Житие преподобного Антония Оптинского

Глава I Детство и первые годы юности 1795–1816

Игумен Антоний, в мире Александр Иванович Путилов, родился 9 марта 1795 года в городе Романове7 Ярославской губернии. Родители его, Иван Григорьевич и Анна Ивановна Путиловы, были коренные жители города Серпухова, а впоследствии приписались к московскому купечеству. Они были люди благочестивые и богобоязненные, воспитывали детей своих в страхе Божием и в духе строгого православия и с ранних лет приучили их любить храм Божий и божественную службу.8 Молодой Александр в детстве был весьма тих и скромен, не увлекался шумными играми своих сверстников и в юности своей охраняем был страхом Божиим от душевредных увлечений. Призвание к монашеской жизни почувствовал он еще в детском возрасте. В родстве Александра были уже лица посвятившие себя иноческой жизни. Так, прадед его Иоиль был иеродиаконом Серпуховского монастыря, а двоюродная сестра его Максимилла была монахинею в Московском Вознесенском монастыре9 и отличалась строгостию жизни. Вообще во всем семействе Путиловых заметно было расположение к монашеству. Из четырех братьев Александра один только (Василий) избрал семейную жизнь; другой (Кирилл) хотя оставался в мире, но проводил жизнь безбрачную и благочестивую; остальные — Тимофей и Иона10 — так же как и Александр, в молодых летах удалились из мира, и особенно замечательно, что все трое были впоследствии достойными настоятелями в известных русских обителях. Старшая сестра их, Анисья, желала также поступить в монастырь, но против воли своей должна была выйти замуж — и чрез три года умерла в цветущих летах, а муж ее, как бы исполняя желание жены, принял монашество.

Александру было десять лет, когда старшие братья его — Тимофей и Иона — оставили мирскую жизнь и поступили в Саровскую пустынь. Пример их, вероятно, подействовал на младшего брата, с которым они имели и переписку; по временам они посылали ему назидательные книги.

Вот что между прочим писал братьям в Саров тринадцатилетний Александр: «Мне очень показалася одна книга, которая называется “О подражании Иисус [у] Христ[у]”, и я одного примера хочу держаться по этой книге, то есть: “презирать мир и идти к Небесному Царствию есть высочайшая премудрость; в безмолвии и тишине много успевает душа благоговейная и разумеет тайны Писания. Итак, кто удаляется мира, к тому приходит Бог со святыми Своими ангелами”. Так и я хочу и желаю быть таковым, как вы теперь находитеся; но не знаю, что делать, а желательно быть таковым же, как вы».11

Имея в детском возрасте такие высокие чувствования, Александр с детства подвергался и особенным тяжким испытаниям, по которым можно было видеть, что Господь готовит его к чему-то особенному. Десять раз жизнь его подвергалась великой опасности: однажды — едва не утонул, другой раз — упал с высокого места, так что голова его была проломлена, и тому подобное; но каждый раз он был избавляем от смерти охранявшим его Промыслом Божиим. Кроме того, он так часто и тяжко был болен, что, выражаясь его собственными словами, иной столетний старик столько болезней не видал, сколько испытал уже он — пятнадцатилетний. В этих болезнях он как бы обучался терпению и предуготовлялся к тем многотрудным недугам, коими была исполнена вся его жизнь. Вместе с тем эти телесные страдания уже в детстве как бы способствовали к тому, чтобы обнаружилось его стремление к духовной жизни. Так, вскоре после того письма, из которого приведен нами отрывок, Александр тяжко заболел, и только что оправился несколько, вот как опять писал старшему брату: «Я, в болезни моей находясь, занимался чтением вам известной книги, которая именуется “О подражании Иисус [у] Христ[у]”. Этой книге можно честь приписать — предушеспасительная. У меня от этой книги одно на уме: пачпорт — да Саровская пустыня, то есть получить пачпорт да ехать в Саровскую пустыню. Но не знаю, буду ли, а нужно побывать; то прошу вас покорно, не можно ли как-нибудь доставить мне пачпорт. Ежеле будет льзя12, так уведомьте письмецом, с первою почтой на мое имя»13. Письмо это было писано в ноябре 1808 года.

Но, видно, не приспел еще час воли Божией удалиться Александру из мира. Переписка эта попала в руки родителей; тринадцатилетний пустыннолюбец по сему случаю «пострадал очень чувствительно», как сам выразился впоследствии, и должен был отложить свое намерение, повинуясь воле отца, который и старших сыновей не вдруг и не без труда отпустил в монастырь.

В 1809 году скончался родитель их. Распоряжаясь на его похоронах, Александр утешался тем, что одел покойника — как бы монаха — в одно черное платье. Так мысль его постоянно была занята одним! Отдавши же последний долг отцу, Александр со старшим братом Кириллом (которому он был поручен умирающим родителем и который был вместе с тем и крестным отцом его) отправился из Мологи, где в то время жило семейство Путиловых, в Москву и определился в должность комиссионера к откупщику Карпышеву, у которого прежде служили и старшие его братья. В свободное от занятий время Александр и здесь любил посещать церкви и монастыри, так что, проживши в Москве только три года, он лучше многих старожилов узнал московскую святыню и даже в старости помнил, где там какой храм или чудотворная икона.

В 1812 году, в годину народного бедствия, и ему пришлось подвергнуться испытанию. Когда французы приближались к Москве, хозяин Александра, выехав из Москвы вперед, оставил его с братом Кириллом караулить дом. Прибравши в доме все ценное при помощи добрых людей (которые потом первые же и указали французам, где что спрятано), и они думали было укрыться от приближающегося неприятеля, но было уже поздно. При выезде из Москвы — это было 2 сентября в три часа по полудни — к Александру подскакал поляк и, приставив дуло пистолета ко лбу, сказал: «Пенензы!» Александр отдал кошелек с золотом за спасение жизни. Потом неприятельские солдаты отняли у него часы, сняли с него платье и полунагого погнали за собою. Александр находился 10 дней в плену у французов, был очевидцем ужаснейших происшествий и сам много пострадал. Неприятели заставляли русских пленных переносить с места на место тяжелые ноши, которые состояли из награбленных ими по домам и лавкам вещей. Русские, можно сказать, заменяли для них вьючных животных. Эта скучная работа досталась и на долю Александра. «Накладут, бывало, много, — говаривал он после, — и бьют, приговаривая: “Неси!” И на моем хребте, — прибавлял он, — делаша грешницы»14. У русских в плену хлеба не было; они питались тухлой коренной рыбой15, ели ее, зажимая нос, иначе не было возможности проглотить. В Москве было им так тяжко, что они думали, что и в аду легче. Рассказывая об этом, отец Антоний прибавлял: «Святой Иоанн Златоуст пишет, что самая лютая мука на земле сравнительно с самою легкою адскою мукою есть детская игрушка; но в то время мы говорили так, не зная, как лучше выразить тоску французского плена». В эти дни не было в Москве колокольного звона, и это на Александра, привыкшего к ежедневному во всех церквах богослужению, наводило особенную тоску, так что когда кто-либо — француз или русский — случайно ударял в колокол, то даже этот печальный звук проливал утешение в его душу. Бежать из Москвы пленникам не приходило в голову, потому что французы распускали слухи, что Петербург и прочие города находятся в их руках. Наконец, узнав от кого-то, что эти слухи лживые и что недалеко от Москвы стоят русские войска, Александр решил бежать. 12 сентября в полночь при проливном дожде ему с помощью одного крестьянина (раба Божия Фомы) удалось уйти от своих мучителей. Спрятавшись под каким-то мостиком, он избавился от преследования неприятелей и от дальнейших истязаний; однако ночь должен был провести в поле — ограбленный, босой и полунагой; и сильно пострадал бы от осенней стужи и сырости, если бы, по милости Божией, не напал на партию соотечественников, скрывавшихся подобно ему от неприятеля. Между ними он нашел даже и родственников своих, которые с радостию приняли к себе юного страдальца и в эту ночь укрыли его от суровой погоды. Потом они шли ночью лесами, болотами, оврагами, днем же укрывались в лесах, чтоб не найти на неприятеля, и наконец вышли на Рязанскую дорогу. Обо всем, что Александр претерпел в это время, и как избавился от дальнейших бед, он впоследствии любил вспоминать, видя во всем этом действие Промысла Божия.

Успев с помощию Божиею, хотя и не без труда, бежать из Москвы, Александр явился к родным своим в Ростов, в лаптях и лишившись всего, что нажил своими трудами в Москве. Время длилось, неприятели изгнаны были из России. Но обстоятельства расположились так, что и после сего ему нельзя было еще развязаться с миром. Не получая долго известий о старшем брате Тимофее, он, пождав несколько, наконец решился, чтобы не жить в праздности, поступить к господину Приклонскому на должность, подобную той, которую занимал в Москве. Но мысль его постоянно стремилась к духовной жизни, с большим усердием посещал он храмы и монастыри. Особенно любил ходить в Ростов в Яковлевский монастырь16, где помогал гробовому, старцу отцу Амфилохию, подымать тяжелую, в несколько пудов, крышку от раки святителя Димитрия Ростовского, вылитую из первого сибирского серебра и пожертвованную императрицею Елисаветою Петровною.

От шумных светских удовольствий Александр удалялся и держал себя так осторожно, что если, выходя из дому, увидит женщину, то обходил другою дорогою, чтобы не встретиться с нею. Несмотря на замечания родных, одевался не только скоромно, но и весьма просто, не по состоянию своему (ходил в фризовой шинели17). Объезжая села и деревни как поверенный откупщика, он, куда ни приедет, разведывал о благочестивых старушках и богомолках, собирал их и беседовал с ними о духовных предметах. Недавно скончалась18 одна старушка, помнившая еще поучительные беседы двадцатилетнего юноши, в которых невольно выказывалось будущее его призвание. Однако же, наученный опытом, он не открывал своего заветного желания никому из родных, кроме брата своего Тимофея, и то со всякими предосторожностями. К концу 1815 года созрела в Александре решимость покинуть мир, и обстоятельства благоприятствовали сему. Сперва он, как юный старец, устроил судьбу старшего своего брата Василия, то есть избрал для него благонравную и благочестивую невесту. Когда совершилось бракосочетание брата и родные стали уговаривать Александра, что пора бы и ему пристроиться, он отвечал, что и сам находит нужным избрать другой род жизни, но прежде желает съездить в Москву, где в то время жила престарелая их родительница. Купив себе лошадь, он под предлогом, что обучает ее, по вечерам объезжал все Ростовские монастыри и, останавливаясь у врат, усердно молился Господу, Матери Божией и святым угодникам о благопоспешении его намерению. Наконец, добыв себе пачпорт и нашедши верного человека в спутники, Александр 4 января 1816 года отправился в Москву; остановился там в отдаленной части города (на Таганке), чтобы никто из родных его не видал, и только по вечерам опять объезжал храмы и монастыри и у входа их изливал пред Господом усердные молитвы. Из Москвы, никем не замеченный, отправился в Калугу и, отслужив там благодарственный Господу Богу молебен о благополучном избавлении от уз мира, направил путь в Рославльские леса19, где уже пятый год подвизался старший его брат. Простившись с своим спутником в ближайшем к месту жительства пустынников селе, Александр один въехал в густой лес; не зная лесных дорог, он, помолившись Богу, пустил вожжи, и сама лошадь подвезла его к пустынной келлии его брата. Спутнику же его — Иосифу Антонову — пришлось немало пострадать за участие, принятое им в бегстве Александра. Когда он возвратился в Ростов и явился без письма к родным юного беглеца, то никто ему не поверил, когда он стал рассказывать, где оставил Александра. Возникло подозрение, не убил ли он его. Бедного Иосифа посадили в острог, и он там просидел полгода, пока пришло письмо от Тимофея, который подтверждал, что действительно Александр у него находится.

Глава II Пребывание в Рославльских лесах 1816–1821

В Рославльских лесах Смоленской губернии издавна подвизалась семья безмолвнолюбивых отшельников, прославленная именами знаменитых старцев: Варнавы, Никиты, Иакова, Василиска, Зосимы, Адриана, Афанасия и других. Место, в котором жили рославльские подвижники, принадлежало к дачам рославльского помещика Демьяна Михайловича Броневского и от сельца его Якимовского находилось в пяти верстах, а от города Рославля — в сорока. Все пустынножители в то время помещались в трех келлиях: в одной — иеросхимонах Афанасий20, в версте от него — отец Досифей21 и саженях в пятидесяти — отец Дорофей22. С 1811 года членом этой семьи сделался и старший брат Александра Тимофей (Моисей). Александр, имея желание посвятить себя иноческой жизни, отправился сначала к брату для того, чтобы посоветоваться с ним об этом, так как он имел намерение поступить в Саровскую пустынь. Повидавшись же с братом, Александр решился остаться у него до весны. 15 января 1816 года облекли его в послушническое платье: двадцатилетнему Александру, который так давно и так усердно стремился к монашеской жизни, короткий крашенинный23 подрясник, весь в пятнах и заплатах, казался, как он после сам выражался, драгоценнее царской порфиры. Весною отец Моисей сказал ему: «Кто теперь не посеет, ничего не пожнет». Он остался еще: посеяли огород, осенью убрали, потом вместе поехали в Киев для богомолья. На возвратном пути они посетили Софрониеву, Глинскую и Площанскую пустыни, где виделись и беседовали со многими старцами высокой духовной жизни. Дорогою Александр приглядывался ко всем этим монастырям, но сердце его ни к одному не прилегло. Возвратясь из Киева в прежнее безмолвное место, он еще остался погостить и затем не захотел и удаляться. «И таким образом приехавши к брату погостить, я прожил у него 24 года», — не раз говаривал после отец Антоний.

С великою ревностию Александр в таких молодых летах посвятил себя трудам пустынножительства. Одаренный большою крепостию телесною и сохранивший ее с детства, несмотря на перенесенные им недуги, он с этого времени, не щадя себя, нес такие подвиги, которые в наше слабое время многим могут показаться невероятными. Вставая в полночь, он с братом ежедневно вычитывал вдвоем всю церковную службу по богослужебным книгам, без малейшего опущения. Еще в детстве Александр, постоянно и усердно посещая храм Божий, хорошо знал порядок церковной службы и имел особенную наклонность и способность к изучению церковного устава. Теперь же, ежедневною в продолжение многих лет практикою, он так в этом усовершенствовался и сделался таким отличным уставщиком, что в этом отношении нелегко было найти ему равного. Затем трудился в переписке отеческих книг уставом24 и помогал брату в составлении нескольких рукописных сборников, содержащих в себе в систематическом порядке правила христианской жизни, особенно монашеской. Эти замечательные сборники свидетельствуют о том, с каким вниманием и разумом оба брата читали творения духоносных отцов.25 До поздней старости они любили читать духовные и другие общеполезные книги и потому имели обширные сведения не только о духовных предметах, но и о других отраслях человеческого знания. Замечательно еще, что по особенному благоговению к отеческим книгам Александр, подобно старшему брату, всегда читал и писал их стоя — и это после продолжительного стояния на молитве. Около 18 часов в сутки он часто проводил на ногах и в несколько лет так утрудил ноги, что в них впоследствии развилась мучительная болезнь, которая не оставляла его до смерти. Сверх этих келейных занятий Александр, как младший член отшельнической семьи, с горячим произволением и великою ревностию проходил другие, более тяжкие послушания. На него была возложена обязанность будильщика, так что он должен был вставать раньше всех, чтобы полунощное келейное молитвословие начинать неупустительно в свое время. На его же обязанности лежало рубить дрова в окружавшем их лесу и переносить их в келлии; на его же попечении был и огород, на котором по неблагоприятной почве ничего не родилось, кроме репы. И тут приходилось ему большею частию трудиться после утомительного молитвенного правила и в ожидании позднего и скудного обеда, который им же и приготовлялся. При таких трудах кроме общего молитвословия, заменявшего церковную службу, не оставлялось каждым в особенности и келейное с поклонами молитвенное правило, и все это совершалось с великим усердием, как сказано, при самой скудной постной пище, не укреплявшей тело, а едва утолявшей голод. Рыбу они дозволяли себе вкушать только в великие праздники, и даже с маслом предлагалась трапеза изредка; но при такой многотрудной жизни и сухой хлеб был им сладок и вкусен и, по выражению отца Антония, вкушали они его с великою благодарностию к Господу как дар Божий и с такою бережностию, «как антидорец»; а все, что посылалось им сверх сухого хлеба, они принимали как великую милость Господню и относились с искреннею верою к особенному промышлению Божию. Однажды крестьянин, проезжавший лес, оставил пустынникам мешок с горохом. Пустынники приняли это малое приношение с такою благодарностию к Господу, как бы от Его руки. Кто жил всегда в довольстве и никогда не знал лишения, тому и не понять этого.

В великие праздничные дни все старцы собирались в келлию к отцу Афанасию на общее келейное богослужение. По окончании богослужения вместе обедали; иногда подкрепляли изможденные многолетними подвигами силы свои чаем или, за неимением его, какою-нибудь другою травкою; а молодому Александру, как новоначальному, в первое время и в этом был отказ. Впоследствии ему дозволялось иногда после угощения старцев допивать жидкий спитой чай, почти что одну горячую воду, и по благословению старца он пивал это, по собственным его словам, с большим вкусом, чем другие пьют лянсин26. После сего старцы расходились до следующего праздника. На Пасху же и на Рождество, а также и в другие нарочитые праздники приходил к ним из ближайшего села Луги (верстах в семи) старец священник и приобщал их запасными Святыми Дарами.

Ни из зверей, ни из людей никто не возмущал душевного спокойствия рославльских безмолвников. В продолжение целой зимы около их келлий выли волки, но к вою их они так привыкли, как бы к вою ветра. Медведи иногда расхищали их огороды, но самих их никогда не трогали. Раз только готовилось для них испытание. Рославльский исправник, проведав, что в лесу живут «богатые московские купцы» (так называли отца Моисея с братом), вздумал отправиться к ним для освидетельствования — исправны ли их бумаги и не раскольники ли они? Но и это испытание Господь отвратил от рабов Своих. Целый день около них проездил исправник и не мог найти их келлий, хотя с разных сторон весьма близко подъезжал к ним.

Из опыта известно, как важно начало монашеской жизни: преуспеяние в ней много зависит от того, какое произволение человек оказывает при самом вступлении в нее. Избрав старшего своего брата себе старцем и руководителем в духовной жизни, Александр предался ему в совершенное послушание с полною верою и с тем же горячим произволением, которое являл и в других своих подвигах; и это-то послушание, в свою очередь, облегчало и услаждало многотрудную его жизнь. Вот как впоследствии отец Антоний писал одному из своих учеников в назидание о вступлении своем на поприще монашеской жизни: «…когда возгорелся огнь Божественной любви в моем сердце, тогда все суеты мирские омерзели мне и любимое богатство опостылело, и так, как птица из сети или яко елень, палимый жаждою, удалился из Ростова, бегая, и водворился в непроходимой пустыне с чаянием себе от Господа спасения от малодушия и от обуревания многих грехов. <…> себя самого отдал в полное и безвозвратное распоряжение батюшке отцу строителю [отцу Моисею]; о чем, благодарение Господу Богу, доныне ни разу не скорбел»27. Александр к старшему брату и старцу своему питал искреннюю любовь, как к отцу, и вместе с тем оказывал страх, как к начальнику. В его присутствии он держался всегда крайнего молчания и через это-то молчание соделался сыном любомудрия и стяжал великий духовный разум. Однажды в его новоначалие случилось, что собрались старцы и беседовали об известном ему предмете, и он, слушая их, как-то увлекся и произнес несколько слов; но сейчас же опомнился и, устыдившись своего дерзновения, покраснел и замолчал. Вот как он был строг и внимателен к себе! С людьми же посторонними он и вовсе избегал беседы и после сам рассказывал, что по поступлении в монашескую жизнь в продолжение 14 лет, то есть и тогда, когда вышел из Рославльских лесов и жил уже в Оптинской пустыни, никогда не позволял себе вступать в разговор с странниками, бывающими в монастыре. «А когда меня, — говорил Александр, — кто-нибудь спросит, где келлия такого-то брата, то я, бывало, не скажу, а только пальцем укажу». Но, удаляясь таким образом с самого начала своей монашеской жизни от излишнего сообращения с людьми, он не удалялся от любви к ближнему. «Живя в Рославльских лесах, бывало, встретишь человека, — рассказывал впоследствии о себе отец Антоний, — как ангелу Божию ему обрадуешься; а ныне, как ни хорошо мне, а того уже нет. Уже нет!» — прибавит старец и вздохнет. Вообще и в преклонных летах, достигши высокой меры духовного возраста, отец Антоний с особенною отрадою любил вспоминать о рославльском пустынножительстве, и при этих воспоминаниях лице старца как-то особенно сияло и воодушевлялось.

Такая высокая жизнь не могла ему обойтись без труда, понуждения, борьбы и искушений. Даже в старости живо вспоминал он, как старшие лица во время своего отдыха, бывало, посылали его, как новоначального, работать в огород и как порою он изнемогал тут и телом и духом. Вообще старец его, отец Моисей, обходился с ним весьма строго. Проспит ли Александр и других не вовремя разбудит к полунощнице — по окончании службы его, как нерадивого будильщика, ставили на поклоны; в другом ли чем провинится — опять на поклоны. Сначала он исполнял эти епитимии с понуждением и трудом, а потом так привык к ним, что даже порою и скучал, если долго не услышит обычного: «Ну, брат, становись на поклоны!» Его терпение и послушание подвергалось часто различным испытаниям. «В начале поступления моего в пустыню, — рассказывал он сам о себе впоследствии, — я имел характер самый пренесносный, и старец мой чего-чего не употреблял, чтобы смирить мою жестоковыйность. Но ничто так не смирило моего окаянства, как ежегодное по нескольку раз в течение шести лет очищение отхожих мест. А в дополнение к сему нередко посылаем был по проезжим дорогам сбирать для удобрения огородов конский и скотский помет. Вначале святое послушание это было для меня не без горя и не без слез».

«Проходя эти послушания, — рассказывал он в другой раз, — вспомнил я однажды прежнее свое житье — и поколебался мой помысл. “Сверстники мои, — подумал я, — считают капиталы, а я вот чем должен заниматься!” Но скоро зазрел28 себя, стал скорбеть, что осмелился мысленно пороптать на своего старца, с стыдом исповедал ему свой помысл и, по приличном наставлении получив прощение, принял оное как от Самого Господа и с великою радостию продолжал понуждать себя в терпении переносить труды пустынной жизни. Так-то, — заключал он свой рассказ, — без смирения в духе спастися невозможно; а смирению от одних слов научиться нельзя; потребна практика, чтобы кто трепал нас и мял и выколачивал костри́ку29, без чего и в Царствие Божие попасть нелегко, которое многими скорбьми приобретается»30.

