Жизнь Габриэля Гарсиа Маркеса

Глава 21. Богатый и знаменитый

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Они уехали в Испанию и прожили там несколько лет. Потом вернулись, и мы снова увиделись, но тогда с ним уже невозможно было выйти на улицу. И хотя это не я уезжала в Испанию, но я пошла к ним повидаться. О да, он к тому моменту стал известным. В Испании его считали знаменитостью.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. В 1967 году он обосновался в Барселоне, и мы с ним виделись практически каждый день, я участвовала во всех его задумках и начинаниях. Он часто устраивал нечто вроде закрытых репетиций и хотел узнать, что я думаю, каковы мои впечатления.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Он когда собрался писать «Осень патриарха», решил отправиться в страну, где все еще правил могущественный патриарх; короче говоря, пустился в погоню за Франко. В Барселону. Ему хотелось узнать, как живется при режиме Франко, понять, каков он сам, что из себя представляет. Конечно, потом он и других диктаторов много изучал. «Осень», по всей видимости, больше сосредоточивается на венесуэльском диктаторе Хуане Висенте Гомесе. Хотя он обо всех диктаторах Америки собрал сведения, и о Рафаэле Леонидасе Трухильо в частности, тот правил в Доминиканской Республике. Даже кое-что порассказал мне о Трухильо, о чем нигде не писал, потому что, конечно, насобирал гораздо больше информации, чем в итоге в книгу включил. Оказывается, Трухильо однажды шел куда-то в окружении своих телохранителей и встретил старика, в котором узнал своего однокашника по школе, хотя тот классом старше учился, и удивленно так заметил: «Смотри-ка, такой-то до сих пор жив». А позже телохранители ему сказали: «Уже нет».

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Он соскучился по карибскому побережью и вернулся в Барранкилью, чтобы, согласно общему мнению, снова почувствовать запах подгнивающей гуайявы.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Кике сдал ему внаем свой дом. И он въехал туда с Мерседес и детьми. Он писал… Нет же, говорю вам, он отдалялся.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Да нет, вовсе нас не сердило, что мы больше не треплемся с ним, как раньше, о чем угодно, однако мы все сильнее отдалялись от него, по той же причине, по которой у людей обычно дорожки расходятся: из-за денег там или из-за женщин. А какой еще может быть повод с человеком разойтись — деньги или бабы. Других не бывает.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Он уже тогда был Гарсиа Маркес. Но пока еще не нобелевский лауреат.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Нет, Гарсиа Маркесом он еще не стал. На полпути к Гарсиа Маркесу находился. Пока не дошел. Это же я в том доме жил, и Альваро, такой, мне говорит: «Не валяй дурака, Кике, видишь же, Габито без гроша мается. Съезжай из своей студии, вон, у мамаши своей перекантуешься. А он тебе заплатит. Он огромных денег заработает на этой книжке, ну, которую издает. А как заработает огромных денег на книжке этой, так тебе и заплатит». Вот почему я из своего дома съехал и сдал его Габито в аренду. Потом, когда я маху дал и спросил с него плату, он взъелся на меня из-за этого. «Хорош выделываться, давай плати, эдакий ты сукин сын, раз должен мне, так и плати, не отвиливай. Два года уже в доме моем живешь, а платить не платишь». Потом он все же расплатился со мной. Тогда мы сердитые друг на дружку были, но зла — нет, зла не держали.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Когда он разбогател, он наконец-то сполна с мясником расплатился за все то мясо, что тот ему в долг отпускал.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Отношения с деньгами — вопрос фундаментальный, и не только для Габо: на том весь мир стоит. Когда у тебя совсем ни гроша, на что угодно пойдешь, только бы средства добыть. Если у тебя есть хоть какие-то деньги, то ты вообще вряд ли из-за них переживать будешь, но если у тебя их достаточно, а может, даже с избытком, то уже удовлетворяешь разные свои прихоти и только ради денег ничего делать не станешь.

Правду говоря, он любил дорогие рестораны и шампанское лучших марок. Много памятных обедов у нас было. Не вспомню уже, за чей счет. Я точно платила по одной простой причине — Габо не любил счета оплачивать и, бывало, просил: «Ты, Каме, уплати по счету и на меня запиши, добавь к тому, что я тебе уже должен».

АРМАНДО САБАЛЕТА. Я узнал из «Эль Эспектадора», что Гарсиа Маркеса наградили премией Ромуло Гальегоса размером в сто тысяч боливаров, а он те деньги передал в пользу каких-то политзаключенных. Затем другую премию получил, в десять тысяч долларов, и снова каким-то другим заключенным отдал. И я… Я очень люблю город, где Гарсиа Маркес родился, и хорошо знаю дом, в котором он появился на свет: сейчас там двор весь зарос сорняками и кустами ежевики. Единственная разница с тем, что было, — от фасада лишь половина осталась. Я видел, в каком состоянии этот дом — заброшенный он теперь, — да и городу тоже многое нужно, водопровод нужен, больница, школа средняя, в конце концов… А он на сторону деньги отдает. Из-за этого я и написал песню, в которой говорится:

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Он приехал в Колумбию и сказал, что деньги от венесуэльской премии отдал партизанам, на революцию, значит. А когда здесь заваруха с мятежниками началась, там, в Боготе, на демонстрации произошла та история с парнишкой. Фотография, как там университет поджигают, весь мир обошла; он убегал, а они в него бросали все что ни попадя. Габо же написал, что принимал участие в той революции. И тогда Пачо Посада — он Консервативную партию поддерживал и был редактором в «Диарио дель Карибе» — явился и раскопал все это, и еще передовицу тиснул, где говорилось, мол, как легко таким манером революцию сделать. Издалека. Теперь у него денег куры не клюют. Слава теперь у него. И квартира есть — так это у них в Барселоне называется, — и бог знает что еще. Пачо в глотку ему ту передовицу засунул. Он спросил: «Что же ты сюда не приедешь и здесь революцию не замутишь, а? Давай, не теряйся». Он даже сказал мне: «Поезжай в Мехико, камеру свою возьми и поснимай, какой там у него дом. Черт побери! Какой он вообще? Ты видел его, дом этот?» Кончилось тем, что к Пачо пришел Фуэнмайор со словами: «Знаешь что, Пачо, кончай-ка ты этот сыр-бор». А Пачо ему как следует врезал. Написал: «Он со всеми диктаторами переписывается… Лебезит, соглашается с тем, как все мило да прекрасно… А они его в гостевых президентских апартаментах селят».

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Его дружба с Фиделем Кастро очень меня тревожила, очень-очень.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Думаю, Фидель восхищается Габо как выдающимся писателем. И здесь нет ничего странного. Это взаимное притяжение и уважение. И зиждется оно не только на преклонении перед величайшим гением Гарсиа Маркеса, но и на том, что Фидель, наделенный особым очарованием и живостью ума, понимает, с каким почетом Габо относится к его революционным принципам. В каком-то смысле Фидель является воплощением «Осени патриарха». Их взаимоотношения обоих вдохновляют и строятся на разделяемых обоими принципах, и благодаря этому между ними сложилась такая дружба, которая не нуждается ни в каких объяснениях.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Конечно, Аракатака изменилась. Гарсиа Маркес, так сказать, поместил ее на карте, сделал видимой. И жизнь в городе поменялась, потому что туда потянулись туристы. Понадобилось построить новую гостиницу. Понадобилось открыть больше ресторанов. Городская экономика оживилась, пошла в гору. Так или иначе, но приезжие тратили в городе деньги, обедали, останавливались в отелях. И благодаря всему этому дом, где он родился, объявили музеем. Заднюю его часть перестроили. С фасада он выглядит как все эти реконструированные дома, потому что первоначально существовавший дом (надо полагать, он был построен из тростника вперемешку с глиной) развалился. Так они другой на том месте возвели, спереди сделали из материалов посолиднее. А на задах кухню и многое из обстановки сохранили в том же виде, как было при его рождении. Я все время навещаю Аракатаку. Тетки мои еще живут там, кузены, родня двоюродная-троюродная. Кузенов у меня — пруд пруди, встретят на улице и кричат: «Привет, кузен!» — а я в ответ: «Привет, кузен!» — хотя знать не знаю, который это из кузенов, потому что они кузены кузенов. Ох и много же их, столько же, сколько у Буэндиа.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Нахлынули сюда к нам гринго всех разновидностей, иностранцы разные, и мы их на джипе по округе здешней катали, показывали-рассказывали, что и как. Некоторые, бывало, просили раздобыть им марихуаны; такое во времена «банановой лихорадки» было.

АРМАНДО САБАЛЕТА. Я как-то столкнулся с ним в Вальедупаре, уже после того, как ту песню написал, он поздоровался со мной и говорит: «Мне она понравилась. Очень, очень хороша твоя песня, мои поздравления. Три месяца меня жутко раздражало то, что народ неугомонный никак униматься не желал, а через три месяца возмущение на убыль пошло, и я тоже потихоньку успокаиваться начал. Хотел было в ответ собственное вальенато для тебя сочинить, но не отыскал у нас в Колумбии композитора, способного сделать это лучше тебя. А потом и запал у меня прошел». Так что он поздравил меня и пригласил на обед в один из тех дней, когда они праздновали. И очень, очень ему со мной хорошо и приятно было, ручаюсь. Мы выступали в доме у Дарио Павахо, в Вальедупаре. Они там по случаю нашего примирения целый праздник устроили. Он обожает вальенато. Я еще по Аракатаке его знал, когда он в большие знаменитости не вышел. И потом, когда «Сто лет одиночества» появились, тоже его встречал. Он ни капли не меняется. Улыбается, балагурит. И всегда оценит: «Это, маэстро, здорово, это элегантно».

Тогда, в Вальедупаре, он сказал: «Приглашаю тебя в компанию, давай эти пару дней, что я в Валье, вместе пошатаемся». Ну, я и согласился, и куда он — туда и я, и один из братьев Сулета тоже с нами был. Гулянка та на два дня растянулась. И удалась, очень удалась, славная гулянка. Его если приглашал кто — на обед, скажем, или на ужин, — так он Эмилиано Сулету с собой звал, старичка, и меня тоже. Что делать, он решал, а мы подстраивались. Угощали нас чем-нибудь из традиционных блюд. Козленка готовили. Жаркое. Рыбу. Курятину. Наготовят вечно, как на банкет, и непременно поют под африканский барабан, под гуачараку[94] и аккордеон. А пели, как на настоящем состязании певцов вальенато. Вальенатос вообще-то для танцев не приспособлены, вальенато слушать надо. А самый смак — это импровизации. В идеале на празднике вальенато, если он как следует задался, импровизируешь и стихи слушаешь. Танцевать никто не танцует. Потому что музыка эта, ее блеск, красота ее для слушания предназначены, и слова должен слушать тот, к кому они обращены. Ведь музыка в тех краях — она костумбристская[95], бытописательная. Повествует о жизни кого-нибудь, кто в департаменте Сесар живет. По крайней мере в этом регионе песню сочиняют для отдельного человека.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Гарсиа Маркес, которого я знал, был скромным парнем, застенчивым и не стремился к тому, чтобы его нахваливали, дифирамбы пели. А после того как он роман опубликовал и его «Сто лет одиночества» постиг нежданно грандиозный успех, я с ним не виделся. Много лет не виделся, не встречался. Он знаменитым стал, надулся от важности, и вот эта надутость его, осознание собственной значительности сильно меня раздражали. Я не искал с ним встреч, а он — со мной. Однажды — он как раз из своих заграниц вернулся, весь лощеный, изысканно-элегантный — он пришел ко мне, в мой кабинет в издательстве, и вижу: уже не тот он, не прежний. Да, в определенный момент мы с ним познакомились и очень крепко сдружились. А потом уже нет. Он каких-то своих целей в жизни добивался, ну, и я — своих. Его пленяла слава, всеобщее признание, он не успевал войти, как все хором: «Смотрите, смотрите, сам Гарсиа Маркес». А все то, о чем я вам рассказывал, — это чудесные времена были, и, хотя теперь наша дружба врозь, я с теплотой их вспоминаю.

АЛЬБИНА ДЮ БУАРУВРЕ. C Габриэлем Гарсиа Маркесом мы познакомились году в 1971-м, в Париже, когда собирались учредить журнал «Либре». Я знала испанского писателя Хуана Гойтисоло, он очень увлекался авангардом и в том году приехал ко мне, потому что носился с идеей собрать в одном литературном журнале всех писателей латиноамериканского бума — и левых взглядов, и правых. Многие жили в Париже, другие туда часто наезжали, потому что Париж в то время считался интеллектуальным и литературным центром. А Гойтисоло видел предназначение журнала не в том, чтобы разные национальные политики обсуждать, а в том, чтобы покончить с засильем североамериканского империализма в Латинской Америке на всех уровнях: экономическом, интеллектуальном, культурном. Ко мне он обратился, потому что я уже участвовала тогда в многочисленных общественных движениях в духе 1968 года и давала им кое-какие деньги; он попросил меня выделить средства на журнал, там не особо большие затраты ожидались. Я решила, что идея просто фантастическая — не только пропагандировать латиноамериканскую культуру и литературу, но и собрать под одной крышей и известных писателей (как, например, Габо), и тех, кто еще не добился известности (как, скажем, тот парагваец, забыла его имя).

В редакторы Хуан прочил Плинио Мендосу, я с ним не была знакома. Плинио работал в колумбийском посольстве в Париже, то есть уже находился в Париже, а помимо того, Плинио — человек очень дотошный, пунктуальный, в этой их колумбийской, боготанской манере, похожий на английского денди. Хуан считал Плинио превосходным человеком. По замыслу Хуана, в том году мы должны были подготовить четыре выпуска. Плинио составил список кандидатов из числа писателей, а окончательное решение — включать ли их в журнал — оставил за комитетом. Я состояла в том комитете. Одного писателя мы не утвердили по причине его праворадикальных взглядов. Если я правильно помню, то был Гильермо Кабрера Инфанте. Да, Кабрера Инфанте. Но в списке значились двое, чье присутствие в журнале Плинио назвал обязательным. Габо и Октавио Пас. Если мы заполучим эти две ярчайшие звезды, то и остальные нам обеспечены. Это правда. Вслед за ними пришли Варгас Льоса и Кортасар, тот в Париже жил. Женщин мало было. Из женщин только Кларибель Алегриа помню.

Начиналось все как по маслу. Плинио неофициально попросил намеченных писателей прислать свои эссе, как раз тогда я с Габо и познакомилась. Для меня он являлся великим автором романа «Сто лет одиночества», вышедшего в издательстве «Сёй». По-моему, это Северо Сардуй[96] свел его с издателем, и роман был переведен; ну, словом, меня очень взволновало знакомство с ним.

Плинио приводил ко мне писателей. На первых порах я отдала им под редакцию гостиную в моей квартире на улице Бак. Это уже потом мы перебрались на улицу Бьевр. А поскольку в те времена мы не имели такого доступа к изображениям людей, я не представляла себе, как выглядит Гарсиа Маркес. Помню, когда впервые увидела его, он показался мне помесью ежа и плюшевого медвежонка. Варгас Льоса и Кортасар — те всегда безукоризненно выглядели. А он — нет. Ничего общего с писателями, которых я знала, похожими на Билла Стайрона. Он не соответствовал образу великого писателя, не соответствовал моим ожиданиям. К тому же я с первого взгляда поняла, что он невероятно застенчив. Помню, в первую нашу беседу он держался очень скованно, я сказала бы, даже настороженно. И всем своим видом будто спрашивал Плинио: «Что это вообще за женщина? Куда ты меня притащил?» Не знаю, по мне, он не был излишне общителен. Никогда не слыл явным экстравертом, и я неизменно чувствовала в нем изрядную долю робости. В нем ощущалась противоречивость, словно ему неуютно на своем месте, и в то же время проступало в нем гигантское эго: он прекрасно осознавал, кем теперь стал как писатель. Так что да, натура весьма и весьма противоречивая. С ним никогда не почувствуешь себя совершенно непринужденно. Требуется выписывать зигзаги, чтобы ненароком не задеть чувствительных для него мест, проявлять великий такт и осторожность, чтобы не ранить его скрытых чувств, которые где-то внутри кипели, хотя он их и не показывал. Вот уж поистине — одиночество и компания. Личность-одиночка, при этом с четким осознанием своей значимости и одновременно с сильной потребностью в друзьях, в нежности и в восхищении.

МАУРИЦИО МОНТЬЕЛЬ. В середине 1980-х, когда Гарсиа Маркес решил открыть в Мехико книжный магазин «Камбио», меня взяли заведовать отделом культуры. Мы с ним несколько раз выходили вместе пообедать, и он ни разу не позволил мне уплатить по счету. Однажды я пригрозил ему: мол, если он не дает мне платить за обед, то я больше не буду составлять ему компанию. А он говорит: ладно. И сам выбирает ресторан, куда пойти обедать. Под конец, когда мы закруглились со своей едой, приносят счет. Он проворно выхватывает его у меня из рук. И говорит: «Ну, послушай, пока мы тут с тобой ели-пили, у меня тысяча экземпляров „Ста лет одиночества“ продалась. А сколько книг продал ты?»

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Хорошо помню, как отвернулся от Габито из-за того, что он Малыша и меня лизоблюдами Санто-Доминго обозвал и прочими обидными словами. Но вот что я хочу вам сказать: Габо — хороший человек; племяшка моя не так давно случайно встретила его в самолете, подошла к нему поздороваться и упомянула, что она мне племянницей приходится, так Габо ее позвал составить ему компанию в первом классе.

Глава 22. «У нас умерли пятеро королей!»

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Бесчисленные житейские ситуации, какие-нибудь совпадения его страшно тревожили. Очень, очень сильно. Он безумно нервничал. Эти фобии и страхи у него проявлялись по поводу многих вещей. Например, он не желал останавливаться в доме, где кто-то скончался. И даже крохотного шанса не было, что он на такое согласится.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Не знаю, в курсе ли вы, что означает слово pava? C pava все очень сложно обстоит… В Венесуэле умники-интеллектуалы изобрели выражение: «Это, друг мой, истинно pavoso»; тогда венесуэльцы на нефти разбогатели, и, само собой, богатство тех нуворишей означало, что они не чурались вещей, поступков самого скверного пошиба. Вот интеллигенция и хотела этим выражением остеречь себя от всего, что pavoso — то есть дурно пахнет.

Знаете, что считается верхом pava? Когда в бокал какую-то дрянь плеснут. Так вот, у pava имеются две коннотации. Это то, что мы здесь называем lobo. Колумбийское lobo, боготанское lobo имеет налет классовой спеси. Слово lobo очень ученое, заумное, это связано с его корнями — здесь у нас всегда просвещенная буржуазия водилась. Это словечко происходит от lupanar — дешевых римских борделей для самой черни. И потому loberia означает иметь дело с дешевыми шлюхами, которых тебе мадам предлагает. Когда в высшем обществе этой темы касаются, предпочитают девок называть любовницами, и это звучит вполне себе пристойно. А вот обозвать девушку loba — значит унизить ее, выразить ей презрение. Ясно же, что вкус у loba вульгарный, под стать ее образованию, классу, к которому она принадлежит, это то, что становится lobo. На Кубе в таких случаях говорят picúo (то есть пошлый, вульгарный). А в Мексике… как же это оно? Я знаю это слово, дети мои мне его называли, только я запамятовал. Еще каким-то боком к индейцам относится… Naco. Ну так о чем это я? Да, Габо писал о pava. В венесуэльском понимании это вроде дурного предзнаменования, того, что предвещает плохое, беду может накликать; вот это pava и есть. Некоторые его персонажи отмечены этой pava. И он в своей обыденной жизни очень в pava верит, в суеверия то есть. Чем дальше, тем больше смерти страшится и значение придает глупостям всяким, которые и всерьез-то стыдно воспринимать. Например, насчет соли и прочих недобрых предзнаменований. Во все подобное верит.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Он несколько раз останавливался на нашей ферме в Сипакире. Ниже фермы располагаются соляные копи Сипакиры. Участок у нас достаточно большой, более трехсот акров[97], а дом относительно старый, ему больше восьмидесяти лет, а то и все девяносто — его еще мой тесть строил. Так вот, Габо приехал, чтобы освежить в памяти, как выглядят здешние места, вспомнить свое житье-бытье в Сипакире в те времена, когда он тут в лицее учился.

Так первым делом он с меня стребовал, чтобы я выложил ему всю историю нашего дома — потому что он чрезмерно суеверен. Все эти вещи наводят на него ужас, он сам это нам сказал, и невозможно даже представить, насколько он верит во всяческие предрассудки. «В этом доме кто-нибудь умирал?» — спросил он. Потому что, говорит, если у нас в доме мертвец лежал, он тут ни за что на свете не остановится. Ну, и я поклялся как на духу, что нет, в этом доме никто никогда не умирал. Для меня та ситуация была совершенно неожиданной, я и знать не знал об этой его черте. Но он воспринимал все всерьез. Я-то вообразил, что он шутит, ан нет, он был очень серьезен. Скажи я ему, что у нас в доме когда-то кто-то скончался, он точно не остался бы. Вот это меня сильно удивило, по-настоящему, а поначалу я решил, что он съехидничать хочет. Но нет. Предрассудки насчет всякого такого очень глубоко в нем засели, очень.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Pava эта самая в патологические крайности заводит. Когда Альфонсо Фуэнмайор умирал, он не пришел с ним повидаться, проститься перед смертью с другом, который у себя изо рта последний кусок вынимал, только чтоб ему дать.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. А я так думаю: кто помер, тот помер, да и хрен с ним. Это Альваро Сепеды фразочка, типа «сдох, да и хрен бы с ним». Зачем еще чем-то память забивать? Матушка моя померла, и вот идешь ты на кладбище… Какие ей цветочки принести, раздумываешь, фигли-мигли разные! Умерла так умерла. Чего ей нести, оно ей надо?

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. А я так скажу: когда Альваро Сепеда помирал в 1972 году, Хулио Марио Санто-Доминго за границей был, но сразу в Колумбию примчался. За день до похорон поспел. И все туда пришли, и президент республики собственной персоной, и прочие шишки. А Габито сообщил, что никак не может быть, он, видите ли, в Боливии. (Поднимает руку, чтобы подозвать официанта): Маэстро…

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Кто помер, тому уже какая печаль о цветочках-веночках? И кладбище ему до лампочки, и церемония похоронная, и День мертвых тоже… Что ты человеку дать хочешь — ты это пока он жив давай, неважно, на что ты для него готов, а когда он помер, поздно волосы на себе рвать.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Это потом уже, после того, как все случилось с Фуэнмайором, который за пару дней до смерти с ним разговаривал, он отговорку придумал, почему на похороны не пришел.

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. В общем, что касается Альфонсо Фуэнмайора, я следующее сказать могу: Габо исключений не делал. Знаешь же, как он говорит: «Я не хороню моих друзей». Он до ужаса смерти боится и болезней. Ни к кому на похороны не ходит. Ни у матери на похоронах не был, ни у своего брата Йийо, хотя тот в их семье писатель номер два. За одним важным исключением, не поверишь, — это когда отца его хоронили. Разве не странно, а?

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. На эту тему могу вам историю рассказать. Есть в Венесуэле очень хороший кинорежиссер, отличный. Марго Бенасерраф. Слышали, кто такая Марго Бенасерраф? Марго Бенасерраф — женщина выдающаяся. Сняла всего два фильма. И оба большой успех завоевали, а после всего этого говоришь, предположим, с Марго Бенасерраф, а она тебе: «Я с Пабло на мысе Антиб была». Пабло — это у нее Пабло Пикассо. «А потом Анри меня танцевать пригласил». Анри — это у нее Картье-Брессон. «И Пабло мое бедро изобразил».

Однажды она решила снимать фильм о Габо, и Габо ей говорит: «Знаешь, в „Сто лет одиночества“ один пассажик есть во-о-от такусенький, о простодушной Эрендире. Так это в Гуахире снимать можно. Славный такой пассажик». — «Ну да, отлично! Сделаем!» И он пишет для нее сценарий. Тогда она начинает деньги собирать на фильм. В Европу подалась. И меня с собой туда взяла. И однажды мы с Габо приезжаем в один из самых шикарных отелей. В отель, где Никсон останавливался, Гранд-отель в Риме. И там для Гильермо Ангуло чудесный номер зарезервирован, все чин чином. А на имя Габриэля Гарсиа Маркеса, он еще не такой известный был («Сто лет одиночества» только-только в свет вышли), брони не оказалось, хотя в Риме, и вообще в Италии, к нему самые искренние симпатии питали. Тогда ему сообщают: «Для вас брони нет, извините, но мы вам королевские апартаменты предоставим. Вы можете там переночевать эту ночь, а завтра мы обязательно для вас номер найдем». И ведут нас туда, а там все сплошь парчой отделано. Роскошно, как во дворце. А Габо говорит: «Вот черт, маэстро, здесь же Альфонсо XIII[98] умер». — «И что прикажешь делать?» — «А давай пойдем погуляем». И поперлись мы гулять. Всю ночь по Риму гуляли. Все, что только можно, осмотрели. Я уставший был до смерти. А он: «Нет, ну слушай, давай еще к фонтану на Экседра[99] прогуляемся». Мы тащимся на Экседра фонтан смотреть. «Давай к фонтану Треви сходим». Тащимся фонтан Треви смотреть. Черт!

