Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга II

Глава XXIV. Пушкинистика

Пушкинская тема сопровождала М. К. начиная с детства, однако научный интерес к Пушкину и его эпохе формируется у него, очевидно, под влиянием университетских учителей. В 1910‑е гг. М. К. посещает Пушкинский семинарий С. А. Венгерова1, общается с его участниками (А. Л. Бем2, Г. В. Маслов, Ю. Н. Тынянов, А. Г. Фомин и др.), знакомится с Б. Л. Модзалевским и в поисках пушкинских материалов совершает поездку в Тверскую губернию. Энтузиазм в отношении первого поэта России никогда не покидал М. К.: он не раз посещал пушкинские места, принимал участие в вечерах, посвященных Пушкину, охотно цитировал пушкинские строки в своих письмах3, был знаком или дружен с крупнейшими пушкинистами своего времени (М. П. Алексеев, Б. Л. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский). Уже в 1920‑е гг. М. К. воспринимается в кругу историков русской литературы как «пушкинист». Так, Н. К. Пиксанов писал ему 30 января 1925 г.:

Занятия эпохой Пушкина, начавшиеся в 1910‑е гг., продолжились в университетской библиотеке Томска; им сопутствовали встречи и беседы с Ю. Н. Верховским, исследователем «пушкинской плеяды». Наконец, в Чите М. К. впервые обращается к декабристской проблематике, неотделимой от темы «Пушкин и декабристы». В середине и второй половине 1920‑х гг. интерес М. К. к пушкинистике стимулируется его дружескими связями (М. П. Алексеев, С. Я. Гессен); не прерывается также его эпистолярное (а подчас и непосредственное) общение с Ю. Г. Оксманом. М. К. проявляет внимание к пушкинским праздникам в Москве и Ленинграде, к мемориальным местам, связанным с именем поэта. Например, 11 февраля 1927 г. он пишет (из Иркутска) Б. Л. Модзалевскому:

Б. Л. Модзалевский откликнулся на предложение М. К. Быстро пополняя в то время свои ряды, Общество друзей заповедника «Пушкинский уголок» нуждалось в работниках «на местах»7. Сохранилось удостоверение с датой 29 декабря 1927 г. (на бланке Общества), подписанное А. П. Карпинским и Б. Л. Модзалевским. Согласно этому документу, М. К. утверждался представителем Общества друзей в Иркутске, обладающим следующими полномочиями: выступать от имени Общества; производить регистрацию новых членов; принимать взносы по «квитанционным книжкам», которые выдавало правление, а также распространять издания Общества (см.: 55–7; 46).

Позднее М. К. состоял членом Пушкинского общества, возникшего в конце 1931 г. в Ленинграде на базе Общества друзей заповедника «Пушкинский уголок»8.

Известно также, что в феврале 1928 г. на торжественном заседании историко-литературного кружка педфака ИРГОСУНа (в связи с 91‑й годовщиной со дня гибели Пушкина) М. К. выступал с докладом; другой доклад произнес М. П. Алексеев9.

Первой печатной работой М. К., связанной с Пушкиным, следует считать, вероятно, отклик в газете «Власть труда» на фильм «Коллежский регистратор» по повести «Станционный смотритель» (см. главу XVIII).

«Профессиональным» пушкинистом М. К. становится в период своего расставания с Иркутском, то есть в 1928–1930 гг. Как известно, на рубеже 1927–1928 г. в кругу московских и ленинградских пушкинистов началось обсуждение вопроса об издании первого академического собрания сочинений Пушкина в пятнадцати томах. К лету 1928 г. утверждается редакция по национальному изданию Пушкина в составе А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина и П. Е. Щеголева и формируется редакционный комитет (председатель – П. Н. Сакулин). В комитет вошли представители всех «пушкинских» организаций того времени: М. А. Цявловский и В. В. Вересаев (Пушкинская комиссия Общества любителей российской словесности), Б. Л. Модзалевский и Н. В. Измайлов (Пушкинский Дом), П. Е. Щеголев и Б. В. Томашевский (Пушкинская комиссия при Академии наук), В. М. Жирмунский и Ю. Г. Оксман (Пушкинский комитет Института истории искусств). На совещании, состоявшемся 18 декабря 1927 г., редакционный комитет уточняет список отечественных исследователей – тех, кого следует привлечь к участию в будущем издании. Среди многочисленных фамилий ленинградцев и москвичей в протоколе совещания названа и одна фамилия «по провинции»: М. П. Алексеев. Упоминаний о Марке Азадовском в тот период не встречается.

Рабочий план, составленный членами редакционного комитета, включал в себя первоочередные научные и организационно-технические вопросы: распределение материала по томам, принципы редактирования и комментирования, текстология; оплата совещаний, поездок и т. п. Н. В. Измайлов вспоминал:

Именно к этому шеститомнику (в кругу пушкинистов оно именовалось Малым собранием), осуществленному в 1930–1931 гг., и был привлечен – очевидно, по рекомендации Оксмана – Марк Азадовский. Ему поручалось редактировать фольклорные записи Пушкина: уточнить текстологию и датировки, написать комментарий. С этого издания и начинается многолетняя работа М. К. над темой «Пушкин и фольклор».