Трудность тесного и прискорбного пути монашеского вознаграждалась и услаждалась для Александра и благодатными духовными утешениями. Однажды в темную осеннюю ночь отец Моисей будит юного подвижника: «Встань-ко, брат; надо посмотреть, нет ли рыбки в неретах?»31 А река была неблизка. С словом «Благословите, батюшка!» смиренный послушник встает и отправляется в глухой, дремучий лес. Осенняя дождливая полночь, шум деревьев, крик сов — все это сначала наводило на него страх и смущало его, но послушание превозмогло; ободрившись, он понудил себя идти вперед, уповая, что молитвами старца будет огражден от всего неприязненного. С молитвою на устах, он пошел почти ощупью или по памяти, дошел до назначенного места; в неретах, конечно, ничего не нашел и пошел обратно в келлию. Но уже вместо страха он чувствовал в сердце великую отраду — и вдруг стало пред ним светлеть все более и более; темная ночь обратилась как бы в ясный день, потом чрез несколько времени опять потемнело; но сердце Александра исполнилось такой неизъяснимой радости, какую редко и редкий человек испытывает на земле. В духовном восторге возвратился он к старцу и поведал ему о виденном, и всю ночь не мог заснуть: ему казалось, что он в раю, — так радовалась его душа! В другой раз, на Святую Пасху, когда пропели светлую утреню и часы, послали его одного прогуляться в лесу, и он в лесном безмолвии в этот знаменательный день ощущал такое сладостное утешение и духовный восторг, что как будто пребывал не на земле, а на Небе. Вообще, понуждая себя к совершенному послушанию и отсечению своей воли, Александр чувствовал в душе неизъяснимую отраду и спокойствие; но не вдруг и не без труда достиг этого блаженного беспечалия и душевного покоя. В первый год иночества нападала на него тяжкая тоска, и он многократно мысленно соглашался возвратиться вспять. «Но удерживало меня от сего, — говорил он впоследствии, — Христово слово: никтоже возложь руку свою на рало и зря вспять, управлен будет в Царствие Небесное32, ибо крайне не хотелось погибнуть, а потому и решился лучше страдать с людьми Божиими, нежели жить в селениих грешничих и утешаться всеми видами удовольствий мирских».33 Однажды тоска до такой степени усилилась и пустынножительство показалось ему столько трудным и неудобоносимым, что, взяв котомку, задумал было бежать; но, отойдя недалеко, воротился и снова принялся за предлежавший ему подвиг. Вышедши победителем из таких и подобных искушений и устояв в такой суровой и строгой жизни, Александр приготовил себя к ожидавшим его на монашеском поприще трудностям, которые после того, что он изведал вначале, должны были казаться легче и удобоносимее; вместе с тем, познав из собственного опыта человеческую немощь, он мог впоследствии более сострадать немощам других немощнейших братий.

В 1819 году на руках его скончался великий подвижник отец Феофан34, монах Оптиной пустыни, который посещал их по временам ради душевной пользы. Он однажды пробыл целую Четыредесятницу без пищи, и притом в больших подвигах. Отец Антоний перед смертью забыл попросить молитву у отца Феофана; в сороковой день после смерти почивший явился ему в сонном видении. Отец Антоний говорит явившемуся: «Батюшка, я хотел было попросить вас помолиться обо мне, когда будете пред Престолом Божиим, да не попросил». Отец Феофан отвечал ему: «Я и так за тебя молюсь Богу. Василий Великий говорит: “Кто за других молится, за себя молится”».

Отец Антоний говорил, что этот старец при жизни имел столь сияющее благодатию лицо, что недоставало духу смотреть ему прямо в глаза, а разве украдкою когда взглянешь со стороны.

Выдержав четырехлетний искус, Александр был облечен в ангельский образ 1820 года 2 февраля, на праздник Сретения Господня, и наречен Антонием. Пострижение совершено келейно иеросхимонахом Афанасием; восприемным от Святого Евангелия отцом был старший брат — отец Моисей. Впоследствии отец Антоний с удовольствием вспоминал, как радостен был первый день его монашеского тезоименитства 17 января 1821 года, проведенный в безмолвии посреди непроходимой пустыни, в молитве и во всенощном бдении. «Воистину, — говорил он, — Пасху Господню в то время чувствовала в себе самой душа моя».

Некто из духовных детей отца Антония спрашивал его: долго ли после пострига он сохранил в сердце то особенное действие благодати, которое многие ощущают при принятии монашества? Отец Антоний открыл, что был в таком устроении целый год.

После пятилетнего пребывания своего в Рославльских лесах Александру суждено было переселиться в то место, где по воле Божией протекла большая часть его иноческой жизни, — в Козельскую Введенскую Оптину пустынь Калужской епархии. Это случилось следующим образом.

В то время Калужскою паствою управлял епископ Филарет35, бывший впоследствии Киевским митрополитом. Сей преосвященный, любя от самой юности всею душою монашеское житие, часто посещал монастыри вверенной ему епархии и обратил особенное внимание на пустынную обитель Оптину (восстановленную в конце прошедшего столетия36 попечением митрополита Платона37) и пленялся красотою места, занимаемого пустынью, и удобством, которое представляли ее лесистые окрестности к прохождению уединенного пустынного жития по примеру древних святых отцов.

В сердце святителя родилась благочестивая мысль — основать при Оптиной пустыни скит, как для того, чтобы доставить желающим средство к безмолвнейшему житию, так равно и для того, чтобы в духовном отношении навсегда укрепить любимую им обитель. Между тем зная уже по слухам о подвижнической жизни рославльских отшельников, преосвященный на них обратил свое внимание и желал поручить им устройство и управление задуманного им скита. В конце 1820 года отец Моисей посетил случайно Оптину пустынь. Настоятель ее, игумен Даниил, зная о благом намерении преосвященного, представил ему отца Моисея. Отечески милостиво принял его монахолюбивый владыка и предложил переместиться с братиею в его епархию, дабы принять на свое попечение заведение и устройство скита в любом месте леса, принадлежащего к Оптиной пустыни. Будучи привлекаем благосклонностию архипастыря и вниманием игумена Оптиной пустыни, отец Моисей с радостию принял их предложение. Возвратясь в свое уединение, он вручил старцу Афанасию письмо к нему преосвященного и подробно объяснил единомысленной с ним братии те удобства и духовную пользу, которые представляет возможность проходить уединенное житие при благоустроенной Оптиной пустыни и под покровительством такого боголюбивого архипастыря, каков преосвященный Филарет. Предложение отца Моисея было принято с радостию и на общем совете согласились последовать сему приглашению, признав его за звание Божие, особенно еще потому, что в это же время, попущением Господним, мирное их безмолвие начало несколько подрываться притязаниями окружного земского начальства.

3 июня 1821 года отец Моисей с отцом Антонием и с двумя преданными им монахами Иларием38 и Савватием39, исполняя волю боголюбивого архипастыря, оставили Рославльские леса и отправились в вожделенный путь, сопровождаемые благословениями старцев Афанасия и Досифея, которые не решились тотчас последовать за ними, предоставляя это дальнейшему усмотрению, по совершенном устройстве предполагаемого скита.

Глава III Превывание в скиту Оптиной пустыни 1821–1839

6 июня 1821 года отец Антоний вместе с братом своим отцом Моисеем прибыл из Рославльских лесов в Оптину пустынь. Отдохнувши здесь от пути, они ездили в Калугу, чтобы явиться пред лице преосвященного Филарета, милостиво им были приняты и получили от него благословение на устройство скита при Оптиной пустыни. Место для скита выбрано было ими на восточной стороне монастырских владений, в 170 саженях от обители, в густом лесу. Здесь пустынники прежде всего очистили для скита место от огромных сосен; далее из срубленного леса построили небольшую келлию, в которой и жили сначала все вместе (их было пятеро); потом соорудили церковь во имя святого Иоанна, Предтечи Господня, а наконец стали строить и корпуса. Первым начальником скита был отец Моисей, при котором скит и получил свое первоначальное устройство. В этом деле отец Антоний был усерднейшим помощником брата — трудился наравне с наемными рабочими, вырубал с ними вековые сосны и выкапывал их огромные пни. 24 августа 1823 года отец Антоний был произведен во иеродиакона, а в 1825 году, по назначении отца Моисея настоятелем Оптиной пустыни, был определен начальником скита, во иеромонаха же был посвящен в 1827 году40. Сделавшись скитоначальником, он, прилагая труды к трудам, ревностно помогал отцу Моисею возращать и укреплять его духовное насаждение. Начальствование в скиту отца Антония продолжалось четырнадцать лет, и эти годы, можно сказать, были для Оптинского скита временем устроения и прочного основания, как во внешнем, так и в духовном отношении, и началом его процветания. Привлекаемые славою мудрого и кроткого Оптинского настоятеля в новоустроенный безмолвный скит, с разных сторон стекались мудрые в духовной жизни и крепкие в подвигах старцы. В 1829 году прибыл из Александро-Свирского монастыря известный старец отец Леонид41 с пятью учениками; а в 1834 году отцом Моисеем приглашен был из Площанской пустыни тамошний духовник отец Макарий42. При содействии этих старцев братья-настоятели монастыря и скита, как опытные духовные мужи, старались ввести в Оптиной пустыни древний старческий путь монашества и тем упрочили внутреннюю основу иноческого духа как в скиту, так и в монастыре Оптиной пустыни. Отец Антоний с своей стороны не только участвовал в попечении старцев о духовном окормлении братства, дружелюбно содействуя им в этом, но и собою подавал братству пример глубочайшего повиновения и преданности к старцу. Кажется, во всем братстве не было такого смиренного послушника, как скитоначальник, который ни малейшего распоряжения не дерзал делать без благословения старца своего отца Моисея. Какое глубокое уважение имел отец Антоний к своему старцу, об этом между прочим свидетельствуют многие рукописные помянники, найденные в его келлии по кончине его; вот как в них записано имя старшего брата: «Помяни, Господи, господина моего, духовного отца и благодетеля, всечестнейшего строителя иеромонаха (в других: игумена или священноархимандрита) Моисея».

Кроме старцев отца Леонида с его учениками и отца Макария много других замечательных духовных лиц поступило в это время в оптинский скит: 70-летний иеросхимонах Иоанн43 (ревностный обличитель раскольнических блуждений, в детстве он был сам отторгнут от Святой Церкви, потом, с великою ревностию обратившись к ней, много пострадал от раскольников, а в старости, живя в оптином скиту, издавал против них известные свои сочинения; отличался христианским незлобием и кротостию); игумен Варлаам44 (бывший валаамский настоятель, старец богомудрый и многоопытный; жил в скиту на покое, проходя высокое умное делание); иеромонах Иов45 (бывший духовник знаменитого архиепископа Тверского Амвросия); иерусалимские постриженцы монахи Макарий46 и Геннадий47, престарелый монах Иларион48 (Козлов, из московских купцов, скончавшийся почти ста лет от роду). Чудное зрелище представлял в то время оптинский скит. В нем собрался целый сонм почтенных старцев (до двенадцати), украшенных сединами, искусившихся в многоразличных испытаниях житейских и духовных, сошедшихся из разных мест, из разных званий, с разными дарованиями и свойствами и соединившихся в одном общем всем им ревностном стремлении к высшей духовной жизни, так что при большом разнообразии личных свойств между ними царствовало чудное согласие. Среди них смиренный скитоначальник, благоприветливый и почтительный ко всем, сиял ревностью в трудах по Боге и искреннею любовию к Господу и к ближним.

При таком высоком духовном настроении скитоначальника с братиею удивительный и внешний порядок господствовал во всем скиту: в богослужении, во внешнем поведении братии и прочем, и этим скит много обязан неусыпной заботливости отца Антония.

Вот отзыв о тогдашнем ските посетителя того времени, знакомого со скитом и скитским начальником отцом Антонием с юных лет: «Величественный порядок и отражение какой-то неземной красоты во всей скитской обители часто привлекали детское мое сердце к духовному наслаждению, о котором воспоминаю и теперь с благоговением и считаю это время лучшим временем моей жизни. Простота и смирение в братиях, везде строгий порядок и чистота, изобилие самых разнообразных цветов и благоухание их и вообще какое-то чувство присутствия благодати невольно заставляло забывать все, что есть вне обители этой. В церкви скитской мне случалось бывать преимущественно во время обедни. Здесь уже при самом вступлении, бывало, чувствуешь себя вне мира и превратностей его. С каким умилительным благоговением совершалось священнослужение! И это благоговение отражалось на всех предстоящих до такой степени, что слышался каждый шелест, каждое движение в церкви. Клиросное пение, в котором часто участвовал сам начальник скита отец Антоний49, было тихое, стройное и вместе с тем величественное и правильное, подобного которому после того я нигде уже не слыхал, за всем тем, что мне очень часто приходилось слышать самых образованнейших певчих в столицах и известнейших певцов Европы. В пении скитском слышались кротость, смирение, страх Божий и благоговение молитвенное, между тем как в мирском пении часто отражается мир и его страсти, — а это уже так обыкновенно! Что ж сказать о тех вожделеннейших днях, когда священнодействие совершалось самим начальником скита отцом Антонием? В каждом его движении, в каждом слове и возгласе видны были девственность, кротость, благоговение и вместе с тем святое чувство величия. Подобного священнослужения после того я нигде не встречал, хотя был во многих обителях и церквах».

При духовном процветании новоустроенному скиту и его первоначальным обитателям приходилось бороться с большими внешними трудностями и лишениями, особенно в первое время. При малочисленности братства сам начальник исполнял многие братские послушания. Почасту доводилось ему оставаться без келейника, так как нареченный его келейник был вместе с тем и поваром, и хлебопеком, и садовником, и привратником. «Как самый бедный бобыль, — писал отец Антоний в 1832 году одному родственнику, — живу в келье один: сам и по воду, сам и по дрова… Чином священства почтенных теперь у нас в скиту собралось пять человек; но все они престарелы и многонемощны, почему и тяготу служения за всех несу один». С основания скитской церкви заведено было в ней непрерываемое чтение Псалтири. Отец Антоний и в то время, когда уже был начальником, читал обыкновенно по две очереди и самые трудные часы: то есть днем 1-й и 2-й часы, когда все братья отдыхали, и ночью 11-й и 12-й. Вообще в сутки бывал на ногах до 18 часов. При этом, по должности начальника, с великим радушием исполнял долг гостеприимства, не тяготясь принимать всех с искреннею приветливостию и любовью. В то время женский пол по разрешению епархиального архиерея допускался в скитскую церковь для служения молебнов, и эта обязанность большею частью лежала на отце Антонии, который всех посетителей и посетительниц утешал усердным неспешным служением. Бывало, попросят его отслужить молебен святому Иоанну Предтече; а он, по собственному усердию и для пользы других, приложит и молебен Божией Матери с акафистом.

Помещение начальника скита в первые годы было при церкви, в тесной передней келейке, где впоследствии помещался пономарь. Вообще жизнь в скиту в то время была весьма строгая; при великих трудах пища была самая скудная. Впрочем, большие труды услаждали и грубую пищу.

«Бывало, — вспоминал отец Антоний, — окончив правило, возьмешь железную лопату да грабли и пойдешь чистить дорожки. Как обойдешь весь скит-то да придешь в трапезу, подадут блюдо простых щей, и те с большим вкусом употреблялись». А надо знать, что каждая из оград скита, подле которых идет дорожка, имеет протяжения по 75 сажен. Если в великие праздники кто-либо из козельских граждан присылал для скитской трапезы пшеничных булок, то они предлагались братиям; в противном же случае довольствовались и в праздники черным хлебом. Самовар во всем скиту был один у начальника, к которому только дважды в неделю все братство собиралось пить чай.

Служа для всех примером трудолюбия и неся великие внешние подвиги, отец Антоний не забывал и того, что телесные труды, по учению святых отцов, суть собственно только орудия добродетелей и тогда только благопотребны, когда кто проходит оные во смирении и с разумом духовным. По кончине отца игумена Антония в его келлии найдены некоторые, к сожалению немногие, листки его дневника, писанного в 1820 году в Рославльских лесах и в конце 1823 и начале 1824 года в скиту Оптиной пустыни. (Эти драгоценные отрывки помещаются в части II издания. — Ред.) Из них видно, с каким строгим вниманием юный подвижник (ему не было тогда 30 лет) следил за внутренними движениями своего сердца и с какою духовною собранностию он заботился о стяжании душевных добродетелей — смирения, любви к ближнему и прочих. Этому, конечно, много способствовало то, что он всегда с великим усердием и любовью занимался чтением Божественного Писания и отеческих книг и ими питал свою душу, а также и то обстоятельство, что с самого вступления своего на монашеское поприще он, как мы сказали, неуклонно шел по нему путем послушания, отсечения своей воли и разума пред своим духовным отцом, которому предался с совершенною верою и к которому не изменил своих отношений и в сане скитоначальника.

К добровольным трудам и подвигам монашеским отца Антония вскоре присоединился и невольный крест тяжкой болезни. Мы уже говорили, какими болезнями Господь испытывал его еще в детстве. Впоследствии же от непомерных подвигов развились в нем разные тяжкие недуги, от которых он страдал до самой кончины. От продолжительного стояния на молитве сперва заболели ноги; потом, получив в ногах облегчение, он стал чувствовать головокружение; затем подступила к глазам темная вода, так что на некоторое время лишался зрения. Когда по милости Божией и от сего получил исцеление, возобновилась болезнь в ногах, потом открылась водяная и тому подобные. В 1833 году многоразличные недуги так усилились, что отец Антоний, оставя заботы об управлении скитом, отправился на время в ближайший город Белев, чтобы там полечиться у знакомого врача Б.

Но впереди ожидал отца Антония тягчайший недуг. В 1836 году в день Святой Пасхи (29 марта), в самую полночь, поспешая по лесной тропинке из скита в монастырь к утренней службе, он крепко ушиб себе правую ногу об дубовый пенек; но, несмотря на весьма чувствительную боль, понудил себя выстоять всю пасхальную утреню. В ногах, утружденных многолетним ежедневным стоянием, уже таилась болезненность. Теперь же от ушиба и последовавшего за ним понуждения на ноге открылась рожа. Не поняв болезни, усердные лекаря растравили ее разными примочками, от чего сделалось сильное воспаление, которое потом обратилось в скорбут50, и никакие средства не помогали. Более полугода больной не мог выходить из келлии; потом хотя и получил некоторое облегчение, но болезнь осталась неизлечимою и около 30 лет причиняла самые сильные страдания, которые отец Антоний переносил с изумительным благодушием.

Состояние его духа выразилось в следующем письме к одному родственнику в Москве, который в одно время с ним тяжко заболел: «Я утешал было себя надеждою, что получу скоро от болезни своей облегчение и буду, может быть, иметь приятное удовольствие в непродолжительном времени посетить вас. Но совсем иначе Бог строит, нежели как нам хочется: ибо как вы не далее можете путешествовать, как из одной комнаты в другую, так и у меня только и езды, что с печи да на лавку… Но не столько меня беспокоит собственное недугование, сколько болезную сердцем о вашем злострадании. Ибо известно мне от учения святых отец, что всякое искушение и болезнь, яко врачевство, от Бога попускается нам для исцеления немоществующей души нашей; ибо чрез злострадание телесное дарует Господь и прежде бывших и настоящих грехов оставление и от будущих зол возбранение. А посему Господа Бога, яко богатого в милости к нам и всем полезная устрояющаго, одолжены мы от всея души благодарить, что удостоил нас в числе хворых быть, а не роптать… Потому и я с помощию Божиею стараюсь болезнь свою сносить благодушно. Если иногда разболится нога моя, то терплю равнодушно; если когда оскудеет врачевство, то сношу без смущения. Если не в силах бываю сидеть, то лежу; а когда и от лежанья устают бока, то без досады встаю. Если встретится какое неудовольствие, то без огорчения стараюсь сносить за то, что и сам нередко других огорчал и ведением и неведением. Пищу употребляю не такую, какую хочется, а какую подадут, хотя бы и не по вкусу; и за все случающееся благодарю Бога, но более за то, что не лишил меня возможности читать книги и отчасти приносить Ему недостойное моление мое. Никогда не имел я столько времени к чтению душеполезных книг, как ныне в болезни моей долговременной, а потому и недоумею, что воздам Господеви моему о всех, яже воздаде ми!51 Вот состояние духа моего в болезни я пред вами не скрыл: не знаю, как вы поступаете. Может быть, вы крест свой несете великодушнее меня, о чем сердечно радуюсь. А когда вы от оскудения терпения малодушествуете в скорби своей, то и сему не удивляюсь; ибо свойственно немощному нашему естеству в печальных наведениях пренемогать и малодушествовать. Впрочем, от малодушия и нетерпения не только ни малейшего нет облегчения, но еще и вящшее следует угнетение. А посему прошу вас именем Божиим быть сколько возможно помужественнее. Но как мы сами собою не в силах себе дать ни терпения, ни мужества, ни благодарения, потому что как сии, так и прочие блага не от людей, но свыше от Отца Светов к нам ниспосылаются; то посему внутренние очи свои должно возвести к Живущему на Небеси и умолять Его благость тако: “Господи, Ты Сам веси, что мне полезнее, аз на Тя, Господа моего, надеюся и Твоей воле святой себе вручаю: твори со мною, еже хощеши. Аще отверзеши мне двери милосердия Своего, то буду я здрав; если же угодно Тебе, да долее пию судеб Твоих пелынь52 на прогнание греховнаго во мне вреда, буди благословен! Обаче не моя, но Твоя да будет воля. Точию даруй ми помощь в печали моей и буди прибежище от скорби, обдержащия мя; и якоже Сам Ты искушен был еси, сице и мне во всех моих болезнях, бедах, скорбях, печалех, искушениях и нуждах душевных и телесных даруй скорую Твою помощь и терпение великодушное со благодарением!” Так во всех скорбных обстоятельствах учит молиться святитель Христов Димитрий. И когда вы тако или иначе подобно сему будете в болезни своей вручать себя в волю Божию, то, уповаю, не закоснит к вам приити милость Господня, дарующая мир душе вашей, утешение сердцу и облегчение телу».

Так отец Антоний поучал других терпению, и духовная сила советов его свидетельствует, что поучал сему от опыта, подавая собою всем высокий пример терпения в болезнях!