На следующий день… А отель тот очень изысканный, счет подписывать не надо. И когда дело до оплаты дошло, они же счет тебе не дают, а просто называешь у стойки, в каком номере жил, и Габо такой портье говорит: мол, я в апартаментах останавливался, где король умер. А портье ему в ответ: «Простите, сеньор, но у нас в отеле пятеро королей умерли!»

Глава 23. «Тебя как звать?»

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Габо купил квартиру в районе бульвара Монпарнас и однажды пригласил нас к себе обсудить, сможем ли мы основать кинокомпанию и делать фильмы с его другом, французским продюсером, и с режиссером — португалоязычным, с Мадагаскара, очаровательнейшим парнем, в которого Габо очень верил. Не знаю, успел он уже себя в кино попробовать или нет — думаю, что нет, — но делал кое-какие попытки с ним совместно фильм спродюсировать. И придумал учредить компанию с Фернандо Гомесом, со мной и еще с этим его другом французом… Нет, не вспомню, как его имя…

К слову сказать, тогда одна прелестная историйка произошла. Габо уже был Габо, и мы пошли пообедать и о делах потолковать, о нашем кинопроекте, недалеко от его дома, на бульвар Монпарнас. Местечко там одно есть симпатичное, «Клозери де Лила», в нем богема обычно собирается и все такое. Так вот, сидим мы вчетвером за столиком, обедаем, а поблизости в уголке девчушка — чудо какая хорошенькая и смотрит на него, глаз не спускает. Ну, он в какой-то момент заметил, что она его глазами ест. А чуть позже подходит к нам служитель ресторана (или это кафе?) и спрашивает: «Вы сеньор Гарсиа Маркес?» — «Да, вы правы». — «Видите ли, вон та девушка, что на вас смотрит, хотела бы уточнить, вы ли это, и если вы, то не дадите ли ей автограф». И протягивает Габо лист бумаги. А Габо ему: «О, нет, я, видите ли, не ставлю автографов на пустых листах». Вынимает пятидесятифранковую купюру — да, точно помню, пятидесятифранковую — и говорит: «Вот, скажите девушке, пусть пойдет в ближайший книжный магазин и купит книжку Гарсиа Маркеса. А как купит, я с удовольствием ее для нее подпишу». И мы возвращаемся к нашей беседе. Минут за десять девчушка эта сбегала в книжный магазин, отыскала книгу Габо, вернулась в ресторан и к нам подходит. Он заносит ручку — книжку ей подписать. «Для… Как ваше имя? Как вас зовут?» Таким вот образом. Так лихо, с апломбом, уверенный, что в любом книжном в районе бульвара Монпарнас непременно продаются книги Габо; это прелесть что такое, скажу я вам… Не знаю, насколько он уверен в этом был, но выглядело все эффектно. Это тот случай, когда уверенность изрядное впечатление производит, потому что, caramba[100], не представляю, сколько авторов способны так самонадеянно заявить: «Ступайте в любой книжный магазин в Париже и купите какую-нибудь из моих книг». Да, так оно и было. Он надписал для девушки свою книжку, и она, разумеется, возрадовалась.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Однажды он приезжает в Барранкилью, и его ведут в какое-то заведение на танцы, и там девушки. Так он на всякий случай другим именем назвался. Шумиха вокруг него уже началась; он еще не получил Нобелевскую премию, но слава его набирала силу. И вот он танцует с одной девчонкой, а как дотанцевали, она вдруг его и спрашивает: «Слушай-ка, а скажи мне одну вещь. Тебя как звать?» Габо говорит: «Ладно, финтить не буду, скажу как есть. Мое имя — Габриэль Гарсиа Маркес. А что?» И она отвечает: «А то, что ты чертовски хорошо танцуешь!»

РОУЗ СТАЙРОН. Обожаю абсолютно все, что он говорит о любви, об одержимости любовью. Я специально его спрашивала об «О любви и прочих бесах», и он сказал, что любовь и есть бес, который в тебя вселяется, что любовь — это твое личное бедствие, без него ты жить не можешь, и я уверена, это его убеждение строится на любви его родителей или его собственной первой любви. Но когда ты становишься старше, общество с некоторым осуждением уже на это смотрит, и тем не менее любовь была и остается движущей силой.

Меня всегда очаровывают юные девушки в его книгах — например, Фермина, ей же около пятнадцати лет, и та девчушка, вообще двенадцатилетняя, в повести «О любви и прочих бесах». Он как бы ассоциирует себя с ними и их глазами видит эту чистую любовь. Правда, в романе «Любовь во время чумы», если помните, его больше интересует, как любовь видит Флорентино — у него там Флорентино без конца влюбляется, снова и снова, в надежде обрести ту чистую любовь, какая была между ним и Ферминой. Вот мне ужасно любопытно, какой ему в его детском разумении представлялась любовь между его родителями.

ХУАН КАРЛОС КРЕМАТА. Я учился на его курсах кинематографии в Сан-Антонио-де-лос-Баньос — это киношкола, которую он открыл на Кубе, — и он говорил, что с женщинами чувствует себя уютнее, чем с мужчинами. На занятиях он студенткам гораздо больше внимания уделял.

РОУЗ СТАЙРОН. Это точно, к женщинам он относится с удивительной нежностью, даже с трепетом, и, заметьте, не только к героиням своих книг, но и к женщинам в реальной жизни. Он мужчина, который любит женщин… Это абсолютно чувственное и возвышенное восприятие. Не знаю, каково ощущать подобное. Ну, просто у него такая манера обхождения с женщинами, будто он обожает их всех, почитает, понимает. И в обществе женщин ему всегда хорошо, он с ними прекрасно ладит. Проводить с ним время — одно удовольствие… Это я вам как женщина говорю. Вы и сами знаете, все его героини довольно чувственны, и многие события, о которых он пишет, мы видим именно их глазами. Пишет-то мужчина, но мужчина этот так понимает женщин, столь нежно относится к ним, что без труда влезает им в головы. Думаю, как он умеет ставить себя на место своих персонажей-мужчин, так же точно он способен проделывать это в отношении своих женских образов. И я уже упоминала: к диктаторам он относится так же, как к любовникам, или к убийцам, или бог весть к кому еще… Но факт в том, что я женщина и мне всегда восхитительно приятна его компания.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Ла Габа — это мы так Мерседес называем — женщина несравненного ума, очень понимающая, невозмутимая, безмятежная. Женщина во всем. И она гораздо умнее. У Габо больше таланта, это да, без сомнений, но что касается ума и силы — в этом она определенно главенствует. Ну, не в том смысле, что без Ла Габы он не смог бы стать писателем — нет, ничего подобного, но она его опора, поддержка его огромная. Могучая. Сильнее материнской. Она — его твердыня несокрушимая. Она у них командир. Она верховодит. Даже не сомневайтесь.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Отношения между ними восхитительные. И потом, я ни разу не видела, чтобы она переживала из-за отсутствия денег. Да никогда. Или чтоб у нее было дурное настроение из-за того, что он целыми днями просиживает в этой своей каморке. Ни единого раза. И вообще, человек, я считаю, не сам по себе, не в одиночку что-то делает, добивается чего-то. Всегда кто-то должен быть рядом.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. Да, женщина в своем доме. Я никогда с ней о литературе не беседовал. С Габо — да. А с его женой — нет, не разговаривал на эту тему. На наши с ним субботние сходки он всегда один являлся. Никого с ним никогда не было. Только мы двое.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Она дивная. Очаровательная женщина, и, по сути, это она все устраивала и организовывала. Мне кажется, она наладила и его повседневную жизнь, поскольку он создает впечатление человека, не слишком организованного в быту. Она направляла его, не позволяла отвлекаться — в общем, так скажу: отношения между ними прекрасные были, на загляденье, хотя и не думаю, что рядом с ним легко жилось, ведь приходилось сталкиваться с такой кучей людей, его друзей и приятелей. А ей хоть бы что, она прекрасно со всем этим управлялась и пользовалась нашими нежнейшими симпатиями. Между Мерседес и моей женой, Эльвирой Кармен, завязалась очень задушевная дружба. Она часто у нас бывала, как придет — я всегда с ней повидаюсь, даже если без Габо приходила.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Не скажу, что он из тех людей, кто готов целиком отдать себя другому. Нет. Временами он даже несколько отдалялся. Говоришь с ним и понимаешь, что с тобой разговаривает человек чрезвычайно умный. Это само по себе большое удовольствие — иметь очень умного собеседника, верно? Ты говоришь с кем-то исключительным и осознаешь это. Всегда знала, что он личность выдающаяся. А доказательством тому служит то, что я оставила всех наших (людей сплошь избранных, умниц) и предпочла его общество, и всю дорогу слушала его, слушала, что он рассказывал. Наверное, поэтому он тогда сказал: «Эту книгу тебе посвящу», ведь других причин на то не было. Мы же едва знали друг друга. Я всегда говорю: «Это Габо меня сочинил, а раньше меня не существовало. И буду я его изобретеньем. Вот этим-то и буду. А потом обо мне в энциклопедиях напишут: Мария Луиса Элио, персонаж, сочиненный Гарсиа Маркесом».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Уже потом я у него спрашиваю: «Ну ладно, допустим, ты рассказывал, как с Пупой связался, но ни слова не сказал о том, как и почему порвал с ней». Ведь позже он ее ко мне чуть не в подарок прислал. И он мне так ответил: «Знаешь, некоторые женщины очень странно себя ведут». — «И почему же?» А он: «Видишь ли, ты им что-нибудь скажешь, а они это как-то по своему разумению все переиначат…» — «И чего же такого ты ей сказанул?» И он говорит: «Пупа, ты вот трахаешься направо и налево, так отчего же до сих пор не научилась это нормально делать?» Пупа среди нас славилась как самая никудышная на весь белый свет давалка. А впрочем, не в ней дело. Это мы, пожалуй, никудышными были по этой части. Попался же ей тот тосканец — ну, который так ее упахал, что она чуть не на стенку лезла и орала как подорванная, феерический перепихон у них выдался, бесподобный. Так что в этом деле плохого и хорошего не существует. Просто в какой-то момент промеж двоих особенное согласие вспыхивает. Собственно, ничего другого тут нет.

КАРЕН ПОНЬЯЧИК. Вот письмо, которое я Габо написала:

«Мой уважаемый Габриэль Гарсиа Маркес!

Страшно неловко обращаться к Вам с просьбой о том, чтобы Вы позволили мне взять у Вас интервью. Боюсь, не умею произвести на Вас должного впечатления, чтобы Вы изъявили желание принять меня. А хуже того, Вы, боюсь, позволите мне встретиться с Вами, а я не смогу сообразить даже, какие вопросы Вам задать. Я Вас боюсь, сеньор. Мы с Вами встречались всего один раз, пару лет назад, когда Вы приехали в Нью-Йорк на открытие показа латиноамериканского кино, тогда я не осмелилась даже поздороваться с Вами. Это Вы подошли ко мне. Не думаю, чтобы Вы об этом помнили: я была в зеленом платье. Тогда я впервые появилась на людях в платье такого цвета. С самого малолетства, еще когда я была маленькой, меня — до сих пор не пойму почему — никогда не одевали ни во что зеленое. А так вышло, что за день до открытия фестиваля я нашла на распродаже очень симпатичное платьице, и, хотя оно было запретного для меня цвета, я все же купила его. У меня привычка — надевать обновку прямо на следующий день, как я ее куплю, вот я и нацепила платье на фуршет в мексиканском консульстве. Из-за цвета я была совершенно не в своей тарелке, по каковой причине отчаянно не желала привлечь чье-нибудь внимание. Я забилась в уголок, подальше от глаз крупных знаменитостей. Должно быть, Вы заметили мои мучения, потому что подошли и процитировали мне кого-то, кого я не знала, в том смысле, что „леди должна быть очень уверена в своей красоте, чтобы осмелиться оправить ее в зеленое“. И все. Вы развернулись и отошли. С тех пор я больше не избегаю зеленого цвета. И с тех пор я несколько раз перечитала Ваши „Сто лет одиночества“; я залпом проглотила Ваш сборник „12 странствующих рассказов“ и совершенно извелась из-за рассказа, где девушка всего лишь хочет позвонить по телефону. Должна признаться Вам, что бросила гринго, с которым встречалась, потому что он заявил, будто ему не нравится Ваша книга. Нет, что Вы, сеньор, я пишу Вам не для того, чтобы просить Вас об интервью. Больше скажу, я даже не хочу брать у Вас интервью. Хватает Ваших книг. И, разумеется, зеленого платья. Я теперь всегда надеваю его, когда иду брать интервью».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Вот не зря есть поговорка: «Женщина, которая желтое носит, в своей красоте уверена». Я это к чему — хочу рассказать вам историю одну. Случай с ним приключился, а пришлось отдать его на сторону. Кому, спросите, он его отдал? Да Карлосу Фуэнтесу. Фуэнтес пересказал его в своем сборнике «Песня слепых»[101], потому как Габо опасался, что сам об этом напишет и вмиг его узнают. В общем, так. На каком-то коктейле примечает Габо женщину дивной красоты и тут же теряет ее из виду. Потом в другой раз ее встречает, но опять она куда-то девается. И вдруг до него доходит, что женщина та тоже его заприметила. И вот потом она — а мексиканки, это ж женщины особой породы, мексиканки и бразильянки тоже — подходит прямиком к нему и говорит: «Не хотите ли со мной кофе выпить?» Он отвечает: хочу. Садятся они в машину его, и женщина спрашивает: «Кофе когда пить будем, до или после?» Направляются они в отель. И надо же такому случиться, что Габо очень некстати сморило в сон. А когда он просыпается — утро уже, солнышко вовсю в окошко светит. «И что ж мне теперь делать? — думает он. — Как домой идти?» Уходят они из отеля, он ее отвозит, куда ей надо, а сам все голову ломает, как теперь быть, и мысль одна важная ему на ум приходит, прямо очень важная мысль: нехорошо это — заявиться домой так поздно, или в данном случае в такую рань, и чтоб от тебя спиртным не пахло. Берет он себе пива порцию, а может, полпорции, и этим пивом весь обливается, чтоб, значит, разило от него будь здоров как. Потом шляпу соломенную покупает, какие в деревне носят, садится в машину и въезжает в телеграфный столб. Передок у машины вдребезги. После едет домой, а там его Ла Габа поджидает. «Тьфу ты, представляешь, чуть было не убился… Ну, да я позже тебе расскажу». И шмыг на боковую. И больше об этом меж ними ни словечка сказано не было.

ОДЕРАЙ ГЕЙМ. Мы познакомились на кинофестивале в Картахене. Я была во всем белом. И он тоже весь в белом. И часы на руке белые, и туфли. Весь фестиваль он от меня ни на шаг не отходил. Но Мерседес постоянно с ним рядом находилась. Я, можно сказать, его подружка с благословения Мерседес. В моем случае так и было, она меня одобрила, приняла. Я себя их дочкой ощущала. Когда в Мадрид вернулась, они мне часто звонили, позвонят и скажут: «А мы к тебе нагрянуть собираемся, супом рыбным побаловаться, какой Хуанита твоя стряпает». Они прямо млели от Хуаниты, поварихи моей, она на кухне просто-таки чудеса творила. Вот приезжают они, и мы все вместе вечер проводим. Или, скажем, из Парижа позвонят и приглашают — мол, давай к нам, вместе сходим на фильм такой-то. Когда мне пришлось в Эквадор на жительство перебраться, он меня поддерживал, не оставлял. Я-то хотела в Европе остаться, но не получилось. Звонил мне, спрашивал, как я поживаю. А потом Мерседес трубку брала, интересовалась: «Ну как ты, дорогая, как твои дела? Ты выходи на люди, не тоскуй, не печалься». Он с теплотой, с нежностью ко мне относился. Помню, как он впервые мне в Кито позвонил. Мама моя чуть в обморок не упала. Это она трубку сняла, а поскольку у нас с ней голоса похожи, не отличишь, он решил, что со мной разговаривает. И давай расспрашивать, как я и что, а мама уточняет: «Кто говорит?» — «Габриэль Гарсиа Маркес». И каждый раз, когда телефон звонил и это он оказывался, она прямо вся обмирала. То чашку уронит, то поднос, то другое, что у нее в руках в тот момент было. «Милая, это Гарсиа Маркес, тебя спрашивает». И когда я вернулась, он меня сопровождал. Не знаю никого другого, кто, не будучи родней, не из семьи, относился бы ко мне с такой добротой и щедростью, как Габо.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Он с отцом своим не особо ладил, потому как тот был скверным мужем, хотя против правды не пойдешь — Габо тоже далеко не невинный мальчонка, каким был при первом причастии. И Мерседес много чего пришлось вытерпеть от него по части супружеской верности. Ну, то есть у него традиционные для побережья понятия о верности.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Есть у нас друг, Гойтисоло, один из братьев Гойтисоло, не помню какой, так у него любовница в Нью-Йорке образовалась: он ей письма пишет, и она ему отвечает. Вот решили они как-то повидаться, свидание устроить романтическое, встретиться на Манхэттене, на Статен-Айленд прокатиться, проветриться, то да се. В общем, собирается он ехать и все письма, что от нее получал, в ящик стола запирает. А жене своей говорит: «Мне надо съездить, встретиться с редактором в одном издательстве по поводу публикации в Штатах кое-каких моих вещиц, хочу разузнать, выгорит ли это дело». Не успевает он в самолет погрузиться, как его жена (а всякая баба с помощью булавки или заколки любой замок на раз вскроет) шасть к столу, ящик запертый открывает и натурально те письма крамольные находит. Они потом историю эту Габо рассказали, и Габо говорит: «Ну не идиот ли, такие вещи в столе оставлять». А Габа, она так сказала: «Нет, это она дурища, что полезла ящик открывать». Вот вам наглядный пример философии, какой Габа придерживается: нечего ящик открывать.

Глава 24. Персона нон грата

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Он во всеуслышание критиковал Соединенные Штаты, и кризис кубинский, и прочее такое. Придерживался очень радикальных позиций, и потому ему долго не выдавали визу на въезд в Соединенные Штаты. Думаю, в отношении него постоянный запрет на въезд действовал, что-то в этом роде.

РОУЗ СТАЙРОН. Да, он в этом их списке долгие годы находился… Я Комитет по свободе слова организовала при ПЕН-клубе, и мы старались — больше даже самим себе в назидание — вытащить в Соединенные Штаты видных писателей, которых американское правительство, а особенно администрация Никсона — Киссинджера, считало опасными леваками. Так Гарсиа Маркесу, как и Грэму Грину, а одно время и Карлосу Фуэнтесу, отказывали во въезде в нашу страну. А потом, неизвестно почему и без всякого шума, ему вдруг разрешают приехать в Нью-Йорк. Он хотел в Миссисипи отправиться, выразить уважение Фолкнеру, навестить того дома, но в первый приезд его в штат Миссисипи не пустили. Пришлось ему подождать. Вообще же, вся эта кутерьма с отказом во въезде в США возмущала его, но вместе с тем и забавляла. Фуэнтес ежегодно приезжал, потому что он преподавал в Пенсильвании и в Брауне, и в каждый приезд по несколько месяцев проводил в разных университетах Соединенных Штатов.

Но при этом Фуэнтесу всякий раз приходилось запрашивать разрешение на въезд, и ему это разрешение давали.

А если Гарсиа Маркес делал запрос, ему отказывали.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Мы здесь в Барранкилье все, что могли, для него делали, все петиции подписывали, чтобы они там, значит, визу ему выдали. У нас в приятелях гринго были из числа консульских, они часто с нами околачивались. Как мы потом узнали, кое-кто из них даже в ЦРУ служил.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Габо в очень щекотливых отношениях с законом Маккарена — Уолтера[102] состоял, причем довольно долгое время. Постыдный запрет на въезд интеллектуалов — таких, например, как Габо. Хорошо помню один момент из 1985 года. Для меня он особенно памятен, потому что непосредственно связан с депрессией, которой я тогда мучился и о которой писал. Я летел из Нью-Йорка на Мартас-Винъярд[103]. Он позвонил и сказал, что будет у нашего общего друга, Тома Уикера; тот в ту пору вел свою колонку в «Нью-Йорк таймс». Сообщил, что у Уикера дома намечается грандиозная вечеринка, а на меня, помнится, как раз тогда колоссальная депрессия надвигалась. Прилетев в Нью-Йорк, я на то сборище пришел уже совершенно больной. Габо отпускал невозможно смешные остроты насчет того, как ловко на этот раз ему удалось проскользнуть сквозь сито закона Маккарена — Уолтера, который все еще запрещал ему въезд, но они едва доходили до моего сознания и почти не запомнились. Вспоминается лишь, что к этим своим мытарствам он отнесся со смесью возмущения, юмора и здорового цинизма.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. В какой-то момент его пригласили прочитать курс лекций в Колумбийском университете и в связи с этим выдали специальную визу. Мы с Фернандо Гомесом Агудело в то время в Париже были, для телевидения кое-что делали. Позвонили Габо и решили: «А поедем-ка и мы в Нью-Йорк».

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Мы обменивались воспоминаниями о его любви к Нью-Йорку, и я что хочу сказать: он в тот раз крайне мало пробыл, приехал впопыхах, и уезжать вскоре пришлось — из-за проблем с законом об иммиграции. Ему дали разрешение только на очень короткое пребывание здесь. Но, думаю, одна из причин, послуживших катализатором нашей с ним дружбы — хотя понятно, что и без этого мы точно так же сдружились бы, — это война в Никарагуа в начале 1980-х годов. То была тема очень щекотливая, я бы сказал, даже болезненная и для меня, и для него. Позже, в самый разгар военных действий, я ездил в Манагуа вместе с Фуэнтесом, потому что события те великой скорбью во многих наших соотечественниках отзывались. Не забудем еще и о его дружбе с Кастро — она всегда оставалась очень неудобным фактом. Большинство латиноамериканских интеллектуалов с настороженностью к этому относились.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Фидель — словно оживший миф из времен его детства, новое воплощение Аурелиано Буэндиа. Если желаете найти ключик к его кастромании, то вот он, во все восемнадцать каратов сияет.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Мы с Гомесом Агудело решили на «Конкорде» лететь, незадолго до того они как раз начали выполнять сверхзвуковые авиаперелеты. Мы Габо похвастались, что «Конкордом» полетим, а он говорит: «Я вас в аэропорту встречу». Когда мы приземлились, он нас уже ждал и спросил: «Ну, и как вам „Конкорд“?» А Фернандо ему: «Да то же, что DC-3, только быстрый, как понос». Габо это описание потом в свою колонку вставил.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Отец у него — консерватор, а он — коммунист. Только с такими деньгами, как у него, не может он коммунистом быть. Денег у него навалом.

БРЭМ ТОУБИН. Сценка из 1982 года, место действия — Каннский кинофестиваль. Я со всеми удобствами расположился на борту парусной яхты «Сумурун», самой красивой яхты из всех, что в тот год в гавани стояли, она принадлежала моему отцу. Я тогда на весенние каникулы приехал, а вообще я в Европе, в Дартмуте учился. Сижу в одиночестве на палубе, а команда и гости — космополитическое сборище из европейцев и американцев — внизу веселятся. Тут на причале появляется какой-то южноамериканец лет сорока и направляется к нашему трапу. Решительный, важный, но видно, что положения невысокого. Нет, на незваного гостя он не походил, я принял его за кого-то из второразрядных актеров. Поднялся он на борт и спросил одну нашу гостью, причем назвал ее по имени, Альбиной. Я ему по-английски объясняю, что она пока занята, но скоро подойдет, и приглашаю к столу: посредине яхты для гостей уже все накрыто было. Вот мы с ним за стол и сели.

Насчет дальнейшего, о чем расскажу, хотел бы заметить в свое оправдание, что Габриэль Гарсиа Маркес в то время еще не достиг той известности, какой пользуется сегодня в США. А начали мы общение с того, что он заявил, будто не знает английского. Я же не говорю по-испански. Мы сошлись на французском, причем я по-французски еле-еле два слова связать могу. Он был неразговорчивым, явно не испытывал восторга от моих потуг оказать ему радушный прием и потому испортил мне настроение; я подумал, что он нарочно кривляется и отделывается дежурными фразами, но, как ни крути, он являлся моим гостем, и я старался выказать ему подчеркнутое расположение и изысканное обхождение, какие к лицу студенту-гринго из самых привилегированных слоев.

Может, нашему диалогу недоставало истинно французской велеречивости или старой доброй сверхуверенности, которую я испытываю при общении на английском, но у каждого из нас, определенно, имелся свой конек:

Я: Где вы родились?

Он: В Колумбии.

Я: Хорошо там, в Колумбии?

Он: Да.

(Неловкое молчание.)

Я: Желаете ли что-нибудь выпить?

Он: Нет.

(Неловкое молчание.)

Я: Наш шеф подготовил великолепные сыры и хлеб. Это нечто несравненное. Желаете ли сыра с хлебом? Восхитительно вкусно, попробуйте.

Он: Нет, благодарю.

(Неловкое молчание.)

Я: У вас фильм на фестивале?

Он: Нет.

Я: Я слышал, «Энни Холл»[104] и «Инопланетянин» — нечто выдающееся… но каждый в своем роде.

(Неловкое молчание.)

Я: Какой сегодня денек славный… чудесный климат… жарковато, но уж гораздо приятнее, чем в Нью-Йорке. Я в Нью-Йорке живу.