Едва отец Антоний получал некоторое облегчение от тяжкого своего недуга, он продолжал по-прежнему трудиться в звании скитоначальника. Но впереди ожидало его еще тягчайшее испытание. Не изнемог отец Антоний от неимоверных трудов, лишений и подвигов; с благодушием и благодарностию нес крест болезни. И вот Господь, Един испытуяй сердца и утробы и полезное всем подаваяй, возложил на него новый крест, под бременем которого едва не изнемог и столь мужественный подвижник. Крест сей был игуменский сан.

30 ноября 1839 года преосвященный Николай53, епископ Калужский, неожиданно потребовал отца Антония в Калугу, а 3 декабря поставил его игуменом в Малоярославецкий Черноостровский монастырь, с начала текущего столетия54 получавший настоятелей от Оптиной пустыни. Трогательно было прощание отца Антония с его духовною семьею, среди которой прожил 18 лет, сперва как смиренный брат, а потом как чадолюбивый отец. Нелегко было болезненному старцу расстаться с многолюбезным уединением скита, где он чаял скончать дни свои в молитвенном покое; но, памятуя завет отеческий, что «послушание паче поста и молитвы», он, хотя со многими слезами и с сердечною скорбию и тугою, но беспрекословно, отправился к месту своего назначения, напутствуемый благословениями и искренним изъявлением духовной любви обоих братств — скитского и монастырского.

Глава IV Настоятельство в Малоярославецком Николаевском монастыре 1839–1853

По судьбам Промысла Божия три родных брата почти в одно время были настоятелями трех известных иноческих обителей: старший, отец Моисей, — в Оптиной пустыни, второй, отец Исаия, — в Саровской пустыни, третий, отец Антоний, — в Малоярославецком монастыре. Старший из трех братьев отец Моисей как будто на то и родился, чтобы быть начальником; настоятельские скорби и труды, которые он испытал более других, переносил с необычайным великодушием и твердостию, даже будто и не чувствовал их тяжести или по крайней мере не показывал, что чувствует сию тяжесть. Другие же братья нередко изнемогали под бременем настоятельства. Так, отец Исаия, бывший сперва казначеем, потом игуменом Саровской пустыни, в письмах к братьям в сильных и трогательных выражениях изливает свои жалобы, как тяжело ему было нести возложенное на него бремя.

«Упоминаете вы, — так писал он между прочим, — о двух сестрах Марфе и Марии, Христу Господу иногда послуживших: усердие их обеих похвалено Спасителем. Но я, подражая Марфиной суете служением моим в обители в телесных потребностях братства, не заслуживаю похвалы ни от Бога, ни от людей; потому что не терпелив. Мне кажется, что я в хлопотах не спасаюсь, а совершенно гибну. Когда я был послушником в начале исшествия из мира, певал про себя: нощь убо прейде, а день приближися55. Ныне же пою: день убо прейде, а нощь приближися. Вот, любезный брате, изложил кратко вам мое жалкое положение!…»

«Я слыхал от одного старца, что “строительство — мученичество, а казначейство — мытарство”; и весьма справедливо».

«Подлинно не знаем мы, спасаем ли мы других; а наше спасение, при спасении иных, весьма сомнительно, разве особенная милость Божия спасет нас, в таких хлопотах сущих и беспрерывных заботах о внешностях более. Ибо опыты мужей святых доказывают, сколь сильно внешние заботы расслабляют душу и совсем пусту творят внимания о Боге. Не знаю, как у вас; а мое дело такое по должности, что ни дня, ни ночи, ни праздников, ни будней не имею в свободности, чтобы упраздниться и повнимать себе».

«Настоятель — все равно как сердце в человеке, чрез которое кровь естественным образом движется и обращается. Настанет день, только и знай — распоряжай, кого куда; а способных-то не много. Вот в том-то и тяжек наш крест. Мне мнится, легче быть больным телом и терпеть, нежели спасать других; потому что, как сказал преподобный Арсений Великий, люди имеют различные воли, не то что на Небеси святые ангелы одну имеют непременную волю славить Творца всех Бога».

«Претрудная есть вещь по нынешним обстоятельствам настоятельство, и не без опасности своего спасения. Кто был Моисей, вождь израильтян? Но и тот погрешил при водах пререкания, быв вовлечен в сомнение о могуществе Бога всегдашним роптанием людей. И ныне не то же ли видим, что и в древности? Кажется, еще больше: только что и слышен кропот56 да ропот, печаль да воздыхание, чем и невольно поколебаться должен вождь и сильный прийти в ослабление. Разве там настоятельство безопасно бы было, где бы сердце и душа была едина: но это очень редко в свете».

«Правда, — так в христианском духе покорности воле Божией заключал отец Исаия жалобы свои на тяготу настоятельства, — не легок крест путеводительства, трудность коего испытал древний Моисей. Но в том подвиге подкрепляет Иисус Христос сими изречениями: больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя57. Да, будем оканчивать бедную жизнь нашу с полною верою в Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, пострадавшего нас ради и воскресшего. Он изволил сказать во Евангелии: “веруяй в Мя, аще и умрет, жив будет”»58.

Все описанные здесь трудности настоятельства усугублялись собственно для отца Антония еще многими обстоятельствами. После пяти лет, проведенных в лесной глуши, и восемнадцати лет скитского уединения ему и Малоярославец показался, как он сам сознавался, великою шумною столицею. Нелегко было ему свыкнуться с жизнью в монастыре городском, да еще лежащем при большой дороге. К тому же отец Антоний привык к правилам строгого общежития, а Малоярославецкая обитель составилась из присоединения 12 вакансий упраздненного штатного монастыря к бывшему Семибратскому общежительному. Сверх сего, страдая от тяжкой болезни ног, отец игумен Антоний почасту в течение продолжительного времени не имел возможности выходить из келлии; не мог ни сам наблюдать за всем, что делается в обители, ни делать лично нужные распоряжения, а принужден был распоряжения свои передавать через других. Понятно, сколько неудобств и затруднений от этого происходило. Если же ко всему этому присоединить, что отец Антоний, по природным своим свойствам, более был склонен повиноваться и проходить уединенную безмолвную жизнь, чем распоряжаться другими и начальствовать, то нельзя удивляться тому, что он изнемогал под крестом настоятельства и часто впадал даже в тяжкое уныние.

Вот как описывал он свое прибытие на место своего назначения в письме к скитским старцам: «Если святой апостол Павел повелевает о всем благодарить Бога, то и я, недостойный, должен о себе благодарить Бога, и доношу вам, отцы мои, что я в третий день декабря, благодарение Господу Богу, чрез молитвы архипастыря принял посвящение во игумена и от десницы его принял игуменский посох, купно и вериги, то есть всю тягость ига сего, с коим и прибыл в обитель свою накануне праздника святителя Николая за полчаса до вечерни, где вся братия во святых вратах встретила меня со святым крестом, купно и крест мой встретил меня, который я со слезами и облобызал. Вот это первая мне честь. После чего, спустя несколько дней, сильно уны во мне дух мой59, и, воздремавшись, вижу в тонком сне лик отцов, и един из них, якобы первосвятитель, благословляя меня, сказал: “Ведь ты был в раю, знаешь его; а теперь трудись, молись и не ленись!” И вдруг, проснувшись, ощущаю в себе некое успокоение. Господи, даруй мне конец благий!»60

Предшественник отца Антония, архимандрит Макарий61, оказал великие незабвенные заслуги Малоярославецкому монастырю восстановлением и обновлением оного. Теперь, за внешним устройством обители, оставалось водворить и утвердить ее внутреннее устройство по духу веры и благочестия, по правилам опытных подвижников, по образу лучших обителей русских. И об этом-то духовном подвиге в святой обители ревновал преимущественно во время своего управления отец игумен Антоний и, пока был в силах, подавал и сам братиям пример трудолюбия и неупустительного исполнения всех монастырских обязанностей. «Многие настоятели, — писал он одному приближенному лицу в 1842 году, — все дела делают руками других, а я, грешный, и в церковь должен ходить ко всякой службе, и вместе петь и читать, и трапезовать вкупе с братиею, и прочее; а прошедшую осень и капустку с огорода прибирать помогал, и потому не вижу времени, как оно быстро летит».

В первые годы его игуменства62 кроме обычных настоятельских забот на долю отца Антония выпала забота и о приведении к окончанию по внутренней отделке монастырского храма (Николаевского), заложенного еще при предместнике его. Освящение оного совершилось в 1843 году в день памятной Бородинской битвы 26 августа; но самому отцу Антонию не пришлось участвовать в этом торжестве, потому что пред самым освящением он тяжко заболел.

Вот как он сам об этом писал: «Слава Богу, великолепный храм наш великолепно и торжественно освящен августа 26 самим преосвященнейшим Николаем соборне63; с ним было в служении по числу апостолов двенадцать священнослужителей: из четырех монастырей настоятели, четыре протоиерея и четыре из меньших чинов. Торжество было велие и светлое. А мне, грешному, во многих трудах, заботах, хлопотах и издержках, не благоволил Господь иметь участие в священнослужении, ибо вельми был болен; почему, лежучи на одре, от горести души возопил ко Господу со слезами: “Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный, а одежды не имам, да вниду вонь”»64.

С самого назначения отца Антония в Малоярославец недуги его не прекращались, а по временам очень усиливались, но он переносил их с большим благодушием и даже не очень заботился о лечении и среди страданий восклицал от сердца: «Благословен еси, Христе Боже, благоволивый тако, слава Тебе!»65 Но настоятельство очень отягощало его, особенно потому, как мы заметили, что болезненное положение часто не дозволяло ему лично наблюдать и лично распоряжаться по обители, от чего происходили некоторые упущения. «Говорю об том, — писал он брату и старцу своему отцу Моисею, — что настоятельство имею на осуждение себе пред людьми и пред Богом. Сам преисполнен я всеми недостатками и слабостями, но недостатки и слабости братий моих опечаливают меня иногда более собственных».

«Вот я и игумен, — писал он одной монахине, находившейся в скорбном положении, — живу в светлых, теплых и пространных келлиях, но имею горя противу вашего чуть не вдвое; и, кажется, перешел бы в темное некое и сырое подполье, лишь бы получить свободу от мучительных игуменских вериг».66

«Если бы вы, возлюбленная моя дщи, ведали, сколь тяжкий крест начальствующие несут и сколь горькую чашу пьют по внутреннему человеку, то легче согласиться можно от [людей] по вся дни претерпевать заплевания и заушения, нежели то, что страждут начальствующие ныне и какой страшный отчет истяжется от них в будущем веке; ибо емуже дано будет много, много и взыщется от него67. И когда нелегко нам и свою душу спасти, то легко ли будет спасти других, судите сами. А посему знай только — спасай себя, так и будет с тебя».68

Вот с какими мыслями и чувствами нес отец Антоний бремя своей должности. В 1843 году, приведши к концу дело, которое давно озабочивало архипастыря и его самого, то есть освятивши вышеупомянутый храм, постройка и отделка которого продолжалась уже 30 лет, отец Антоний в первый раз попытался получить свободу от игуменской должности. Побудительною к этому причиною послужил для отца Антония разнесшийся слух, что высокие лица в Петербурге прочили его в настоятели в одну восстановляемую монашескую обитель в Х-ской губернии. Посему он сначала обратился к своему духовному отцу и брату по плоти отцу Моисею за тем, чтобы испросить благословение для осуществления своего намерения. «Исповедую вам, батюшка, — так писал он к отцу и брату, изливая пред ним в смиренном и сокрушенном духе глубокую свою сердечную скорбь, — прожил я век свой хотя по-скотски, но умереть по-скотски, то есть без размышления о смерти и без приготовления ко исходу, устрашает иногда меня. А посему и желание имею переселиться к вам (если воля Божия будет) того ради, чтобы на остаток дней сколько-нибудь себя поправить и вместо двух лепт принесть Господу сердце сокрушенно и смиренно, — почему и прошу о сем ваших святых молитв». Отец Моисей изъявил свое согласие на желание отца Антония и благословил его действовать согласно внутреннему его влечению. После сего отец Антоний обратился к преосвященному Николаю с прошением об увольнении его на покой в Оптину пустынь; но чрез несколько времени получил от владыки следующий ответ.

«Преподобнейший отец игумен Антоний! Письмо ваше от 20 сентября весьма затруднило меня ответствовать удовлетворительно и согласно желанию вашему. Слухи о перемещении вас на высшую степень еще более придали мне побуждений к молчанию. Наконец, не могу скрыть от вас моих чувствий и моих мыслей на желание ваше. Прежних времен старцы в подобных случаях говорили с царем-пророком: пою Богу моему, дондеже есмь69. Постигала ли их болезнь, может быть и более тяжкая, нежели ваша, они веровали со апостолом Павлом, что сила Божия в немощах совершается70. Рекомендую и вам следовать сих богомудрых мужей примеру. Избавьте меня забот избирать нового настоятеля на ваше место. Решительно вас уверяю, что у меня нет его в виду. Если болезнь вашу вы находите опасною; поезжайте в Москву, лягте там в лучшую из больниц, или у родных ваших, и пользуйтесь от искусных медиков. И Господь Бог воспрещает отвергать благоразумного врача. Об обители вашей в случае продолжения вашей болезни или отлучки излишно не кручиньтесь. Всеуправляющий сохранит ее в должном порядке за имя, усердие и благонамеренность ее настоятеля. Вот вам мой совет! Впрочем, от вашей воли зависит внять оному. Всякий человек сотворен свободным в мыслях, желаниях и даже действиях. Да подкрепит Господь силы ваши! О сем моя молитва. Николай, е[пископ] Калужский. 1853 года, октября 26-го дня. Калуга».

Как ни резки или сильны покажутся выражения сего письма, очевидно, что оно внушено архипастырю заботою о нуждах епархии, которые он ставил выше нужд и желаний одного человека, и тем, что он уважал отца Антония и дорожил им, сознавая, что часто особенно благопотребны бывают те люди, которые не ищут чести и власти, но уклоняются от нее. Наконец, в воле архипастыря несомненно открывалась воля Божия, чтобы отец Антоний, призванный на настоятельство Самим Богом, потрудился еще в исполнении обязанности, возложенной на него Провидением.

Однако горько было отцу Антонию получить такой ответ. А желание снять с себя начальнические вериги было так сильно, что он сам отправился в Калугу, чтобы лично просить архипастыря об увольнении; но и тут не получил желаемого. Владыкою был принят преблагосклонно. Но насчет увольнения от должности преосвященный решительно сказал, что если бы отец Антоний и два года пролежал без всякого действия, то и тогда не был бы уволен и чтобы не только не изыскивал средства к освобождению себя от должности, но чтобы и не мыслил о том. Выслушав такую резолюцию, отец Антоний едва мог удержаться от слез. «Если постигнет меня смерть, — сказал он преосвященному, — то святительское сердце ваше будет одержимо печалию о том, что, имевши волю и возможность уволить меня от должности, не оказали сей милости». — «Пусть этот грех останется на моей душе», — отвечал архиерей. После такого отказа владыка, по выражению отца Антония, утешал его, как младенца, вместе с ним катался по Калуге более часу и показывал дома и заведения и по возвращении в дом продержал его у себя до полуночи; наконец, зная, что величайшее для него утешение видеться с своим старцем, предлагал ему проехать в Оптину. Но огорченный отец Антоний и от этого отказался и из Калуги возвратился прямо в свою обитель.

Глубокою горестию исполнены все писанные в эти годы письма отца Антония к старшему брату. Предлагаем здесь некоторые отрывки из них.

«Благоприятное писание ваше, благословляющее мне возложенное бремя нести с упованием на силу Божию, получил я и покоряюсь воле Божией и воле вашей. Между тем исповедую вам немощь свою, что я под бременем начальства почти ежедневно от уныния побежден бываю. Архипастырское убеждение, может быть, и резонное; но кто тонет в какой-либо бездне, в то время потребна спасительная помощь, а не убеждение, что потопление послужит на пользу… Чувствительно благодарю вас за писание и за ободрение меня, унылого».

«Простите мне, батюшка, Господа ради, — так писал он в другом письме, — за безрассудные планы мои. Я и сам ведаю, что от сердца моего исходят помышления злая: но что же мне делать? Лучше бы было мне, подобно бессловесному животному, возложенное бремя нести в молчании до упаду, но я весьма далеко не достиг той меры. И когда в недугах телесных позволено употреблять ко облегчению различные средства, а я наиболее стражду душою; то посему не должен ли подумать сколько-нибудь и об ней? Вот телесные недуги почти беспрерывно не покидают меня; и если Господу Богу благоугодно усугубить оные мне, да будет воля Его! Впрочем, хотя я и придумываю облегчить участь свою, но если Бог не избавит, избавит ли человек? Начально думал я, что и одного года не продышу в Ярославце, а между тем прожил пять лет; да и ныне не ведаю, что впереди ожидает меня. Прошу благодетельствовать меня святым ходатайством своим ко Господу и вразумлением меня».

«За бывшее малодушие свое, — писал он опять, — равно и за настоящее, великодушного прощения смиренно у вас испрашиваю. Что делать! Горестное чувствование сердца не оставляет меня. Видно, в болезни душевной и телесной должно мне живот свой скончавать. Хотя это в настоящей черте времени очень тяжко, но ни облегчить, ни успокоить себя ничем не могу. Несть мира в костех моих от лица грех моих71. Иным по чину священства возвещаю мир, а себе самому дать не могу; а посему прискорбна есть душа моя».

В 1844 году отец Антоний возобновил прошение свое к архипастырю об увольнении от должности. «Я очень страдаю, — писал он брату, — с трудом могу стоять в церкви, большую половину службы сижу. А к сему и духом непрестанно страдаю от различных неприятностей по обители… так, как будто измученный, весь расслаблен, и дух уныния с какою-то тоскою как гора угнетает меня. Я сердцем своим по долгу сыновнего благопокорения моего к лицу вашему должен повиноваться советам вашим во всем без рассуждения, но что касается до должности моей, чтоб ее продолжать, то — ей! — измучило меня. Посему паки смиренно вас, батюшка, прошу дозволения мне устно или на бумаге изъяснить архипастырю бедственное положение мое и попросить у него милости. Я знаю, что и после просьбы моей не зараз воспоследует решение, но, может быть, продлится без конца, как обыкновенно бывает. По крайней мере может он знать и видеть, что я страдаю без отрады. И это вам говорю неложно. Почему Господа ради не оставьте приклонить ухо свое к воплю моему к вам!» Получив желаемое дозволение, отец Антоний написал преосвященному, что в течение года понуждал себя к продолжению своего служения, но что здоровье его нисколько не поправляется и что, напротив, к преждебывшей неисцельной болезни в ногах присовокупились еще и другие недуги — головокружение, род обмороков и одышка; что расстройство здоровья умножается еще и расстройством духа о многом упущении по обители, и впредь могущем еще происходить от болезненного его положения, как в нравственности братии, так и в хозяйственном отношении, за что предстоятель обители должен дать ответ пред Богом и пред архипастырем. «Не имея надежды к поправлению себя, — писал он, — чтобы мог управлять врученною мне обителию, совершенно падаю духом и еще более лишаюсь способностей, настоятелю приличествующих, от чего обитель может прийти в крайне расстроенное положение. Посему и, паки припадая к стопам вашего преосвященства, слезно вопию, прося внять болезненному гласу моему, благоволить уволить меня от сей должности в Оптину пустынь для восстановления сил моих душевных и телесных. Я расслаблен душою и телом, но не смею сказать: человека не имам!72 Я имею его в вас, милостивейший архипастырь! Ваше соизволение на мой болезненный глас доставит мне средство к облегчению от обдержащаго меня расслабления душевного; и когда вдовица, вопиявшая к неправедному судии, получила удовлетворение, кольми паче я имею надежду на вас, “право правящих слово… истины”73 и толико изливших на меня своих архипастырских и отеческих милостей!» Но на это слезное прошение ответ архипастыря был очень короткий: «Вам не время теперь проситься на успокоение от настоятельства, а мне избирать другого на ваше место. Вам и мне предлежат хлопоты. По случаю открытия (Малоярославецкого) памятника в 29-е число сего октября, по воле Государя Императора, при сем торжестве должен быть и я. Прикажите приготовить кельи» и так далее.

Повиновался воле архипастырской отец Антоний, но все-таки по-прежнему ежедневно страдал духом, ежедневно помышлял о том, не помилует ли его Господь от обдержащаго его страдания, и всегда был занят мыслию о приискании способов к удалению от должности. В это время чрез посредство преданных лиц получил он приглашение перейти в новоустроенный Гефсиманский скит. Дорога́ была отцу Антонию Оптина пустынь, вожделенно пребывание с отцом своим духовным и старцем отцом Моисеем; но тягота настоятельства превозмогла и у него вырвалось слово: «Когда б было на перемещение в Гефсиманию согласие и благословение отца моего духовного (то есть отца Моисея), тогда принял бы сие за волю Божию и без всякого бы сомнения перешел». Но когда отец Антоний объяснил отцу Моисею о сделанном предложении, то получил весьма строгий и даже грозный ответ. «По участию искреннему в твоем положении жизни, — так писал отец игумен Моисей, — все приятное меня утешает, а противное огорчает, особливо что относится ко Господу, вопреки Его святой воле. Из письма твоего, между прочим приятным, увидел непростительное предположение твое об отступлении от долга, возложенного на тебя от Самого Господа чрез архипастыря нашего, чтобы нанести оскорбление вверенной тебе святой обители, оскорбить святителя, оскорбить самого Господа, оскорбить и меня, грешного, с обителию и тебя самого положить во гроб прежде времени. Этого желает общий враг наш диавол. Ты, ища избавления от скорбей, показываешь свою волю наклонною вопреки Божией воле святейшей и меня выставляешь на сцену противу великих особ весьма погрешительно. С твоею волею нечистою я отнюдь не согласен, а Божией предаюсь неограниченно и боюсь помыслить вопреки. Не я тебя поставил на степень, занимаемую теперь тобою: Господь поставил тебя полномочною властию архиерейскою, и вверил тебе святую обитель, и подтвердил тебе быть на деле Божием до смерти. И святой апостол к тому увещавает: сие… да мудрствуется в вас, еже и во Христе Иисусе, Который послушлив был даже до смерти, смерти же крестныя74. Темже… и мы… терпением да течем на предлежащий нам подвиг, взирая на Начальника веры и Совершителя Иисуса.75 Многи скорби праведным, и от всех их избавит я Господь.76 Решительно тебе говорю, возлюбленный, и именем самого Господа Иисуса подтверждаю: умолкни отселе отзывами ропотливыми на должность. Она не есть зло, но добро великое; а уныние и уклонение от должности, по указанию оного губительного духа уныния, показывает, что ты еще и доселе ходишь не в истинном разуме и не в вере. Надлежит быть в одном духе с Господом: с Ним нет места унынию. Для того святой апостол, поощряя на подвиг, говорит: братие… возмогайте о Господе… в державе крепости Его77. В терпении вашем стяжите души ваша78 и претерпевый до конца, той спасен будет79, — глаголет Господь. От души моей желаю тебе, да будет не твоя и не моя воля, но единственно Божия, которой себя и тебя со всею обителию предая, остаюсь с искреннею любовию».

Так писал отец игумен Моисей, зная, что отец Антоний все принимал от него с верою и смирением. «Весьма чувствую всю справедливость ваших слов, — отвечал он брату, — но, впрочем, не без сердечной болезни принял оные. Конечно, если бы ощутительно было вашему сердцу мое горькое положение, тогда и вы преклонились бы ко мне на милость. Не велика бы для меня была скорбь и беда жертвовать своим спокойствием, расстройством в духе и даже спасением душевным. Но чрез мое начальствование и прочее все приходит (или уже пришло) в расстройство и в бедствие по душе; а посему уклонением от должности я, может быть, себе только одному причинил бы беду, а продолжением могу и прочих расстроить и погубить, чему уже были и случаи. Но когда вы определили, чтобы я умолкнул и более не произносил ропотливых слов на должность, с покорностию повинуюсь вам и за святые молитвы ваши одолжаюсь обучаться молчанию, возвещая в безмолвии печаль свою Господу». Действительно, отец Антоний замолчал, молчал года полтора и только по прошествии этого срока решился опять излить пред братом своим всегдашнюю свою скорбь. «Если мы видим, — писал он, — что послушники наши изнемогают под бременем, то мы трогаемся сердцем и нередко, делая снисхождение, облегчаем тяготу или и вовсе освобождаем их от оной. Неужели же ваше отеческое сердце будет хладнокровно к страданиям моим? Будьте милосерды ко мне ради Господа! Вот я из святого послушания ко святой особе вашей бремя настоятельства продолжал нести хотя и с тяжким трудом, но почти семь лет, и если бы не видел примеров уклонения в древних временах и в новых, то не дерзнул бы и думать, не только просить о свободе… Я питал себя надеждою, что вы мне, как блудному сыну, объятия свои отча80 отверзете и помилуете меня, немощного душою и телом; а вы приговор сделали мне страдать без конца. Что делать? Хоть это определение горько моему сердцу, но должен страдать и мучиться. Да будет со мною воля Божия и ваша!»

С такою-то силою воли, с такою покорностию и терпением отец Антоний нес духовный крест, возложенный на него Самим Богом. И наконец призрел Господь на терпение раба Своего, то есть хотя еще не освободил его от настоятельства, но внутренно подал ему некоторую отраду.

На приведенное нами последнее письмо отца Антония отец игумен Моисей отвечал так. «Любезнейший брат! Возмогай о Господе, в державе крепости Его81. Если пребудешь в молчании и терпении, без сомнения, узришь помощь Божию. Он Един все знает, и потому вверяй Ему себя без сомнения. Божие есть промышлять о твари и избавлять человека от всякого искушения. Ежели душа более живет там, где любит, нежели где человек пребывает телом, то твоя душа любовию живет с нами в Оптиной пустыни. Подобным образом и моя душа любовию неотлучна от тебя в Черноостровском твоем монастыре; беседует с тобою мысленно и временем лицом к лицу и возносит искреннее желание ко Господу, да даст Он тебе крепость к понесению всех скорбей креста возложенной должности на тебя. И верую и уповаю, что не оставит тебя Господь. Уныние духа неизбежно; одно терпение и молитва берут верх над ним. Также и тлетворная печаль сердца, объясненная у святого Кассиана в 4-й части Добротолюбия, требует врачевства».

По милости Божией и по той великой вере, с которою отец Антоний принимал всякое слово своего старца, это письмо положило конец тяжким его душевным страданиям. «Дражайшее мне писание ваше, как целительный бальзам, доставило мне, страждущему, некоторую отраду… С сего времени начинаю успокаивать себя обещанием вашим избавления. Верил я и прежним вашим святым словам; но я столь сильно недуговал в духе, что никакие средства не успокаивали меня, кроме последнего вашего письма. Почему со слезами признательности от всей души моей, во-первых, благодарил Господа Бога; а потом и вам, милостивейшему отцу моему, с земным поклонением приношу всечувствительное благодарение за вразумление меня, обуреваемого, коим прошу и впредь не лишить меня, недостойного».82

Около семи лет после этого тянулось еще настоятельство отца Антония. В течение этого времени он не переставал с сердечною скорбию ощущать великое неудобство — управлять обителью в болезненном положении, но с этой поры скорбение его уже не доходило до тяжкого уныния; он уже не изнемогал так под своим крестом и нес его с большим благодушием.

Впрочем, должно заметить, что не только в эти последние годы, но и прежде, когда отец Антоний сильно унывал духом, это мало обнаруживалось в его внешней деятельности и обращении с другими. Посетителям обители он всегда оказывал радушное гостеприимство; даже во время тяжких душевных страданий беседа его была оживленная; он всегда был готов входить с участием в положение всех обращавшихся к нему с душевными своими нуждами и подавал им лично и письменно советы, исполненные духовной силы. О том, как скорбела его душа, он открывал немногим; а вообще перед всеми был приветливым хозяином и усердным исполнителем настоятельских своих обязанностей. Весьма заботливо следил он за порядком церковной службы, с большим усердием, даже в болезненном положении, совершал в нарочитые дни сам торжественное богослужение.

Во время настоятельства отца игумена Антония ежедневно кроме других служб неопустительно бывали две литургии — ранняя и поздняя. Поминовение благодетелей совершалось с особенною точностию и усердием. В храмовой праздник святителя Николая 9 мая бдение продолжалось 6 часов, на котором отец Антоний всегда читывал икосы святителю перед Евангелием. Пред литургиею молебен с водоосвящением служил сам, совершал соборне святую литургию и по оной молебен святителю; после службы принимал в келлию свою гостей и братию и всех сам угощал, а потом того же дня к вечеру на почтовых поспевал в Калугу для поздравления преосвященного Николая со днем его Ангела. В 1848 году, когда холера посетила и Малоярославец, отец Антоний, по желанию граждан, совершал со всем градским духовенством несколько раз крестный ход вокруг всего города, причем служилось в разных местах множество молебнов и литий, а также и панихида по воинам, падшим здесь в 1812 году, так что каждый раз крестный ход продолжался около 7 часов. Такие-то труды переносил отец Антоний с больными своими ногами.

Также и хозяйством монастырским отец игумен Антоний занимался с усердием; много заботился о внешнем и внутреннем благоустройстве обители, как посредством избранных им опытных духовников, так и личными увещаниями, и всеми возможными средствами старался утвердить в братстве добрую нравственность и благочиние. Положив прочное начало внутреннему устроению обители, отец Антоний окончил и начатое его предшественником внешнее устроение оной, для чего требовалось немалых трудов и издержек весьма значительных при скудных монастырских средствах.

В 1849 году в Малоярославце была в феврале месяце сильная буря: с монастырской колокольни снесло шпиль, который упал на церковь, проломил тяжестию своею железную крышу и стропила, раздробил каменные своды, а железный крест сажень за 50 занесло в сад. Буря эта причинила обители убытка на 5000 рублей. Но отец Антоний не очень был озабочен этим, возлагая печаль свою о сем на Господа Бога, на Пречистую Его Матерь и на великого чудотворца Николая, а только благодарил Бога, что никто из людей не пострадал во время бури. Один мирской человек, слушая рассказ об этом отца Антония, был поражен совершенным его равнодушием к денежному убытку и искреннею радостию его о сохранении жизни всех находившихся в обители и невольно остановился мыслию на таком мирском расчете, что вот, отец игумен ценит жизнь последнего монастырского работника дороже 5000 рублей. Когда он объяснил свой помысл, отец Антоний заметил ему, что душа человеческая Богу дороже всего вещественного мира.

Хотя таким образом отец Антоний во всем с твердым упованием возлагался на Промысел Божий, однако срочное и спешное окончание отделки монастырских храмов не могло не озабочивать и не отягощать его. Сам он был плохой сборщик: не только не любил выпрашивать что у других, но даже отказывался иногда и от того, что ему предлагали, или, если видел, что кто-нибудь по усердию своему жертвовал не по своим средствам, убеждал его часть пожертвования принять обратно. Однако по воле преосвященного отец Антоний должен был отправиться в столицу для сбора пожертвований и с помощию Божиею к 1849 году довершил, как сказано, начатое предшественником внешнее устройство Малоярославецкого монастыря в теперешнем его виде.

По случаю освящения устроенного отцом Антонием Преображенского придельного храма в 1840 году было в обители великое торжество в присутствии архипастыря. Памятно многим, как во время праздничной трапезы отец игумен Антоний рядом с собою посадил известного малоярославецкого юродивого Емелю и потом говорил сам, что «два дурака рядом сидели».

Все труды отца игумена Антония, который, изнемогая под внутренним крестом, так тщательно заботился об исполнении настоятельских обязанностей, все его подвиги и скорби хорошо понимал и ценил архипастырь, удерживавший его на начальстве. Еще в 1845 году по его представлению отец Антоний удостоился получить золотой наперсный крест. Извещая его о сей награде, преосвященный Николай писал ему: «Вы хорошо делаете, что отказываетесь от всех отличий мирских. Но Государь Император, по представлению Святейшего Синода, в 21 день апреля наградил вас крестом. Это не мирское отличие, а знамение страданий Искупителя нашего Господа Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа; вам остается получить сие духовное христианское и спасительное отличие. Да будет оно вместе знамением и ваших скорбей, душевных и телесных! Так, да и есть ли кто в мире такой, кто бы их не имел?» Впоследствии преосвященный хотел было сделать представление в Святейший Синод о возведении отца игумена Антония в сан архимандрита; но от этого отец Антоний решительно отказался, говоря: «Нет уже, вы для кого другого, а не для меня это сделайте». «Что же? — говорил отец Антоний другим. — Если я бы и был архимандритом, разве черви, когда я умру, меня все так же есть не будут? Вот если бы архимандритство защищало от тления, или смерти, или суда, тогда стоило бы добиваться оного! Пономарь, хорошо исполнивший свою должность, имеет несравненно лучший жребий против архиерея, жившего нерадиво, хотя бы он и имел на груди две звезды».

Во все время пребывания отца игумена Антония в Малоярославце великою ему опорою было искреннее братское и вместе отеческое участие отца игумена Моисея. Отец Антоний, будучи игуменом, не переставал быть совершенным послушником своего брата, постоянно имел с ним переписку, открывал ему о всех своих скорбях, недоумениях и предположениях и на все свои распоряжения испрашивал его благословения и разрешения, без которого ничего не предпринимал. Отец Моисей с своей стороны не только содействовал ему и подкреплял его опытными своими советами, указаниями и увещаниями, но оказывал ему и деятельную помощь: несколько раз, когда Малоярославецкий монастырь оскудевал братством, из Оптиной пустыни посылались туда за послушание потребные люди. Ибо, к немалой скорби отца игумена Антония, некоторые братия по непостоянству своему или по другим причинам, пробыв в монастыре сколько им было угодно, неожиданно выходили, так что обитель часто лишалась самых нужных в братстве людей; а отец игумен Антоний никого не удерживал, кто хотел выходить из монастыря83. Вообще между обеими обителями, Малоярославецкою и Оптиною, не прекращалось братское сношение. Кроме того, отец Моисей ежегодно посещал брата своего в Малоярославце. Эти посещения были самые отрадные минуты для отца Антония: он изливал перед старцем сердечную свою скорбь, лично на месте объяснял ему все дела и обстоятельства, требовавшие разрешения, и из бесед его черпал силу для прохождения многотрудного своего послушания. Ежегодно и отец Антоний приезжал для краткого отдыха в Оптину пустынь.

По временам отец Антоний ездил и в Москву, как сказано, для сбора пожертвований на окончание монастырских построек и по другим монастырским делам. Здесь он в 1850 и 1851 годах имел свидание с родными братьями — Василием, ростовским жителем, и отцом Исаиею, саровским игуменом, из которых с первым не видался 21 год, а со вторым — 33 года. В Москве отец Антоний всегда удостаивался архипастырского благословения и внимания московского первосвятителя84. Старец-митрополит понял духовное устроение смиренного подвижника-страдальца, полюбил его, часто приглашал его к сослужению с собою и оказывал ему другие знаки отеческой милости85; богомудрыми своими беседами утешал и подкреплял к прохождению его служения и, наконец, сострадательно войдя в его положение, ходатайствовал у калужского архипастыря об увольнении отца Антония от должности. Вследствие этого ходатайства преосвященный Николай в 1851 году согласился внять долголетнему прошению страждущего настоятеля; но неожиданная кончина преосвященного опять остановила это дело, и уже теперешний калужский архипастырь86, во уважение к ходатайству московского владыки и к болезненному положению отца Антония, уволил его от настоятельской должности, дозволив ему жить на покое в Оптиной пустыни.

В памятной книжке отца игумена Антония записано: «9 февраля 1853 года. Сегодни аз, недостойный игумен Антоний, сдал начальство свое в Малоярославецком Николаевском Черноостровском монастыре новому настоятелю отцу игумену Никодиму87 и, принеся во святом храме благодарственное молебствие ко Господу Богу о всех благодеяниях Его, на мне бывших, и о благополучном 13-летнем пребывании своем во оном и испрося у всей братии прощение, выехал из обители в час по полудни; а 12-го числа прибыл я в богоспасаемую Оптину пустынь, где отцом игуменом Моисеем отечески был принят… Господи! Благослови сие вхождение мое во святую обитель сию и даруй мне в оной конец благий, за молитвы святого отца моего!»88

Глава V Превывание на покое в Оптиной пустыни 1853–1865

По благости Божией и за святые молитвы молящихся о мне, — писал отец игумен Антоний по прибытии своем в Оптину пустынь одному из духовных своих детей, — Калугу проехал я безбедственно и с одним только гривенником прибыл на хлебы в Оптину пустынь 12 февраля, и батюшкой отцом игуменом Моисеем принят отечески, в истинном смысле сего слова, то есть с любовию и радушием, и по случаю моего возвращения был сделан им праздник, яко обретеся погибшая драхма. Батюшка пожаловал мне близ себя келлийку тепленькую, из которой, кроме неба, некуда более и смотреть, куда и взираю и из глубины души взываю: К Тебе возведох очи мои, живущему на Небеси; се, яко очи раб в руку господин своих, тако очи мои к Тебе, Господу Богу моему, дондеже ущедриши мя89. За столь великую милость Божию ко мне и слов достойных не обретаю к возблагодарению; ибо истинно не по грехам моим воздает мне Господь Бог, но по велицей милости и по множеству щедрот Своих».

Отрада теперешней жизни усугублялась для отца Антония самым воспоминанием испытанных скорбей. «Ясно вообразилось мне, — так отметил он в памятной книжке, — что пребывание мое в Малоярославецком монастыре на игуменстве 13 лет и претерпение тамо различных искушений и огорчений было не без пользы мне; иначе теперешний покой не был бы столь вожделенен и отраден, за что не могу достойно возблагодарить Господа, что привел меня на прежнее жилище в Оптину пустынь».90

Но многовожделенный сей покой отца игумена, продолжавшийся до самой его блаженной кончины, был многотрудный, многоболезненный, а в духовном отношении многоплодный. Ибо не ради покоя воздыхал он столько лет об освобождении от начальственных забот, а только потому, что они не соответствовали ни душевному его расположению, ни телесным его силам. Почему, получив желанную свободу, с великою ревностию, как новоначальный, предался произвольным трудам по Боге и с великим блогодушием продолжал носить невольный крест болезни.

«Настоящее мое житье-бытье, благодарение Господу Богу, — писал он в апреле 1853 года, — по всему покойно и приятно мне, но зато различные немощи мои до зела обессилили меня; особенно увеличилась боль в ногах и в зубах, но все это не без пользы для меня. И хотя от многих грехов моих немощствует тело, немощствует и душа моя; но, благодарение Господу Богу, имею силу ежедневно ходить во святой храм ко всем службам и выстаивать с начала до конца; а также и в братскую трапезу ежедневно хожу, и все это делаю не по принуждению, а по собственному произволению и чувствую от сего великую пользу для себя и утешение, так что каждый трапезный простой кусок кажется мне сахаром. А в келье своей ничего не держу, кроме водицы святой, так что не только людям, но и бедным мышам полакомиться около меня нечем, и никто не жалует ко мне, и я живу совершенно как в пустыне. Даруй, Боже, чтобы и впредь было так! Одно только тревожит душу, что весьма больные ноги мои не соответствуют желанию моему — быть всегда в труде».

Вот с каким душевным расположением отец Антоний стал проводить житие свое на покое. В короткое время от непомерного понуждения и продолжительного стояния до крайности усилилась болезнь в ногах, которые, как мы видели, заболели еще с 1836 года и до колен были покрыты ранами. Однажды во время всенощного бдения из обеих ног столько вытекло материи, что новые кожаные сапоги насквозь промокли, как будто отец Антоний по колено стоял в воде. После этого раны закрылись, а болезненное состояние от этого усилилось, потому что худосочие, для которого раны служили естественною фонтанелью91, бросилось внутрь. Спустя несколько времени по закрытии ран келейник приходит однажды в келью и видит отца Антония лежащего без памяти на полу в крови: с ним случился вследствие закрывшихся ран сильный обморок, и, падая, он разбил себе обе больные ноги. По времени раны опять открылись и возобновились другого рода страдания. Не станем описывать всех переходов болезни, но вкратце скажем, что болезнь эта продолжалась до самой кончины старца, то есть всего около 30 лет. Ежедневно, днем и ночью, старец испытывал в ногах невыразимую боль, как будто кто их в одно и то же время и ножами резал, и жег огнем, и драл жесткою щеткою, и вместе с тем колол иглами. Даже посмотреть нельзя было без содрогания — больные ноги были тверды, как дерево, и скорее походили на прямые круглые бревна, шириною в диаметре до 5 вершков, темно-красного цвета, постоянно рделись; из ран, глубиною до самой кости, сочилась всегда кровяная сукровица. Доктор А. И. Л. говорил, что, перевязывая ноги отца Антония, он видел в ранах червей длиною с полвершка.

Медицинских средств много предлагалось больному и врачами, и другими посетителями. Иногда от предлагаемых пособий старец чувствовал временное облегчение и небольшую отраду, например, мог прикасаться к больным ногам при перевязке их; обыкновенно же и легкое прикосновение было невыносимо от чрезмерного в них раздражения. Вообще же все медицинские средства оказывались малодействительными, а некоторые вместо пользы причиняли вред. Но отец Антоний никому не противоречил и не отказывался от лечения, хотя понимал, что болезнь его неисцельная. Не останавливаясь мыслию своею на том, что болезнь эта и произошла, и усиливалась от понуждения к монашеским подвигам, отец Антоний принимал страдания свои за испытание, посланное ему для душевной пользы, ради очищения от грехов. Однажды посетил его известный благочестивый писатель И. В. Киреевский92 и в беседе с ним выразился так: «Вот, батюшка, на вас сбывается слово Писания, что многи скорби праведным: какой тяжкий крест возложил на вас Господь!» — «То-то и есть, — возразил старец, — что праведным скорби, а у меня-то все раны, как и святой пророк Давид говорит: Многи раны грешному93». За великое смирение его Господь помогал ему с мужественным терпением и дивным благодушием переносить эти ужасные страдания. Когда же они слишком усиливались, то он любил воспоминать праведного Иова и во утешение и подкрепление себе и другим говаривал, что все его страдания не стоят и одного вздоха сего многострадального ветхозаветного мученика. Своего же терпения отец Антоний как будто не видал и однажды, утешая одного из духовных своих чад, находившегося в скорбном положении, выразился так: «Сердечно сожалею о разных искушениях, случившихся с вами, а между тем и позавидовал я вам о том, сколь крепко любит вас Господь. Ибо за каждый толчок, за каждый болезненный вздох сколь много готовит вам наград и неотъемлемых утешений! А я, бедный калека, не много имею ран, да и те подчас бывают невыносимы, а посему горе моему окаянству — останусь я с голыми руками». Как пред Богом, так и пред людьми старец скрывал свои страдания. Многие, видя всегда светлое лицо его и слыша его оживленную беседу, не понимали, какого страдальца видят пред собою; некоторые же, видя наружную его полноту, полагали, что он совершенно здоров, но притворяется94. И неудивительно. Кто привык видеть, как обыкновенно в миру люди плотские в случае несравненно меньшей болезни все свое попечение и помышление обращают на то, как бы окружить себя покоем, для тех, конечно, непостижимо и невероятно должно показаться терпение старца. Не только ради духовной беседы, но и для простого приема посетителей до последней крайности понуждал он себя, даже во время тяжких страданий выходил навстречу гостям, принимал их с радушным, веселым лицом, сидел и беседовал с ними, благодушно выслушивал даже то, что ни им, ни ему не было нужно, провожал и отпускал всех приветливо с искренними благожеланиями. Кто из посетителей, выходя утешенный и оживленный таким любвеобильным приемом, мог подумать, что, по большей части, проводив гостей, старец возвращался в келлию с трудом и с болезненными стенаниями? И невзирая на то, что от подобного понуждения усиливались его страдания, он и следующего посетителя готов был принять с таким же радушием.