Он: Да.

Я: Понравился вам какой-нибудь из фильмов, которые в этом году показывают в Каннах?

Он: «Пропавший без вести».

Я: Я этот фильм не посмотрел.

(Неловкое молчание.)

Я: А «Энни Холл» мне вообще не понравился. Довольно глупый. Нет, правда.

И тут из салона на палубу один за другим поднимаются гости. И я в момент смекаю, что он не какой-то там второразрядный актеришка. Ведь надо знать людей этого сорта, для них льстить и рабски поклоняться — столь же непростительно грешно, как носить велюр, а тут, смотрю, прямо сиропом разливаются, хихикают подобострастно, смущаются перед ним, как дети малые. Я голову ломаю: кто ж это, черт его дери, такой? В следующие дни только и слышу со всех сторон похвалы книге «Сто лет одиночества»… И думаю: вот черт, еще один писатель выискался. Возвращаюсь домой в Штаты, и такое впечатление, что вся страна поголовно роман этот читает. Тут до меня доходит, уже совершенно точно, что вещь эта значительная. Нескольких месяцев не прошло, как ему дали Нобелевскую премию по литературе. И куда ни пойдешь — везде только и разговоры, что о Гарсиа Маркесе. А я помалкиваю. Потом вернулся к себе в университет и решил записаться на курс по творчеству Уильяма Фолкнера. Первое же занятие профессор наш, чрезвычайно сведущий в предмете, уже много лет преподающий курс по Фолкнеру, начинает так: «В этом году Нобелевская премия по литературе присуждена великому Габриэлю Гарсиа Маркесу. Этот современный писатель наравне с Уильямом Фолкнером тонко чувствует атмосферу места. Да будет вам известно, что в настоящий момент, по милости наших архаичных иммиграционных законов, этому громадному литературному дарованию не разрешен въезд в Соединенные Штаты. Стыд и позор. Я многое отдал бы ради того, чтобы провести с этим человеком хотя бы несколько минут». Я затаился. Сижу, руки не поднимаю.

Глава 25. Что-то новое

САНТЬЯГО МУТИС. Возникает совсем другой Габо. В сиянии славы. На него устремлены взгляды, всеобщее внимание.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Его превознесли до небес, когда он написал «Сто лет одиночества»… Вся мировая пресса пела ему дифирамбы. Гордыня проросла в его душе, и ее ядовитые всходы побудили его ввязаться в эту «Осень патриарха». Он писал «Осень», будто хотел создать нечто, что превзошло бы «Сто лет одиночества», однако утратил здравомыслие, отдался на волю чувств и витал в облаках…

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. По его словам, с тех пор, как «Сто лет одиночества» в 1967 году принесли ему громкую славу, он боролся с этим романом и ничего не писал; он не мог ничего написать. Он говорил, что ему надо пересмотреть и поменять свой стиль. Можете смело цитировать меня, я отлично помню его слова, как будто это было вчера: «Я должен пересмотреть свой стиль». Он подразумевал, что вынужден полностью сменить его. Вернуться назад, к началам, и найти новый стиль для написания нового романа. Не продолжать в том же духе, не идти тем же путем — это уже не он говорил, это я говорю. Ну, как в живописи: мне не нравится художник, который в своих картинах повторяется, не ищет других возможностей, другого взгляда на вещи, как это делал Пикассо. Пикассо перепробовал все, и далеко не все, созданное им, хорошо у него получилось. Габо же хотел изменить свой стиль, и этот процесс занял у него семь лет. После он решился написать этот роман, я имею в виду «Осень патриарха». На самом деле я восхищаюсь им, потому что он желал сделать что-то новое. Возможно, чтобы собраться с силами для написания нового романа, он читал Джойса и Вулф, а они выдающиеся мастера стиля и модернисты двадцатого века. И вот вам, пожалуйста — критика разнесла его в пух и прах. Но у меня свое мнение, я считаю эту вещь одним из его самых значительных достижений.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Да это одна из прекраснейших вещей среди всех, которые существуют… И здесь мы видим любопытную штуку: даже критики, и те указывали, что в романе отсутствует пунктуация, тогда как там имеется вся пунктуация, какая только есть на свете. Чего нет, так это разделения на главы, оттого у читателей и возникает впечатление, будто они тонут в тексте.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Дело в том, что «Осень патриарха» была направлена против венесуэльского диктатора, Хуана Висенте Гомеса. Да, диктатор Гомес. Роман же говорит о диктаторе вообще, в обобщенном виде. Нет, ну конечно, он прогремел со «Сто лет одиночества», и его без устали прославляли, пока он не превратился в миф. Чем и нажил себе врагов в Испании. Потом он решил создать роман в пику «Ста годам» и написал «Осень». Его очернители сказали: «Ну-ка, почитаем, поглядим, в чем там дело». И их проняло, потому что лучший роман Гарсиа Маркеса — это и есть «Осень патриарха». Вещь очень в его духе. Нашлись даже те, кто говорил: «Никакая это не осень патриарха, это осень Гарсиа Маркеса».

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Думаю, каждый писатель, чье произведение признано во всем мире самой выдающейся его работой, желает, чтобы мир заметил и другие его сочинения. Полагаю, эта книга отвлекает внимание от других его произведений, и это несправедливо по отношению к ним, неправильно, что все почести и дифирамбы достаются только одной книге. Вероятно, в этом причина, во всяком случае одна из причин, побуждающих его так уклончиво высказываться в адрес «Ста лет одиночества».

ХОСЕ САЛЬГАР. Он наделен журналистским чутьем, шестым чувством, благодаря которому угадывает, что интересует читателей в рамках литературы. Он понимает, чего ждет от него читающая его публика. Вот почему он сделал попытку написать нечто необычное — так же, как писал Джеймс Джойс, без пауз или прочих таких вещей. Именно так он создал свою «Осень».

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. С технической точки зрения роман великолепен. Очень он мне полюбился. Он мастерски направляет повествование, а в особенности его отличает великая способность погружать в транс. Он завладевает вниманием читателя. На днях я один пример привел. Вот, смотрите: «Во вторник мир проснулся в печали». Читаешь, и в тебе сразу пробуждается любопытство: что ж там у них произошло? Это такой прием, чтобы начать повествование. Да-с. В каком это романе, не помню. Для меня «Осень патриарха» — книга выдающаяся. И в плане новизны, и в плане техники, потому что технически это сделано бесподобно. Это же как надо владеть техникой, чтобы выписать героя-старикана с трогательной нежностью и в финале заставить читателя печалиться из-за того, что правитель испускает дух. Конечно, всякий прирожденный рассказчик обладает великой чуткостью. Посмотрите, как трогательно описана девчушка, которая засыпает на ходу, но продолжает разговаривать с бабушкой. «Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире…»[105] — повесть уникальная. И персонаж этот, который ездит на велосипеде. Все, все великолепно.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. «Осень» — это его промашка, понесло его, как лошадь перепуганную, без точек и запятых. Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла. Потом тебя заедает скука. Манера письма — ну не знаю, с чем бы сравнить, это как жуткая боль, как… Странный у него способ рассказывать, но, конечно, он уж постарался в подробностях расписать, в каких излишествах роскоши диктаторы купаются. Хотя поди знай, как оно все там у них, ты-то не пробовал так жить, как… Я уже сказал, что эту книгу читал частями, но не… Манера совсем другая. Он хотел что-то такое экстраординарное написать. Сами знаете, как слава в голову ударяет.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. В какой-то момент Габо в страшное отчаяние впал, в Барселоне, потому что никак у него концовка «Осени патриарха» не находилась.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Знал я одного доктора на Лонг-Айленде, он из Барранкильи был и с Габо дружил. Я позванивал ему время от времени, чтобы уточнить значение какого-нибудь слова. Имени его, правда, не помню. Славный парень. «Осень патриарха» оказалась крепким орешком в плане перевода, потому что она грубее, необузданнее, и есть в ее языке нечто дикое, первозданное, что ли. Но какая же увлекательная книга, это нечто.

В «Нью-Йоркере» собирались опубликовать отрывок из нее, но сообщили мне, что печатать слово shit[106] — против их правил. А я ответил, мол, если вы намерены изъять это слово из текста, то лучше вообще не печатайте. Потому что это словцо — оно все в себе заключает. Теперь-то оно в английском чаще употребляется, а раньше — не особо. Помнится, я одно время в Виллидже[107] жил, так в джазовой тусовке это слово привечали за то, что оно многогранное, с множеством коннотаций. В том числе и одобрительных. Например, когда джаз исполняли, бывало, кто-нибудь другому скажет: «Ну, ты риффанул, старик, этот рифф[108] — просто shit» (то есть крутой, кайфовый). В нем глубинный дух, дух духа чувствовался. Очень это слово в духе Виллиджа было, 4-й улицы. У меня имелся приятель, ювелир, по серебру работал. Мы у него в мастерской часто сиживали, болтали, то да се, и однажды заходит чернокожий парень, и слышим, как он под нос себе присвистывает: shiiiit (кру-у-уто). А приятель мой, Боб, и говорит: «Привет тебе, цайтгайст, дух времени». А в «Нью-Йоркере» в конце концов согласились и поместили отрывок, и это был первый раз, когда они shit черным по белому напечатали.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Когда он писал «Осень патриарха»… Я уже говорил, с музыкой его что-то особенное связывало. Он получал огромное наслаждение от музыки, всякой — от вальенато и ранчеры[109] до классики. И я составлял ему компанию, потому что я тоже большой меломан. И всегда мы с ним на музыкальные темы беседовали. Брукнера, например, он считал занудным. И не слушал Брукнера, потому что его музыка нагоняла на него скуку… Сидим мы однажды, две его основополагающие вещи обсуждаем, «Сто лет одиночества» и «Осень патриарха», и он очень изящную аналогию придумывает: «Знаешь, „Сто лет одиночества“ — это Девятая симфония, а „Осень патриарха“ — Четырнадцатый квартет», то есть квартет, который мы особенно у Бетховена любили и который среди меломанов считается самым глубоким из всех, написанных Бетховеном.

Глава 26. «Вот дерьмо, кажись, он помер»

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Габо пригласил нас с Фернандо Гомесом Агудело на вечеринку, и мы из Боготы в Мехико двинули через Нью-Йорк. Едем по Нью-Йорку на такси, и тут по радио передают, что Нобелевская премия по литературе присуждена Габриэлю Гарсиа Маркесу. Нет, думаем, мы, наверное, ослышались, быть того не может, ну не может же! Просто поверить не могли… Никак это в рамки возможного не укладывалось. Переключились на другую радиостанцию, а там — да, подтверждают.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Знаете ту историю об Алехандро Обрегоне — как он ездил в Мехико реставрировать свою картину, которая в доме у Габо висела? В общем, у Габо в доме мы видели знаменитое полотно, где Блас де Лесо[110] изображен, Упрямец Из Упрямцев. А история такая: еще в Картахене заходит Габо однажды к Алехандро домой, они сидят, к рому прикладываются, и не знаю уж почему, но в какой-то момент (это я от Габо сам слышал, когда он картину ту дома у себя в Мехико нам показывал) достает Алехандро свернутую в рулон картину с тем самым Бласом де Лесо — «Крутой чувак» она у него называлась, и в ней дырка от пули, он [Алехандро] собственноручно ее прострелил, пулю прямо в глаз засадил. Сделал он это потому, что дети его свару затеяли о том, кому полотно это принадлежит, вот он в бешенстве взял да и прострелил в картине нехилую дыру. У меня такое впечатление, что Алехандро особое пристрастие к слепоте питал; думаю, у отца его со зрением какие-то нелады были. И он говорит: «Глаза б мои на картину эту проклятую не смотрели. Забирай ее себе». И руку поднимает — как для тоста: «За Габо», — и отдает ему картину. Габо домой бежит, ног под собой не чует от радости, картину тащит. И с тех пор она всегда при нем, картина эта. Обрегон пообещал, что отреставрирует ее, но так слова и не сдержал. И все же в один прекрасный день Алехандро поехал в Мехико.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Ой, это дивная история. Не знаю, слыхали вы ее или нет? В общем, маэстро Обрегон был в Картахене на съемках фильма «Кеймада»[111], и там парень этот снимался, Марлон Брандо, который вечно всех сторонился. Сами знаете, с какой они придурью, парни эти, так вот он в некоторых сценах маэстро Обрегона увидел. Тот на лошади выезжал. Весь такой аристократ, бачки аккуратнейшие. Потом он с маэстро познакомился, и они очень задружились. После Марлон Брандо каждый день к маэстро домой наведывался, светлым ромом побаловаться. Как бишь он назывался-то? А-а-а, «Трес Эскинас»[112].

Дальше съемки проходили в Марокко, и, когда он домой возвращался, Габито попросил к нему в Мехико заехать. Он через Лондон на перекладных добирался, все пересадки, какие полагаются, сделал и прибыл в Мехико. Адресок Габо у него имелся, тот в шикарном квартале жил, где сплошь богачи да кинозвезды селятся… Неважно, в общем, дом у него там. Маэстро берет такси, приезжает по адресу, смотрит — мать честная, цветов полным-полно, вся веранда заставлена. Поглядел-поглядел и говорит себе: «Вот дерьмо, кажись, он помер». Правда, там цветы, какие обычно по торжественным случаям преподносят. Такая вот дивная история. Ну, маэстро в Барранкилью возвращается и первое, что мне говорит: «Слышь, Хуанчо, тут со мной такое произошло. Я уже из такси вылез, глядь — а там все цветами завалено, и я решил, что помер он. „Вот дерьмо, кажись, он помер“». А ему в тот день Нобелевскую премию присудили.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Приезжаем, а веселье уже в самом разгаре, и мы все понять не можем — неужели он заранее знал? (Габо-то всегда уверял, что нет.) Да, он нас позвал на вечеринку, но, судя по настойчивости, с какой зазывал, там намечалось нечто большее, чем рядовая гулянка. Как будто он заранее обо всем знал.

МАРИЯ ЛУСИА ЭЛИО. Я от друзей услышала, они позвонили из Испании и поделились новостью. У нас в этот момент около четырех утра было. Я тут же брюки натягиваю, свитер, и бегом к нему домой. Прибегаю, смотрю — на всех телефонах трубки сняты, Мерседес по всем одновременно пытается отвечать. «Вот как раз подошла женщина, которой „Сто лет одиночества“ посвящены, поговорите с ней». И трубку отставляет, чтобы нам слышно было, что там говорят. У дверей дома, здесь, в Педрегале[113], огромный транспарант повесили, и на нем желтой краской было выведено: «ПОЗДРАВЛЯЕМ, ГАБО». Глаза у него сияли — не передать как.

Глава 27. «Не хочу я в одиночку в Стокгольме мыкаться»

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Белисарио Бетанкур [в то время президент страны] сказал ему: «Составьте список одиннадцати ближайших друзей, которых хотите взять с собой в Швецию». На что тот ответил: «Тогда меня возненавидят двенадцатый друг и все те, кто идут дальше по порядку. Так что я этого делать не буду». Тогда я говорю: «Господин президент, вам решать, кого включить в список». А тот: «Я тоже этого делать не стану. Возьмите это на себя». Я и взял. Тех выбрал, кого считал лучшими друзьями Габо, и мы вместе поехали в Швецию, за государственный счет.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. Я была ответственной за делегацию музыкантов, которые прибыли на торжества по случаю присуждения премии. Идея исходила от Габо, хотя он высказал ее, нисколько не рассчитывая на то, что кто-нибудь примет все всерьез: для него это просто был способ выразить свои чувства. «Не хочу я в одиночку в Стокгольме мыкаться. Вот было бы здорово, если бы со мной исполнители вальенато и кумбии поехали», — сказал он. Я немедленно пошла к директору по культуре, сейчас он министром культуры называется, и говорю ей: «Если он сказал, что ему этого хочется, давайте все организуем». Мой босс, Консуэло Араухо Ногера, выбирает вальенатос, а дальше начинаются отказы и отговорки; наш посол в Швеции счел, что мы затеяли нечто ужасное и несусветное. Мол, выставляться на посмешище, валять дурака, показывать себя полными недоумками. Один репортер колумбийский, д’Артаньяном подписывался, сейчас его уже нет в живых, статейку тиснул с названием: «Акт откровенной пошлости». Он использовал популярное в Боготе сленговое выражение hacer el oso, которое означает «страшно осрамиться, сделать что-то, что является верхом пошлости». Таково было отношение у всех, кроме Даниэля Сампера, — тот защищал идею с музыкантами.

НЕРЕО ЛОПЕС. Директорша Колкультуры[114] Аура Лусиа Мера (между собой мы ее Ла Мерой звали) велела мне ехать с делегацией в качестве фотографа. Вот мы и поехали. И приехали. И натурально позднее позднего. Из Колумбии около пяти вылетели. В делегации — полторы сотни народу. Фольклорные группы. Ла Негра Гранде. Тото ла Момпосина[115]. Из Барранкильи группа. И из Вальедупара. Почетные гости другим маршрутом добирались. Да, в декабре 1982 года мы туда отправились.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Отец Габито, старик Габриэль Элихио, — большой любитель поговорить. В Картахене он все время в парк ходил, с людьми потолковать-побеседовать, и там все его поздравляли. Но что в нем самое главное — он очень простой. Не то что Габито. Габито по случаю Нобелевской премии такое выступление кретинское закатил, даже вальенатос целую банду приволок. Да уж, вызывающе они там смотрелись, такое отчебучивали.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Да всего несколько человек было. Мне тоже ехать предлагали, но я сказал: «Нет уж, сэр, я не транжирю столько денег, что бы вы ни думали!» Альфонсо, тот поехал. И Херман поехал.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Альваро тогда умер уже.

НЕРЕО ЛОПЕС. Как бы там ни было, а в Стокгольм мы на рассвете добрались. Холод стоял собачий!

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Они взяли с собой несколько певцов вальенато. Ну, тех, кто вальенато сочиняет, песенки всякие лживые про желтых бабочек, чтобы вранье это там исполнять.

НЕРЕО ЛОПЕС. А нашим вальенатос наплели про шведок, мол, те очень свободных нравов, так мужчины наши уже руки потирали, думая, что они всех шведок, которые им попадутся, того-этого; и на третий день один из них говорит: «Чего-то нас пока не зовут». Вот и решили тем же вечером выйти, осмотреться. Ну, правильно, видим, что гора к нам не торопится, значит, самим надо к той горе идти. На какой-то стриптиз, будь он неладен! Тоже мне стриптиз, для монашек разве что. Никакого тебе обнаженного тела, одно расстройство, сосок чуть-чуть приоткроют, а больше ни-ни. Один из вальенатос говорит: «Хватит уже издевательств этих!» Мы там что-то около двух недель пробыли.

Дня через два-три взбунтовалась фольклорная группа. Дело в том, что нас в типично шведском ресторане кормили. То есть еда страшно жирная, понятно, на здешние холода рассчитана. Треска. А наши к юкке[116] привыкли, к плантанам… не нравилась им кормежка местная. Вот и возмутились. Настоящую бучу подняли. Да такую, что те на попятный пошли, уступили. «Какие же вы блюда желаете?» (Это наших спрашивают.) А они: «Нет, вы лучше деньгами нам дайте, мы все сами купим». Вот и выдали им деньги. И стали они гамбургерами питаться… Я вместе с ними жил на судне, оно на приколе стояло, а внутри уютно так оборудовано все, да и дешевле намного, а именитые гости — те в отеле высшего класса проживали.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Как сейчас вижу тот Гранд-отель, его гигантский фасад, а вверху на ветру полощутся разноцветные флаги. Коридоры, устланные коврами пурпурного цвета; огромный, как королевские покои, номер, высоченные окна смотрят в темноту скандинавской ночи. Вижу аккуратно выложенные на подносе тонюсенькие ломтики копченой семги с кружками лимона, бутылки шампанского, охлаждающиеся в металлических ведерках, великолепные свежие крупные розы; желтые розы сияют солнцами в расставленных повсюду на столах фарфоровых вазах. Посреди гостиной — Габо с Мерседес, оба спокойные и беззаботные, непринужденно болтают, чуждые малейшего волнения перед лицом приближающейся коронационной церемонии, словно они у себя в Сукре или в Мананге коротают субботний вечер, как бывало тридцатью годами ранее в доме у тетушки Петры или тетушки Хуаны.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. Как официальное лицо, я имела полное право на номер в Гранд-отеле, где все остановились, но я отвечала за шестьдесят два человека из нашей делегации. Приходилось все время оглядываться на тех колумбийцев, которые выступали против нашего приезда сюда и строчили репортажи о наших промашках.

НЕРЕО ЛОПЕС. Меня спросили, где я хотел бы поселиться, и я сказал, что предпочел бы находиться с нашей делегацией музыкантов-фольклористов. Моим соседом по номеру был врач. Так он рассказал, как поздно вечером к нему пришла одна наша девчонка из Барранкильи и попросила: «Пожалуйста, доктор, когда мы в Барранкилью вернемся, дайте мне слабительного, чтобы очистить организм от всей этой гадости, какой я здесь наелась». А ко мне тоже зашел наш парень с равнин и говорит:

— Дон Нерео, вы тут главный… Я не знаю. Я хочу домой уехать.

— Домой? Да ты хоть понимаешь, где ты сейчас есть?

— Неважно, я все равно хочу домой вернуться.

— Самолетом сюда добираться двадцать четыре часа, сутки целые. Сам подумай. Ты вспомни, самолет из Боготы вылетел в пять вечера, а сюда мы прибыли в два ночи. Видишь, в какую даль мы забрались. Здесь мы были в два ночи, так? По нашему колумбийскому времени это восемь утра. И вообще, с чего это ты домой собрался?

— Не, просто у меня затруднение одно вышло. И я прошу, чтобы вы мне с ним справиться помогли и чтобы замолвили слово перед доньей Аурой Лусиа.

— И в чем у тебя затруднение?

— Не, чисто мужское затруднение это. Ну, понимаете, выхожу я помочиться, а писюн свой найти не могу.

— Интересно, и куда же ты ходишь помочиться?

— Не, я на палубу выхожу.

Ну да, а там снега навалило в один-два дюйма высотой.

— Ты здесь, внутри, уборную найди, понятно теперь, отчего он у тебя прячется, — я ему объясняю. — Какие тут проблемы? Такое на холоде случается.

— Да нет же, тут… Как я домой, к себе в страну вернусь, если у меня… три жены у меня там. Что я им скажу?

— Да брось, парень, ей-богу, что за глупости? Все не так. Слушай меня: здесь внизу есть уборная.

— Не-е, я и так уже поснимал с себя эти сто одежек и теперь не знаю, куда они подевались.

Пришлось лично отвести его в туалет. Домой он хочет, видите ли! Еще другой случай произошел, в ресторане том. Вот сами представьте: зима, пища жирная, тяжелая. И вдруг женщина у стойки как завопит. Натурально вопит. Чего хочет, никто не въезжает. Единственное, что мы понимаем, — она орет. Так вот, Рафаэль Эскалона потянулся к стаканчику, выпить хотел; там налито что-то было, по виду сок фруктовый, они этим салат поливают. Да, заправка салатная. В стакане. Эскалона-то думал — сок. Прежде всего жижа та могла ему навредить, и потом… салат испортил бы, а мы его уже есть собрались! Эскалона спрашивает: «В чем дело?» Ему кто-то и объясняет: «Не видите, что ли, что чуть соус салатный не выпили!» Аракатака во всей красе на люди вышла! Они-то нобелевского лауреата ожидали, а такого представления — вряд ли. Шутка ли, всей страной мы к ним заявились. Они и сами не знали уже, что с цирком этим делать.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Одну из двух нобелевских речей за него написал Альваро Мутис. Габо написал официальную речь, а вторую, там что-то про поэзию было — позабыл, ей-богу, — ту Мутис подготовил, потому что время поджимало. Габо сказал ему: «Ты напиши». Да. Ну, тот сел да и написал. Потом рассказывал историю эту. Я ее большим секретом считал и никому ни слова не говорил, пока не услышал, как Габо сам ею с кем-то делился.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. В номере 208 Гранд-отеля царит атмосфера великих приготовлений… Три часа пополудни, а сумерки холодной шведской зимы уже тут как тут, за высокими окнами темень, приперченная городскими огнями… Явился фотограф, чтобы сделать эксклюзивное фото Габо в кругу друзей. И в этот момент Мерседес вдруг вспоминает про желтые цветы. И начинает совать их каждому в петличку на лацкане. «На удачу, дружище».

Я-то знаю, в чем подоплека этого ритуала. Габо с Мерседес верят, да и я тоже, в так называемую pava, беду, я уже раньше объяснял… Есть украшения, поступки, люди, предметы одежды, которые могут накликать беду, и потому их избегают — ну, по причине суеверности. Фрак, например. Потому-то Габо решил надеть на церемонию ликилики — это традиционный венесуэльский костюм, и в другой раз, во время Карибского…

И вот мы, друзья Габо, приехавшие с ним в Стокгольм, выстроились группой спиной к высоким окнам, чтобы фотографироваться с ним за какие-то минуты до церемонии вручения. А Мерседес и здесь все в свои руки взяла, командует парадом. «Альфонсо и Херман, становитесь рядом с Габо», — велит она Альфонсо Фуэнмайору и Херману Варгасу, старейшим друзьям своего мужа.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. Он надел ликилики, а не фрак. И это он произнес самую поэтичную и красивую речь из всех, когда-либо звучавших на церемониальных нобелевских торжествах, — «Одиночество Латинской Америки». И это в его честь устроили банкет в Королевском дворце, и на банкете выступили все наши музыканты.