Еще более старец понуждал себя, любви ради Божией, к молитвенным трудам. Несмотря на непрерывные телесные страдания, он любил неупустительно и в праздничные дни, и в будни ходить к церковным службам и всегда старался поспевать к началу. Трогательно было видеть, как болезненный старец, с трудом переступая с ноги на ногу и опираясь на палку, при первом ударе колокола направлялся в церковь, пребывал на службе до конца, то стоя, пока мог, а в случае изнеможения и сидя, и потом опять с великим трудом и болезненными стенаниями возвращался в свою келлию. К скиту, где отец Антоний прожил 18 лет, он имел особенное усердие и в те дни, когда по скитскому уставу там бывало праздничное служение, всегда приходил, несмотря на болезненное свое состояние, в скит к литургии, выходя из келлии своей за полчаса и более до звона. В монастыре же в двунадесятые и другие нарочитые праздники, часто чрез силу, сперва участвовал в соборном служении, в последние же годы только присутствовал при оном. После продолжительного праздничного богослужения отец архимандрит иногда назначал его еще читать поучения во время братской трапезы, а потом отец Антоний оставался кушать за вторым столом вместе с братьями, служащими в поварне и в трапезной. От чрезмерного понуждения в больных ногах иной раз делалось воспаление, и старец после того в продолжение месяца или более не мог выходить из своей келлии, и тогда уже крайняя немощь заставляла его церковную службу заменять келейным молитвословием. Ночью, когда церковный колокол созывал братий к полунощному утреннему богослужению, проходящие мимо окон отца Антония замечали всегда в его келлии усиленное освещение; если не мог быть в храме, старец имел обыкновение, как бы болен ни был, в одно время с братством наедине у себя совершать молитвенные правила. Келейные его подвиги известны единому Богу, и лишь отчасти можно было уразуметь о них, каковы они были, по явному для всех и великому усердию его к церковному богослужению, также и по мирному устроению и духовной радости, которые отражались и вовне и были заметны многим; а в-третьих, и из словесных его наставлений. «На молитву, — говаривал он, — должно вставать поспешно, как на пожар». «Молитесь усердно Господу Богу, — так писал он одному из духовных своих чад, посылая четки, — и хладное сердце свое разогревайте сладчайшим именем Его; поелику Бог наш огнь есть. Оное призывание и нечистые мечтания истребляет, и сердце согревает ко всем заповедям Его». Одному близкому духовному сыну он откровенно сказал, что молился всегда, молился о всем и о всех и что когда был настоятелем, то без молитвенного уготовления не выходил даже к рабочим, когда они приходили по монастырской надобности. Некоторые замечали, что и во время беседы с посетителями он внутренно молился.

Какой высоты молитвенного настроения достиг отец игумен Антоний, каких духовных дарований он сподобился, известно только Богу, и говорить об этом могут лишь те, которые по собственному опыту в духовной жизни понимают и в других проявление оной. Нам же по необходимости должно ограничиться здесь, из виденного и слышанного, малыми и отрывочными намеками и указаниями. Все, которые видели отца игумена Антония совершающим богослужение, помнят необыкновенное выражение лица его, особенно во время Божественной литургии, когда он выходил с потиром: это было лицо человека, преисполненного благодати. Случалось, что от одного взгляда на него в это время у некоторых происходил в душе нравственный переворот. Были основательные причины утверждать, что отец Антоний имел великое дерзновение в молитве к Богу и сподоблялся духовных видений и других благодатных посещений95. Он имел такое пламенное усердие и благоговейную любовь к Матери Божией, что, особенно в последние годы своей жизни, когда начинал рассказывать что-либо из жития Ее, при одном имени Преблагословенной Девы Марии голос его изменялся от обильных слез и он не мог окончить рассказа. Впрочем, духовные дарования свои он тщательно скрывал от всех. Когда один из приближенных духовных его сыновей, который пользовался особенным его расположением, предлагал ему вопросы о предметах умозрительных, то отец Антоний отвечал ему, что он ничего умозрительного не понимает, и отсылал его или к старцу отцу Макарию, или к отцу архимандриту Моисею, которые иногда объясняли, о чем тот спрашивал, а иногда и они оставляли его без ответа. «Очисть сердце — все будешь знать», — возражал на все пытливые вопросы отец Макарий; а отец Моисей в подобных случаях говорил одно: «Это духовное», тем разговор и кончался. Очевидно, что и отец игумен Антоний уклонялся от беседы об умозрительных вопросах по глубокому смирению и потому, что направлялся более к деятельным добродетелям, чем и выражал высоту своего смирения. Что бы кто ни говорил, как кто ни поступал, отец Антоний никогда ничем не соблазнялся, никого не осуждал и не порицал, ни о ком не изменял благой мысли, а на всё и на всех смотрел чистым оком, чем доказывал, что стяжал чистое сердце.

После молитвы, келейной и церковной, все свободное время свое отец Антоний посвящал преимущественно чтению, которое было любимым занятием его во всю его жизнь. Редко можно было найти такого любителя чтения. Кроме Священного Писания и святоотеческих творений, особенно аскетических, которыми по преимуществу питалась душа его, любознательный старец читал и прочие духовные книги, а также и книги ученого содержания, и преимущественно исторические, и везде умел находить хорошее и благопотребное и извлекал для себя и для других пользу и из таких книг, на которые другими обращалось мало внимания. Он всегда следил за объявлениями книгопродавцев, выписывал заглавия еще не читанных им сочинений и при случае старался приобрести их. Духовные его дети и знакомые, зная, что никаким приношением они не могли столько утешить его, как какою-либо новою книгою, по чему-либо достойною быть в руках духовного старца, с своей стороны часто дарили ему разные книги. Если же он от кого когда принимал и денежное приношение, то большею частию опять-таки обращал оное на приобретение книг. Таким образом с течением времени составилась у него замечательная келейная библиотека.96 Если какую книгу трудно было достать, то он в продолжение многих лет с великим терпением изыскивал способы найти ее.97 Еще при жизни старец все свои книги, которых было у него более 2000 томов, сдал в монастырскую библиотеку, но, рачительный во всем, прежде позаботился о том, чтобы каждая книга была переплетена. Замечательно, что отец Антоний не оставил нечитаной ни одной из пожертвованных им в таком значительном количестве книг. Сохраняя и среди тяжких страданий благодушие и бодрость духа, он именно во время болезней, когда другие становятся часто неспособными ни к какому занятию, находил преимущественно свободное время для чтения. Читая много, читал и внимательно. Смолоду и всегда имел привычку делать из всего читаного выписки и отметки; а статьи почему-либо особенно замечательные или духовные книги, составлявшие редкость в книжной торговле, он переписывал сам или давал переписывать духовным своим детям. Таким образом, кроме рукописного сборника, составленного им с отцом Моисеем в Рославльских лесах (о чем сказано выше), после отца Антония поступило в монастырскую библиотеку до 60 рукописей из святоотеческих писаний, житий святых, несколько замечательных сборников разных редких молитв и служб, тщательно им собранных и переписанных полууставом, которых в печати у нас нельзя найти. Всех акафистов — рукописных и печатных — у отца Антония было до сорока, и каждый из них он читал по крайней мере раз в год, то есть в память того святого или в день праздника, к которому относились икосы (акафист). Акафистов же по чему-либо сомнительных отец Антоний не читал. Только однажды, когда жил еще в скиту, он откуда-то получил униатский акафистник и, не зная этого, по великому своему усердию к святым, стал читать содержавшиеся в нем акафисты; но при чтении оных чувствовал, что молитвы эти как-то в сердце не ложились и что в них не было ничего располагающего к умилению, а, напротив, было даже что-то отталкивающее. Узнав вскоре, что это не православные акафисты, перестал их читать и после в отношении к акафистам держался большей строгости и разборчивости. Однажды какая-то госпожа привезла скитскому старцу отцу Леониду службу и акафист Богу Отцу и просила его рассмотреть эту рукопись, написанную уставом и в отличном переплете с золотым обрезом. Отец Леонид передал ее на рассмотрение отцу Антонию, который сказал, что так как Церковью не принято особой службы Богу Отцу, то считает принятие сего опасным. Тогда отец Леонид сказал: «А вот дай-ко ее сюда, мы ее положим в печь». Отец Антоний возразил было: «Да что же скажет барыня?» — «Пускай говорит что хочет, мы на нее не посмотрим», — отвечал старец и сжег книгу.

По кончине отца Антония в его келье найдено множество реестров книг за разные годы, которые он намеревался приобрести, каталоги книг им собранных, разные выписки и отметки, свидетельствующие о том, как старец заботился о пополнении книжного своего собрания и с каким вниманием читал собранные им книги. Имея от Господа дар необыкновенной памяти98, старец внимательным и постоянным чтением обогатил и развил природный свой ум, так что удивлял своих собеседников обширностию и разнообразием своих познаний и находчивостию, с которою часто неожиданно, но всегда кстати умел в разговоре привести читанное им когда-то в какой-либо книге. Слушая его беседы, и подумать нельзя было, что отец Антоний даже в народном училище не был, а дома обучился только грамоте по Псалтири и Часослову.

Но любознательность отца Антония всегда направлялась к духовной пользе. Он любил читать, но еще более любил исполнять читаное; любознательность его была растворена и переработана духом подвижничества, так что речи просвещенного, но вместе с тем и смиренного старца никогда нимало не отзывались обыкновенною праздною, книжною ученостью. Все его слова направлялись к духовной пользе, были исполнены деятельного разума.

Как великий любитель безмолвия, отец Антоний желал всегда проводить подобную уединенную жизнь в молитвенных трудах, чтении и богомыслии и говаривал, что, когда остается один в келлии, тогда бывает у него праздник на душе. По глубокому своему смирению он всегда хотел уклоняться от учительства, тем более что в Оптиной пустыни уже был великий старец, пользовавшийся всеобщим уважением, — иеромонах отец Макарий, который, по назначению блаженного старца отца Льва, духовно руководствовал всех прибегавших к нему. Твердое желание отца Антония было — считаться и быть не более как человеком частным, сверхштатным, живущим в обители на покое. Но духовные дарования его и даже самое смирение, с которым он от всех уклонялся, привлекали к нему всех, и скоро келлии его стали наполняться множеством посетителей, желавших принять от него благословение и духовное назидание. Следуя слову Самого Спасителя: грядущего ко Мне не изжену вон99 и по любви к ближним старец не мог не принимать духовного участия в лицах, посещавших его; но и при этом, с глубокою мудростию, умел не выходить из принятого им смиренного положения. На исповедь принимать он вовсе отказывался и всех отсылал к монастырским духовникам; только в самых редких, исключительных случаях могли его преклонить, чтобы он отступил от этого правила. Даже под постоянное прямое духовное руководство он принимал весьма немногих, преимущественно тех, кто относился к нему в Малоярославце или в бытность его еще в скиту начальником. Других же всех он умел воспользовать духовно, не принимая на себя значения и ответственности духовного наставника и руководителя. Главною и даже как бы единственною заботою его было — оказать всем приветливость и радушное гостеприимство и даже почтение. Не с осторожностию и в меру оказывал отец Антоний всем почтение; напротив, если можно так выразиться, он очень смело смирялся пред всеми, не боялся, что этим унизится; не стыдился юноше и даже ребенку оказывать такую честь, какой люди иного воспитания не окажут и старшим… В этом отец Антоний был неподражаем. Один новоначальный открыл ему свой помысл: «Когда я встречаюсь с младшим, то не могу без понуждения себя первый поклониться ему; в особенности если встретившийся не ответит поклоном, мне становится как-то стыдно». — «Это так по новоначалию, от мирской привычки, — ответил отец Антоний, — а я вот теперь среди Красной площади (в Москве) поклонюсь кому угодно в ноги, хоть нищему, и нисколько не сконфужусь».

Смиряясь паче меры перед всеми, отец Антоний делал это от искренности сердца: всем чувствовалось, что внутреннее его смирение и доброжелательство ко всем действительно было таково и не исчерпывалось наружным изъявлением оного. Сердце его всегда принимало самое теплое участие в скорбях ближнего, а потому он особенно любил утешать приходящих к нему. По возвышенности своих понятий и по строгости собственной жизни он в молодости и к ближним был строг и невольно огорчался и смущался недостатками немощнейших братий. Но мудрые наставления старшего брата отца Моисея и собственное преуспеяние в духовной жизни привели отца Антония в такое состояние, что, будучи весьма строг к самому себе, вместе с тем был отечески снисходителен к проступкам других и как бы поблажал иным. Он не отчаивался ни в чьем исправлении и умел воздвигать людей нерадивых и малодушных; и как бы кто ни упадал духом, всегда успевал беседами своими вдохнуть благонадежие. В советах же и наставлениях своих был крайне осторожен и указывал на слова святого Исаака Сирина, что надо с людьми обходиться как с больными и успокаивать их наиболее, а не обличать, ибо это больше их расстраивает, нежели приносит им пользы. «Больному, — говорил старец, — надо говорить: не хочется ли тебе какой похлебки или чего другого? А не следует говорить так: я тебе дам такую микстуру, что глаза выпучишь».

Незаметно и нечувствительно привлекал отец Антоний всех к сознанию душевных своих немощей. Так однажды некто покаялся перед ним в некоторых согрешениях, а о других умолчал. Отец Антоний не стал обличать неполноту покаяния, но, напротив, сказал каявшемуся, что он своим покаянием порадовал ангелов на Небеси, и этими словами возбудил в этом человеке великое сокрушение и усердие к совершенному очищению совести. Никогда он не старался насильно убедить кого-нибудь; назидания свои предлагал не в виде заповеди, а более намеком или в виде дружелюбного совета; а если кто сделает возражение, то старец сейчас и замолчит. На вопросы посетителей своих почти никогда не отвечал прямо и даже избегал таких вопросов, через которые бы открыто возлагалось на него значение и ответственность наставника; а между тем искусно направлял общую беседу так, что в течение ее, говоря в третьем лице или рассказывая как будто про себя, он как бы мимоходом и обличал, и наставлял своих собеседников. Часто случалось, что только по выходе от старца посетитель, опомнясь, понимал, что какое-нибудь, как будто к слову сказанное, замечание прямо относилось к нему, к сокровенным его недоумениям и недостаткам, разрешало вопросы, которых старец не дал выговорить; а иному даже открывало и то, чего тот сам в себе прежде не замечал. Если кто некстати высказывал, что понимает мысль и намерение старца, то он тотчас заминал беседу и вел уже разговор о предметах житейских; вообще весьма боялся обнаружить духовные свои дарования и с очень немногими любил беседовать о предметах чисто духовных. Впрочем, с великою опытностию и мудростию умел различать, кому как говорить.

Общее правило отца Антония, равно как и всех духовных старцев, было такое, чтобы без вопроса никому не предлагать своих советов, считая это не только бесполезным, но и вредным празднословием. Вместе с тем отец Антоний зорко следил за вопрошавшими: если кто предлагал вопросы не по душевной потребности, а из пытливости или подобных побуждений, в таком случае ничего не отвечал.

«Когда кого вопрошают, — говорил отец Антоний, — то по мере веры получают и пользу; кто приходит с малою верою, получает малую пользу, а кто с великою — великую. Случалось и мне вначале спрашивать старца, как бы искушая: “Что-то он на это скажет?” Ну уж и ответы такие выходили. А если положишь на сердце, что услышишь от старца ответ Бога Самого, то и Бог известит, и совсем человек другой станет, и услышишь чего не ожидаешь». Некоторым посетителям отец Антоний говорил об их обстоятельствах намеками, а людям простым, которые принимали его слова в простоте сердца и с верою, он говорил прямо и просто. Если же кто многолетним духовным отношением уже доказал свою искренность и преданность, тех он иногда даже вызывал на объяснение. Случалось, что кто-нибудь из духовных его детей, тревожимый помыслом, открывал о нем не в чине исповедания, а в простом разговоре, повествовательно; тогда старец сам возобновлял о том разговор и успокаивался лишь тогда, когда все было как следует исповедано, и в заключение говаривал: «Вот теперь-то хорошо; а то скорлупку покажешь, самого же зернышка не покажешь». Бывало и то, что он некоторым из относившихся к нему напоминал о случаях, о которых они не только никогда ему не открывали, но и сами забыли; или заповедовал молиться о каком-нибудь грехе, которого они не сознавали в себе и даже вовсе не понимали или не считали за грех, и уже по времени, при внимательном испытании своей жизни, открывали в себе с удивлением указанное старцем. Но так поступал старец с теми, чью искренность испытал, и когда ему было ясно, что они скрывают то или другое не по упорству или недостатку откровенности, а именно по неведению. В других же случаях с необыкновенным терпением выжидал, пока сам человек придет в чувство и сознание; потому что тогда только духовное врачевание и бывает действительно. Также когда замечания, сделанные по отеческой любви и попечительности, почему-либо принимались не так, как следовало бы, то он уже воздерживался от подобных замечаний; и кого не имел возможности воспользовать словом, того старался привлечь к полезному втайне приносимою о нем молитвою.

Отец Антоний обладал даром какого-то естественного красноречия или даже сладкоречия: слово его всегда было растворено духовною солью; даже и в шутливой форме оно содержало высокое назидание и отличалось особенною меткостию и своеобразною выразительностию100. Всеми чувствовалось, что в красноречии отца Антония крылась какая-то великая духовная сила; и сила эта заключалась, конечно, в том, что старец поучал не от книг, а от дел, что все слова его проистекали от искреннего доброжелательства к вопрошавшим его и всегда предварялись и сопровождались усердною молитвою о них ко Господу. Познакомившись с кем-нибудь, старец иногда как бы присматривался к нему, сначала говорил мало и только молился о нем. Но зато, когда наконец начинал говорить, его слово имело такую неотразимую силу, что иногда в течение одной беседы человек духовно перерождался. Люди с железным, непреклонным характером чувствовали, что упорство их сокрушалось, сердце их наполнялось какими-то новыми чувствами; и между тем как прежде во всю свою жизнь никому ни в чем не уступали, от слов отца Антония возгоралось в них желание ни в чем не следовать своей воле и своему разуму, но всю волю свою предать святому старцу. Под духовным влиянием отца Антония и по глубокой его отеческой заботливости люди, увлекавшиеся вольнодумством и светскою жизнию, делались искренними, ревностными и послушными чадами Святой Церкви; люди, предавшиеся суете и привыкшие к тому, чтобы все их причуды исполнялись, посвящали себя смиренной иноческой жизни; люди, потерянные в глазах общества и в собственных глазах, обращались к христианской жизни, отрекались мира и остаток дней своих посвящали Богу… Многие испытывали над собою духовную силу отца Антония; сначала были привлекаемы его любовию и снисходительностию, а потом незаметно переходили к тому, что и всю жизнь свою отдавали в его руки.

Отеческую снисходительность к человеческим немощам отец Антоний умел где следует соразмерять с благоразумною строгостию. Во-первых, относительно учения, и преданий, и заповедей Святой Православной Церкви и вообще относительно всего Божественного он был неумолимо строг. Если кто отступал от строгости понятий церковных, то хотя судить о нем отец Антоний уклонялся, но сам никогда не соглашался с тем, что противоречило учению Церкви во всей его чистоте и строгости; никто не мог убедить его дать благословение на отступление от канонических правил. Он повторял в подобных случаях слово: «Нам дана власть разрешать грехи, а не разрешать на грехи». Несомненно веруя всему, чему учит Церковь, и неуклонно соблюдая то, что она заповедует101, он и от всех духовных детей своих требовал такой же несомненной веры и такого же послушания. На прекословия других отвечал молчанием или уклонялся от прений, отвечая на все возражения одно: «Так учит Церковь, так принято Святою Церковию». Во-вторых, сам подавая высокий пример совершеннейшего послушания старшим, он и от тех, кто к нему относился, с большою строгостию требовал повиновения и почтения к родителям, и начальствующим, и духовным отцам, говоря, что к ним относится слово Господне: Слушаяй вас, Мене слушает102.

Наконец, от тех, кто находился под его полным руководством, требовал и в отношении к себе точного послушания. Однажды сказавши, не любил изменять и даже повторять своего слова; при этом иногда указывал на изречение святого Григория Богослова: «Не безумными ли считаем тех, которые дважды об один и тот же камень спотыкаются?» Если кто-нибудь из его духовных детей, получивши заповедь, переспрашивал старца, то уже ответа не получал.103 Для преданных его духовных детей не было строже наказания, как если старец скажет: «Как хотите». Если при этом лицо его, всегда приветливое, принимало строгий вид, то этого никто из них не мог вынести без тяжкой скорби. Вообще, кто отступал от полученного решения, тому старец умел давать почувствовать его вину и уже после слезного, искреннего раскаяния прощал и становился по-прежнему милостив и любвеобилен. Впрочем, он так поступал только с преданными духовными детьми. В других же случаях, если он в ком замечал недоверие к его словам, то, незаметно для них самих, умел уклоняться и предоставлял их собственной их воле, тяготу которой они сами должны были и понести; но и в таком случае старец не изменял ни своей любви к ним и благоволения, ни даже благой о них мысли, стараясь и внутренне извинить их. Одного старец не мог вынести равнодушно — ропотливости, особенно по пустым причинам, и говаривал, что, по слову святого Исаака Сирина, и Сам Бог всякие немощи человеческие сносит, человека же всегда ропщущего не терпит и не оставляет без наказания (Слово 85). В беседах с такими людьми у благодушного старца вырывались иногда и резкие выражения, а после он готов был у духовных своих детей просить «милостивого прощения и разрешения». И вообще, если в чье-либо сердце вкрадывалось неудовольствие против отца Антония, то он не оправдывался, а часто просил прощения, говоря, что хотя совесть его ни в чем не обличает, но несть человек, иже поживет и не согрешит, что один Бог без греха и что святой апостол Павел о себе говорит: Ничесоже бо в себе свем, но ни о сем оправдаюся, востязуяй же… Господь есть104.

От духовных своих детей и знакомых отец Антоний получал много писем и, несмотря на болезненное свое состояние, по возможности понуждался отвечать всем большею частию собственноручно. После его кончины собрано много его писем, и более, нежели сколько ожидали и те, которые близко его знали. Из них выбраны письма, содержащие общее назидание, и изданы в особой книге105. Они отличаются теми же достоинствами, как и устные его беседы, тем же естественным красноречием и сладкоречием, тою же назидательностию и своеобразною выразительностию и силою. Слог их совершенно особенный, свойственный одному отцу Антонию. В них ясно отпечатлелись все высокие душевные свойства любвеобильного старца. Читая их, как будто слышишь самую его беседу. А потому, кто желает получить более полное понятие об отце Антонии, тому советуем мы прочитать самые письма; они дополнят скудость нашего очерка.

В дополнение к сказанному приведем из множества несколько примеров, свидетельствующих о силе назиданий отца Антония и о духовных его дарованиях. Однажды пришел к нему некто в великом горе, что единственного его сына, на которого он полагал всю надежду свою, исключили из учебного заведения. «Да молитесь ли вы о сыне?» — неожиданно спросил его старец. «Иногда молюсь, — отвечал тот, запинаясь, — а иногда не молюсь». — «Непременно молитесь о сыне, усердно молитесь о нем; велика сила родительской молитвы о детях». По этому слову безутешный отец, который доселе не очень был усерден к молитве и к Церкви, от всей души стал прибегать ко Господу и молиться о сыне. И что же? Чрез несколько времени обстоятельства переменились, мальчик был принят в заведение и благополучно окончил в нем курс, к великому утешению отца, который во всю жизнь только это наставление и принял от отца Антония, но всегда с умилением об нем вспоминал и рассказывал, говоря, что одно это простое слово богомудрого старца доставило ему величайшую душевную пользу на всю его жизнь.