НЕРЕО ЛОПЕС. Банкет состоялся там же, где проходила церемония представления лауреатов. А с танцами получилось забавно: их наши на том банкете танцевать должны были, их же целая толпа, и наш начальник протокола весь от тревоги извелся. Разумеется, для присутствия на банкете требовались официальные разрешения, но тот малый, который за организацию отвечал, только и думал, как бы самому от души повеселиться. Подцепил где-то морячка. И давай с морячком этим развлекаться, а все прочее на самотек пустил. На мои бумаги рекомендательные даже не взглянул. Вот и пришлось мне, чтобы на сцену подняться, танцором прикинуться. А детективы, за порядком там следившие, меня засекли. Что это за танцор такой, если у него на шее фотоаппарат болтается! День банкета. Награждение назначено было на утро, а банкет вечером намечался. Мы представление подготовили часа на два. А нам и говорят: «Так дело не пойдет, не по программе это. Не положено». И другой тоже хорош, заявляет: «Нет, кабель сюда тянуть нельзя. Потому что королю (а у них короли — чуть не боги) не подобает на кабели смотреть». Тоже мне, кабели королю показывать негоже… И заладили: король и королева то, король и королева это. А на представленье наше, видите ли, пятнадцать минут всего отведено.

Когда они по ступеням спускались под звук барабанов… Как это волнующе было! Нет, ей-богу, прямо пробирало! А преставление наших вместо отведенных пятнадцати минут три четверти часа длилось. Потому что зрители как полоумные им аплодировали, честное слово, как сумасшедшие. Очень пробирало, очень. Так тот малый, который прессовал нас насчет выступления, подходит и говорит: «Это программой тоже не предусмотрено, но Его Величество передает вам приглашение на обед и уже велел дворцовому повару поторопиться и сервировать обед на сто пятьдесят персон. Так что прошу извинить нас». Во как. Сами нас обедом угощают и сами еще и извиняются. Пир горой закатили, мы и мечтать о таком не могли, а в их глазах — это так себе, скромненькое угощение, вот они и извинялись за его незатейливость. Но это все король, он им велел нас обхаживать. Очень трогательно это было. Очень.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Когда его Нобелевской премией награждали, я дома находилась. А мой Диего у них дома был, с их сыном Родриго. Они включили телевизор и всю церемонию видели. Я с ними из дома по телефону говорила, мы трое — мой сын Диего, его сын Родриго и я — все мероприятие дома, в Мехико, не отрываясь смотрели. Я растрогалась, слезами обливалась, будто истеричка какая.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. На следующий день ведущая газета Швеции вышла с шапкой на все четыре колонки: «ДРУЗЬЯ ГАРСИА МАРКЕСА ПОКАЗАЛИ НАМ, КАК СЛЕДУЕТ ОТМЕЧАТЬ ПРИСУЖДЕНИЕ НОБЕЛЯ».

НЕРЕО ЛОПЕС. Рафа [Эскалона] с нами был. Габито не мог с церемонии улизнуть. Заложником момента оказался. Он присутствовал на всех представлениях, которые наши танцоры давали, но все это его программой предусматривалось. А мы свою пирушку небольшую между собой устроили, и он ненадолго к нам заглянул. Не получилось у нас от души с ним попраздновать. Я, например, когда кумбию плясали, ненароком в него врезался. «В чем дело? А, здорово, как ты?» — и берет меня за подбородок. «Что за эспаньолка? С каких это пор у тебя эспаньолка?» И потом я его больше не видел.

ГЛОРИЯ ТРИАНА. На следующий день вся мировая пресса в восторге заходилась, кроме колумбийской. А тот д’Артаньян, который так сильно нас критиковал, поступил очень благородно. Редакционную статью поместил, признал, что мы завоевали успех, причем большой успех, и отметил, что своей радостью мы до глубины тронули заледенелых жителей Швеции.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Они по-настоящему им гордились. Говорите, что хотите, пусть даже Габито не приходится вам родственником, как в моем случае, все равно он в вашей семье корешки пустил, стал вашей родней, и всякий знает, что Габито — крутой парень. Воображение у него… куда там другим равняться. Я и сам вдруг уверовал в то, что тот старик говорит: у него два мозга… И когда ему Нобелевскую премию присудили, я статью написал, информацию всю выдал, какая у меня имелась. В «Эль Эспектадор» послал. И ее 10 октября 1982 года напечатали там, а на следующий день — в «Эль Эральдо». Кто-то по факсу ее Габито переслал. И он мне сказал: «Пришли еще что-нибудь». Я о городах разных рассказывать люблю. Там, где я работал тогда, дамочка одна была, секретарша. Она знала, что я родственником Гарсиа Маркесу прихожусь, и заметила: «Вы это все от Габито переняли, потому что те рассказы — они его, Габито, рассказы».

ГЛОРИЯ ТРИАНА. В том году Нобелевская премия уже в тридцать первый раз присуждалась, и с тех пор ничего подобного тому празднованию не случалось, я по сей день все это отслеживаю. И африканцы премию по литературе получали, и писатели с карибского побережья, чилийский писатель один, и ни единого раза такого же яркого праздника, как мы устроили, не было.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Когда его наградили Нобелевской премией, мы находились в Испании. Нас пригласил наш посол, тоже романист. Колумбийский посол позвал нас, чтобы поздравить его в нашем лице. Габо, тот еще зубоскал и насмешник, над всем этим посмеялся. Я потом приехал, весь такой счастливый, и мы с ним обнялись крепко-крепко.

Глава 28. Ex cathedra

[117]

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Не знаю, как с этим в Колумбии, а у нас в Мексике такие страсти царят вокруг него, с ума сойти. Женщины на улице кидаются ему на шею, и каждая желает его поцеловать. Можно подумать, он Роберт Редфорд.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Как это называется, ну, когда папа римский что ни говорит, все истина? Extreme unction. Нет, то елеосвящение. Как же оно, а? Ex cathedra. Да, когда папа с кафедры вещает. Если он просто так говорит, он может быть неправым, но если ex cathedra — все, тут он непогрешим. Теперь у нас тоже так: Габито сказал, значит, все — это истина неоспоримая. С той книги все началось, а она — вот спросите меня, и я вам скажу — никудышная книга, да еще и Нобель масла в огонь подлил. Сказать, что ли, что я по правде думаю? Не понимаю я того романа, потому как он хреновый. Хреновый туземный роман. Возьмем, к примеру, «Ромео и Джульетту» — это про любовь, а «Сто лет одиночества» — они-то про… Лично я не понимаю, как, черт побери, они перевели эту вещь на русский язык, чтоб рассказать русским о желтых бабочках, которые туда-сюда снуют. Как ты это на русский-то переведешь? Так теперь Габито что ни скажет — все истина. В общем, после Нобелевки все меняться начало. Жизнь как надвое разломилась — на Габо до Нобеля и Габо после Нобеля.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Нобелевская премия совсем его не изменила.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Я так это выразил бы, скорее, в логике от противного. Я сказал бы: благодаря своему таланту он завоевал невиданный авторитет, любовь и могущество, и это придает ему несравненную притягательность в глазах латиноамериканцев, тогда как в Соединенных Штатах такое было бы просто невозможно.

В Латинской Америке великий писатель — такой, как Габо, например, — окружен всеобщим почитанием, а у нас ничего подобного не бывает. Мы живем в стране, где мало уважают своих писателей. Большинство из них маргинализированы. Даже лучшие. До такой степени, что и вообразить невозможно. Думаю, в англосаксонском мире Габо как писателя не существовало бы. У нас просто нет такой традиции. Не скажу, что писатели в нашей стране не удостаиваются почета. Удостаиваются. Но не настолько, чтобы их не просто почитали, а преклонялись перед ними.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Смотрите, как получилось: я познакомился с Гарсиа Маркесом на Кубе. Точнее, в Гаване. «Каса де лас Америкас»[118] пригласила меня на свою конференцию, а Габо был одним из ее организаторов. За суверенитет и политику Латинской Америки. Это в 1981 году происходило. На следующий день после приезда в Гавану спускаюсь на лифте в вестибюль отеля «Гавана Ривьера» и вижу: у стойки стоит Габо и о чем-то с портье разговаривает. Сам в комбинезоне — такие рабочие на автозаправках носят, на ногах — сандалии, под мышкой — газета. И портье что-то втолковывает. Вижу я его и говорю: «Привет, Габо, как жизнь?» Тогда я в первый раз его живьем увидел, но едва увидев, моментально узнал. «Меня зовут Эдуардо Марселес, — говорю, а фамилию свою нарочно со значением произнес: — Даконте». А он мне: «Вот те раз! Чей же ты сын?» — «Сын Империа», — отвечаю. «Черт, ну ты подумай! Еще один аракатакеро в Гаване нашелся. Ну и дела, охренеть… Это ж надо, чтобы тут, в Гаване — и земляк из Аракатаки. Нет, ну кто бы мог подумать, а? Рехнуться можно. Пойдем-ка присядем вон там, чую, у нас найдется о чем поболтать, черт меня подери!» И представляете, начинает всякое-разное мне рассказывать, занятное. Одну историю запомнил, он ее среди первых мне поведал. «Только представь, caramba, Антонио Даконте, деда твоего, я очень хорошо помню! Когда я „Сто лет одиночества“ писал, у меня там итальянец один появляется, так это твой дед и есть. Его Антонио Даконте поначалу в романе звали — да, такое у него имя было, на итальянский манер. Писал я о нем, а перед глазами все время твой дед стоял. Правда, пока писал, персонаж этот каким-то женоподобным получаться стал». И объясняет: тот совсем уж в хлюпика превращаться начал, потому что там обстоятельства по сюжету так складывались, так надо было. «И пришлось мне тогда по всей рукописи пройтись и везде имя Антонио Даконте замарать, а другое вписать — Пьетро Креспи, тот настройщиком пианино был, моя матушка его по Барранкилье знала. Она мне и рассказывала, что был там настройщик такой, проездом появлялся, красивый мужчина, изысканный, прямо не знаю, какой весь раскрасавец». Ага, значит, два образа ему в голову запали: с одной стороны — мой дед, с другой — итальянец настройщик, в Барранкилью наезжавший. А он дальше рассказывает: «Думал я над этим, думал, и говорю себе: ну точно, начнет дядя твой Галилео Даконте роман читать, так его сердечный приступ хватит, потому что, ну ты понимаешь, твой дядя (и все Даконте) узнают, что персонаж этот такой размазня и хлюпик…» Дальше мы с ним об Аракатаке заговорили, о том о сем, не знаю, о людях, которых он среди тамошних знает. Ну, как двое разговаривают, когда какой-то знакомый город вспоминают. «Слушай, а семейство таких-то, что они, как? А с тем-то и тем-то что сталось, а как дядя твой поживает? А еще такое-то было, с этим как дела обстоят?» Говорили о городских событиях, о вещах всяких, которые он помнит. Потом я ему попенял: «И что же ты, как я посмотрю, имя наше семейное в своих вещах используешь». А он: «Черт! Сейчас начнешь с меня миллионы долларов требовать». А я ответил: «Да ладно тебе, не бери в голову…»

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Шумиха вокруг него поднялась еще до того, как история с Нобелевкой подоспела. Колумбия на такие штуки падка. Ты и сказать-то не мог ничего, если это к Габо касательства не имело. И понеслось, тут ахи-охи по нему, там ахи-охи. В смысле — вся страна с ума сошла. Как тот деятель знаменитый [поэт Порфирио Барба Хакоб[119]] из Кали выразился, мол, это словно «гараж с архиепископом». Такая она и есть, Колумбия.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Когда он получил Нобелевскую премию, Мерседес поквиталась с Картахеной. Все только и мечтали о том, чтобы получить приглашение в гости к Габо, а она ни к себе не звала, ни от тех, кто раньше носы перед ними задирал, не принимала приглашений. Раньше они ей немало презрения выказывали, чурались ее, потому что она из захолустного городка, да и к тому же женщины есть женщины, верно? В определенных кругах снобизм процветал, а в других — нет. Правда, это только женщины плохо с ней обращались, а мужчины — те никогда. Мерседес же очень хорошенькой была, но вместе с тем — другая, не как они. И потом, она, бывало, и в Мехико жила, и в Европе. Более утонченная в определенном смысле, хотя в другом — нет. Вы же понимаете, о чем я? Она принадлежала к тому слою, у которого нет классового лица, на ней не было отпечатка классовой принадлежности. Я так считаю, это в жизни одно из значительных преимуществ.

САНТЬЯГО МУТИС. По-моему, те, кто из Колумбии уезжает, не возвращаются, потому что не могут. Там ведь размах настолько огромный, что они, захоти вернуться, здесь просто не поместятся. Ибо невозможно это. Но все же, думаю, есть ностальгия у того, кто оторван от родных мест, в которых детство прошло, и он, полагаю, это ощущает так, будто ему перекрыли туда доступ, вроде того. Словно толпа преграждает ему дорогу и не дает к его прежней жизни вернуться. Но когда такой человек делается большой личностью, ему уже везде тесно.

ХОСЕ САЛЬГАР. Габо такой, что с ним чудесно посидеть и поболтать. Спрашивать. Рассказывать. И он будет тебя слушать. Вот я его спрашиваю: «Почему ты вот так-то говоришь?» На одной вечеринке забавная вещь приключилась. Мой сынишка, он еще маленький был, ужасно разволновался, когда мы ждали в гости Габо. И сказал мне: «А я под стулом магнитофон прикреплю и буду записывать все, что Габо говорить станет». Умно придумал, ничего не скажешь. Уже после всего я сообщаю Габо: «Честно тебе сознаюсь: этот постреленок все наши тары-бары на магнитофон записал. Давай послушаем, может, запись на что и сгодится. Посмотрим, вдруг там есть что-то, что стоило бы сохранить, а потом, глядишь, и напечатать».

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Они ему житья не давали. Пришлось ему даже телохранителя себе нанять. Он за жизнь свою опасался.

ХОСЕ САЛЬГАР. «На самом деле следовало бы выкинуть из кастильского языка кучу всего», — сказал Габо. «Ну, например?» — «Букву H. Мы должны избавиться от этой H[120]». Мы толковали об этом в одну из тех наших долгих посиделок у меня дома. С нами еще Аргос, Осуна и Мерседес были. А потом стали обсуждать, как феномен Габо мог бы даже изменить испанский язык.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Он еще долго жил в Картахене после того, как получил Нобелевскую премию. У него там свое жилье есть. Помню, что приходила к нему в гости в 1983 году и в 1984-м, когда праздновалось 450-летие Картахены. Он живет там, окруженный таким почитанием… Раз я в шутку пнула его по ноге и сказала: «Ты уже в оракула превратился в Колумбии, смотри, скоро будут бегать к тебе, спрашивать, пойдет ли дождь и кого в королевы красоты выберут». И еще спросила: «Что ты дальше делать собираешься?» А он ответил: «Нет, ну я же все еще пишу, каждое утро часа по четыре, по пять работаю над романом о Картахене». (Это который «Любовь во время чумы».) Конечно же, на этот роман его вдохновил Бальзак, и я считаю, что до некоторой степени здесь и мой вклад имеется, и любовь моего отца к Бальзаку тоже свою роль сыграла.

ХОСЕ САЛЬГАР. На мой взгляд, очень чудное это дело — нести бремя славы. Габо, конечно, рад и счастлив, когда его узнают, ценят, должное отдают и слова признания ему говорят.

РОУЗ СТАЙРОН. Да, он говорил со мной о том, что слава наложила на него большую ответственность и всякий раз, когда он садится перед чистым листом бумаги и пишет, ему приходится проявлять большую осмотрительность, потому что все это предназначается множеству людей. И конечно, он точно так же следит за каждым словом в публичных высказываниях. Когда мы приезжали в Картахену — по-моему, где-то в конце 1990-х, — он был невероятно знаменит, и публика гонялась за ним и осаждала его даже больше, чем кинозвезд, которые съехались на кинофестиваль. Плюс репортеры, которые вечно цепляются к любому его слову… Я думаю, это тяжкое бремя. В 1974-м, в 1975 годах такого еще не происходило. Безусловно, он как был, так и остается человеком беззаботным и веселым, и он очень забавный, однако тогда он имел возможность более свободно высказывать свои мысли и заниматься общественной деятельностью. И знаете, мог позволить себе Пиночета клеймить. Сказал даже, что больше ни слова не напишет, пока Пиночет не будет смещен и не покинет Чили. Тогда он разрешал себе безрассудные и смелые заявления, каких, вероятно, не допустил бы теперь. Он все еще очень политизированный, деятельный и ярый активист, но сегодня предпочитает действовать втихомолку, не выставляясь. Он если и не стал осторожнее, во всяком случае ведет себя вдумчивее и осмотрительнее.

ОДЕРАЙ ГЕЙМ. Я в Мадриде жила. А он, бывало, позвонит и скажет: «Я в Мадрид еду, только смотри, никому ни слова. Не хочу я никого видеть». Потом, дня через три, снова звонит: «Давай ты со мной в книжный магазин пойдешь, надо, чтобы меня узнали».

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Когда он уже прославился, я его снова в Картахене видел. И знаете, он появился, и народ сбежался поприветствовать его. А Габито на расстоянии держался. Потому что люди знаменитые…

ХАЙМЕ ГАРСИА МАРКЕС. Сидим мы с Габо воскресным утром на балконе, в пижамах еще оба, и в «психушку» играем — это мы так между собой наши долгие разговоры называем. Мы же как встретимся, так треплемся без остановки, перестать не можем. И вдруг — нате вам, без всякого предупреждения президент является, потому что Габо видеть хочет.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Габо с моим отцом о чем только ни говорили. Думаю, они часто встречались, по разным поводам, на всяких мероприятиях, посиделках, в ресторанах, дома у нас. Я, например, помню, как ходила завтракать к ним на Авенида Сан-Мартин — там его семья обитала, а сам он тогда еще не жил в Картахене и даже не получил Нобелевской премии, не снискал славы, и я была совершенно очарована, потому что слушать его — одно удовольствие. О чем бы он ни говорил. О еде, предположим. «Вот почему маисовый хлеб так хорошо со сметаной сочетается?» И тут же начинают обсуждать книгу какого-нибудь Икса или поэзию некоего Игрека. Или еще так: «Почему Ги де Мопассан умер в доме скорби?», «Откуда у него сифилис взялся?» И мой папа давай ему в подробностях объяснять, что да как, потому что как раз об этом он и писал — о болезнях, которыми страдали писатели. Мой отец свою первую книгу издал под названием «Вот так они страдали», и в некотором смысле она вышла на международный рынок, потому что Габо послал ее Кармен Балсельс, и та устроила ее публикацию.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Всю свою жизнь я старалась делать то, чего он от меня хотел. В этом, собственно, и состояла моя работа, и этому я посвящала свои дни.

ФЕРНАНДО РЕСТРЕПО. Даже уже став знаменитостью, пусть это и не особо бросалось в глаза, он оставался человеком замкнутым и стеснительным. Да, именно такое у меня впечатление о нем сложилось. А в частном общении бывал очень обходительным, веселым и проявлял восхитительное чувство юмора.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. Естественно, все это изменило его. Иначе и быть не могло. Ужас что такое. С его невероятным чувством юмора он раньше мог смеяться над чем угодно, но пришли другие времена, и ему приходится соответствовать успеху, который на него изливается, и из-за этого начинаются забавные превращения.

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Наверное, это ему ужасно досаждало. Публика не давала ему и шагу ступить. Такой феномен далеко не всегда возникает… Например, сколько бы раз я ни появлялась на людях с Октавио Пасом — не один, и не два, а тысячу, — ни разу не видела, чтобы к нему вот так запросто со всех сторон сбегались, на шею кидались с поцелуями, наперебой приставали со всякими: «Вы же Октавио Пас, да? Скорее дайте мне автограф». Не было такого! Феномен Гарсиа Маркеса очень необычного свойства. Он необоримо притягателен для публики… Он действует на людей, как… я же говорю, как Роберт Редфорд.

ЭЛИСЕО «ЛИЧИ» АЛЬБЕРТО. Гуляли мы однажды с Габо днем вдоль стен Картахены и видим — парочка влюбленных, молоденькие оба. Так парень как увидел Габо, давай ему знаки делать, мол, подойдите скорее. Ну, мы к ним подходим, и парень говорит: «Габо, пожалуйста, скажите ей, что я ее люблю, а то мне она не верит».

ХОСЕ САЛЬГАР. Кто-то меня об этом спрашивал, и я сказал, что разницы никакой нет, потому что стоит встретиться с Габо, и сразу чувство такое, что только вчера с ним расстался. Тут же восстанавливаются прерванные временем и расстояниями узы, и снова все как прежде. Та же живость в общении, те же дружеские чувства. Никакой разницы, вообще. Это замечательная черта друзей Габо — тех, кого он друзьями называет, и их немного у него, в противоположность массе людей, с которыми он знаком. С другими он иначе держится. Но не с тобой. Сейчас он редко в стране бывает, а возвращается — так никакой перемены в нем. Остальной мир совсем другого Габо видит. И это естественно.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Хотите, чтобы я о нем что-нибудь плохое сказал, да? В общем, есть кое-что, и это кое-что, судя по всему, рано или поздно произойдет. Слава меняет людей, и деньги их тоже меняют. Не говоря уже о том, что слава и деньги частенько вместе приходят. В том смысле, что нельзя сравнить Габо прежнего с Габо сегодняшним. Сейчас он намного холоднее, отчужденнее. Уже так не раскрывается перед тобой, как это бывало раньше.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. В те времена, когда еще издавался тот авторитетный журнал, «Либре», который Плинио вел вместе с Гойтисоло, приезжает как-то в Париж Гарсиа Маркес, уже знаменитый. Плинио с Марвель устраивают в его честь частную вечеринку в колумбийском посольстве — оно рядышком с русским тогда располагалось. Приглашают они исполнителей вальенато и нанимают повара, чтобы блинчики кукурузные приготовил, сэндвичи со свиными колбасками, юкку фаршированную… В общем, блюда карибского побережья, они всегда ему нравились. И светлый ром для него припасли. А он является и говорит: «О, нет, вот тоска-то. Что я люблю, так это икру и шампанское».

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Наш друг, он тоже литератор, утверждает, что на данный момент Габо — самый известный во всем мире писатель. И конечно, за всю историю ни один колумбиец не прославился на весь мир так, как он. Ведь, например, в Китае о Боливаре, наверное, слыхом не слыхивали, а вот о Габо слышали наверняка.

Глава 29. Подпорченный товар

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Это событие произошло в Сукре, где у его отца одно время была аптека. Случилось убийство, а те двое парней, близнецы, в Картахене учились, на медицинском факультете.

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. Мы с Джеральдом Мартином ездили в Сукре. Разузнали все подробности той истории, что и как там происходило. Побывали на месте, где тот убитый итальянец похоронен. Тот, из «Хроники». Видели могильный камень — один из тех камней, на которых помещают фотографию упокоившегося. И всякий нам рассказывал свою версию событий. «Они зашли через эту дверь, а вышли через ту», и прочее бла-бла-бла.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Габито не было в Сукре, когда там убили Каетано [Хентиле]. Он в то время учился в Барранкилье. А отец с матерью жили в Сукре. Так что я рассказал Габито все, что знал. Чему был свидетелем. Он пришел сюда, ко мне домой, и я обо всем поведал ему прямо здесь, вот на этой террасе. Смотрите, это произошло в понедельник 21 или 22 февраля 1951 года, место действия — Сукре, городок на воде. В предыдущую субботу мы с Каетано были вместе, в тот день как раз состоялась свадьба Мигеля Рейеса Паленсиа, он родом из Сукре, а жил в Сан-Маркосе, с Маргаритой Чика. В романе это Анхела Викарио. Мы с Каетано на пристань отправились, поглядеть, как новобрачные в путешествие отбывают. Никогда не забуду — я же тогда чуть преступником не стал, я схватил отцовский пистолет, чтобы в погоню за братьями Чика бежать. А они укрылись в доме напротив того, в котором семья Паленсиа жила, это сразу за церковью. Когда я Виктора увидел, ножом размахивающего, — он выставлял скорбь причиной того, что пырнул Каетано, — я выскочил на улицу с пистолетом в руке. А он, заметив, что я выбежал, юркнул внутрь и дверь запер.

ХАЙМЕ ГАРСИА МАРКЕС. Когда Каетано Хентиле убили, мне десять лет было. Услышав об этом, я побежал посмотреть и увидел его в гостиной — он на раскладушке лежал, конечно, бледный весь, потому что уже очень много крови потерял; сорочка вся в крови и еще грязью вымазана, и как раз в тот момент доктор убрал стетоскоп и объявил его умершим. Много позже Габито, работая над «Хроникой объявленной смерти», засомневался: шел ли дождь в тот январский день, когда Каетано убили, или не шел? Он всегда держится той мысли, что трагические события обязательно как-то связаны с погодой. Кто-то сказал, что в январе, мол, в Сукре дождей никогда не бывает. А я заметил: «Вообще-то дождь точно был, потому что я хорошо помню сорочку Каетано, грязью забрызганную». Но сомнения остались. Уже после того, как роман вышел, у нас с моей сестрой Марго зашел разговор о тех событиях, и она еще один любопытный факт вспомнила: мол, незадолго до смерти Хентиле она и наш брат Луис Энрике болтали с ним на пристани. Тогда шел дождь, и какой-то мальчонка поскользнулся и шлепнулся прямо рядом с ними. Каетано поднял его, а у мальчишки вся рубаха грязная. То есть в тот день точно дождь шел, почему мне и запомнилась его измазанная сорочка.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Когда Мигель Рейес вернул Маргариту ее семье, большой скандал вышел по всей тамошней округе — все знали, что случилось. А там, где мы жили, возле площади, никто не знал, и мы тоже.