Посетили старца два помещика, из которых один уклонялся в вольнодумство и в течение разговора выразил сомнение в истинности повествования о том, что святой Иоанн, архиепископ Новгородский, на бесе ездил во Иерусалим (см. Четьи Минеи 7 сентября). «Нельзя же верить таким вещам!» — «Да, в прежние времена святые разъезжали на бесе, а теперь бес так и разъезжает на иных российских дворянах», — отвечал значительно старец и засмеялся с грустным чувством укора. Слова эти произвели почему-то такое впечатление на собеседника, что он вдруг присмирел, смутился и потом заплакал. Товарищ его тотчас удалился из комнаты, оставив их вдвоем. Предмет и ход разговора между старцем и этим господином неизвестен; но слезы на глазах того, кто пред сим говорил так вольно, показывали, что беседа между ними была и что сердце его отозвалось на беседу старца; и хотя вольно судивший господин и старался принять после обычный свой вид, но глаза его не осушались более часа.

Некто усомнился в истине свидетельства Барского106, что в Иерусалиме на Пасху сходит с неба Благодатный огонь. «Если бы вы сами увидели, поверили ли бы вы?» — спросил отец Антоний. «Поверил бы». — «Ну так кому же мы должны больше верить: вам, которые не видали, или Барскому, который видел?»

Одна девица, прощаясь с старцем, шутя попросила его помолиться, чтобы Господь помог ей выйти замуж. «Да ведь вы не хотите идти замуж?» — сказал он ей. «Хочу», — настаивала она на своем. Через несколько времени, посетив старца, была встречена им такими словами: «Зачем вы меня всё обманываете? Я вам хотел даже писать». Когда та, забывши про свою шутку, которую она по светским понятиям считала невинною даже в разговоре с духовным мужем, в недоумении отвечала, что не помнит, чтобы обманывала его, отец Антоний напомнил ей о ее последней просьбе при прощании: «Я по вашему слову три раза принимался молиться о том — и три раза слышал голос: “Не то ей нужно!” Зачем же вы меня обманываете?»

Другая особа, когда однажды отец Антоний устремил на нее испытующий проницательный свой взор, чистосердечно объяснила ему, что она боится, когда он так на нее смотрит. «Вы видите все мои грехи», — прибавила она. «Напрасно вы так думаете, — возразил старец. — О чем я помолюсь и что Бог мне откроет, то я и знаю; а если Бог мне не откроет, то я ничего не знаю».

Однажды приходит к отцу Антонию встревоженный чиновник с просьбою: «Батюшка! Завтра я выхожу на дуэль; отслужите молебен, чтобы Бог защитил меня». — «Что вы, что вы! — отвечает старец. — Идете на дуэль, чтобы убить человека, и просите помощи от Бога. Опомнитесь, что вы говорите? Шестая заповедь говорит: не убей. Да и законом гражданским запрещены дуэли; а вы пришли еще ко мне, служителю алтаря, просить благословения на дуэль, на убийство! Мы молимся о мире, о прощении обид — так я прошу вас оставить это богопротивное дело и смириться. Если вас обидели, простите; а если вы обидели, просите прощения, — если угодно, и я за вас попрошу». И так при помощи Божией дело умиротворилось.

Случилось, что отец игумен в продолжение целого года не принимал одну духовную дочь, — для наказания или ради испытания, не знаем, но несомненно одно, что ради душевной пользы. По прошествии года присылает келейник сказать той особе, чтобы она в лесу набрала фиалок и принесла их к нему. Между тем был уже конец мая месяца, а фиалки в нашем месте цветут только в начале весны. С скорбию и недоумением пошла эта особа в лес, долго ходила и с трудом отыскала вместо фиалок несколько поблекших стебельков и понесла их к старцу. Старец вышел с строгим и недовольным выражением лица. «Когда дают какое-либо поручение, — сказал он, — должно исполнять оное удовлетворительно». С тем и отпустил принесшую. С скорбию пошла она от него, но потом подумала: «Если старец велел, то, верно, это возможно, невозможного он не потребовал бы. Пойду опять в лес. За его святые молитвы не поможет ли Господь исполнить то, что приказано?» Едва взошла в лес, видит: на небольшой поляне множество свежих благоухающих фиалок. С радостию нарвавши огромный букет, поспешила опять к старцу, который на этот раз вышел с веселым приветливым лицом, принял фиалки, поблагодарил ее и потом сказал ей: «Вот видишь ли, какова сила святого послушания».

Некоторые лица, коротко знавшие отца игумена Антония, сообщили нам письменно свои о нем воспоминания, которые и помещаем здесь.

«Вскоре по поступлении моем в Оптину пустынь, — пишет И. Ан., — я за отсутствием старца моего батюшки отца Макария, по благословению отца архимандрита Моисея, стал ходить на откровение помыслов к отцу игумену Антонию. Я поспешил воспользоваться временем ученических моих к нему отношений и хотел однажды открыть ему всю свою жизнь или по крайней мере что поважнее. Обыкновенно, приходя к нему, я становился на колена и так стоя открывал помыслы и получал наставления. Но когда я положил в мысли открыть ему свою жизнь, то едва отворил дверь, он встретил меня сам, поспешно подошел; я наклонился, чтобы стать на колена, он подхватил меня и торопливо сказал: “Нет, уж не становитесь на колена-то, не становитесь, пожалуйте не становитесь; скоро сам старец воротится (то есть отец Макарий, которого и он называл по смирению старцем), ему объясните, ему объясните; он скоро приедет. Прощайте!” — и таким образом не дал мне не только исповедать ему историю всей моей жизни, но не принял на этот раз и обыкновенного откровения помыслов, которое каждодневно прежде сего выслушивал охотно. Так я и вышел ни с чем».

«В один вечер, — так сообщает занимавшийся у отца Антония письмоводством послушник, — застал я старца за перевязкою его больных ног, на которые без содрогания и постороннему зрителю нельзя было смотреть. Сочувствуя старцу в его страданиях, сердце мое согревалось любовию к нему, и мыслил я так: вот старец и не предполагает совсем, и не знает, как я его сердечно люблю. Только что успел я это про себя подумать, он мне и говорит: “Вот я знаю, что П. П. очень меня любит”. И спрашивает меня: “Верно ли я это говорю?” На что я ему и отвечал: «Вы, батюшка, справедливо изволите говорить, что я вас очень сильно, сердечно люблю».

«Однажды, — пишет тот же послушник, — имел я неосторожность рассказать одному из отцов обители некоторый случай, свидетельствовавший о прозорливости старца. Немного спустя он прислал за мною своего келейника, чтобы я к нему явился. По приходе моем увидел я старца, выходящего из дверей своей спальни в самом тревожном состоянии; лицо его бледно и выражало сильное волнение и гнев. “Вот что я тебе скажу, — сказал он, — если ты желаешь пользоваться моими советами, то прошу тебя, никому не передавай моих слов и разговоров с тобою, но храни их только в своем сердце”. Желая успокоить старца, я обещал в точности исполнить его заповедь, и он, благословивши меня, отпустил».

«Много раз, — пишет послушница К-го монастыря А., — случалось мне беседовать с отцом Антонием, но в особенности я любила слушать, как рассказывал он про свою пустынную жизнь; да и сам батюшка любил вспоминать об ней, всегда говоря, что никогда ему не бывало так хорошо, так отрадно, как в пустыне. Между тем жизнь пустынников была очень скудная. Жили в лесу, не имея ничего; а смолоду жили они в семье довольно роскошно. “Бывало, еще спишь, — скажет батюшка, — а мать уже зовет: вставай, уже завтрак готов; и пойдет одно за другим, разные удовольствия”. А тут питались они одними огородными овощами, или лучше сказать, одною репою, потому что другого ничего и не росло; редко когда кто из помещиков пришлет хлеба, то его уже берегли как просфору, чтоб и крошка не пропала. Однажды, рассказывал старец, им пришлось встретить Пасху так скудно, что у них ничего не было, но они не упадали духом. Отпели утреню; с иконами, какие у них были, обошли крестным ходом вокруг кельи, воспевая радостное “Христос воскресе” и утешаясь и радуясь о Господе душою. Когда же пришел час трапезы, то отец Моисей в похлебку из той же репы влил несколько маслица из лампады и благословил разговляться. Но этим Господь хотел испытать их терпение, потому что на другой же день от соседнего помещика была прислана им провизия.

Дивный старец! Кто может выразить всю его любовь, какую он имел к ближнему? Как он умел утешить, с какой бы скорбию кто ни приехал к нему! Что бы ни было на душе, все отлетало при его словах; даже, кажется, как только ступишь, бывало, на порог его келлии, как только взглянешь на это святое лицо, куда что денется. Он же и сам знал, кому что сказать и чем утешить, потому что имел дар прозорливости.

Однажды я пришла к нему смущаясь некоторыми помыслами и вообще с какою-то грустью на душе, но не объяснила об этом старцу, потому что была не одна с ним. Старец, провожая всех нас, положил свою руку на мое плечо и сказал: ‘Не грусти! Промысл Божий устроит все к лучшему, положись на него”. И все отлетело; я почувствовала неизъяснимое спокойствие духа и не высказавши того, что хотела. Видимо, старец и сам узнал, что у меня на душе.

Еще раз я была поражена его прозорливостию. Была я у него с братом моим и сестрою; беседа началась и продолжалась о посторонних предметах, не интересных для меня.

Я пороптала сначала на брата, что он с таким старцем говорит о таких пустяках и мучит больного старца; но видя, что и батюшка не переменяет разговора, я осмелилась пороптать и на самого старца. “Что это? — помышляла я. — Батюшка ведь знает, что мы здесь ненадолго, хоть бы сказал что на пользу, а то что в этих беседах?” Когда мы стали прощаться, батюшка благословил всех; а когда я подошла и поклонилась ему, батюшка сказал: “Уже вы меня простите, ведь я всё не дело говорю”. Я была поражена этими словами, но он с ласкою прибавил: “Приходи ко мне после вечерни”. Да, много было случаев его прозорливости: иногда хочешь что спросить, да не знаешь как, а он сам, бывало, об этом и начнет и прямо скажет на невысказанные мысли».

Наконец предлагаем читателям нашим записки об отце игумене Антонии бывшего директора К-ой гимназии С. И. Я-го, почтенного и заслуженного 80-летнего ветерана, который при старом устройстве русского флота два раза совершил кругосветное плавание, несколько лет жил в Северо-Американских колониях с известным А. А. Барановым107 и после всех треволнений мирских мирно оканчивает дни свои в одной монашеской обители. Отзывы такового многоопытного старца имеют особенную цену и значение.

«Когда я вышел в отставку, — говорит он, — в нашем имении не было дома и мы должны были жить в Калуге в наемной квартире. Хотя жили мы весьма ограниченно, но при нашем большом семействе нам недоставало на содержание одних доходов из имения и получаемой мною пенсии, так что мы входили в долги; а потому необходимо было выстроить дом в деревне. Поэтому я обратился к батюшке с просьбою: “Батюшка, благословите дом строить в деревне”. — “Извольте, — отвечал он, — Бог благословит”. — “Прошу и помолиться, чтоб Бог помог”. — “Буду и молиться”. Надо знать, что в это время денег у нас было всего только 400 рублей ассигнациями да заготовлено было 100 бревен. С такими скудными средствами я начал строить порядочный дом. Что ж? Чрез молитвы и благословение отца Антония Бог неожиданно, невообразимо посылал нам, так что в одно лето дом вчерне был отстроен и покрыт. На другое — настланы полы, поставлены печи, рамы, двери и прочее, и к осени мы уже могли перебраться в него и жить. По исчислении всего один дом, кроме надворного строения, стоил нам более 2000 рублей серебром, а со службами — более 3000 рублей серебром. Дом вышел теплый, покойный, поместительный и красивый. Видимо, что Господь помог нам за молитвы и благословение отца Антония.

В 1860 году пред сырною неделею я простудился и занемог в деревне тяжкою болезнию; у меня образовался на спине карбункул. Я исповедался, причастился Святых Таин. Из Калуги привезли доктора, который, осмотрев, велел немедленно везти меня в Калугу. Ужасно, что я претерпел в этом переезде по страшным ухабам, но, благодарение Богу, приехал. В это время наша соседка отправлялась в Оптину говеть. Я просил ее передать оптинским старцам о моей болезни и просить отца Моисея, отца Макария и отца Антония помолиться о моем выздоровлении. Все они приняли во мне живое участие, а отец Антоний прямо сказал: “Пусть молятся домашние; Бог милостив, он выздоровеет”. И, подлинно, Бог услышал его молитвы. Мне было за 70 лет, и такая тяжкая болезнь; доктора мало имели надежды, сделали операцию, и Господь по молитвам почтеннейшего отца Антония и за слезные мольбы семейства моего воздвиг, можно даже сказать воскресил, меня с смертного одра.

В 1863 году мы пожелали ехать на богомолье в Задонск и в Воронеж. В это время везде было очень неспокойно: жгли города, села, много было разбоев, даже дома помещиков грабили; недалеко от нас выжгли большое торговое село и несколько деревень. Опасно было оставить имение и дом. Я пишу к отцу Антонию: “Батюшка, благословите! Мы собрались на богомолье к святителю Тихону и в Воронеж, и помолитесь о помощи Божией благополучно съездить нам. Так как теперь опасное время: разбои, грабежи, жгут города и села, — то как вы посоветуете? Можно ли нам всем ехать и оставить дом и имение или одному остаться, и конечно мне? Он отвечал: “Поезжайте все. Сказано: Ополчится ангел Господень окрест боящихся Его108. Оставьте кого понадежнее из людей и поручите все Богу, а сами поезжайте все. Бог милостив, будет все цело и благополучно”. И так, надеяся на его молитвы, мы отправились все: я, жена и четыре дочери, в своем экипаже, на своих четырех лошадках. С нами был наемный кучер, который иногда пил запоем. Помолясь Богу, мы выехали из деревни 2 сентября. В этот осенний месяц надо было ожидать дождей и грязи, но мы, по молитвам отца Антония, во все время пользовались прекрасною сухою погодою; было тепло, превосходно, лучше лета, потому что не так жарко. Так мы отлично съездили: и на богомолье все были, и воротились здоровы; и лошади ни одна не занемогла, повозка не ломалась и кучер был трезв и вел себя хорошо. По приезде дома нашли все цело, благополучно и в порядке. Вот как сильна молитва отца Антония!

Однажды я с дочерью и с сыном поехал в Оптину поговеть. Мы пробыли там Благовещение, — зимняя дорога уже портилась, и река едва держалась. В самое Благовещение после обедни мы зашли к батюшке, простились и получили благословение ехать. После обеда заложили лошадей, уложились; но поднялась страшная метель, как говорится, света Божьего не видать — ехать было невозможно. Это крайне меня опечалило; тоска, грусть напала. Я пошел в особую комнату, упал на колена пред образом и со слезами молился так: “Господи! Я недостоин, чтобы Ты услышал меня; но ради молитв раба твоего отца Антония прекрати эту метель и дай нам возможность ехать”. Что ж? К величайшему моему удивлению и великой радости, снег стал тише, тише, и не успел я встать от молитвы, как метель прекратилась и мы тотчас поехали. Вскоре прояснело. Мы очень благополучно приехали в Калугу и далее в нашу деревню.

Объезжая училища, один раз ночью я ехал из Людинова завода на большую дорогу, в село Маклаки. Дорогою поднялась страшная метель и холод; места незнакомые, мы сбились с дороги и плутали; ни жилья, ни дороги не можем найти; дошли до отчаяния, оставалось замерзнуть. Я внутренне молился Богу, чтобы избавил от беды и указал мне путь ради молитв раба Своего отца Антония. Вдруг являются двое: я прошу их указать дорогу на село Маклаки и обещаю им награду. Один пошел с кучером, а другой остался около повозки, и мы потихоньку поехали. Последний все высматривал, что лежит в повозке. Подле меня лежал заряженный мушкетон и сабля, мушкетон я взял рукой. Так мы с час проехали. Потом они было поворотили лошадей вдруг в сторону, я велел кучеру сесть и править так, чтобы ветер дул с правой стороны. Тогда провожатые мои вдруг кинули меня и бежали. Оказалось после, что это были разбойники. Вскоре мы услышали лай собак и подъехали к огороже села Маклаков и, благодарение Богу, благополучно приехали на постоялый двор и ночевали. Там узнали, что в селе перед нами были разбойники и ограбили один дом. Так Господь, по молитвам отца Антония, послал воров указать мне дорогу. Много подобных случаев было со мною: ночью собьешься с дороги, помолишься умом к Господу, чтобы ради молитв отца Антония указал путь, — и немедленно является помощь — или прохожий, или обоз наедет и укажут.

Один раз из деревни послан был человек в Калугу за покупками и привезти письма, газеты и 50 рублей серебряных денег. Это было осенью. На другой день вечером человек должен был воротиться; но к вечеру пошел дождь, ветер; наступила ужасная темнота, дорога скверная, мостики плохи; человека нет — я очень тревожился. Пробило 8 часов, вот и 9, дождь все больше; лошадь слабая и человек не совсем надежный; вот 11 часов ночи, все легли спать, а я стал на молитву, со слезами прошу милосердого Бога, чтобы ради молитв отца Антония помог благополучно возвратиться человеку. Верите ли? Честью заверяю: кладу только третий поклон, как слышу, что в передней отворяется дверь; беру свечу, выхожу — и какая радость и удивление! Человек промокший возвратился благополучно и привез всё не повредивши. Слезы благодарности у меня показались на глазах. Подобных случаев было несколько со мною, что по молитвам отца Антония я получал скорую помощь.

Дочь моя девица Е. очень долго была больна — простудилась, открылся кашель, лекарства не помогали; она исхудала, едва ходила, начиналась чахотка. Мы просили отца Антония помолиться об ней; он обещал, и с тех пор она видимо стала выздоравливать. Бог воскресил ее, она выздоровела совершенно и теперь здорова.

Вот еще случай. Мы жили в деревне очень тихо и почти уединенно; но часто были в нужде и в затруднительном положении. Один раз я очень грустил; такая напала печаль и от недостатков, и от наветов даже от близких, что я угнетен был великою скорбию. Вдруг неожиданно получаю письмо от почтеннейшего отца Антония, который пишет: “Прочитайте вот такое-то житие — и Бог успокоит вас!” Это меня очень удивило. Как он за сто верст узнал скорбь мою и о чем я грустил? Потому что это житие именно соответствовало моей печали и обстоятельствам, и я поистине был утешен и успокоен. Прочитавши его, я получил великую надежду на помощь Божию. Утеши его, Господи, там, в будущей жизни, как он меня здесь утешил. А как он был гостеприимен и радушен! Когда приедем в Оптину и придем к нему, угощает нас чаем и при его болезни сам иногда подает и просит покушать, потчует всем, что ему подарят; сам не кушает, а все распотчует. Нальет в стаканы бутылочного меду, угощает нас и говорит: “Кушайте! Это питье холодное, но от согретого любовию сердца”. Подлинно, какое вкусное, приятное у него было это питье и чай такой вкусный за его благословением.

Когда три мои дочери пожелали идти в монастырь, то сказали об этом отцу Антонию и просили его, чтобы он за них попросил моего соизволения. Когда же он передал мне желание моих дочерей, это меня несколько смутило. Я говорю: “Батюшка, как же мы с женою на старости без подмоги останемся?” Он отвечал: “У вас останется еще одна дочь и сын”. Я возражал, что состояние наше весьма ограниченное, я не могу им давать более 200 рублей серебром в год на все их содержание; а этого им недостаточно. “Об этом не беспокойтесь, — сказал он, — Бог пошлет, лишь бы было доброе произволение”. И подлинно, его слова сбываются. Бог невидимо помог и все устроил. Вскоре открылся случай купить им поместительную, удобную, почти новую келлию. Когда позволили им одеться в монашеское платье, которое нужно было пошить на свой счет, и еще должно было внести вклад в монастырь, в это время денег у нас не было; мы находились в тесных обстоятельствах. Я давно уже публиковал к продаже все свое имение и особо одну небольшую отдельную пустошь в 22 десятины, но из покупщиков никто не являлся. А тут, к великому нашему удивлению, по молитвам отца Антония приехали в Калугу из Тульской губернии за 130 верст торговать одну эту маленькую пустошь. В газетах публиковано было: “Адресоваться в Калугу к сыну нашему такому-то”. На этот раз сын уехал по делам в Рязанскую и Воронежскую губернии; следовательно, эта барыня, не заставши нашего сына, воротилась бы назад и продажа не состоялась бы. Но смотрением Божиим случилось так, что я с женою поехал в это время в Калугу, чтобы отслужить молебен и приложиться к чудотворной Калужской иконе Божией Матери, которая в это время принесена была в Калугу. И, чудное дело, мы с этою покупщицею приехали в Калугу в один день; а на другой день она явилась к нам с предложением. Я повез ее показать пустошь, пустошь ей очень понравилась, даже наклон и положение земли, все соответствовало ее желанию. Дело тотчас уладилось; покупщица дала почти ту цену, которой я желал. Таким образом мы внесли вклад в монастырь, одели детей и еще удовлетворили кое-каким нуждам. Как они теперь счастливы, что Господь избавил их от мира, и еще тем, что не оставляет их!

По молитвам отца Антония мы хорошо, удобно и мирно разошлись и расквитались с крестьянами; они пошли на выкуп. По его молитвам мы наконец продали все наше имение и имели возможность уплатить все наши огромные долги, до 15 000 рублей серебром, и еще осталось довольно детям. Это великая для меня радость, что я уплатил все мои долги и умру спокойно, никому не должен. Надо знать, что имение наше давно публиковано было к продаже и цена назначена была 20 000 рублей серебром; но из покупателей никто не являлся. Наконец один предлагал нам 18 000 рублей серебром, притом половину выкупными свидетельствами, а частию в долг. Мы теряли 2000 рублей серебром; нам было невыгодно, однако я и на это соглашался, но покупатель отказался. О продаже имения я сказал отцу Антонию. Он мне говорит: “Вы немного уступите, и если дадут 15 000 рублей серебром деньгами, а не в долг, то вы уступите, согласитесь”. Я говорю: “Хорошо; хоть и дешево, но нам необходимо продать”. Случилось так, что в самый день кончины отца Антония, 7 августа, явился к нам покупатель имения, с которым мы сошлись, и как ни бились, чтобы взять дороже, но должны были согласиться и уступили за 15 000 рублей серебром; за ту самую сумму, которая назначена была от отца Антония.