Замуж она вечером в субботу выходит, а в понедельник уже убивают Каетано. В восемь утра. В восемь. Или в полдевятого. Воскресную ночь он дома проспал, а утром пошел по какому-то делу. Он и знать не знал, что его разыскивают. А я то утро вместе с ним провел. Мы на пристань отправились. Он был влюблен в девушку — ее фамилия Нассер. Ее отец родом из Египта. А семья матери — итальянцы. Нидия ее звали. Нидия Нассер. Они уговорились на пристани встретиться. Свидание у них было, а пока голубки между собой воркуют, мне что там топтаться? Вот я и ушел, оставил их одних. Договорились с ним попозже там же и встретиться, чтобы лодку нашу к ферме отогнать.

Мы подальше, на улице, ждали, когда Каетано вернется. Он должен был найти одну служанку, чтобы ее на ферму отвезти. И уже шел на встречу с нами, к нашей лодке, но тут прибежали братья Чика и набросились на него. Первое, что я сделал, — рванул домой, на второй этаж, за пистолетом (38-го, между прочим, калибра, отцовский «Уайт стар»), и выскочил уже с ним на улицу. Как полоумный. Не знаю зачем, но из дома я выбежал, сжимая его в руке. Хотя что случилось, еще не понимал. Потом, когда к дому Каетано прибежал, узнал, что братья Чика ножом его изрезали всего, а сами уже укрылись в доме через улицу, где Виктор Паленсиа жил. Так я туда двинулся. А как я на улицу вышел, они на засов заперлись. Потом сдались. Люди зашли, схватили их и в полицию доставили.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Мать Габито не хотела, чтобы он про ту историю писал. Очень мать Каетано жалела. Он роман написал уже после ее смерти.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Бракосочетание состоялось в субботу; в ночь на воскресенье, соответственно, брачная ночь прошла, а в понедельник молодые собирались в Сан-Маркос. Но как они задумали, так не получилось, потому что ночью, после инцидента, не позволившего им брачные узы как полагается скрепить, Мигель Рейес возвратил Маргариту ее матери, будто она подпорченный товар. Ну, понял он, что она не девственницей ему досталась. Вот и вернул ее матери официально, со всеми церемониями, потому что он родом из Сантандера. С этого все неприятности и начались: семья Маргариты заставила ее исповедаться, чтоб допытаться, кто тот мужчина, который… В общем, тот… Ну, короче, кто супруг ее настоящий. Она и сказала, мол, это Каетано. Каетано Хентиле одно время обручен с ней был. Да только затем разорвал помолвку, потому что, пока он в университете Хавериана учился, она себе милого дружка завела из Гуаранды. Из другого города. Наверное, по этой-то причине Каетано и не пожелал на ней жениться. Когда я к дверям подбежал, он уже за живот держался, чтобы кишки наружу не вылезали. Ножом они его порезали. Особенно Виктор Чика. Он убийца и есть. Не Хоакин — Хоакин помогал ему, брату. А в смертоубийстве не участвовал. Наоборот, вмешался, чтобы братца буйного унять. Виктор мясником был, скотину забивал. Он на рынок ее гонял, и у него-то нож как раз и имелся. Для забоя скота, им он и зарезал Каетано.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Когда Габо издал книгу, близнецы хотели в суд на него подать.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Что там случилось, с моей точки зрения? Маргарита на него указывает, воспользовавшись случаем, чтобы отомстить, потому что в городе Каетано по общественному положению и обеспеченности выше нее стоял. Каетано бросил ее, и она совершила типичный для уязвленной женщины акт возмездия. Думаю, она потому и обрушила свою месть на Каетано, что он в жены ее не взял. И уверен даже — почти на сто процентов это правда, — что она была любовницей Каетано. Точно с ним сексуальные отношения имела. Теперь, значит, Каетано отвергает ее, и ее поступок, когда она указывает на него как на растлителя, — это ее месть Каетано.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Среди прочего Габо хотел получить сведения о суде. Суд по делу об убийстве состоялся в Картахене, и один из моих дядьев, его зовут Антонио де ла Вега, как раз был судьей. И имел доступ к судебным документам. Дядя пошел за ними в судебный архив. Старые судебные документы хранились в подвале Дворца правосудия в Картахене и все отсырели, как в той сцене в фильме; не знаю, видели вы его или нет, фильм, кстати говоря, довольно паршивый. Обстановка и место хорошо показаны, а актерская игра из рук вон плохая, пусть даже они и великие актеры. Руперта Эверетта вообще повесить надо. Такая же петрушка и с фильмом по книге «Любовь во время чумы». Никогда не подумала бы, что когда-нибудь скажу, будто фильм по «Хронике» лучше какого-нибудь другого. Так вот, мой дядя судья и есть. Помните эпизод, как они пошли разыскивать документы по делу, а там, в архиве, все затоплено? Габо эту сцену из реальности позаимствовал и в романе использовал.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. В те времена в уголовном кодексе существовало такое понятие, как защита чести. Сейчас понятия о защите чести уже нет. Вообще-то мы всегда в ногу со временем живем и жили, так вот, это понятие в итальянском уголовном кодексе присутствовало во времена Бенито Муссолини, а с их кодекса наш, колумбийский, скопирован. Списан. Вечно мы копируем. Так-то. Согласно уголовному кодексу от 1936 года, ты мог заявить о своем законном праве на защиту чести, но там все-таки произошло убийство, поскольку имело место наблюдение. Наблюдение — это когда я начинаю следить за будущей жертвой, выясняя ее передвижения, узнаю, что этот человек делает или не делает, и это может помочь мне совершить на него нападение.

МИГЕЛЬ РЕЙЕС. Паленсиа по материнской линии происходил из семьи приверженцев Консервативной партии, а по отцовской — из либералов. Но он очень хороший человек. Благовоспитанный. Теперь Мигель Рейес в Барранкилье проживает. А Маргарита живет в Синселехо. Она далеко не такой хорошенькой была, как та девушка, что в фильме ее играет.

МАРИЕЛА ДЕ МАРТИНЕС. Портниха она.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Ходят разные сплетни. Вот как сплетни я вам это и пересказываю. Мигель Рейес потом вернулся к Маргарите, и между ними что-то такое было. Они снова мужем и женой стали. Но так, не навсегда, время от времени сходились. Это как жить на прахе мертвеца, потому что они вдвоем и убили беднягу. Они вдвоем и есть вдохновители смерти Каетано. Почему, спросите? По одной из двух причин: либо у нее к моменту свадьбы уже имелся сексуальный опыт, и это более вероятно — она набралась его с кем-то из Гуаранды, с одним из своих тамошних дружков, по каковой причине Каетано и порвал с ней; либо Каетано и вправду был ее первым мужчиной, мужем настоящим.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Его очень интересует тема чести. И все, что связано с бережным отношением к чести, которого от женщины требует общество, — это у него в ранних произведениях есть, и это же мы находим в других написанных им сценариях. Он этой темы касается и в фильме «Время умирать»[122].

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. В деревнях у каждого всегда своя версия событий имеется. Само событие — это смерть человека, убитого другим человеком ради защиты чести. По мне, так там произошло главным образом то, что девица эта уже взрослая была. Будь она совсем юной, девочкой моложе пятнадцати лет или даже двенадцати, могли бы выдвинуть обвинение в развращении или принуждении к разврату малолетней. Но если девушке уже за двадцать, о каком принуждении может идти речь? Она легла с ним в постель по своей воле, потому что этот мужчина ей нравился. Она влюблена была в Каетано. И потом, я считаю, что в свадьбе с Мигелем она видела что-то вроде спасения, ведь женщина за двадцать, если она не замужем, чуть ли не старой девой слывет. В деревне ее считают перезрелой, засидевшейся в девках.

Вот Каетано и твердил, умирая, что не виновен он. Я верю Каетано, потому что на пороге смерти обычно душой не кривят. Каетано, когда я к нему подошел, все повторял: «Я не виновен, я не виновен. Умираю без вины. Эти люди убили меня». Вот я и отправился Виктора убивать…

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. Сукре… Сказочный, неповторимый Сукре. Оттуда же происходит и сказка, им написанная, — «Исабель смотрит на дождь в Макондо». Рассказ этот он отдал даме по имени Тачия Кинтана, она его возлюбленной в Париже была, и права на него тоже ей передал.

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. Как бы я мог не упомянуть Тачию в его биографии? Тачия — женщина номер два в его жизни. Тачия — та, кто появляется в его книгах. Она присутствует в «Полковнику никто не пишет» (когда он писал повесть, они жили вместе в Париже и вместе голодали), в романе «Сто лет одиночества», в рассказе «Следы твоей крови на снегу».

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. В позапрошлом году в Картахене Тачия поставила для театра ту историю — это было впервые, а потом постановка еще в Боготе шла, дня три, по-моему. Спектакль очень впечатляет, очень, это же о потопе в Сукре, в том самом Сукре. А на следующий день после того, как Тачия завершила показ спектакля в Боготе, — был субботний вечер, и мы в Колумбии переживали наихудшую из всех зиму, — в печати появился мощный фотоснимок, и в подписи говорилось, что Сукре превратился в Венецию. Снимок изображал случившееся в тот день в Сукре наводнение. И подумать ведь невозможно, что через полвека после того, как Габо все это описал, люди в Сукре по-прежнему переживают тот же самый сюжет.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. В фундаменте, в основе всего лежит правда. А уже потом, поверх нее Габито наслаивает свою магию, свой стиль. Так вот, факты — истинны, они достоверны. Дело в том, что Габито наделен великолепным воображением, и, помимо того, у него талантливое перо. Это его произведение, его литературный труд, но детали, лежащие в его основе, точны. Ничего не преувеличено, ничего не выдумано. Все это — неоспоримые факты. Но когда я прямо на этом самом месте порывался разъяснить Габито, как я эту историю понимаю, он меня оборвал: «Если ты мне свое мнение выскажешь, что, как и почему было, ты мне всю идею порушишь. А я хочу только одного — роман написать».

ГРЕГОРИ РАБАССА. Многое из того, что я напереводил, превратилось в клише. Теперь все что угодно любят называть «Хроникой объявленного того-то и того-то».

Глава 30. Зачарованный властью

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Знаете, что дальше произошло? Есть у Габо одна склонность очень любопытная: он прямо-таки преклоняется перед могуществом власти, благоговеет. Неважно, экономическая это власть или политическая. Да уж, любит он все это. И в этом смысле он к худшему изменился. Вон генерал Омар Торрихос[123] ему прямо так и сказал: «Слушай, а ты любишь диктаторов». Габо аж грудь выпячивает, когда ему что-нибудь в этом роде говорят. И тут же спрашивает Торрихоса: «Почему это?» А Торрихос отвечает: «С Фиделем дружишь, со мной». Габо похваляется, что девятеро глав государств на его звонки отвечают, а себя называет другом Клинтона.

АРИСТИДЕС РОЙО. Их первая встреча — предполагалось, что она продлится всего несколько часов, — обернулась приятнейшим диалогом на побережье в Фаральоне, в излюбленном месте отдохновения генерала, и дала старт крепкой дружбе. Это было в начале 1970-х годов. Генерал отправил за ним самолет в аэропорт Картахены. Писатель же питал интерес к знакомству с Омаром, поскольку Фидель и Лопес Микельсен рассказывали ему, какую упорную борьбу ведет панамский лидер за возвращение контроля над каналом и полного суверенитета над нашей территорией. Ожидалось, что эта встреча — на несколько часов, однако их первая беседа растянулась на несколько дней, и они подружились на всю жизнь.

Пятого сентября 1977 года Габриэль Гарсиа Маркес находился на борту самолета компании «Эйр Панама» в составе официальной панамской делегации, направлявшейся на подписание договора Торрихос — Картер. Ни у него, ни у летевшего с делегацией Грэма Грина не было виз в США, однако никаких трудностей с въездом в страну не возникло, поскольку делегацию возглавлял глава государства Омар Торрихос, и американские власти на сей раз закрыли глаза на требования иммиграционного законодательства.

На следующий день, когда официальная повестка визита по случаю подписания договоров была исчерпана, и за день до голосования Торрихос встретился с Джимми Картером и попросил объяснить, по каким причинам двоим известным писателям, британскому и колумбийскому, Грэму Грину и Габриэлю Гарсиа Маркесу, отказано во въезде в страну. Картер переадресовал вопрос советнику по национальной безопасности профессору Збигневу Бжезинскому, и тот примерно на четверть часа вышел из комнаты, а главы государств продолжили непринужденную беседу.

Вернувшись на встречу, Бжезинский объяснил, что Габриэль Гарсиа Маркес часто посещает Кубу и обычно по многу часов беседует с Фиделем, анализируя политические дела на Американском континенте. Позже, когда они убедились в том, что колумбийский писатель не шпион и не заговорщик, ему дали визу, и он воспользовался ею, чтобы прибыть на получение награды от ПЕН-клуба. Что же касается Грэма Грина, то ему отказано в визе из-за ежегодных поездок в Москву, во время которых британец проводит немало времени в обществе своего друга Кима Филби, британского шпиона на службе у Советского Союза. Вскоре Грину тоже дали визу в США. Должно быть, выяснилось, что под покровом коммунистического режима Грин и Филби встречаются просто для того, чтобы выпить прекрасной водки.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Наши связи с президентами — мои и Габо — распространялись исключительно на Франсуа Миттерана, с которым мы подружились на почве его огромной любви к литературе. Мы с Габо стали друзьями Миттерана и действительно присутствовали на его инаугурации. На самом деле нас позвали на самый первый официальный ланч, данный Елисейским дворцом в период правления Миттерана, прямо в день инаугурации. Миттеран пригласил нас по отдельности и одновременно вместе, потому что он читал наши книги. Миттеран — еще один президент, который восхищался Габо и о котором Габо писал. Нас обоих удостоили ордена Почетного легиона. Правда, церемонии награждения проходили в разное время, но получили награды мы примерно в один период, где-то в середине 1980-х.

ЭКТОР РОХАС ЭРАСО. А я вам вот что скажу. Он имел обыкновение сбегать всякий раз, когда ему собирались прицепить награду или что-нибудь такое либо хотели медалью здесь в Колумбии наградить. Отговаривался, что на самолет, мол, опаздывает. Но приходит момент — а все из-за того, насколько серьезно в мире это воспринимается, — и он делается существом высшего порядка, небожителем, и, конечно, поддается соблазнам славы.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. У нас интереснейший разговор вышел о главах государств. Мы оба согласились с тем, что испытываем почти неудержимую, пагубную тягу к президентам. И признались друг другу, что частенько размышляем о них. Но мы оба так считаем: «А что в том плохого?» Видите ли… У меня бывали длительные периоды своего рода влюбленности, что ли (интеллектуальной, конечно), в президентов. Я размышлял о Трумэне. Размышлял, грезил, если хотите, о Джоне Кеннеди. Я говорю о хороших президентах. Пожалуй, я причислил бы к таковым и Эйзенхауэра: он, на мой взгляд, как президент-республиканец причинил меньше всего зла. Позже я признал, что меня неудержимо притягивают могущественные политические лидеры, и, как вы знаете, одним из объектов притяжения для меня был Билл Клинтон. И мы сказали друг другу, что есть какая-то метафизика в нашем очаровании могущественными властителями, потому что в его случае эти люди, которые не ведают пощады, прокладывая себе путь на вершину по головам, в громадной степени определяют судьбы других. В этом заключается центральный аспект жизни народа. Человек — ну, скажем, такой, как Кастро, да как многие латиноамериканские лидеры, как президенты Мексики, стран Центральной Америки, — вершит судьбы целой страны. Почему, собственно, он и относится к категории людей, вызывающих законное восхищение писателей.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. В 1994-м, например, он кипел энтузиазмом и уже собирался вернуться в Колумбию. Это было при правлении Сесара Гавирии[124]. Он даже согласился войти в состав некоего органа, называвшегося «Комиссией академистов», — это группа интеллектуалов и ученых, работающих по поручению властей по таким направлениям, как образование, наука и развитие. Но он также обдумывал идею учредить фонд [журналистики] и встречу с нами. У него как раз тогда выходила в свет повесть «О любви и прочих бесах». И в тот год он познакомился с Клинтоном на острове Мартас-Винъярд, где находился вместе с Фуэнтесом и Стайронами. Он даже подумывал построить себе дом в Картахене и решил купить жилье в Барранкилье, чтобы у него и там была квартира. И купил — в здании, спроектированном его крестницей Катей Гонсалес Риполл. Скажем так, в тот период он готовился к возвращению в страну; 1994-й — ключевой для него год.

РОУЗ СТАЙРОН. Тема возникала, и не раз. Не помню, может, в Нью-Йорке, а может, по телефону или через Карлоса [Фуэнтеса], но мы подолгу обсуждали возможность его приезда на Мартас-Винъярд, и все потому, что Клинтон каждое лето туда приезжал, вы же знаете. Наверное, в один из тех разов это было, или сам Карлос предложил Габо: «Почему бы тебе не запланировать свою поездку туда на то время, когда там будет Клинтон, чтобы мы все вместе встретились?»

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Одно очевидно: к тому времени, когда в 1994 году он побывал у нас на ужине, он уже мог свободно въезжать в страну. Закон об иммиграции отменили.

РОУЗ СТАЙРОН. Карлос каждый год приезжает и бывает у нас. Мы и Габо приглашали, и в тот год — должно быть, это был 1994-й — он в первый раз к нам приехал. На самом деле он остановился в гостинице поблизости, там ночевал, а все дни проводил с нами.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Знаете, Карлос — один из моих старейших и самых близких друзей, и при встрече весной в Нью-Йорке я ему сказал, что Клинтон уже включил в свой график поездку на Винъярд и точно собирается летом приехать. А Карлоса, как большинство латиноамериканцев и вообще многих людей в мире, возмущали американские санкции против Кубы. Габо хотел встретиться с Клинтоном, и Карлос — тоже. Я подумал: могло бы получиться интересно и продуктивно, если бы они вдвоем встретились с Клинтоном и дружно насели бы на него по поводу кубинского эмбарго. Они считали, что Клинтон не откажет им во встрече, ведь раньше тот уже называл себя большим поклонником «Ста лет одиночества». Более того, его дочь Челси незадолго до этого тоже прочитала роман, и он ей страшно понравился. Вот я и сказал Карлосу, что мы сможем провернуть все дело летом и Клинтон, раз обещал, будет у нас в гостях. И добавил: почему бы нам и Габо не позвать на остров? Мероприятие состоялось в 1994 году, в августе, в самом его конце. Мы решили устроить небольшой обед. Габо приехал. Обед у нас дома намечался для очень узкого круга — только Клинтоны, Вернон Джордан с женой, экс-министр иностранных дел Мексики Сепульведа, тоже с женой, потом мой друг Билл Люэрс с женой. Билл Люэрс был послом США в Венесуэле и Чехословакии. Так что компания собиралась небольшая. Ах да, забыл упомянуть крестницу Габо Патрисию Сепеда и ее мужа Джона. Она вышла за Джона О’Лири, он в недавнем прошлом был послом США в Чили. Видный юрист из Портленда. Во всяком случае, они на обеде присутствовали. Патрисия должна была переводить. Вы же знаете Габо… Его английский, в принципе, вполне неплох — нет, правда, да только, я думаю, он не желал его демонстрировать по причине несовершенства. На всех наших встречах с Габо мы всегда общаемся на английском — я слишком плохо знаю испанский для того, чтобы хоть как-то изъясняться. Но, как и большинство людей, не в полной мере владеющих иностранным языком, он предпочитает говорить на родном. Ну, а Патрисия — переводчик очень способный, и мы усадили ее за стол с Габо и Клинтоном. Я сидел на другом конце стола с Хиллари и, хотя и не особо прислушивался, могу сказать: Габо с Карлосом старательно втягивали его в разговор о кубинском эмбарго. В то время они оба близко к сердцу принимали эмбарго против Кубы. Полагаю, это было одной из причин, по которой они так хотели с Клинтоном увидеться. Но что любопытно — мы с Биллом Люэрсом потом пытались реконструировать их беседу, тем более что он сидел к ним ближе, чем я, и лучше слышал, — я готов утверждать, да и Билл это подтверждает: Клинтон уклонялся от разговора на кубинскую тему. Думается, одной из причин было то, что он уже все для себя решил насчет Кубы и не желал уступать напору, пусть даже со стороны людей, которыми восхищался, — таких, как Габо. Так вот, Билл Люэрс заметил, как взгляд Клинтона затуманился, выражая, мне кажется, нежелание развивать скользкую тему, и он — истый дипломат, хотя и бывший — довольно твердо и отчетливо дал понять, что пора бы переключиться с кубинской политики на литературные материи; проделал он это совершенно восхитительно… Перелом наступил, когда кто-то — не вспомню уже кто, может, тот же Билл Люэрс или сам Клинтон, — меняя тему, попросил всех назвать их любимые произведения; в этот момент глаза Клинтона зажглись неподдельным удовольствием, и мы насладились неким подобием салонной литературной игры. То есть, как только мы отошли от политики, все с радостью включились в игру и заговорили о своих любимых литературных произведениях. Что ж, по всей видимости, им никак не удалось бы хоть на шаг продвинуться в кубинском вопросе.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Думаю, всякий невольно желает блеснуть в чем-то, о чем не имеет понятия. Габо хочет выглядеть великим политиком, а сам о политике ничего не знает. Думаю даже, его сильно раздражает, когда ему говорят, что он-де очень хороший писатель, потому что — с какой стати? Ему это и так ясно, он и без них в курсе, так незачем ему об этом говорить.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Клинтон провел этот маленький опрос о том, какое у кого произведение любимое, и, помнится, Карлос назвал «Дон Кихота». Габо из всех книг выбрал «Графа Монте-Кристо» и даже объяснил почему. Сказал, что это превосходный роман. Он околдовывает. И это не просто костюмированная мелодрама. Роман открывает великие глубины и является шедевром во всех смыслах. Я же назвал «Гекльберри Финна», ухватившись за первое, что мне пришло в голову. Наконец, дошла очередь до Клинтона, он отдал преимущество «Шуму и ярости» Фолкнера и тут же, к всеобщему удивлению, начал цитировать слово в слово длиннейший пассаж из книги. Было какое-то волшебство в том, как он декламировал, какая-то магия, тем более что потом он прочитал коротенькую, но очень содержательную лекцию о могуществе фолкнеровского творчества и о том, как сильно оно на него повлияло. После у него с Габо завязался диалог, и Габо сказал, что, не будь Фолкнера, он не смог бы написать ни единого слова. Мол, именно Фолкнер вдохновлял его, когда у себя дома в Колумбии он только втягивался в чтение мировой литературы. И он даже совершил паломничество в Оксфорд. Хорошо помню, что он упомянул об этом. И если он и ощущал разочарование из-за того, что не смог сдвинуть Клинтона в вопросе Кубы, то умело скрывал это. Он держался живо и даже экзальтированно — я заметил это, когда разговор перешел на выдающиеся романы. Так что, по большому счету, вечер удался. А в плане политики, конечно, был полный провал.

РОУЗ СТАЙРОН. Насколько я помню, Билл Люэрс понимал, что Клинтон, видимо, уже был наслышан о Габо и потому увел разговор от волнующей Габо темы и передал инициативу президенту, желающему поговорить о писательстве и о литературе… Карлос тоже охотно участвовал в разговоре о писателях, которых читал Клинтон. Я хочу отметить, что их немало заинтересовали познания Клинтона в латиноамериканской литературе. Он заговорил о молодом мексиканском романисте, книгу которого как раз в то время читал и оценивал довольно высоко. Это ошеломило Карлоса с Габо, ведь оба они знали того молодого автора. Его имя я сейчас не вспомню, но они и правда очень удивились, что Клинтон читает его вещи. К тому же Клинтон еще и наизусть цитировал отрывки из прочитанного. На них сильное впечатление произвела широта его литературных познаний. Познаний не только в творчестве Габо, но и в литературе в целом. Мне также было известно, что Челси — большая поклонница Габо, и тогда она как раз читала одну из его книг. Затем Габо пригласили в Белый дом. По-моему, в том же году. Ну, или, может быть, позже. Думаю даже, это было как раз в ту зиму, когда Челси особенно хотела встретиться с ним.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Полагаю, Маркес искренне желал познакомиться с Клинтоном, которым восхищался, и хотел обсудить с ним политическую обстановку в Латинской Америке, Кубу, Колумбию, Мексику и прочее, но Клинтон предпочел говорить о литературе. Вечер протекал великолепно; казалось, Клинтон читал все на свете, так что беседа была очень содержательной. Немного позже, во время обеда, президент принял звонок от Мейджора — тот рассказал о попытках примирения в Ирландии. Как видите, наше «разговорное меню» включало Кубу, Ирландию и мексиканскую литературу, и этим, собственно, круг тем исчерпывался. И все же, надо полагать, кое-каких ревербераций мы своим обедом добились, потому что потом, уже в Латинской Америке, я несколько раз слышал упоминания о том обеде.

САНТЬЯГО МУТИС. Есть у Габо огромное желание — помогать Латинской Америке. Вступаться за Кубу, за слушателей своих кинематографических курсов. Он хочет участвовать в разрешении политических проблем, помогать людям переносить то, что выпадает на их долю. Возможно, он считает, что на своем месте может кое-чему поспособствовать.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Так оно и есть. Впрочем, для Латинской Америки это феномен достаточно распространенный. Помнится, когда президентом Мексики был Салинас, мы с Габо ездили повидаться с ним. Габо — он, знаете ли, лучший в своем роде. Хотя это касается писателей в целом. Октавио Пас оказывал влияние на дела в Мексике. Черт возьми, да тот же Варгас Льоса был в шаге от президентства. Но, помнится, я уже об этом говорил; вряд ли это что-то значит, но сам факт того, что писатель пользуется чрезвычайным политическим и культурным влиянием, какое было у Габо в Латинской Америке, в Соединенных Штатах кажется невероятным.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Не будем забывать, что при правительстве Белисарио он пробыл здесь с 1982 по 1986 год, то есть все время, пока у нас тут взрывались бомбы. Он часто приезжал в Колумбию, потому что Белисарио не раз звал его, искал его, привлекал, но на голову горемычного правительства Белисарио вечно валились беды — то захват Дворца правосудия, то Армеро, то сорванные переговоры о мирном процессе с ФАРК в Тласкале. Правительство Барко[125] тоже хлебнуло немало: тут тебе и борьба с наркотрафиком, и вопрос экстрадиции, и взрывы. После пришло правительство Гавирии. Гавирия возобновил попытки привлечь Габо. Более того, Гавирия просил Габо внести коррективы в конституцию 1991 года. И Габо внес.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Североамериканская пресса обошла наш обед полнейшим молчанием, не затратив на новость ни капли типографской краски, зато все испаноязычные газеты мира вышли с огромными шапками на первых полосах. Полагаю, у этого были причины, о которых я говорил выше. Да, и именно поэтому я считаю, что существует огромная разница между положением писателей в Соединенных Штатах и в Латинской Америке. Писатель в Соединенных Штатах может пользоваться уважением со стороны выдающегося президента — такого, например, как Билл Клинтон, который сам пленяется писателями и много читает, в том числе и мои произведения. Меня это восхищает, однако я никоим образом и никогда не мог повлиять на него. В нашей стране писатели маргинальны. Были бы мы тремя рок-звездами, сумевшими загнать в угол Клинтона, тогда уж точно оказались бы на первых полосах.

РОУЗ СТАЙРОН. Он годами уговаривал нас поехать на Кубу: «Ну, пожалуйста, приезжайте, когда я там буду, и мы сможем побыть там вместе». Вечная его присказка. Проводить время с Габо — одно удовольствие, лучшей компании и желать невозможно, такой он теплый, задушевный, чуткий. И знаете, он полон великих, безрассудно дерзких идей.

Мы и раньше собирались на Кубу и обмолвились об этом Артуру Миллеру. Думали, будет здорово всем вместе поехать, тем более мы узнали, что и Габо туда собирается. А к тому моменту он уже несколько лет там не показывался, потому что болел, по крайней мере, года полтора. И стоило ему узнать, что мы едем на Кубу, он тут же сказал, что тоже едет. Не представляю, случайно ли получилось, что и мы, и он отправились туда в одно время, или он как-то подгадал поехать туда одновременно с нами, но мы очень обрадовались его компании. Не понимаю, как это все вышло. Было ли это просто совпадение или нет, однако в тот момент, когда мы решили ехать и знали наверняка, что едем, он уже был в курсе. И когда мы сообщили ему о своих планах, он о них знал и сообщил, что тоже туда едет. Так что мы вместе с ним были на Кубе, и он все для нас организовывал. Ему очень хотелось свозить нас в места, где жил Хемингуэй, показать их нам. И еще он надеялся, что мы проникнемся симпатиями к Кубе и увидим, какой у этой страны потенциал, какой она была и какой могла бы стать. Он готов был делать все, что в его силах, чтобы укрепить отношения между Соединенными Штатами и Кубой и особенно наладить связи между писателями, которых уважал. И очень старался, чтобы мы хорошо провели время.

САНТЬЯГО МУТИС. Не знаю, действительно ли эта его дружба с Фиделем принесла благо многим людям. Уверен, что да. Но сейчас судить об этом можно только по тому, что пишут в прессе: это единственный источник информации о положении дел там. Теплится ли на Кубе какая-нибудь еще жизнь, помимо той, о которой публично сообщается? Теперь и не узнаешь. Только и остается, что читать опубликованное.

АРИСТИДЕС РОЙО. Благодаря своей дружбе с Фиделем он также мог способствовать освобождению тех, кого преследовали, а другим помогал уехать с Кубы.

РОУЗ СТАЙРОН. Он очень тщательно изучает как реальных людей, так и вымышленных персонажей. Прошлой весной, когда все мы были на Кубе и готовились к встрече с Кастро, он явно волновался из-за того, что его может не оказаться с нами, когда мы отправимся повидаться с Кастро. И он серьезно размышлял и анализировал потом, как прошла эта встреча. Он превосходно понимал его, с какой стороны ни посмотри. То есть он ясно видел и хорошие, и плохие стороны Кастро и, главное, осознавал, какие причины стоят за всем этим. Я эти тонкости улавливала по тому, как он реагировал на Кастро.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Да, именно присутствие Габо послужило нам «пропуском» к тем восхитительным моментам, что мы провели с Кастро.

РОУЗ СТАЙРОН. Он хотел, чтобы мы познакомились с Кастро. Хотел, чтобы мы по-человечески поняли его именно как личность. Кастро устроил для нас обед в своем президентском дворце. С нами в Гаване были Артур Миллер с женой и еще две пары. Люэрсы и чета Дженклоу[126]. Короче говоря, нас восьмерых пригласили на тот обед. Когда мы вошли, Кастро вышел нам навстречу, чтобы поздороваться.

Оказалось, он чуть ли не все знал о каждом из нас, он задавал нам вопросы достаточно личного свойства и тем давал понять, что прекрасно осведомлен о том, кто мы и чем дышим. И я заметила, что Габо тихонько стоял за спиной Кастро и улыбался. Габо заботился о том, чтобы мы понравились Кастро, чтобы он с нами чувствовал себя непринужденно, и не меньше он был заинтересован в том, чтобы и мы легко и непринужденно ощущали себя с Кастро и могли понять ситуацию. В тот момент никаких особых слов никто не говорил, но помню, что во время обеда сидела рядом с Габо, а он постоянно делал зарисовки на салфетках и тихонько подсовывал их мне. Забавно было. Обед длился всего несколько часов.

Позже — уже очень поздно было — Кастро заговорил в этой своей завораживающей манере о войнах и сражениях. Беседа у нас шла о разных политических курьезах, и он дал великолепные, четкие сводки о реально происходивших исторических битвах. От Пелопоннесской войны до Войны в Персидском заливе: кто командовал, какие маневры осуществлялись, каких успехов добивались и в чем допускали ошибки. А потом перешел на разбор собственных действий, которые считал ошибочными, — в роли партизана, бойца, лидера. Габо поворачивается ко мне и шепчет: «Вот сейчас он и правда задет за живое. Это еще долго продлится, но это будет очень хорошо». Ему нравилось, как все складывалось, он воспринимал происходящее беспристрастно, никого не судя, а просто со стороны смотрел, и больше всего его занимали реакции присутствующих. Кажется, я люблю наблюдать за Габо, когда тот наблюдает за другими. Улавливаешь, какие детали он подмечает, какие мысленно откладывает в голове, но видишь также его доброжелательность, отзывчивость, хотя он не чужд критических суждений. Нет, конечно, он не сидит, одобряя или осуждая сиюминутные политические решения.

САНТЬЯГО МУТИС. Например, когда Габо написал книгу о Кубе, помню, его просили не публиковать ее, потому что она могла повредить Кубе. Так она и не вышла, та книга. Отдельные главы у нас здесь в журнале «Альтернатива» печатались, и из них было видно, как людям живется на Кубе. Габо писал ее, отражая реальную жизнь кубинцев, но, когда уже собирался издать, ему сказали: «В политическом смысле книга направлена против нас, потому что вам видны все наши трудности». Сам Габо так не думает, иначе зачем бы он писал. Но не знаю, наверное, книга могла бы показаться восхитительной, но она изображает действительность, в которой власти не способны хоть как-то наладить множество вещей. Политически это совсем не выигрышно смотрится. И, думаю, это не слишком устраивает правительство, но по-человечески… Скажем так, это то, что Габо пришлось самому для себя обосновать, с чем ему пришлось примириться. И то, что ты как читатель должен принять. Потому что, я считаю, не может быть никаких политических резонов, которые помешали бы тебе правдиво рассказывать о жизни людей. Ты же хочешь знать, как оно происходит на самом деле, а не как подается властями. Вот где ты должен сказать себе, что больше не желаешь принимать эту политически корректную манеру.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Я думаю, все очень просто. Это со стороны кажется, будто все сложно, а на самом деле — проще простого. Я считаю, что Габо довольно близко сдружился с Кастро, и полагаю также, что дружба эта сформировалась на достаточно раннем этапе возвышения Кастро. Под «возвышением» я подразумеваю его восхождение к власти на Кубе. Это и является причиной обрушивающихся на голову Габо потоков жесточайшей критики. И все же, уверен, дружба между ними очень крепкая и Габо полон решимости мириться со всеми ее издержками.

САНТЬЯГО МУТИС. В любом случае мы не имеем права давать Габо моральную оценку. Его политические взгляды — пожалуйста, можем осуждать. Даже не осуждать, а высказывать несогласие с ними. Но не в моральном смысле. Впрочем, когда ты от литературы переходишь в политику и публично обозначаешь свою политическую позицию, люди откликаются на нее в публичном пространстве. И ведет это к тому, что у тебя появляются оппоненты. Разворачиваются битвы и всякие ужасные вещи. Да. Между Кабрерой Инфанте и Габо просто жуткая вражда разгорелась[127]. И еще целый легион писателей на него ополчились. В политическом аспекте они взвились из-за того, что Габо вторгся на территорию, где обсуждаются все эти вещи, а это проблема власти.

Власть на то и власть, чтобы о ней спорить. А должен ли писатель в это ввязываться или нет, это уже другой вопрос.

РОУЗ СТАЙРОН. Он большой активист — с одной стороны, и романтик — с другой, и в обоих смыслах реалист. То есть он всегда очень чутко улавливает, когда совершается несправедливость, и тут же бросается в бой, будь то несправедливость в отношении человека или политическая, будь то Пиночет, или Клинтон, или Кастро. Неважно, кто допускает несправедливость — человек ли, правительство ли, — у него всегда срабатывает глубинное чувство, которое безошибочно подсказывает, что справедливо, а что нет. И потом, он беззаветно предан и своему писательству, и своей активистской деятельности. Касается ли это его творчества или его активизма, думаю — это я сейчас просто вслух рассуждаю, — он так глубоко понимает характеры, так ясно представляет себе их внутреннюю суть, что именно это позволяет ему выводить в своих произведениях героев очень реальных, жизненно правдивых. Они же незабываемые, его персонажи. Он насквозь видит как плохого парня, так и хорошего.

САНТЬЯГО МУТИС. Что ему помогает выдерживать это… Не понимаю. Потому что, я считаю, это вещи, требующие полной отдачи, без остатка. Другими словами, когда ты так вовлечен в политику, ты весь подчинен ей и этому образу существования. Что ни говори, а Габо — человек по-настоящему сильный. Уверен, накинь они одну из своих удавок на кого-нибудь другого, тот сразу — пшик — и спекся бы. Сколько людей не согласятся идти на поводу? Вот сколько, а? Все же… только и пихаются локтями… корчат из себя невесть что, лишь бы денег заработать. А Габо — хоть бы что, он неуязвим, даже если кто-то заявляет: «Я вот это в нем не одобряю, и то мне в нем не нравится». Думаю, Габо зрелый куда более интересен, чем Габо ранний… Он намного интереснее, потому что это напрямую связано с тем, как он становился собой нынешним и как сохранил себя. На какие человеческие ценности он опирается, чтобы не изменять себе? И все это находишь в молодом Габо. Все это уже тогда проявлялось в нем. И он с той ранней поры растит это в себе, потому что считает себя обязанным в подробностях рассказывать об этом.

УИЛЬЯМ СТАЙРОН. Полагаю, в Фиделе его больше всего восхищает блестящий интеллект. И я убежден, что есть в Фиделе нечто эксцентричное, чудинка какая-то, и это ставит его особняком в ряду других диктаторов. У него чарующий ум, эластичный, изощренный, замысловато устроенный, и, думаю, привлекает Габо именно эта сторона личности Кастро. Помню одну занятную историю, которую мне Габо рассказал. Однажды во время очень, ну очень чувствительного кризиса, когда все журналисты мира слетелись на Кубу, он полетел в Гавану. Вероятно, из Мехико. В аэропорту уже репортеры сотнями роились. Фидель приехал встретить Габо, они вдвоем прошли перед всей репортерской братией в служебное помещение аэропорта и оставались там где-то с полчаса или более. Репортеры всех информационных агентств мира сгрудились у входа и ждут не дождутся, когда им сообщат, что же такое Фидель говорил Габо, а тот — Фиделю. Потом они выходят, репортеры натурально берут их в осаду. И первый вопрос адресован Габо: «Разрешите узнать, о чем вы говорили?» Габо отвечает: «Мы обсуждали лучший способ приготовления красного луциана[128]».

Обожаю этот симпатичный эпизодик, потому что — готов поручиться — то была чистая правда: они именно решали, как правильно запекать луциана.

Глава 31. Нокаут

РОДРИГО МОЙЯ. Часов в одиннадцать-двенадцать утра я был у себя дома в Колониа Наполес[129], там у меня офис; дом огромный, одну часть моя мастерская занимала, а в другой я жил с возлюбленной и двумя детьми. Стук в дверь, и на тебе — на пороге Габо с Мерседес стоят. Я страшно обрадовался и страшно удивился тому, что его вижу. Габо я тогда уже считал своим другом, но у дружеских отношений тоже бывает иерархия. Наша дружба имела определенные пределы — сдержанная такая дружба, в общем. Я был газетным фотографом, а он — тем, кем был. В те поры я не позволял себе называть его Габо. А звать его Габито для меня и вовсе было равнозначно тому, чтобы звать Сервантеса Микелито. Так что он оставался Габриэлем Гарсиа Маркесом. Они пришли фотографироваться. Он мне говорит: «Хочу, чтобы ты нащелкал несколько снимков моего синяка под глазом». Они в мой дом потому и пришли, что доверяли мне.

На нем пиджак был. Но не из его любимой шотландки. Другой какой-то. А она была одета в черное, в огромных темных очках. Я спросил: «Что случилось?» А он отшутился: «Да вот, боксировал и вчистую проиграл». А ясность Мерседес внесла. Она сказала, что Варгас Льоса внезапно стукнул его. «Да за что же?» — «А не знаю. Я пошел к нему с распростертыми объятьями здороваться. Мы же некоторое время не виделись». Я уже знал, какая у них в Барселоне тесная дружба завязалась и все такое, и слыхал, что две эти пары отлично между собой ладили, потому что он уже рассказывал об этом нашему общему другу Гильермо Ангуло. Ну, то есть их дружба известным фактом являлась, и потому я очень удивился, узнав, что это Варгас Льоса ударил его. Они уселись у нас в гостиной и начали рассказывать, как дело было.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Я знаю правду насчет той драки. И все, как было, вам расскажу. В общем, слушайте: Марио всегда большим бабником слыл и сердцеедом, ну а сам-то красивый мужчина, видный очень. Женщины по нему с ума сходили. Так этот Марио, когда плыл на пароходе из Барселоны в Кальяо — ну, к себе в Перу, — повстречал дамочку дивной красоты. Они влюбляются друг в дружку. Он бросает жену и к той уходит. Потом и свадьбу сыграли, честь по чести. А уже после жена возвращается вещи собрать и, конечно, начинает видеться с друзьями. Потом они вместе назад едут, и жена Варгасу Льосе говорит: «Ты не думай, будто я непривлекательная. Твои друзья — Габо, например, — за мной так увивались…» В какой-то день встречаются они в кинотеатре в Мехико, Габо к нему идет, руки распростер, чтобы обняться. А Варгас Льоса кулак сжал и говорит: «Это тебе за то, что к моей жене подкатывал», и так его стукнул, что тот на пол опрокинулся. Тогда миссис Габа ему сказала: «Что ты тут наплел, сплошное вранье! Да, мой муж любит женщин, но только очень красивых женщин».

РОДРИГО МОЙЯ. Это двумя днями ранее случилось. За день до того, как он занемог. Фингал он заработал вечером. Вы же знаете, как дело было, да? Проходил предпросмотр фильма о тех выживших в Андах. Появляется Габо, видит того, говорит: «Марио», а Марио поворачивается и — бамс! — заезжает ему правой, да так, что с ног его сбивает, тот падает, кровью обливается (потому что при падении стекла в очках разбились и вонзились ему в переносицу), а под глазом наливается здоровенный синяк. Первую помощь оказали и этим немного смягчили то, о чем все говорят; не знаю, то ли Чина Мендоса, то ли Элена Понятовска — кто-то из них сбегал мяса сырого купить, чтоб к синяку приложить. Да, это правда помогает. Я сам немного боксировал, в детстве еще, и если синяк был, то стейк сырой прикладывали. Почему так, не знаю, но синяк рассасывается. Теперь больше арнику применяют.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Открою вам секрет, который знаю: Габо сам мне рассказал, что до той драки у них вышло. Я к чему? Если бы он все это мне после выложил, грош цена была бы его рассказу. Вот чем он поделился: «Ну, представь, она со мной заигрывает, а я ведь очень хорошо к Марио отношусь, пусть даже они и не вместе…» Сами понимаете, не мог я Марио это выложить, я ему тоже друг, что ж мне брак-то их разрушать. Это один из ее фокусов — говорить ему: «У меня свои поклонники есть», да? И знает же, что врет. К тому же потом я выяснять начал, что и как происходило, пока она в Барселоне оставалась. Они если друг с другом и виделись, то всегда в присутствии всех друзей, они там вместе держались постоянно. С ними неизменно двое-трое друзей бывали. Смекаете? Никогда они наедине друг с дружкой не общались.

РОДРИГО МОЙЯ. Я хорошо запомнил, что Мерседес дважды вмешивалась и говорила: «Дело в том, что Марио — ревнивый дурак. Дурак он ревнивый».

ГРЕГОРИ РАБАССА. Я в таком виде эту историю слышал: Марио с какой-то другой встречался, а Патрисия отправилась к Габо, к другу своему хорошему, и тот ей сказал: «Брось его». А Марио об этом узнал и ударил Габо.

РОДРИГО МОЙЯ. Все усматривают какую-то сексуальную или эротическую подоплеку, а это может быть как правдой, так и неправдой. Об этом лишь их троице ведомо. У них не просто политические разногласия имелись, а настоящая рознь на этой почве возникла. Варгас Льоса на удивление далеко вправо сместился. Думаю, и стычка их, скорее всего, из-за политических разногласий произошла, и наверняка еще что-то такое примешалось, из-за чего Варгас взорвался. А приложил он его и правда жестко. Я в ударах толк знаю. Это справа удар. Он в ряду перед ним сидел. Габо, похоже, откуда-то сбоку подошел, а Варгас Льоса вскочил и ударил его. Под каким углом, не знаю, но только удар очень мощный получился.

ПЛИНИО АПУЛЕЙО МЕНДОСА. Патрисия с Марио плыли на пароходе, и там он в нее влюбился. Они до Чили добрались, и пришлось Патрисии обратно в Барселону возвращаться, чтобы вещи все собрать, упаковаться. И все это время Габо и Мерседес с ней были. Они очень близко общались. Я это от самого Габо знаю, он мне рассказывал. Когда Патрисии пришло время назад лететь, Габо ее в аэропорт повез, но они сильно опаздывали, и Габо походя, невзначай говорит: «Если самолет без тебя взлетит, так и прекрасно, вечеринку закатим». Габо же карибец, и шуточки такие очень в его духе, а она его слова превратно истолковала.

РОДРИГО МОЙЯ. Но меня что встревожило: он же всегда делает вид, будто у него хорошее настроение, он ко всему с юмором относится, но на фотографиях невооруженным глазом видно: он подавлен. Я полкатушки пленки отснял. Когда он пришел, у меня дома никакой пленки не было. Я фотоматериалы готовил для одного международного журнала по рыбной ловле. Помчался я в кабинет, в дом. Это в паре шагов. Через маленький садик. Выбежал, увидел лаборанта своего и спрашиваю: «Чино, пленка какая-нибудь есть?» А он отвечает: «Нет, у меня вообще ничего нет, а в камере всего несколько кадров последних остались». И я ему говорю: «Где хочешь, а добудь мне катушку пленки».

Меня беспокоило выражение его лица — печальное такое, мелодраматичное даже. Я все это быстренько обдумал. Варгас Льоса ведь обрадуется, увидев свою жертву страдающей и сломленной. Потому я хотел заставить его засмеяться, да только он ни одного чертова раза не улыбнулся, даже на шуточки мои. Не смеется и все, хоть тресни, я уж перед ним и так, и эдак дурака валяю и спрашиваю между прочим: «Слушай-ка, ну вот заехал он тебе. Каково оно, а?» И он ответил, да только очень сухо. Потом вдруг как-то разговор повернулся, я что-то такое брякнул, он засмеялся, и я его дважды щелкнул. Одна фотография — это та, которую я обычно предоставляю: я же люблю его и не хочу, чтобы кто-нибудь увидел фото, на котором он страдает. Сейчас, когда у меня фото с синяком просят, я посылаю то, где он смеется и словно говорит всем своим видом: «Подумаешь, приложил он меня. А мне на это плевать», мы же так в Мексике выражаемся, верно?

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. «Историю богоубийства»[130] достать невозможно, потому что Марио не хочет, чтобы ее печатали. У меня есть личный экземпляр, подписанный Марио, там и благодарность мне за то, что я помогал ему с исследованиями. В общем, да, идея книги такая: писатель — своего рода бог, потому что он дает жизнь своим персонажам, убивает их и что угодно делает. «История богоубийства», собственно, об этом. В общем, кончается это все тем, что писатель убивает бога и занимает его место. Это так на самом деле.

ГРЕГОРИ РАБАССА. Она у меня есть на испанском. Марио не позволил переводить ее. Касс Кэнфилд уже обсуждал это со мной и с Марио. Издательство «Харпер» издавало их обоих, но он сказал «нет».

РОДРИГО МОЙЯ. Та фотография не обнародовалась, потому что он мне сказал… я ему слово дал и свято соблюдал его. Он сказал: «Пришли мне все снимки, а негативы сохрани». В общем, я отправил ему все получившиеся фото, а через сколько-то дней — не помню, может, с Ангуло или еще с кем-то — он мне их вернул со своими пометками. Не эту фотографию. Вот эту. И две копии этой. После я отослал ему снимки, отпечатанные в формате восемь на десять. Те, что он отобрал, пятнадцать или шестнадцать штук, из всех, которые на катушке были. Должно быть, он мне за фото деньги какие-то прислал, не вспомню уже. Я отдал ему фотографии, и, что любопытно, они у меня лежали в папке, никто их не видел. Он предупредил, что они ему для личного архива нужны, и Мерседес с ним согласна была и сказала мне: «У Габо своя папка имеется на каждое важное событие в его жизни». Если подумать, то в этой любви к собственным фотографиям видится оттенок самолюбования — он прячется где-то в глубине души. Я тоже этим грешу, у меня есть нечто довольно замысловатое, что я называю «эготекой».

Я держу у себя в фотолаборатории маленький отпечаток той фотографии, он пришпилен на стене над столом. А все потому, что Габо и правда совершенно перевернул мои представления о литературе и об Америке, когда выпустил свои «Сто лет одиночества». Я четыре раза прочитал. И снимочек тот меня по жизни так и сопровождает. Сажусь, бывало, за стол работать и вижу его. Позже уже, где-то накануне восьмидесятилетия Габо, снимок этот заприметил один мой друг и попросил: «Слушай, хочу эту фотографию, давай я ее у тебя куплю, а?» — а я ему: «Нет, не могу я ее ни продать, ни что другое с ней сделать». И рассказал ему историю ее появления. Габо велел послать ему подборку фото и сохранить пленку. Это в 1976 году было, а скоро Габо восемьдесят лет стукнет. Так друг этот, который всю историю знал, возьми да и скажи кому-то из репортеров: «Слушайте, у Родриго Мойи потрясное фото есть, где у Габо фингал под глазом». В общем, журналы ко мне кинулись, всем со мной потолковать вдруг загорелось. Вот я и подумал: они же публикуют фотографии Габо к его восьмидесятилетию. Могу же я нарушить обещание, которое, по сути, и обещанием-то не было. Он мне дал предписание хранить негативы. Вот я и сохранил, а теперь хочу вынуть их на свет божий. Ни на какой другой фотографии я столько денег не заработал.