Однажды пред праздником Святой Пасхи я писал к отцу игумену Антонию: “Известные вам мои соседки А. и В. очень больны безнадежно: первая больна два года — рак на груди, и уже тело на этом месте сгнило, так что видны кости. Другая также опасно больна; доктора не надеются на ее выздоровление, а у нее семь человек малолетних детей: помолитесь за них Богу. Он отвечал, что первая своею болезнию очистится от грехов, что надо ей потерпеть и не роптать; а вторую Бог помилует ради детей. Действительно, первая поболела и скончалась прекрасною христианскою кончиною; а вторая, сверх ожидания докторов, стала поправляться, — и странное дело, что в самый день, как писал письмо отец Антоний, ей стало лучше, и потом поправилась и выезжала. Но в настоящее время она опять больна. Видно, так Господу Богу угодно и так нужно.

По благословению и по молитвам отца Антония Господь привел меня для покаяния в святую обитель. Из многих случаев можно было видеть, что отец Антоний имел дар прозорливости. Несколько раз случалось со мною, что я думаю о чем-нибудь сказать ему и просить его совета, но он сам, узнавши мои мысли, предупредит меня: “Вы хотите то сделать или о том-то спросить?” — и прямо выскажет все, что я думал, и даст совет. Когда, бывало, отъезжаем домой, при прощанье он всегда одарит все семейство разными вещицами: кому образок, кому подсвечничек, кому книжечку — или что-нибудь всякому даст на память; потом благословит и проводит, иногда сойдет с крыльца и с больными ногами провожает нас до калитки и все благословляет; иногда появлялись у него на глазах слезы, так он любил нас! В последний раз мы посетили его больного на смертном одре в конце июля; а 1 августа после Божественной литургии мы в последний раз простились с ним, простились навеки. Как он ни был тяжко болен, но принял нас с великою любовию, несколько разговаривал; сел на постели, каждого из семейства благословил; которых не было — вспомнил всех и заочно благословил; каждому дал по образку. Наконец мы со слезами расстались с ним, и он заплакал. Ангел, благодетель наш! Да внидет он в радость Господа своего! Единому Богу слава во веки. Аминь».

Наконец, считаем погрешительным умолчать об одном замечательном случае из жизни отца Антония, в котором ясно обнаружилась и сила его молитвы, а также и то, каким нападениям со стороны врагов рода человеческого подвергаются духовные люди за свое попечение о душевном спасении ближних.

Благочестивая девица Р. (ныне послушница Т-ской девичьей обители) подверглась такому же искушению, как некогда святая мученица Иустина, то есть преследованию одного человека, который, видя, что все его усилия возбудить в ней к себе взаимность остаются тщетными, обратился к чародею и с его помощию стал наводить волхвования на нее. Предупрежденная о сем чрез верную служанку, начиная ощущать в себе действие вражеской силы, эта девица, кроме Бога, нигде не могла искать себе помощи, потому что не имела знакомства с лицами духовной жизни. В одну ночь вышеупомянутая служанка видит сон, что монах высокого роста, вошедши в комнату ее барышни, изводит ее в монашеской одежде. Вскоре после сего сна родные этой девицы, никогда не принимавшие монахов в своем доме, неожиданно выразили желание познакомиться с отцом игуменом Антонием.

А вечером того же дня, по особенному устроению Промысла Божия, и сам отец Антоний, без приглашения, посетил это семейство, хотя прежде не был с ним знаком. Это посещение очень важно. В нем ясно выказались и Промысл Божий о сем семействе, и явное действие бесов, бессознательно многими ныне отвергаемое, и духовная сила самого отца Антония. Вот что заподлинно о сем известно. При вступлении в дом целая толпа бесов видимо напала на отца Антония, с бранью и угрозами воспрещая ему вход; но старец не убоялся угрозы врагов рода человеческого, со смирением призвал в помощь имя Божие, и Бог разогнал их. Когда он вошел, всеми было замечено, что мертвенная бледность покрывала лицо его. Служанка же, увидавши его, узнала, что именно его видела во сне. Девица Р. с первого взгляда почувствовала к отцу Антонию полное духовное расположение и доверие и решилась письменно открыть ему историю всей своей жизни. Старец понял, что одно спасение для этой девицы — удалиться в монастырь, но об этом родные ее и слышать не хотели; уговаривать же их отец Антоний находил невозможным и бесполезным, а потому только молился об избавлении девицы Р. от окружавших ее сетей вражиих и письмами своими укреплял ее в томлении от невидимой силы бесов, наведенных на нее чародеем. Чрез несколько времени отец Антоний посоветовал всему этому семейству отправиться в N монастырь, где должно было совершиться пострижение в монашество некоторых лиц. Предложение это было принято, и, за молитвы отца Антония, обряд пострижения произвел такое глубокое впечатление на мать девицы Р., что при выходе из церкви она неожиданно объявила свое согласие на вступление ее в монастырь. Девица Р. с великою радостию и благодарением Бога поспешила воспользоваться дозволением матери и вступила в Т-ской монастырь, где и доныне находится. Однако чародей хвалился, что и из обители вытащит ее. Действительно, юная послушница продолжала ощущать в себе действие вражеской силы, не имея покоя ни днем, ни ночью; и опять находила подкрепление в молитвах и советах отца игумена Антония. Совершенное же избавление от томительного вражеского искушения юная страдалица получила чрез молитвенное содействие великого современного святителя, имя коего благоговейно почитается во всех концах России и за пределами ее, — ныне почившего Московского митрополита Филарета. Однажды он явился в сонном видении девице Р., прочел 60-й псалом, велел ей повторять вслед за ним все стихи оного и потом дал ей заповедь ежедневно читать этот псалом. Проснувшись, она почувствовала, что искушение, томившее ее в продолжение многих лет, совершенно отошло от нее.

Знаем, что этот рассказ некоторым читателям покажется невероятным. Но не находим ли мы множество подобных случаев в повествованиях о житиях святых, которые Святой Церковию приняты за истинные? Притом достоверность нашего рассказа, записанного в точности со слов самой девицы Р., подтверждается собственноручными к ней письмами отца игумена Антония, которые были нам сообщены в подлиннике и которые напечатаны в собрании писем отца игумена Антония109. Вот собственные слова отца Антония из его письма от 2 октября 18** года: «Когда же пришел час воли Божией быть мне у вас, то вначале целую толпу бесов встретил я, с бранью воспрещавших вход, но Господь разогнал их; и хотя я сам многогрешен есмь и несмь достоин спасать других, но Господь Бог, по велицей милости Своей к вам, избрал меня, недостойного, орудием к тому быть, чтобы поспешить ко изведению вас из глубокой пропасти (что было предварительно открыто во сне служанке вашей), и когда бы отсрочили исход ваш еще до году и более, то Бог весть, чего бы не встретили? Мне история ваша последних двух лет пребывания вашего в родительском доме столь много и ясно раскрыта, что без сердечного содрогания вообразить не могу! Не зная прежде оной, не напрасно советовал я вам молиться святой мученице Иустине-девице, ибо тогдашнее положение ваше много было похоже на ее, о чем недавно я узнал и от всей души благодарил Бога со слезами, что святая душа ваша избавися от сети ловящих ее!»110

В заключение расскажем об одной достойной ученице отца игумена Антония, которая Промыслом Божиим была послана как бы во утешение старцу за все его труды о спасении ближних и примером своим показала, как сильно было влияние отца Антония на духовных его детей и какие плоды приносило его руководство, если принималось с верою. Девица из высшего светского круга, Екатерина Александровна П[оливанова]111, еще с молодых лет почувствовала в себе призвание от Господа к духовной жизни и взирала на все земное как на временное пустое зрелище; но, не находя поддержки такому своему душевному настроению, как бы поневоле принимала участие в жизни и обычаях того общества, среди которого возросла, и провела немало лет в Петербурге в обычной светской рассеянности и в шуме празднующих112, как о ней впоследствии выразился отец Антоний. Познакомившись со старцем, она с горячею верою предалась духовному его руководству, под влиянием которого добрые ее природные качества получили надлежащее направление. Божие призвание к благочестивой жизни сильнее заговорило и превозмогло над кратковременным увлечением мирскою суетою, и вскоре в ней созрела решимость удалиться от света и приблизиться к Богу уединением и воздержанием, строгим хранением целомудрия и молитвою. Родственные связи не дозволяли Екатерине Александровне совершенно оставить мир; но она и среди мирской суеты проводила благочестивую жизнь и находила себе духовное утешение в посещениях Оптиной пустыни, где проживала на гостинице. Вкратце можно об ней сказать: каков был старец, такова была и ученица. Усердие к молитве и к церковной службе имела примерное. Прежде, когда жила в Петербурге, она ранее 10 часов не вставала, теперь же она в час пополуночи всегда уже была одетою, и, как ударят в колокол к утрене, она спешила в церковь, чтобы прежде начала поспеть на молитву. И вообще, благовест, призывающий к какой бы то ни было церковной службе, заставал ее всегда готовою идти в храм или уже на пути. Духовное же ее расположение к старцу росло, как она сама выражалась, не по дням, а по часам, и наконец достигла она такого блаженного состояния, что сделалась истою послушницею отца игумена Антония: помнила только Церковь Божию и старца. Внимая единственно себе и душевному своему спасению, заботилась об одном — чтобы исполнить все его заповеди и ни в чем их не нарушить; остальное все как будто для нее не существовало.

Обучая ее послушанию, отец Антоний иногда отсекал некоторые и по-видимому благие желания ее. Так, величайшим утешением для Екатерины Александровны было видеть старца и беседовать с ним; а отец Антоний в одно время, в бытность ее в Оптиной, благословил ей приходить к нему только однажды в неделю; в другие же дни ей было дозволено принимать благословение в церкви, и только. Это было самое тяжкое и чувствительное испытание для Екатерины Александровны. Иногда она не могла удержать себя и искала случая приходить к старцу и в другие дни; но сама сознавалась, что тогда лишалась спокойствия и на нее нападала мучительная тоскливость и скука. Когда же в точности исполняла заповедь старца, тогда ощущала в душе своей усладительную тишину и спокойствие. Такова сила послушания!

Святые отцы называют отсечение своей воли кратчайшим путем ко спасению; и многие делатели блаженного послушания, как преподобный Досифей, в короткое время достигнув высокой меры духовного возраста, совершали свое земное течение. Так и Екатерина Александровна, не более 4 лет имевши духовного отношения к отцу игумену Антонию, скончалась 30 лет, и блаженная, необыкновенная ее кончина показала всем, в какое короткое время и в какое высокое преуспеяние человек приходит евангельским путем послушания своему духовному отцу.

Предлагаем здесь выписки из писем отца Антония, в которых он описывает последние дни и назидательную кончину Екатерины Александровны.

«С весны и все лето Екатерина Александровна, как свечка, горела и каждый день таяла, то есть оскудевала в силах. Любимый разговор ее был всегда о переходе в вечность. Ежедневно готовилась к смерти своей, как некая невеста к брачному венцу, с светлым лицом и радостным сердцем. Июля 27-го113 была особорована святым елеем, и после того чрез каждые два дня приобщалась Святых Христовых Таин, или даже чрез день, а последнюю неделю ежедневно. Со дня особорования ее ежедневно ее под руки водили ко мне, потом на стуле носили, а потом уже я ежедневно ходил к ней на гостиницу по два и по три раза в день.

После облечения Екатерины Александровны во ангельский образ, поздравляя с оным, я спрашивал ее при посещениях: “Како, сестро, имя твое во ангельском чине?” Она отвечала: “Многогрешная монахиня Евфросиния”. Я вторично ее спрошу: “Что же означает новое имя твое?” И она ответит мне: “Веселие и радость”. И я ей на сие скажу: “Дай тебе, Господи, вечное веселие и радость со святыми в Небесном Царствии”. И она с радостным лицом благодарила меня всегда: “Ах, как я вам много благодарна за святое имя сие!” Каковое вопрошение, по ее желанию, ежедневно повторялось до кончины ее. Со дня особорования святым елеем она была как бы переродившеюся; ко всем дышало сердце ее любовью, всех жалела, у всех прощения испрашивала и лично, и заочно, со всеми сделалась дружна и до самой кончины своей находилась в молитвенном настроении души, ни на минуту не выпуская из рук четок. В последнюю неделю ее жизни я спросил ее: как она молится? Она ответила мне: вот так — “Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй! Пресвятая Богородице, Царица Небесная, Матушка моя, возьми меня к Себе! Святый Архангел Михаил, святый Архангел Гавриил, святый Архангел Рафаил, возьмите душу мою! Святителю Николае, великий угодник Божий, сохрани душу мою!”

Подобным сему образом и других многих святых призывала она в молитве своей на помощь при исходе души: каковая истинно детская молитва ее чувствительна была для меня. Прежде кончины все свое раздавала, говоря: как я в мир сей родилась, ничего не имея, так и от мира отходя, желаю, чтобы ничего не было у меня. А раздавши все, с радостию говорила: вот и я теперь ничего у себя не имею, кроме единой надежды на спасение Божие!… Она искренно желала все свое оставить мне, но я, чтобы не опечалить ее, согласился на немногое и то употребил на поминовение ее души.

За две недели до кончины был уже у ней и гроб приготовлен, а за два дня до смерти просила меня, чтобы ее живую вынесть в церковь, чтобы там ей умереть; но я отказался это сделать. Отходный канон раз восемь или десять был читан над нею, и окончание оного дочитывала она сама и говорила: ‘Возлюбленные отцы мои, и братия, и сестры, и все знаемии! Помяните мою любовь и дружбу и молите Христа всех Бога милостиву быти ко мне в час кончины моей и по кончине”. Между тем она ежедневно исповедовалась и у всех мысленно прощения просила; и я каждый вечер окроплял ее святою богоявленскою водою и прощался с нею.

Скончалась она на праздник Усекновения главы честного славного пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, после бдения в самую полночь, в первом часу114. За полчаса до кончины попросила засветить свечи у всех образов в гостиной келлии своей и начала радоваться, говоря: “Как теперь весело на моей душе, будто праздник какой!” Потом вскоре почувствовала внутренние спазмы, которые и прекратили ее дыхание. Три дня во гробе была похожа не на умершую, а на спящую деву, нисколько не изменившуюся в лице, только что не говорящую; и когда я, прочитавши над нею разрешительную молитву, стал ее влагать ей в руки, то заметил их мягкими, а не окостенелыми. Истинно, дивен Бог не точию во святых Своих, но дивен Он и в наши времена среди нас, недостойных и грешных!… Благоговея к блаженно скончавшейся, хотя и много я об ней написал, но всего высказать о последних днях ее нелегко.

Теперь я посещаю ее ежедневно и бываю у ней по часу и более, любуясь на ее усыпальницу115, которая несравненно лучше той келлии, в которой она у нас жила. Ибо имеет два больших светлых окна и украшена многими иконами, а пред гробом ее на стене изображено Положение во гроб Спасителя, то есть плащаница, пред которой и лампада горит неугасимая, и я молюсь о ней, когда с радостию, а когда с печалию. Даровал бы и мне Господь Бог кончину христианскую, непостыдную и сколько-нибудь похожую на блаженную кончину благочестивой монахини Евфросинии». Вот как поведал сам отец Антоний о кончине достойной своей ученицы, кончине, свидетельствовавшей о блаженной загробной ее участи116.

Таковы были труды отца игумена Антония о духовном окормлении и спасении ближних; и таковы плоды этих трудов в тех, кто неуклонно следовал его наставлениям!

Мы видели, что отец Антоний, заботясь и трудясь о душевной пользе посетителей обители, вместе с тем умел поставить себя по отношению к ним в смиренное положение частного человека, избегая всякого внешнего значения. Еще более заботился о том, чтобы в самой обители среди братства занять самое смиренное положение. Назидательно и трогательно было видеть, как маститый старец с глубоким детским благоговением и искреннею любовию относился к старшему брату, отцу архимандриту Моисею, как к своему духовному отцу и начальнику и смирялся пред ним, как последний послушник. Приходя к нему, никогда без приглашения не входил во внутренние келлии, а, стоя в передней, дожидался, пока отец архимандрит его заметит и позовет; также, вошедши, не садился, а перемогался на больных ногах, пока не велят ему сесть. При других, в присутствии отца архимандрита, хранил глубокое молчание, разве только вкратце и вполголоса сделает кому приветствие; когда нужно было, почтительно объяснял что следовало и все слова отца архимандрита принимал беспрекословно, как волю Божию. И все это делал он не по принуждению, а от сердца и с искреннею любовию. Отец архимандрит же, с своей стороны, искренно уважал своего брата и часто имел с ним, особенно в последние годы, духовный совет и даже, говоря с другими, смирял себя перед отцом Антонием, выражаясь так: «Он настоящий монах, а я не монах!» Но вместе с тем, как муж духовный и мудрый, не забывал слов святого Иоанна Лествичника, что и самому себе, и подвижнику вредит тот душевный приставник, который никогда не предоставляет ему случаев получать венцы, каковые, по его усмотрению, он терпением заслуживать может; то есть он не мешал отцу Антонию смиряться и обращался с ним как с послушником. Многие этого не постигали, но отец архимандрит знал, чего жаждала душа отца Антония.

В отношении к братству отец Антоний не только воздавал всем должную честь, но по своему обыкновению почитал всех паче меры, всем оказывал приветливость и искреннюю любовь. Всем была известна всецелая его преданность отцу архимандриту Моисею и совершенное единодушие их, и, несмотря на это, если кто-либо имел скорбь или неудовольствие на настоятеля, все не обинуясь ходили к отцу Антонию искать у него утешения и просить его помощи и содействия. Отец Антоний, по глубокому своему смирению считая себя, как сказано, чужим и посторонним человеком в обители, никогда не входил в монастырские дела, не дерзал настоятелю, без вопрошения его, предложить какой-либо совет или ходатайствовать о ком-нибудь; но как себя самого, так и всё без рассуждения предоставлял его распоряжению. Поэтому, если кто-нибудь из братий приходил с какою-либо жалобою или просьбою, отец Антоний старался только оказать ему привет, успокоить его и склонить к миру; но желаний его не передавал настоятелю. Однако, с другой стороны, если кто в доверенной беседе открывал тайные свои помыслы, немощи и намерения, то и об этом отец Антоний умалчивал, не передавал и не предостерегал настоятеля, рассудив, что это, по собственному его выражению, «диавольская должность», — а предоставлял все суду Божию. Таким образом, братия были всегда довольны отцом Антонием и, видя искреннее его к себе участие, уходили от него утешенные и успокоенные; и между тем никогда ничего неприятного чрез него не выходило. Уклонением своим от вмешательства в дела обительские, так же как и обращением с братиями и лицами посторонними, отец Антоний подавал высокий пример смирения, которое привлекало к нему сердца всех. «Вот, — говаривал старец, — меня очень многие любят, — а за что, я и сам не знаю и очень тому удивляюсь. Считают меня за святого, тогда как этот святой совсем протух и грешнее всех». А иной раз выражался так: «У меня нет недоброжелателей, я всех люблю, и все меня любят». Действительно, не было человека в обители, который при одном виде отца Антония не ощущал бы особенного утешения; все от мала до велика воздавали ему должную дань почтения и любви. Почивший в 1860 году старец иеросхимонах отец Макарий имел с ним духовное содружество, и назидательно было видеть, как они друг перед другом смирялись, друг друга больше честию творяще.

В 1839 году отец Макарий по назначении его скитоначальником на место отца Антония писал между прочим ему так: «Помолитесь, батюшка, о мне, хотя бы сотую долю я мог подражать вам в вашем с нами пребывании. Не по моему достоинству имя ношу, а делами чужд». В другом письме отец Макарий называет (и всегда искренно признавал) отца Антония «и по сану, и по разуму старшим и мудрейшим себя». Отец Антоний, в свою очередь, искренно признавал превосходство над собою старца отца Макария. В 1860 году, по кончине отца Макария, описывая в письме к одному общему знакомому его кончину и погребение, заключил следующими словами: «И вот я живу на свете 66-й год, но таких духовно-торжественных похорон не видывал, какие были совершены отцу Макарию. Истинно слово Божие: Аз прославляющих Мя прославлю117. И как старец сей в жизни своей всех любил, так и по кончине многих на гроб свой собрал. Не знаю, мы, нищие от дел благих, будем ли удостоены толико великой молитвенной памяти о себе, какой сподобился блаженный старец наш отец Макарий, которого святая душа во благих водворяется»118.

В обращении с келейными братиями и приближенными отец Антоний отличался теми же свойствами, какие являл во всей своей жизни. Даже и в простом распоряжении выражался так: «Кажется, надо бы сделать то и то»; и когда его однажды спросили, зачем он не говорит просто: «Сделай то», он возражал, что таково его обыкновение и что переменить себя не может.

Поселившись на покой, отец Антоний решился ни от кого не принимать денег в свою пользу и редко отступал от этого правила, то есть принимал только книги или приношение для покупки книг. Не отказывался также, если ему приносили свечи и масло для лампадки, так как он по беспрерывной болезни своей часто не мог выходить во святой храм к Божией службе и прочитывал ее в своей келлии, а для сего засвечал свечи перед святыми иконами. Иногда, когда желал помочь кому-либо в крайней нужде, просил на это денег у приближенных лиц. За исключением же этих случаев деньги, присылаемые по почте, отдавал настоятелю. Если во время тяжкой болезни на свои безотлагательные потребности от преданных ему людей и соглашался что-нибудь принять, то при этом часто убеждал их принять обратно половину или хоть часть жертвуемой суммы; также всех, кто желал подарить старцу что-либо потребное для келлии, он всегда уговаривал умерять свои приношения и получаемое раздавал опять другим. Так, из меньшей братии в обители почти не было именинника, который бы не приходил принять благословение отца игумена Антония, и при этом все что-либо получали (а многим и сам посылал): платочек, книжечку или другое что-нибудь — и по нескольку чаю и сахара, так что случалось, что старец, раздавши все, сам оставался без чая. Именины же каждого помнил очень точно, и если встретится с именинником, будь то мальчик или новоначальный, непременно сделает ему приветствие и поздравит его. Так до последних мелочей он был внимателен к другим и всем, малым и великим, оказывал искреннюю любовь.

Двенадцать лет продолжалось пребывание отца игумена Антония на покое, и достопамятное было то время, когда Оптина пустынь украшалась тремя богомудрыми старцами — отцом архимандритом Моисеем, отцом игуменом Антонием и старцем отцом Макарием. Из них отцу игумену Антонию пришлось пережить других. В 1860 году скончался старец отец Макарий; а в 1862 году свершил свое течение отец архимандрит Моисей, после которого Господь еще на три года продлил дни утружденного болезнью отца игумена Антония.