ХАЙМЕ АБЕЛЬО БАНФИ. Он всегда был очень верен друзьям, но в то же время абсолютно непреклонен, если дело доходило до разрыва. Вон с некоторыми людьми он порвал окончательно и бесповоротно и больше никогда уже с ними не разговаривал. Очевидно, что случай с Варгасом Льосой — из этой же категории.

Глава 32. Рыбий жир

РОУЗ СТАЙРОН. Он изумительный рассказчик и утверждает, что в их семье непревзойденной рассказчицей была его бабушка и он научился от нее. Он жил с бабушкой, когда был маленьким. И говорит, что у его мамы дар рассказывать истории открылся с возрастом, хотя раньше никак не проявлялся. Да, все дело в том, что он жил с бабушкой. К тому же, по его словам, умение хорошо рассказывать — это, скорее, врожденный дар, который передается по наследству. Многие считают — и это вполне естественно, — что способности к рассказыванию они переняли от своих бабушек, которые в детстве им тоже всякие истории рассказывали.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Однажды он меня спрашивает: «Знаешь, что такое быть хорошим писателем?» Нет, говорю, не знаю. «Писатель — это тот, кто пишет строчку, вселяющую в читателя желание прочитать следующую за ней». И действительно, даже в его неудачных вещах сразу видно, как мастерски он владеет словом, и ты только диву даешься: «Какой восхитительный слог! Как это он нашел такие слова?»

ЭЛИХИО ГАРСИА МАРКЕС. Мама говорит, Габито потому такой умный получился, что она, когда беременная им была, в больших количествах пила витаминную эмульсию Скотта. Это единственная из ее двенадцати беременностей, во время которой она принимала рыбий жир. Вот благодаря чистому рыбьему жиру Габито и вышел таким смышленым. Мама утверждает, что он родился, благоухая эмульсией Скотта.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Я действительно верю в то, о чем говорит старик Габриэль Элихио. Что Габо — бицефал. Ну, имеет два мозга.

РОУЗ СТАЙРОН. Не знаю, так ли оно для остального мира или не так. А для меня — и это факт — Макондо абсолютно реален, и это повлияло на мои представления о Латинской Америке. Безусловно, у меня уже сложилось к тому времени совсем иное политическое представление о Латинской Америке, то есть я имела возможность видеть Латинскую Америку извне, со стороны, собирая впечатления от работы в Аргентине, в Чили, Уругвае. Мои занятия правозащитной деятельностью давали возможность смотреть на это под иным углом зрения, с таких же позиций, с каких я воспринимала Центральную Америку. Потому не буду утверждать, что Макондо превратился для меня в образ всей Латинской Америки, но, конечно, с теми, кто там не бывал, определенно это и происходит. Когда мы с Биллом приехали на кинофестиваль в Картахену и отправились гулять по городу, я вдруг осознала, к своему удивлению и радости, что узнаю его, что уже знакома с этими местами по книгам Габо… даже банки со сладостями на рынке — и те я, кажется, видела раньше. Настолько подробно у него описано. Он изобразил это как реальность. Это и есть реальность. И мне нечему было удивляться, я ее уже знала.

Я из Балтимора, юг не так уж далеко. И этого южного колорита, энергии, темпераментности, моря света — всего там хватает. Я сразу вижу по книгам Габо, что он читал Фолкнера. И, что интересно, изображенный Габо городок, его городок, я представляю себе живее, чем тот, что нарисовал Фолкнер.

ПАТРИСИЯ КАСТАНЬО. Есть нечто прелюбопытное, на что стоило бы обратить внимание. Помните одну из историй Габо тех времен, когда он для «Эль Эспектадора» писал? Описывая там, сколько всего магического вокруг него творится, он вспоминает, что однажды общался с каталонским не то писателем, не то редактором, приехавшим в Картахену повидаться с ним. И в подробностях говорит обо всем, что происходило в те два дня, и о том, что тот господин ему сказал: «Нет, позвольте, прошу прощения, но у вас даже нет воображения. С чем бы я в этих странах ни сталкивался — это все безумие». Дальше он повествует о приключениях того господина. И самый яркий эпизод — это когда они в воскресенье обедали в доме у его матери в Картахене и в дверь вдруг позвонила женщина. Она была в тунике, какие в Гуахире крестьянки носят. Заходит она, здоровается, мол, я двоюродная кузина такая-то, пришла умереть. Ей приснилось, что она скоро умрет, вот она и явилась попрощаться с родными.

РОУЗ СТАЙРОН. Когда читаешь Габо, складывается впечатление, будто всю Латинскую Америку читаешь. Или внезапно постигаешь всю ее целиком. Или тебе кажется, что ты все о ней понимаешь.

ЭДМУНДО ПАС СОЛЬДАН. Если говорить о Гарсиа Маркесе, то он — именно тот, кто поведал нам обо всем континенте. В его книгах — вся Латинская Америка. Прежде я не воспринимал как Латинскую Америку те места, в которых вырос. Хорошо это или плохо, но мой мир был городским, урбанизированным. И мир тропиков я мог видеть лишь издалека. А места, где я рос, совсем не были Латинской Америкой.

ИЛАН СТАВАНС. Нашему поколению приходилось идентифицировать себя, противопоставляя Гарсиа Маркесу.

АЛЬБЕРТО ФУГЕТ. Я посещал литературные курсы, и все мои сокурсники, кроме меня, были поголовно заражены вирусом Габриэля Гарсиа Маркеса. Это не просто восхищение — это зацикленность на нем. И я чувствую, что чтение Гарсиа Маркеса в определенном возрасте способно причинить человеку много вреда. Проще говоря, я б его запретил. Как латиноамериканец. Такое чтение может очень пагубно повлиять, оставить тебя ущербным на всю жизнь.

Недавно на лекции в Лиме Игнасио Падилья написал рассказ в стиле Гарсиа Маркеса. Коротенький, на страничку. Прежде чем подняться на кафедру, он удалился в задние ряды и минут десять писал, потом вслух зачитал, и это оказалось чем-то немыслимым. Чем-то вроде… Капитан по имени Эваристо такой-то и такой-то… и пошел шпарить на одном дыхании, и шпарит, и шпарит, конца-края не видно. И ты думаешь: «Позвольте… это ж магический реализм». Он, родимый, ни с чем не спутаешь. Знаете, это почти то же самое, как установить себе компьютерную программку, которую запустишь — и она примется все на один манер клепать.

ИЛАН СТАВАНС. Там своя формула, рецепт. Но и Гарсиа Маркеса тоже жаль. Он-то ни при чем. К нему это просто прицепили, как ярлык. Раньше к магическим реалистам относили Кафку и Синклера Льюиса. Это все от Карпентьера идет. На мой взгляд, Гарсиа Маркес изменил культуру Латинской Америки целиком и полностью. Изменил представления остального мира о том, какая она, Латинская Америка. И думаю, не все изменения произошли с выгодой. Вон сколько туристов едут в Латинскую Америку на бабочек поглядеть, на проституток. Но это не его вина.

АЛЬБЕРТО ФУГЕТ. Я читал Гарсиа Маркеса за много лет до того, как у меня возникло желание стать писателем. Читал, потому что — и это всегда меня немного раздражало — это было обязательное чтение, официально рекомендованное. Я же ощущал в себе некоторую толику бунтарства. Его произведения — та литература, которую нам велели читать в средней школе, по программе. Литература утвержденная, официально одобренная, спущенная в школу министерством образования. У меня она с истеблишментом ассоциировалась. Гарсиа Маркес, на мой взгляд, всегда относился к истеблишменту. А вскоре после того и Нобелевскую премию ему присудили. Те представления были, конечно, несколько инфантильными, но именно так я его воспринимал.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Есть у Габо одна очень важная черта, и о ней надлежит сказать, потому что это всем знать полезно. Так вот, Габо обладает тем, чего не существует в Колумбии: дисциплиной. У Фернандо Ботеро тоже эта черта имеется. И у Рохелио Сальмоны — у архитектора, который спроектировал эти здания. И она есть у Габо. Может, еще у кого-нибудь, но я знаю только этих троих. Могу дать вам более наглядное представление о том, какой Габо дисциплинированный, а ведь это в Латинской Америке неслыханно. Он тогда еще не был женат, а у меня ночка тяжелая случилась. Оказался я сразу с двумя женщинами. Наихудшее из всего, что может произойти. Ни туда ни сюда. Я тогда себе сказал: «Габо — вот кто мне поможет. Два мужика и две женщины — это ж совсем другой коленкор». Пошел к Габо: «Так и так, брат, попал в такую переделку». Чудная история. И он мне говорит: «Мне надо править третью главу „Недоброго часа“». — «У тебя что, контракт есть или что-то такое?» — «А это я сам себе дал задание сегодня ночью выправить третью главу». Тут я понял, что ничего не получится. Бесполезно просить. Казалось бы, чего уж проще, махни рукой: «Да ладно, до завтра подождет. Подумаешь, потом сделаю». А он — нет.

ХОСЕ САЛЬГАР. Помню, когда Габо писал «Осень патриарха», он начинал в пять утра и работал не вставая, но не прямо допоздна, потому что собирались друзья, и он прерывался, чтобы выпить и поболтать с ними, однако в эти дни трудился напряженно и плодотворно.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Жизнь его так устроена, что друзьям отведено свое место. Утром он работает. После обеда он с друзьями. А утром к нему не подступись, не до разговоров ему. Он весь в творчестве. Весь в своей стихии.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Когда он писал ту вещь про Боливара… Как она называлась-то? [ «Генерал в своем лабиринте»[131].] Так вот, однажды Альфонсо мне говорит: «Мне надо в Соледад съездить, маэстро. А у тебя, как я знаю, кое-какие связи там имеются». Едем, значит, туда, в город этот, и он меня просит: «Мне надо то-то сделать и то-то, и еще вот то-то. Проведи меня в муниципалитет, насколько я понимаю, это там Боливар ночевал». У меня особая привилегия насчет прохода в муниципалитет, потому что я им кое-какие одолжения делал, когда работал в Народном банке в Соледаде. К тому же я для охранников кое-какие подарки приготовил. И они позволили мне войти. Нет, вы послушайте, что дальше было. Еще до того я у него спрашиваю: «А собственно, что ты, маэстро, тут забыл?» — «Сейчас узнаешь». В общем, запустили нас внутрь, и я к ним обращаюсь: «Вот, это маэстро Фуэнмайор. Видите ли, нам надо узнать, в какой комнате тут у вас Боливар спал?» И, клянусь, этот малый мне отвечает: «У нас тут говорят, что вот в этой, в этой, в этой». И пошли мы по тем комнатам. «Ага, так вот, значит, что тебе надо-то было, Альфонсо?» А он мне: «Да нет же, мне нужно проверить, когда Боливар здесь гамак свой подвесил, мог ли в окно площадь видеть — ну, ту, перед церковью».

Мы совершили две такие поездки. Наконец, я его напрямую спросил: «К чему эта возня, зачем мы сюда таскаемся?» — «Да ладно тебе, парень, просто Габо сейчас об этом пишет».

Габито очень на Альфонсо полагался, это же Альфонсо подробности и прочее для него выверял. Вы вот правильно говорите: в его романах если о каких вещах сказано, так это неоспоримо. И Альваро действительно гонял в Соледад и из окошек специально выглядывал, чтоб, значит, Габито мог написать, о чем там Боливар думал. Тьфу! Не хватало нам еще гамак там повесить.

ХОСЕ САЛЬГАР. Звонит он и спрашивает: «Может, ты помнишь, а? Где бы мне то-то и то-то раздобыть?» И просит сходить в библиотеку, найти там то-то и то-то и заодно выяснить, где негатив такой-то фотографии. Ему надо, чтобы все совершенно точно было. Какого что цвета, какая атмосфера, какая музыка — все это требовалось уточнять во всех подробностях. И если уж он пишет, что «в отдалении звучал Вивальди», будьте уверены: в тот момент звучал именно Вивальди. В общем, вывод я всегда такой делал, и я уже говорил об этом: его человеческое право — каждый день успешно добавлять красоты в журналистскую действительность, а она ох какая грубая; украшать ее при помощи тех средств, какие предлагают литература, музыка, поэзия.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Он один пример приводит, и, думаю, для нас он в этом смысле самым наглядным будет. Во времена его детства в их доме повариха была, служанка, и однажды она исчезла. И вот кто-то у кого-то спрашивает: «А что с такой-то случилось?» — «Нет, ну представляете, развешивала она белье во дворе…» Это специально сказано было, чтобы скрыть от него правду. Понимаете, да? «А потом… эмм… она взяла да и улетела». А образ этот накрепко в его сознании запечатлелся.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. У Габо есть некоторые особенности, которые приводят меня в изумление. Не так давно он общался с кем-то из друзей, и мы стали вспоминать всякое о причитальщицах — ну, старушках, которых нанимают плакать над покойником. Плакальщицы. И всплывает имя Пачиты Перес — она в этом деле первейшая мастерица, рекордсменка; и он говорит, старуха эта так искусно стенала по покойнику, что у нее получалось на одном дыхании, в одно причитание соединить воедино все перипетии земной жизни упокоившегося. Его слова схватили самую суть и превосходно выразили ее. Великолепно. Вот эти его особенности мне очень нравятся.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Это правда, точно вам говорю, память у Гарсиа Маркеса невиданная. Вот вы, например, помните истории, которые вам рассказывали, когда вам восемь лет было? А он в своей голове всю жизнь их перемалывает, так и эдак обмозговывает. Речь не о том, что у него все просто, будто из воздуха, появляется… Это целый процесс.

ХОСЕ САЛЬГАР. Журнал «Лайф», когда он еще издавался… Когда только избрали папу Иоанна Павла II… Габо был на Кубе, и ему поручили встретиться с новым папой и попросить того замолвить слово за освобождение кого-то из заключенных. Однако устроить поездку в Рим для встречи с папой не удалось, и в ход были пущены какие-то очень странные обходные маневры. В итоге в Риме объявилась некая польская графиня, она позвонила ему и сообщила: «Будьте готовы. В любой момент я могу вызвать вас в Рим, у меня есть возможность устроить вам встречу с папой». Чтобы не рассусоливать, скажу только, что графиня таки позвонила Габо, в пять утра, — тот в Париже находился. И говорит: «Немедленно приезжайте, договорено, что вас ждут на аудиенцию у папы в семь утра». И наш парень мчится из своего Парижа в Рим, а по ходу дела его вдруг осеняет, что надо раздобыть себе приличный прикид, типа блейзера. Он спешит к другу — блейзер одолжить. У того нашлось то, что нужно, правда, блейзер не подошел, оказался мал. Наконец, настает заветный час, он прибывает на место и… Не, братцы, это отдельного описания заслуживает. Папа, как положено, появляется в белом, весь из себя, а наш-то растерялся, что делать, не знает и вот эдак поводит правой рукой. Папа рукой так плавно повел, а Габо этот жест папский за ним повторил. Ну, вроде нашли они общий язык, а папа еще всех секретов тогда не знал. Они вошли, а там паркет из натурального дерева, до слепящего блеска натертый, посредине стол стоит. Короче, заходят они. Папа дверь закрывает, и остаются они с глазу на глаз. Габо говорит, в тот момент у него одна-единственная мысль в голове крутилась: «Что моя мама сказала бы, увидь она меня сейчас?» Начинают они беседовать. Суть в том, что он сумел в разговоре с папой поднять вопрос о тех заключенных, с чем и ушел. Вечером Мерседес спрашивает: «Ну, как там было?» — «С папой все прошло превосходно. Очень хорошо, прямо как по маслу». — «Что, никаких казусов?» — «Погоди-ка. Я же на другом сосредоточен был, остальное не запомнилось, но погоди… Ну да, точно, пуговица же!» — «И что с пуговицей?» — «Ну, слушай, я ж в блейзере был, который купил, мы оба вошли, я весь в своих мыслях витаю, и вдруг — бумс! — пуговица отлетела, по полу зазвякала и под стол, что посреди комнаты стоял, закатилась. Дальше только одно помню: папа, он впереди меня шел, опустился на колени, и я увидел его туфлю. Выуживает папа пуговицу, выпрямляется и мне протягивает». Там еще кое-какие детали были: когда они договорили и захотели выйти, папа не знал, как дверь открыть, и не смог швейцарского гвардейца на помощь позвать, так что они двое какое-то время взаперти сидели, не понимая, как выбраться оттуда. Но в тот момент все эти подробности ему не запомнились. Это сейчас у меня длинная история получается, потому что он вспомнил и про графиню ту, и про все остальное. Вот так-то, происходит что-нибудь будничное, мимолетное, прямо здесь и сейчас, а наш парень из этого новые «Сто лет одиночества» сплетет.

РОУЗ СТАЙРОН. Персонажи у него безумно романтичные, даже если все кончается могилой, монастырем или как в «Известии о похищении»[132], — все равно на донышке остается частица чистой романтики. Проще говоря, он любит людей. И жизнь любит!

ХОСЕ САЛЬГАР. Думаю, сегодня не найдешь никого, кто тратил бы на телефон больше него, а его не заботит, в какую сумму телефонные разговоры обходятся. Где бы он ни бывал за все эти годы, он обязательно позвонит. Он сам это говорит. Когда ему хотелось чем-то особенно важным поделиться, он обычно Гильермо Кано[133] звонил или мне, по любому поводу. И разговор неизменно получался долгим. Он не замечал времени. Но с оплатой счетов за телефон у него все просто. Сам он их не оплачивал, а платили, понятное дело, Мерседес или та пожилая дама, его агент. Вот и легко ему было говорить: «Знаешь, мы и не заметили, что так долго проговорили». Звонки из Европы в целое состояние обходились. Нет, он время чувствует, но ведь не уймется, пока до мельчайших деталей про пуговицу эту не расскажет.

РОУЗ СТАЙРОН. Помню, он говорил, что его обязанность — выступать для своих читателей в роли мага, но только этот маг всегда начинает с реальности и реальностью же заканчивает. Хотя как беллетрист он мог бы витать между ними и творить столько магического и сюрреалистического, сколько пожелает, до тех пор пока пишет достаточно складно и с достаточной порцией магии, способной убедить читателя.

САНТЬЯГО МУТИС. У Габо основы, подноготная замешаны на алхимическом знании. А алхимия — это и есть то, что называют магическим реализмом. Когда мальчуган приходит на кухню и говорит матери: «Этот горшок сейчас на пол свалится». И горшок, устойчиво стоявший посреди стола, вдруг начинает неудержимо сдвигаться к краю, падает на пол и вдребезги разбивается[134]. В Колумбии много такого, люди в нашей стране верят в подобные вещи. Когда едешь на праздник, проходящий на ярмарке или на рынке в Вилья-де-Лейве, автобус святой водой окропляют, чтобы в дороге водитель не потерял управление. Так он воспитывался. С огромной религиозной подоплекой. То есть это религиозная культура… И в Габо эта культура сидит. А прежде это было религией.

ИМПЕРИА ДАКОНТЕ. Однажды в Аракатаке видели, как он ночью на машине разъезжает с друзьями по городу. А сам он уверяет, что туда ни разу не возвращался.

САНТЬЯГО МУТИС. А я считаю, что с Габо так получилось: в стране бытовала устная народная традиция. В том смысле, что литература не занимала важного места. Однако традицию устного рассказа стали немножко оттеснять на обочину. Города постепенно приобретали большее значение, в жизни появлялось много нового, что исходило из совершенно других источников, и, поскольку народная культура потихоньку ржавела, ощущала себя под угрозой, утрачивая изустный характер, Габо дал ей приют под своим крылом. И она начала превращаться в литературу.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Благодаря Габо весь мир узнал о вещах, которые здесь издавна всем известны. По сути, они сделались достоянием всего мира, интернационализировались. Все о них рассуждали. История о каплуне… Это же наше, исконное, всегда нам принадлежавшее.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Я думаю, что величие его в его воображении заключается. Не будь у него воображения, вывалил бы он перед миром сколько-нибудь наших здешних сюжетов, и их приняли бы за небылицы — мол, неправдоподобно, не бывает такого. Но он так это образно… Скажем, так говорит: «Металлический кузнечик скачет по берегам Магдалены из поселка в поселок»[135] — это он описывает гидропланы. Называя эти штуки металлическими кузнечиками. То есть нарочно для наглядности технические штуки со сверчками скрещивает. Чем проще, тем лучше.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. В рассказ о выпях Гарсиа Маркес вставляет упоминание о «Терри и пиратах», и все говорят: «Смотрите, это Гарсиа Маркес их придумал». А вот и нет. Неправда это. «Терри и пираты» — это комикс такой был с продолжением, в воскресных выпусках печатался. Первые воскресные выпуски газет в цвете появились в Барранкилье в 1929 году, и их весь город по субботам покупал по пять центов. И я, помнится, покупал. Еще другие были комиксы. «Сиротка Энни». «Винни Винкль». «Тарзан». А он взял и вставил «Терри и пиратов» в рассказ.

ХОСЕ САЛЬГАР. Возьмем историю о Ремедиос Прекрасной из «Ста лет одиночества»: это образ, символ, предстающий перед нами в виде обыкновенной девушки, и это, должно быть, подобие того, что изначально произошло с Девой Марией. Он ее возвышает через литературу, показывает ее чистоту, совершенство. Это не сама реальная девушка Ремедиос Прекрасная[136] возносится на небеса, а созданный им образ, который приобретает такое звучание в представлении персонажей романа. Такой вот способ приукрашивать повествование. Красиво преподносить историю, когда факты подкачали и сами по себе не производят яркого впечатления. То же самое в «Любви во время чумы»… Он своих героев знает непосредственно. По большому счету, это история об отце и матери Габо, но это и та история, которую он слышал от своего деда. И он ее вспоминает, уясняет и потом начинает составлять из этого нечто целостное. Вот имелись, например, какие-то давние подробности, о которых его дед потом думать не думал и не вспоминал, а он их восстанавливает, как тот эпизод с пуговицей у папы. Таким образом, истинный его гений — в его изумительной памяти и в том, как добросовестно он выверяет факты, что не позволяет ему слишком отклоняться от реальности. И еще — в красоте его языка. Потому что он в совершенстве владеет языком. Сначала он полностью отдавался классике, желая выучиться хорошо писать. И реализму тоже. И поэзии. И еще музыке. Габо — страстный любитель музыки. И его голова, напитанная музыкой и поэзией, рождает какую-нибудь прелестную историю, а уж как подать ее, он хорошо знает. И он рассказывает эту историю, не забредая за пределы действительности, потому что тут на страже стоит его журналистская выучка. Она не позволяет фантазировать на пустом месте. А велит ему излагать, что и как было, точно и ясно.

РОУЗ СТАЙРОН. Это потрясающе, потому что он, начав работать как репортер, думаю, всегда действовал с дальним прицелом. Журналистику он рассматривает как литературный жанр. Такой же жанр, как, скажем, беллетристика. И пишет он так, что все у него выглядит реальным, словно в репортаже, даже когда герои улетают в небеса.

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Магический реализм составляет лишь часть его творчества. Вероятно, ученые изучают этот аспект магического реализма в творчестве Гарсиа Маркеса сверх всякой меры. Единственное, что я готов сказать о магическом реализме, так это что у нас на побережье можно услышать множество разных вещей, которые являются настоящим магическим реализмом и прекрасно произрастают на здешней почве. Например, могу поведать вам о профессоре Дарио Эрнандесе из Санта-Марты. Я привожу эту историю в своем рассказе «Дебора Крюэль» и уже всем, кому сумел, рассказал. Профессор Дарио Эрнандес находился в Брюсселе, как и полагается всякому приличному человеку из Санта-Марты. Хотя он и не особо богатый, но поехал туда, в Брюссель. Он обучался игре на фортепьяно. И даже играл для королевы Астрид. А домой вернулся, потому что году в 1931-м или 1932-м — честно говоря, не знаю, в каком точно году, — здесь случился большой ажиотаж из-за краха фондового рынка в Нью-Йорке. Многим в те времена приходилось бросать все и срочно мчаться сюда, так как продажи бананов рухнули и начались все те передряги, которые, собственно, и представляли собой Великую депрессию. Так вот, Дарио был вынужден вернуться в Санта-Марту. А там недавно открылся клуб «Санта-Марта», и, естественно, когда он там появился, его попросили: «Сыграй нам что-нибудь, Дарио». Он садится к инструменту и исполняет «Лунную сонату» Бетховена. Ух ты, говорят, а сыграй-ка, Дарио, еще что-нибудь. Он исполняет полонез Шопена. «Грезы любви» Листа. «Слушай, так ты вот этому поехал учиться? И что, не можешь сыграть, к примеру, кумбию „Пуйа Пуйерас“?» Дарио в негодовании с треском захлопнул крышку фортепьяно и сказал: «Хорошо же, в этом городишке больше не услышат ни одной сыгранной мной ноты». Дарио дожил до девяноста лет. А когда это случилась, ему было тридцать. Стало быть, с тех пор он прожил еще шестьдесят лет. Он дирижировал городским оркестром. Потом был директором школы изящных искусств, из стен которой вышли такие пианисты, как Кароль Бермудес и Андрес Линерос — очень знаменитые пианисты. Но никто ни разу не слышал, чтобы он сам сыграл хоть ноту. И те, кто проходил мимо его дома, — а это был старинный дом, в котором он жил в обществе двух высохших тетушек старше его, — говорили, что он напихал ваты между фортепьянными струнами; и когда он каждое утро садился за инструмент упражняться, из его дома доносилось только тук-тук да так-так. Если это не история из области магического реализма, то и не знаю, что он такое. И это был Дарио, реальный человек Дарио, которого мы каждый день видели.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. Я всем подряд дарила издание «Ста лет одиночества» с той кошмарной обложкой. Позже появилось другое издание, где на обложке обнаженная пара утопает в цветах. Она тоже очень аляписто смотрелась. Я купила экземпляров пять-шесть и, когда ходила в гости, вместо бутылки вина или сладостей каких-нибудь приносила хозяевам «Сто лет одиночества». Помню, дама одна, которой я этот роман подарила, позже позвонила и пригласила меня на обед. И подала мне книгу, а к ней — комментарии на полтора десятка страниц, где в подробностях расписано, что на таких-то и таких-то страницах, в таких-то строчках упоминаются вещи, которых никак не могло быть по таким-то и таким-то научным причинам (например, продолжительность дождей). И что первый Аурелиано, который с Урсулой вместе город основал, чересчур долго на свете зажился. Не говоря уже о том, что он столько лет жил, привязанный к дынному дереву во дворе. Но я сама знаю людей, которые привязывали полоумных во дворе.