Глава VI Последние годы и кончина

Кончина отца архимандрита Моисея глубоко отозвалась в сердце и в жизни отца игумена Антония. Тут во всей полноте обнаружилось для всех, какую сильную, нежную любовь он питал к старшему брату при строжайшем наружном послушании. Скорбь его была невыразима. В продолжение целого года он, сколько возможно было, уклонялся от людей и уединение свое посвящал непрестанному молитвенному воспоминанию о брате; в продолжение же первых сорока дней он совершенно уединился, почти никого не принимал и постоянно читал Псалтирь по новопреставленном. Он говорил так: «За многую его ко мне любовь и платить ему нечем мне, кроме молитвы, которую услыши, Господи!» Если же кто-либо в беседе с отцом игуменом упоминал об усопшем, то одно имя его вызывало обильные слезы, так что разговор должен был прекращаться. Несколько раз предлагали отцу игумену Антонию, чтобы он, как близкий свидетель всех духовных подвигов отца архимандрита и как сотаинник его, составил записки о его жизни или дозволил кому-нибудь с его слов записать, что ему о нем известно, но старец отказывался исполнить эту просьбу по той причине, что, как сказано, никогда не мог вспоминать о почившем без сердечного сожаления и без слез, которые не давали ему возможности продолжать беседу. Таким образом, известную ему одному тайну о сокровенной духовной жизни отца архимандрита Моисея отец Антоний никому не поведал и унес с собою в могилу, исполняя и в этом, может быть, волю почившего, то есть не желая и по кончине его обнаружить то, что он при жизни своей так тщательно скрывал от всех.

Некоторым лицам отец игумен открыл, что духовное общение его с братом и по кончине его не прерывалось. Он постоянно ощущал около себя его присутствие и близость; души их таинственно беседовали между собою, и почти не проходило дня, чтобы почивший во сне не являлся отцу Антонию. Некоторые из сновидений были весьма замечательны. Отец архимандрит и с того света духовно утешал и подкреплял брата и подавал ему свое решение в некоторых недоуменных случаях, касавшихся как его самого, так и других.

Назначение преемника отцу архимандриту Моисею отца Исаакия119, бывшего в то время младшим иеромонахом Оптиной пустыни и по особенному устроению и указанию Промысла Божия избранного ей в настоятели, подало новый случай смиренномудрию отца игумена Антония обнаружиться во всей его глубине. Невзирая на разность в летах, невзирая на благоговение, которое новый настоятель всегда питал и оказывал ему, как великому духовному мужу, маститый старец и перед молодым начальником смирялся, как последний послушник. Привыкши жить не по своей воле, ходил к нему благословляться идти к службе и тому подобное, по прежнему смирению выжидал, стоя в настоятельской передней, пока его заметят, и вообще оказывал ему глубокое почтение, как старшему лицу, и никакие просьбы самого настоятеля не могли побудить его изменить такое свое обращение с ним. А когда отец Исаакий, по чувству сердечного уважения, кланялся ему в землю, то и старец, несмотря на болезнь ног, воздавал ему земное поклонение и таким образом понудил его оставить земные поклоны. Однажды в двунадесятый праздник новый строитель, зная, что отец игумен Антоний придет в трапезу, поставил стул его рядом с своим настоятельским. Увидавши это, крайне болящий ногами и утомленный продолжительною службою старец смиренно подошел и упросил настоятеля, чтобы он позволил ему во время братской трапезы почитать с кафедры поучение, как бывало и при покойном отце архимандрите; и таким образом отклонил от себя честь сидеть рядом с настоятелем обители. В монастырские дела входить отец игумен теперь еще более прежнего избегал; и даже когда строитель обращался к нему за советом, он всячески уклонялся от сего и старался только утешить, успокоить, ободрить его в новых его заботах и трудах и часто во укрепление и назидание его рассказывал о том, как и он испытал тяжесть настоятельского креста в Малоярославецком монастыре.

В 1863 году отец игумен Антоний, во исполнение давнишнего своего желания поклониться новоявленному святителю Тихону Задонскому, предпринял путешествие к многоцелебным его святым мощам, был и в Воронеже у святых мощей святителя Митрофана, а на пути посетил некоторые иноческие обители, а также и несколько преданных ему семейств. Везде святолепного старца принимали с невыразимою радостию и восторгом, все старались успокоить его, утружденного и летами, и болезнию, и путем. Везде от избытка усердия воздавались ему великие почести, которые он принимал с глубоким смирением, и в письме к одному приближенному лицу тогдашнее душевное свое настроение выразил в следующих словах: «Высокою честию, оказываемою мне, не вознесеся сердце мое, ниже вознесостеся очи мои, ниже ходих в великих, ниже в дивных паче мене120; но в духе смирения себя зрел недостойным никакой чести, которая подобает только Единому Господу Богу»121. Блажен, кто от искренности сердца может так говорить!

Совершив, не без великого труда, эту последнюю свою поездку и возвратясь в обитель, отец игумен все более и более стал уединяться и готовиться к исходу, говоря всем, что жизнь его длится еще только ради молитв молящихся.

Между тем с самой кончины отца архимандрита старца не оставляла мысль о принятии великой схимы; но по глубокому своему смирению он считал еще нужным испытать свою готовность к принятию оной. Испытывал себя год, другой, и только в конце третьего года вполне созрела в нем эта мысль, и 9 марта 1865 года, когда старцу исполнилось ровно 70 лет, он привел ее в исполнение, с благословения епархиального архиерея. По болезни старца пострижение совершено келейно настоятелем обители отцом игуменом Исаакием.

Новопостриженный схимонах-игумен прекратил прием мирских лиц, а братию монастырскую стал принимать изредка и на короткое время, и весь предался молитвенным подвигам и богомыслию. Видевшие его в это время никогда не забудут, как благолепен был вид старца, успокоившегося в безмолвном уединении от бесед, которыми давно тяготился. От всегдашнего пребывания в молитве и преизобилия духовного утешения самое лицо его просветлело и сияло высокою радостию. Вообще, по принятии великого ангельского образа все замечали в нем много нового — видимо, благодать в нем усугубилась. Так, его всегда занимала мысль о смерти; но прежде он вспоминал о ней с трепетом и страхом, часто устрашал самого себя размышлением о возможности скоропостижной смерти. И когда приближенные с удивлением спрашивали его: неужели он еще боится смерти? — то он отвечал, что они сами не понимают, чему удивляются; что отсутствие подобного страха указывает только на великую бесчувственность душевную. Теперь же в нем проявилась особенная какая-то сила духа, и мысль о смерти он встречал не только с спокойствием, но и с великою радостию. Духом он отрешился от всего земного, и было заметно, что ему было извещение о близости его кончины. Хотя и прежде всегда любил говорить о смерти, но теперь многим уже положительно и ясно объявлял, что приближается его исход. Так, некоторым лицам, посетившим его в 1864 году, прямо предсказал, что они более его уже не увидят, а другим тут же объявил, что с ними однажды еще увидится перед смертию, что всё в точности и сбылось. В ноябре 1864 года он написал собственною своею рукою одной духовной своей дочери, как надо молиться за новопреставленного своего духовного отца.122 Вообще из всего расположения его жизни, от принятия схимы до незначительных подробностей, было ясно видно, что старец положительно готовится к исходу. Еще с начала 1865 года перестал выписывать книги и отказывался от предлагаемых, говоря, что ему теперь уже ничего не нужно. Одному из духовных своих детей поручил написать крупными буквами: «Не теряй времени!» — и записку сию прикрепил над многоболезненным одром своим для всегдашнего напоминовения как другим, желавшим еще воспользоваться его наставлениями, так и самому себе. И действительно он не терял времени. «Ведь я теперь новоначальный», — говаривал он. Стал труды прилагать к трудам и подвизаться, как бы молодой и здоровый человек.

От непомерных подвигов болезненность его и телесные страдания все более и более усиливались. Несмотря на это, он продолжал до последней возможности ходить в церковь. Часто служащий ему брат, видя, что старец при крайнем изнеможении собирался к обедне или ко всенощной, старался удерживать его; но он смиренно отвечал: «Ну уж прости Бога ради!» — и все-таки отправлялся в храм Божий, опираясь на палку, с трудом переступая с ноги на ногу и стеня от боли.

24 июня, в скитский праздник Рождества Предтечи, отец игумен понудил себя утешить скитян присутствием своим в их храме, где слушал литургию. Но это посещение старцем любимого им скита было уже последнее, он все более и более стал изнемогать; и 7 июля, накануне празднества Казанской иконе Божией Матери, открылась во всей силе предсмертная болезнь его, которая состояла из припадков тифозной горячки, происшедшей от закрытия застарелых цинготных язв на ногах и значительного расстройства органов пищеварения, и продолжалась ровно месяц. Одной из духовных дочерей отца игумена, посетившей его 7 июля, он дал понять очень ясно, что начинавшаяся его болезнь должна окончиться смертию; и когда от этих слов его она не могла удержать слез своих, он, взглянувши на нее выразительно, улыбнулся и сказал: «Что делать? Хоть жаль, а надо батьку на погост нести».

Телесные страдания отца Антония были весьма тяжкие. По слову Господню: претерпевый… до конца, той спасется123 — не довольно было отцу Антонию в продолжение 49-летней монашеской жизни своей понести бесчисленные труды, вольные и невольные, но и в последние свои дни подобало ему испить чашу мучительного телесного томления для получения вящших небесных наград. «Не благоволил есть Бог, — говорит преподобный Исаак Сирин, — да упокоятся возлюбленнии Его, дондеже суть в телеси, но паче восхоте быти тем, донележе суть в мире сем, в скорби, в тяготе, в трудах и недузе, и сердца сокрушении, и теле преутружденне. И слово Господне сбывается на них, глаголющее: яко в мире скорбь имети будете124, но о Мне возрадуетеся (Слово 36)». От внутреннего жара больной лишен был отрады сна, и только на короткое время мог он по временам забыться; также и пищи почти вовсе не вкушал, разве изредка отведывал понемногу чего-либо или утолял жар, от которого горела вся его внутренность, немногими глотками холодной воды. Однако все эти страдания свои переносил не только с неимоверною силою духовною, мужеством и покорностию воле Божией, но и среди предсмертного томления более заботился о других, нежели о себе. Болезнь требовала, чтобы старец пребывал в спокойствии; а он, не обращая внимания на докторские увещания, до последней возможности принимал всех посещавших, никем не тяготился, сам задерживал их, пока скажет все нужное; а за некоторыми из преданных ему лиц сам даже посылал, чтобы объявить им последнюю свою волю касательно чего-либо, разрешить какое-либо тяготившее их недоумение и тому подобное. Старец, побеждаемый любовью, которой он уже не мог сдерживать, не заботясь уже о сокрытии дара прозорливости и о своих страданиях, всем спешил высказать свое завещание, свое последнее слово на пользу. Читая как бы в душе каждого, говорил то, что было для него самое нужное; в немногих словах обнимал всю жизнь, все главнейшие душевные потребности каждого и преподавал всем наставления, исполненные такой духовной силы, что они проникали в самую глубину сердца и неизгладимо напечатлевались в нем. Кто сподобился видеть и слышать старца в эти последние его дни, те поймут сказанное нами; другим же мы не в состоянии передать скудным нашим словом той высокой благодатной силы, которою преисполнены были предсмертные увещания старца. Особенно он старался во всех возбуждать бодрость духа, оживлять надежду на милосердие Божие. Дня за три до его кончины пришла одна духовная его дочь, которая, видя его тяжкие страдания, изнемогала от скорби и душевно, и телесно, а потом еще тревожилась мыслию, не оскорбила ли она когда чем старца, вопрошать же его о чем-либо уже более не решалась. Когда она вошла к нему принять его благословение, то умирающий старец взял ее за руку и торжественным голосом, как бы в ответ на ее мысли, сказал: «Будь совершенно покойна, ни о чем не думай! Вручаю тебя покрову и заступлению Царицы Небесной; Ей тебя вручаю».

Когда старец совершенно ослабевал, он на время прекращал прием посетителей или молча благословлял их.125 В последние дни благословлял всех образками (коих роздано более 1000), приговаривая: «Примите от умирающего на вечную память». Некоторым просившим его помолиться о них и по исходе, он отвечал просто и утвердительно: «хорошо» или «помолюсь». А однажды посетившему его скитскому старцу на просьбу его о том же он смиренно отвечал: «Помолитесь вы, чтобы получить мне дерзновение пред Господом». Но сказал это так спокойно и благонадежно, что нельзя было сомневаться, что уже имеет просимое. В другой раз он отвечал ему же: «Не искушение ли это со мною? Другие перед смертью имеют страхования и боязнь, а я — грешный человек, но страха не имею, нисколько не боюсь; напротив, ощущаю какую-то радость и спокойствие и ожидаю исхода своего как великого праздника». Хотя старец по глубокому своему смирению не доверял своему спокойствию и, как человек духовный, до последней минуты опасался и ожидал искушения от козней вражеских; но этими словами, этою твердою надеждою на милосердие Божие он невольно обнаружил, какой высокой меры духовного возраста он достиг. «Не может, — говорит преподобный Исаак Сирин в 75-м Слове, — не может человек стяжати надежду к Богу, аще не прежде совершил есть волю Его по части; надежда бо, яже к Богу, и мужество сердца от свидетельства совести раждаются, и истинным свидетельством мысли нашея, еже к Богу упование имамы. Свидетельство же мысли бывает, внегда ни в чесом осуждатися кому от совести, яко вознерадел есть о должном по силе своей; аще ли же сердце наше не осуждает нас, дерзновение к Богу имамы126. Дерзновение убо от исправлений добродетели и добрыя совести прибывает». Слова эти теперь сбывались над отцом игуменом Антонием. С юности до глубокой старости, понудив себя не только по силам своим, но и сверх своих сил поработать Господу, он теперь, среди предсмертных страданий, несомненным упованием на милость Божию и других укреплял и утешал, и сам утешался.

Наступило наконец неизбежное при разлучении души с телом томление, которое отчасти зависело от непрестанной молвы, в которой по любви к ближним находился умирающий старец, всегдашний любитель безмолвия и молитвенного пребывания, отчасти же происходило от усиливавшихся телесных страданий. Но и в самые тяжкие минуты он сохранял полное самообладание; и не было в нем заметно ни малейшего следа нетерпения или чего подобного.127 По желанию окружавших он не отвергал врачебных пособий, но прямо высказывал, что не надеется получить от них пользу. Духовное же врачевство умирающий принимал с великою радостию. Особороваться старец рассудил, когда телесные силы еще не совсем оставили его, — 21 июля (за 17 дней до кончины). Приобщался же Святых Таин в последнее время ежедневно. Кроме ежедневного приобщения умирающий искал себе отрады в непрестанной молитве, а также, особенно в последние дни, в кроплении святою богоявленскою водою; просил, чтобы окропляли его самого, одр и все его келлии, с произношением стихов 9-14 псалма 50 (от слов: Окропиши мя иссопом… до слов: Духом Владычним утверди мя). И когда в точности исполнялась его просьба, видимо утешался и несколько раз восклицал: «О, как нужно это кропление! Какая в нем благодать Божия!» Когда страдания очень усиливались, духовные дети старца, бывшие при нем, читали по его заповеди, из составленного им рукописного сборника128, особенную молитву о тяжко болящем и преставляющемся отце, и замечено было, что за усердные молитвы молящихся страдания каждый раз облегчались. Когда больной был еще в силах, он часто и сам певал: «Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная». Видимо, со дня на день он ожидал смерти. Хотя и среди предсмертного томления он непостижимым для других образом понуждал себя оказывать всем обычную свою приветливость и внимание и до последней минуты заботился, как бы кого чем не огорчить; но уже духом отрешился от всего и от всех и сердце его уже не трогалось скорбию ближних по нем. Предаваясь всецело воле Божией, еще с начала болезни не имел желания, чтобы жизнь его продлилась. «Желал бы я разлучитися и со Христом быти, но, видно, еще нет на сие воли Божией», — повторял он несколько раз со слезами. С удивительным спокойствием делал он сам распоряжения касательно своего погребения. За неделю до кончины велел отложить в особое назначенное им место схиму и все одеяние, в котором желал быть похороненным. «Тогда засуетятся, пожалуй, не то наденут», — заметил он. Дня за два велел положить на столике свечи, ладан и кадильницу — для отпевания своего, чтобы всё было готово и под рукою. Уже когда совсем ослабевал, вспомнил о брате, который сделал ему гроб, подозвал находившихся в келлии и сам выбрал, что ему послать в благословение и утешение, сказав: «Это тому брату, что мне дом делал». Вообще все келейные вещи заблаговременно раздал на память. Один брат попросил себе какой-то вещи, которая была уже назначена другому лицу. Старец, объяснив, что все уже роздано, присовокупил следующие слова: «Я ничего не жалею, и всех желал бы утешить, и, если бы можно было, самого себя растерзал бы и раздал бы всем по кусочку». В другой раз, говоря об отсутствующих своих детях, он, простирая свои руки, сказал: «Так бы всех собрал и обнял разом».

Преосвященнейшему Григорию, сердечно любимому епархиальному архиерею, отец игумен оставил на память одну из своих келейных икон.

Высокопреосвященнейшему митрополиту Московскому Филарету поручил передать от себя четки; а полученную им в благословение от сего благоговейно им чтимого старца-архипастыря за несколько месяцев до кончины небольшую икону преподобного Сергия129 во все время болезни своей носил на груди.

В последние дни старец уже не говорил ничего и никого почти не принимал. Ежедневно читался канон на исход души. 6 августа, по окончании литургии и трапезы, братия собрались в келлиях умирающего, пропели тропарь и кондак Святому Преображению Господню, потом настоятель обители прочел канон на исход души; после чего все присутствовавшие принимали последнее благословение и прощение отходящего старца, который до последней минуты всех утешал, кого кротким словом, кого пожатием руки, кого приветливым взором, и каждому давал понять, что узнает его.

Наступило 7 августа — суббота, последний день жизни многострадального отца игумена Антония, который более и более сосредоточивался в ожидании последней минуты.

Исполняя в точности апостольскую заповедь: облецытеся во вся оружия Божия… да возможете противитися в день лют130, неоднократно просил, чтобы на него надели полное облачение великого ангельского образа; но когда по слабости его не могли сего исполнить и только сверху наложили на него схиму, то он и этим успокоился. Наступил вечер, началось уже воскресное бдение; вдруг умирающий потребовал, чтобы к нему пригласили настоятеля, и когда тот пришел, то объявив, что умирает, просил его благословения: как истый послушник, он и в последний путь не хотел отправиться без благословения настоятельского. Исполняя беспрекословно волю умирающего старца и чтобы успокоить его, отец игумен Исаакий благословил его и простился с ним уже навеки. Потом старец велел трижды ударить в колокол; но как в монастырях обыкновенно таким троекратным ударением в колокол возвещают уже о последовавшей кончине чьей-либо, то желание его показалось необычным — возвестить о его кончине, когда он находился еще в живых. Но в вышеупомянутом Сборнике, по последовании при самом исходе души от тела, сказано: «Абие… ударяют в кампан трижды или множае… во еже вестно быти братиям о тогда преставляющемся брате больном, яко да молятся о нем Богу, сице глаголюще (следует вышеприведенная молитва)». Согласно с этим указанием старец в полном сознании желал возвестить всем заблаговременно о наступающей кончине своей. Потом попросил прочитать канон «при исходе души» (каковой помещен в вышеупомянутом рукописанном Сборнике) и сотворил начало сам, сказав слабым голосом, но отчетливо: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь». По прочтении канона умирающий несколько времени молча полежал, но вдруг он грозно взглянул в левую сторону и поднял даже руку, сжав ее. Должно полагать, что духовным очам его представилось какое-то видение, — какое именно, было сокрыто от присутствовавших, но у всех сердце затрепетало от какого-то непостижимого страха131. Ближе других стоял у одра один из духовников обители с крестом в руках, наклонившись к самому лицу умирающего в ожидании последнего его вздоха. От грозного взгляда и движения старца он вздрогнул и трепетно опустил руку с крестом; но потом, ободрившись, поднял руку и трижды осенил крестом отходящего подвижника. Тот успокоился, тихо и мирно дважды вздохнул и с третьим едва заметным воздыханием мирно предал чистую свою душу в руки Божии.

Простирая смирение свое за пределы сей жизни, отец игумен Антоний еще за несколько дней до кончины своей выразил, что не желает быть погребенным не только в церкви, но и в ограде монастырской, и место погребения назначил себе на новом кладбище, где похоронена была его духовная дочь, вышеупомянутая мать Евфросиния, и где на сумму, пожертвованную ею, была воздвигнута усыпальница, а потом и кладбищенская церковь. Когда старца просили изменить это назначение ради других, так как там было бы для всех затруднительно служить по нем панихиды; то он на это возразил: «Да стою ли я, чтобы по мне служили панихиды?» Не желая ослушаться старца, но и затрудняясь исполнить его волю, настоятель обители по кончине отца игумена Антония отнесся за разрешением своего сомнения к епархиальному владыке, который и повелел: похоронить игумена схимонаха Антония в Казанском соборе, в Воздвиженском приделе, рядом с похороненным там же архимандритом Моисеем, чтобы братья, в продолжение жизни своей вместе подвизавшиеся, и по смерти своей покоились вместе.

Во исполнение воли преосвященного, принятой всем оптинским братством с великою радостию, потребовалось сломать погребальный склеп, в котором покоились останки отца архимандрита Моисея.

Погребение совершено 10 августа при огромном стечении усердствовавших отдать последний долг отцу игумену Антонию, и над его могилою много, много было пролито теплых слез сердечной горести о разлуке со смиренномудрым и любвеобильным отцом, который в продолжение 49-летней подвижнической жизни жил не для себя, а для Бога и для других и, почив о Господе, оставил по себе высоконазидательное воспоминание. Он всею своею жизнию доказал, что и в наше время истинное монашество возможно и заповеди Христовы тяжки не суть; что и в наше слабое себялюбивое и маловерное время возможны великие суровые подвиги, подобные тем, о которых читаем в Четьих Минеях и в Патериках; возможны и искреннее совершенное смирение, и искренняя совершенная христианская любовь ко всем, возможны и те высокие духовные дарования, которыми сияли древние святые отцы; ибо Иисус Христос вчера и днесь тойже, и во веки132.