И дело в том, что испанские слова maravilloso — «чудесный» — и mágico — «магический» — не есть одно и то же. Карпентьер говорит о чудесном реализме и дает ему очень четкое определение, потому что Карпентьер — а он выдающийся писатель и все такое прочее — еще и теоретик. Он учился. Был музыковедом-фольклористом. И в одной из своих работ объясняет, почему сформировался чудесный реализм: в Латинской Америке — если воспользоваться термином, популярным сегодня — положение вещей таково, что не только несколько разных типов климата, несколько отдельных цивилизаций, но и несколько исторических периодов сходятся в одном и том же времени, в одной и той же ситуации и в одну и ту же эпоху. И таким образом феодализм здесь соседствует с модернизмом.

Вот самолет — и тут же, рядом, ослик. Бензопила и автомат «Узи», а возле них — стрелы. И все это в одном временном периоде. Так что налицо некое переплетение, и многие, в особенности кубинские ученые-теоретики, включая Фернандо Ортиса[137], изучают этот феномен. Ортис делает это в книге «Кубинский контрапункт табака и сахара», где объясняет, что такое транскультурация — он сам ввел данный термин, — которая возникает при слиянии и смешении трех культур: коренной, испанской и африканской. И когда та сеньора составила для меня перечень небывальщин, я, помню, села и сказала: «Я должна была бы пункт за пунктом указать ей все, что там правдиво, но это ж получилось бы такое занудство. Магия в том, что читаешь и погружаешься в этот мир, не подвергая сомнению ни с какой стороны».

РАМОН ИЛЬЯН БАККА. Так сложилось, что по вторникам я обычно выбирался на ланч к Херману [Варгасу] — мы там кофе пили, сыром закусывали и еще что-нибудь в том же духе, и, кроме того, подолгу беседовали о литературе. Но стоило Габо появиться в Колумбии, как Херман в эти дни места себе не находил. Однажды говорит мне: «Слушай, сегодня не получится, потому что сегодня у меня ланч с Гильо Марином». В тот день он нервничал как никогда. И жена его Суси — тоже сама не своя, вся на нервах. Подъезжает Тита Сепеда на своей огромной машине и гудок дает — так у них уговорено. Па-па-ра-па-па! Я уже знал, что Гильо Марин — это Габо, и тихо испарился. Так вот, проходит лет девять. И он однажды меня спрашивает: «Как, разве ты не знаком с Габриэлем Гарсиа Маркесом?» На что я отвечаю: «Ну, ты же бежишь знакомить его с каждым проезжим профессором-гринго, а мне представить его так и не сподобился». А он: «Нет, теперь-то, когда в Картахене будем, я обязательно тебя с ним познакомлю. Вы двое точно поладите».

В какой-то момент мы с Херманом оказываемся одновременно в Картахене, потому что я приехал на премьеру фильма «Мой Макондо» (его англичане сняли), в котором появляется Гарсиа Маркес. Я должен был сказать там коротенькое вступительное слово. И все в таком роде. Компанию мне составляли Гильермо Энрикес, который сейчас Гарсиа Маркеса ненавидит, и Хулио Рока. Значит, мы вместе были, и тут англичане нам говорят: «Давайте пойдем на день рождения, там вальенато-вечеринка намечается». А в тот день все картахенские газеты только и причитали: ах, вот бы на этот праздник кто лишний не пролез, незваных гостей на празднике не надо, незваные гости не будут допущены и, ну не знаю, всякое такое и все про вечеринку эту. Гильермо говорит: «Нет, мы с Рамоном не пойдем. Мы вечеринок с вальенато не любим». И я, чтобы не отставать, тоже заявляю: «Не жалуем мы вечеринок с вальенато». Потом Херман, вернувшись, спрашивает меня: «Что ж ты, чудак, не пришел? Все так превосходно складывалось. Ну ладно, в другой раз». И — бдымс! — Херман умирает. Так я и не смог с Гарсиа Маркесом познакомиться.

МИГЕЛЬ ФАЛЬКЕС-СЕРТАН. Они уже встречались, а на посмешище его выставили в тот раз, когда Тита Сепеда закатила у себя дома прием по случаю возвращения Гарсиа Маркеса в Барранкилью. Это годах в 1980-х было, она организовала все на широкую ногу, с официантом и прочее. Так вот, приходит Рамон, а швейцар у дверей его не пропускает — вам, говорит, нельзя. «Как это нельзя? В чем дело? Я приглашен». — «Нет, сеньор». Тому аж поплохело в тот день. Ох! Он чуть не плакал. Ну и ушел, хвост поджав. Могу себе представить, как это было шикарно — заполучить к себе в гости Гарсиа Маркеса, он же тогда только-только в Колумбию вернулся. Собрался лишь узкий круг, самые-пресамые-рассамые близкие друзья. Так с тех пор шутка пошла: «Горе мне, горе, один я такой на всю Барранкилью, кто Гарсиа Маркеса не знает». Всякий пролаза, все кто ни попадя приемы устраивали и его приглашали. Он единственный так и не познакомился с Гарсиа Маркесом.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Слушайте, я могу рассказать о своей роли во всем этом, она приводит меня в уныние. В творчестве Габо я не нашел ровным счетом ничего, что исходило бы от меня. Разве что одну вещь он упомянул в своей статейке. Получилось так, что у меня друг был, он резервуар для водоснабжения в Аракатаке строил. И поделился со мной: «Такая жарища стояла неимоверная, что мы по ночам работали и, чтобы листы металлические перетаскивать, все равно перчатки надевали, не то обожжешься — так они за день накалялись». [Габо] это в своей статье пересказал.

ЭДУАРДО МАРСЕЛЕС ДАКОНТЕ. Однажды в Синселехо проходила писательская конференция. Год 1984-й или 1985-й был. Гарсиа Маркес в то время в Картахене жил, а я — в Барранкилье и как раз поехал в Синселехо. Проезжаю через Картахену, останавливаюсь, звоню ему. «Габо, я здесь». Он: «Чудно, приходи на обед». Ладно, иду на обед. А он тогда обычно у своей сестры останавливался, в Бокагранде, потому что только-только туда переехал и еще толком не обустроился. В общем, являюсь я на обед, а он спрашивает: «Эдуардо, как там Аракатака поживает, что слышно?» Я говорю: «Бог с ней, с Аракатакой, я тебе кое-что другое сказать должен: мой дядя Галилео Даконте…» А мой дядя Галилео Даконте умер буквально накануне. «Ах ты господи!» Дядя-то из всей нашей семьи лучшим другом ему был в детстве, они одного примерно возраста. И вот он умер, дядя Галилео. Я спрашиваю Габо, что он сейчас пишет, и он мне немного рассказывает о «Любви во время чумы». И знаете, как получилось? Я потом читал «Любовь во время чумы», уже после, и — на тебе… Одного персонажа там Галилео Даконте зовут. Он — как это у вас называется? Да, кучер у того персонажа, доктора, который падает и убивается. Вот его кучер и есть Галилео Даконте[138]. И я себе вообразил, что раз он это писал в то время, как я к нему в гости пришел… и я ж тогда сказал ему, что дядя умер. И бац! Он тут же вставляет его к себе в роман. И больше того, в рассказе «Следы твоей крови на снегу» есть героиня по имени Нена Даконте, а это ж матери моей сестра, ее всю жизнь так и зовут — Нена, Нена Даконте.

Мы ей как-то говорим: «Знаешь, тетя, а Габо…» — на что она отвечает: «Ах да, этот Габито… Вишь ты. У этого Габито есть память…» Нет. Совсем она на ту героиню не похожа. Она — просто имя и вроде как догадка его о том, какой она могла бы быть.

МАРГАРИТА ДЕ ЛА ВЕГА. «Любовь» он пишет между 1982-м и 1985 годами. Гарсиа Маркес выводит там героем выходца из одного старинного семейства Картахены, который уезжает учиться, а потом возвращается. Это Габо воспользовался жизненным опытом моего отца, именно он из Картахены на учебу в Париж уехал, затем вернулся и многое пережил. Это мой отец — Хувеналь Урбино. А вот любовная история в книге никакого отношения к моему отцу не имеет. Совпадает лишь то, что это человек родом из Картахены, из старинного традиционного семейства — в той мере, в какой картахенские семьи вообще можно назвать традиционными, потому что, когда я смотрю на семьи моих знакомых, то вижу: там всегда всего по чуть-чуть намешано. Когда я прочла, то заметила: «Нет, этот персонаж из „Любви во время чумы“ совсем не мой отец». А он мне говорит: «Флорентино — мой отец. Этого мы у него отнимать не будем». И потом еще добавляет: «Мне было интересно как-нибудь преобразовать историю любви моих отца и матери». Думаю, в то время его отец уже был болен. Так что Флорентино Ариса — это его отец, а дама, которую он сделал супругой доктора, — его мама, Фермина Даса. Хувеналь, то бишь отец мой, женится на Фермине, его матери. Моя мама на послеполуденные променады не выходит. Так он все это преобразил в своей любовной истории, вдохновившись любовными романами девятнадцатого века. Потому-то я и утверждаю, что чувствую влияние своего отца, скорее, в стиле романа, ведь он написан как роман девятнадцатого века со множеством персонажей — в духе Бальзака. Там огромное количество действующих лиц. Это как портрет века. Любовная история, конечно, важную роль играет, но не основополагающую. Просто служила ему источником вдохновения. Он всегда стремится писать что-то новое и другое.

Мой отец умер не как доктор Урбино, из-за попугая, но совершенно точно рискнул бы жизнью ради спасения живого существа, — ему дарили кучу разных птиц, и длиннохвостых попугаев тоже, и прочее, что можно принести в подарок. У нас был попугай ара, он свободно разгуливал по дому и звался Гонсало; танцевал и всякое такое.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Агент его литературный говорила мне, что в «Простодушной Эрендире» фотограф с меня написан, но нет… Ну, то есть сходится лишь то, что я фотограф, и он там фотограф, но ничего из того, что я говорил ему, о чем рассказывал, — ничего подобного у него нет. Так что переработка действительности у него присутствует, причем слишком мудреная, и, как я уже говорил, невозможно отследить, что там из чего.

КАРМЕЛО МАРТИНЕС. Я появляюсь в образе Кристо[139], друга Каетано, хотя Габито не дает описания и тем самым оставляет кое-какое место для сомнений. Тот персонаж мог быть мной, а мог — кузеном Каетано, который от рака мозга умер.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Когда сам про себя думаешь: «Это я вдохновил его» — остерегайся сильно раздуваться по этому поводу. Надо значительную поправку делать, потому как, по-моему, его самой большой вдохновительницей были его бабушка, и мать, и все семейство. Я встречаю в произведениях Габо какие-то вещи, о которых он мне рассказывал и говорил, что об этом в их семье упоминали. Конечно, Габо все это передает так же, как дома слышал. О той родственнице, например, которая волосы свои расчесывала, а бабушка ей сказала: «Не расчесывай волосы на ночь, потому что, когда ты расчесываешься, корабли с пути сбиваются…» О полковнике из их семьи. Да что там говорить, вся судьба их семейства, со всеми радостями и невзгодами копится у него, и он всю жизнь расходует их перипетии на свое творчество.

Ничего, что напрямую указывало бы на его друзей, я не нашел, а я-то их знаю, и очень хорошо. Он крадет у них идеи — правда, в открытую. В том смысле, что это же Мутис начинал писать про «Генерала в своем лабиринте». Так Габо взял у него оттуда кое-что, а потом говорит: «Нет, давай ты не будешь с этим ничего делать. Собираюсь я свистнуть все это у тебя». Но и только.

Думаю, это несущественно, потому что тот, другой, тоже рассуждает о Боливаре, когда он помирать собрался, когда уже к кончине у него дело шло. Зато можно прочитать оба текста, они оба сосуществуют, и никак не скажешь: «Ты, Габо, это скопировал». Там литературная переработка настолько изощренная, что уже и не переработка вовсе.

РАФАЭЛЬ УЛЬОА. Чудик тот, у него в романе выведенный — цыган, который приходит и все у них там меняет, — очень на отца его смахивает, он как раз и выкидывал все эти фортели. Или, к примеру, взять другого психа — из рассказа о Блакамане. Говорю вам, это Хорхито из Синсе, он еще давал змее себя покусать. Вот и в «Блакамане добром, продавце чудес» некто похожий фигурирует, и в нем кое-что от Хорхито явно проглядывает. Потому что, говорю же, Хорхито тоже помадился… «А сейчас вы увидите, как фер-де-ланс[140]…» Но, конечно, ядовитые зубы у змеи той давным-давно вырвали.

ХОСЕ САЛЬГАР. «Сто лет одиночества» не относится к разряду газетных историй, хотя газетная подоплека у романа имеется — это трагедия Гуахиры, и жизнь людей на карибском побережье, и то воображение, которым они наделены, ибо все характеры в романе реальны. Потому что цыгане действительно продавали разные диковины. Или вот Урсула. У всех персонажей есть реальные прототипы, что и придает им характер героев газетного очерка. А кончается все трагедией банановых плантаций, и, по большому счету, многие персонажи «Ста лет одиночества» должны были бы там, на банановых плантациях, погибнуть. И вот еще что: он вводит в повествование многих людей, бывавших в «Ла Куэве», причем под их настоящими именами. Он собирает всех вместе. И получается своего рода компиляция самых прекрасных воспоминаний его юности.

ЭММАНУЭЛЬ КАРБАЛЬО. По-моему, это было что-то… Я знал, что так у них в Барранкилье принято выражаться, но он изобрел свой способ соединять слова, собственный отдельный стиль, не похожий на все другие бытовавшие в те времена стили. И этот свой изобретенный язык ввел в моду. Да и не только язык, но и способность к воображению! Силу творческого воображения. По мне, так это изобретение. Не существовало ни колумбийских, ни мексиканских слов; были слова, которые красиво звучали и обозначали важные вещи.

РОУЗ СТАЙРОН. Думаю, он человек необычайной, необычайной глубины и основательности. Чтобы раскрыть тайну творчества, он готов на что угодно — собственными ушами это от него слышала. И вот он садится и беседует со студентом-кинематографистом или еще с кем-то — неважно. Говорит, нам никогда не добраться до самой сути таинства творчества, но при этом не упустит случая покопаться или пошарить тут и там и проникнуть глубже.

ХОСЕ САЛЬГАР. Он как магнитофон, но не простой, а волшебный. У этого человека в голове словно все записывается. Всплывает какая-нибудь тема — и пожалуйста, он тут же выдергивает из записанного нужное. Ему присущ определенный темпоритм — качество весьма отрадное для того, кто рассказывает истории. Он тебя слушает, а потом внезапно задает вопрос. То есть всегда происходит обмен, диалог. Он возвращается к узловым фактам в жизни своего собеседника, я так считаю. И спрашивает тебя: «Так-так, ты помнишь Санчеса? [Фотографа.] Откуда он родом? Кто его прозвал Эль Перро[141]? А почему его так прозвали?» И начинает выяснять всякие подробности о жизни того человека. Не знаю, может, у него все само собой так получается, неосознанно, но он прямо уже целый роман сплетает про этого Эль Перро Санчеса. Изумительно, как он на тебя воздействует.

САНТЬЯГО МУТИС. Габо сегодняшний — это Габо, который глубоко во все вникает. Он излагает свою историю. И это литература. Что не означает, будто это неправда. Это литература.

ГИЛЬЕРМО АНГУЛО. Он — персонаж, ищущий своего автора. И он его нашел.

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. В первый раз я увидел его в Гаване в 1990 году. В его гаванском доме. Я почувствовал, что ради этого самого момента и жил. А как прекрасно мы с ним поладили, это что-то бесподобное. Мы проговорили четыре часа подряд. Он, когда хочет, просто обворожителен. Восхитительно приятный собеседник. Под конец того дня он спрашивает: «А завтра вы когда сможете прийти сюда?» Нет, вообразите! Я летел назад на крыльях счастья. Возвращаюсь на следующий день и вижу перед собой совершенно другого человека. Усаживаюсь, и тут он говорит: «Знаете что? Я вчера заснуть не мог и путешествовал по лабиринту латиноамериканской литературы». Я тотчас же понял и изрядно испугался — ведь он имел в виду мою книгу «Путешествия сквозь лабиринт», она годом раньше вышла, и какой-то мой друг (по-английски мы с долей ехидцы назвали бы его доброхотом), по всей видимости, одолжил ему экземпляр; а в этой книге я критикую «Осень патриарха». «Я и есть патриарх, — говорит он мне. — Это автопортрет. Если вы этого не понимаете и если патриарх вам не по вкусу, то как вы можете стать моим биографом?» Той бессонной ночью Габо осознал, что дружить со своим биографом трудно, но мы продолжали ладить с ним, хотя больше и не ощущали духовного родства. Никогда после наши отношения не окрашивались той теплотой, какая возникла между нами при первой встрече; но ни один из нас не забывал о ней, она все время незримо присутствовала рядом.

САНТЬЯГО МУТИС. Да, возле Габо всегда были люди поистине замечательные. Щедрые, благородные, блистательные, и потому Габо — человек, преисполненный благодарности. Ведь у него есть те, кому он глубоко обязан. А быть признательным — то же самое, что быть человечным, ибо признательность не отличается от человечности, и, более того, она — настоящий поток, лавина человечности. Габо, я думаю, очень добрый человек. И книги его такие же — проникнутые добротой и любовью к людям.

КАРМЕН БАЛСЕЛЬС. Году в 1994-м он принес мне рукопись «О любви и прочих бесах», и до меня как-то не сразу дошло, что книгу он посвятил мне. В посвящении говорилось: «Для Кармен, льющей слезы». Такие же слова он раньше написал на моем экземпляре «Осени патриарха» — по причине наших злоключений с ее публикацией, которая обернулась катастрофой. Он вписал их в дарственный экземпляр первого издания, продажи которого стремились к нулю. И увидев ту же фразу в виде посвящения в новой книге, я не полностью осознала или, скажем так, не сообразила столь быстро, как следовало бы, что он эту книгу посвящает мне. Кармен Балсельс. Я по сей день физически помню подробности того особенного момента, все свои ощущения — от его присутствия, от рукописи и всего происходящего, и, по правде говоря, я так и не знаю, сумела ли выразить словами или как-нибудь донести до него овладевшие мной чувства. Не думаю. Не выразила. Не смогла как следует сделать это.

ГУСТАВО ГАРСИА МАРКЕС. Я еще вначале говорил, что у нас с Габито соперничество было в том, у кого память лучше. Например, он не помнит, как в Картахене, году примерно в 1951-м, появился представитель издательства «Лосада», который подыскивал писателей и спрашивал Габито, есть ли у того роман. Габито сказал мне тогда: «Слушай, помоги мне, а?» — и достал наброски «Палой листвы», чтобы мне прочитать. Мы дошли почти до середины, когда Габито остановился и заявил: «Все это хорошо, но я собираюсь написать нечто такое, что будут читать больше, чем „Дон Кихота“».

МАРИЯ ЛУИСА ЭЛИО. Смотрите, на этой фотографии — я с Габриэлем и Диего. Моим сыном. В доме у Габо. Удивительный день тогда выдался. Он с головой был в работе, писал и вдруг позвал нас к себе. Это очень на него не походило. Какой роман он тогда писал, сказать не могу. А он: «Видишь, я всю книгу создал вот на этой машинке». Это компьютер был. И говорит: «Но на всякий случай… посмотри сюда». Выдвигает ящик стола, а там все это — в отпечатанном виде.

Глава 33. Посошок

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Звонит мне в какой-то день маэстро Обрегон и говорит: «Хуан, давай собирайся, я завтра на обед иду, кое-кто сейчас находится здесь, и я хочу, чтобы ты пришел». Я и пошел, а там были Габо с Мерседес и двумя их сыновьями. В общем, не знаю, что там случилось, он сказал мне: «Я Нобелевскую премию получил» — и все в таком духе. Черт побери! Я встал и ушел, и Алехандро со мной.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Виделся я с ним в Картахене, когда Алехандро еще жив был. А позже, когда Алехандро помер, уже нет… Зубоскалы из «Ла Куэвы» — это вот кто: один — Альфонсо Фуэнмайор, другой — Альваро Сепеда. Еще один — это…

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. Херман… Он много раз упоминает их по именам. Когда помирает Большая Мама, он говорит, что они все туда пошли, что mamagallistas — ну, хохмачи из «Ла Куэвы» — там были. Значит, слушайте: Альваро уже давно умер. Еще молодым. Всего сорок два года ему было. Теперь Альфонсо Фуэнмайор — из «Ла Куэвы» на небеса отлетел. Алехандро — еще один друг-приятель. Габриэль Гарсиа Маркес — Габито — из них персонажей «Ста лет одиночества» сделал.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Альфонсо, он для меня… Давайте-ка определение дадим слову «друг». Друг — это… Их очень мало, друзей. Ну, у тебя может быть четверо друзей, ну, пятеро, а больше-то и не бывает. А Альфонсо — один из немногих настоящих друзей, которые у Габито имелись. Потому что Алехандро, и Альваро, и еще Херман — те не были ему в таком же смысле друзьями, в каком Альфонсо. Альфонсо был другом Габито. Вот ты кому-то друг, а почему? А потому… Вот влюбляешься ты, положим, в кого-нибудь, ты влюбляешься, но почему? А потому, что влюбился. А почему ты влюбился? И сам не знаешь. Раз — и влюбился.

ХУАНЧО ХИНЕТЕ. То-то и оно, про это я и говорил. Вспомни, Кике, он же слушал, что мы рассказывали, наши бла-бла-бла, и все это прописывал у себя. А почему ж иначе Сепеда мне твердил: «Ну охренеть, ну охренеть?» В какую-то вещь даже попала одна моя присказка, от дедушки перенял: «К чертям веер, когда есть ветер»[142]. В той книге, где про любовь между пожилыми. Когда старик по городу прогуливается. «К чертям веер, когда есть ветер».

Прежде-то он все время появлялся, из-за Фуэнмайора. А как Фуэнмайор умер, уже нет. И если кто Фуэнмайора поминает, тут же и Габо вставляет. Его в 1994-м не стало. «Умер друг Габо». Вот, это в «Эль Тьемпо» было. Говорится так: «Фуэнмайор наряду с Гарсиа Маркесом, Альваро Сепеда Самудио, Херманом Варгасом Кантильо, художником Алехандро Обрегоном и промышленником Хулио Марио Санто-Доминго имели обыкновение посещать „Ла Куэву“. Там они беседовали и больше узнавали о литературе».

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Потому как Габито в те поры прочно на мели сидел, ни средств не имел, ни черта вообще, да и культуры тоже. Это сейчас он под завязку культуры набрался, что правда то правда, но не с рожденья она у него, культура; по причине ничуть не предосудительной. Он ведь бедняком был. Но у него так много достоинства, что он сумел на вершину подняться благодаря собственным дарованиям. Потому что человек там оказывается именно благодаря собственным дарованиям. Никто ему и спички не дал, чтоб он ноги не протянул. Свое положение он трудом заработал, через упорство. Потому что упорный он, как черт. Этот человек настырностью достиг своего места в жизни. И заслуживает всего, что имеет, потому как сам добился. Ведь если человек вкалывал, как он, он это заслужил. Он всю жизнь на это положил, горбатился. И он…

ДЖЕРАЛЬД МАРТИН. Да, Кике Скопель и Хуанчо Хинете его ругают и обвиняют в том, будто он крадет сюжеты у Альваро [Сепеды], но это потому, что они были ближе к Альваро, чем к Габо. Альваро обладал неотразимой, яркой индивидуальностью и большим писательским талантом, но как писатель он менее значим, чем Гарсиа Маркес. Просто случилось так, что обоих вскормил один и тот же источник. Габо все в себя вбирает. Буквально все. Убежден, что он заимствовал и у Альваро, и у Рохаса Эрасо. Он берет то, что должно быть взято, и делает из этого свое. И это не плагиат — это называется гениальностью.

КИКЕ СКОПЕЛЬ. Нынче они до того договорились, что уже с Шекспиром его сравнивают и с Сервантесом. Это вам не кот начхал! Чего еще желать-то? Нет! Нет! Вот допью, и тогда пойдем.