М. К. начал с двух пушкинских набросков к поэме о Бове, датируемых 1822 г. Этот текст был напечатан в третьем томе шеститомника11. Об этой, по всей видимости первой, пушкиноведческой работе М. К. свидетельствует его недатированное письмо к П. Е. Щеголеву:

В работе над пушкинскими «Сказками», помещенными во втором томе, М. К. не принимал участия (их редактировал Ю. Н. Верховский). Зато он был привлечен к составлению «Путеводителя по Пушкину», изданного в качестве последнего (шестого) тома; его фамилия открывает «Список сотрудников»13. М. К. принадлежат в этом томе восемь статьей («Лубочные или народные картинки», «Руслан и Людмила», «Сказка» и статьи-заметки, посвященные пяти самым известным пушкинским сказкам). Статья «Сказка» в этом издании, освещающая интерес Пушкина к народной словесности, содержит в тезисной форме ряд положений, которые будут позднее развернуты в статье «Пушкин и фольклор».

В работе над «Путеводителем» М. К., по-видимому, лично общался со Щеголевым (умер 22 января 1931 г.). Об этом позволяет судить фрагмент письма Б. В. Томашевского к М. А. Цявловскому от 3 марта 1931 г.:

Полное собрание сочинений, выпущенное в 1930–1931 гг., было повторено в 1931–1933 гг., но не как «приложение к журналу „Красная Нива“», а как самостоятельное издание, осуществленное ГИХЛом, и распространялось «по подписке». «Путеводитель по Пушкину» в этом издании отсутствовал, зато пятый том («Критика, история, автобиография») был разделен на две книги. На авантитуле этого издания стояли в траурной рамке имена П. Н. Сакулина и П. Е. Щеголева. В третьем томе на тех же страницах, что и в предыдущем издании, воспроизводился установленный М. К. текст «набросков к Бове», а на с. 5 была указана его фамилия как редактора этого раздела16.

Тома шеститомника еще печатались, когда редколлегия, возглавляемая Луначарским, принялась за подготовку второго издания, опять-таки в ГИХЛе, которое было реализовано в течение 1934 г. Возможно, для одного из первых томов этого издания (их редактировал М. А. Цявловский) М. К. было предложено написать дополнительный комментарий, отсутствовавший в двух первых шеститомниках. Текст был написан, но впоследствии отклонен. Об этом свидетельствует фраза из письма М. К. к М. А. Цявловскому от 6 февраля 1932 г. Подтверждая получение гонорара «за ненапечатанные тексты», М. К. добавляет: «Не скрою, что мне было бы гораздо приятнее получить гонорар за принятый материал»17.

Следующее издание шеститомника (под редакцией Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского), приуроченное к 100-летию со дня гибели поэта, состоялось в издательстве «Academia» (1936–1938). Одновременно было осуществлено еще одно (четвертое!) издание, выпущенное в ГИХЛе (1936); его редактировали С. М. Бонди и другие пушкинисты.

В 1932–1933 гг. в кругу московских и ленинградских пушкинистов живо обсуждается ряд дальнейших проектов, связанных с подготовкой пушкинского юбилея, академического издания Пушкина, «Пушкинской энциклопедии», а также других изданий. М. К. принимает в этих дискуссиях посильное участие – об этом свидетельствует, например, фотография, на которой он изображен среди участников Пушкинской конференции, проходившей 8–11 мая 1933 г. в Ленинграде18. Центром этих начинаний становится Пушкинский Дом (его возглавлял тогда Луначарский; реальное же руководство сосредоточилось в руках Оксмана).

23 августа 1933 г. Оксман сообщал М. А. Цявловскому:

Что имелось в виду под «самой высокой инстанцией» – об этом можно только догадываться и строить предположения. А под «легкой промышленностью» Оксман подразумевал, видимо, издательскую часть пушкинского проекта, в которой принял непосредственное участие Л. Б. Каменев, возглавивший серию «К столетию со дня гибели А. С. Пушкина» и разработавший, кроме того, план и проспект выпуска нового Полного собрания сочинений Пушкина в девяти томах (утвержден осенью 1933 г.). «Для реализации этого проекта он привлек известных в то время пушкинистов – М. К. Азадовского, С. М. Бонди, Ю. Г. Оксмана, М. А. Цявловского, Т. Г. Зенгер-Цявловскую, Б. В. Томашевского, Д. П. Якубовича. Все они, за исключением Б. В. Томашевского, приняли на себя нелегкую ношу»20. В ноябре 1933 г. Каменев представил Цявловскому и Оксману план девятитомника. «Цель издания, – говорилось в этом документе, – дать в руки нового советского читателя полный канонический текст литературного наследия Пушкина с минимальным количеством пояснений, абсолютно необходимых для понимания текста»21. Черновики, наброски, а также письма поэта в это издание не включались.

В течение всего 1934 г. в издательстве «Academia» и Пушкинском Доме велась интенсивная работа по подготовке новых томов; ее возглавлял Ю. Г. Оксман, участник и координатор основных пушкиноведческих начинаний в стране. Успешной работе пушкинистов способствовало также назначение Каменева 4 мая 1934 г. (после смерти А. В. Луначарского) директором Пушкинского Дома, а в июне 1934 г. – директором Института мировой литературы. В течение 1934 г. издательством «Academia» были почти полностью подготовлены – под редакцией Л. Б. Каменева, Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского – два издания Полного собрания сочинений: в девяти и шести томах. Кроме того, в течение 1934–1935 гг. «Academia» выпускает около десяти пушкинских и пушкиноведческих изданий.

Девятитомное издание, задуманное к столетию со дня гибели поэта, было малоформатным и предназначалось для «массового читателя». М. К. принял в нем непосредственное участие опять-таки в качестве редактора «фольклорного» отдела: им были подготовлены тексты пяти пушкинских сказок и написаны примечания к ним22. Впрочем, из письма М. К. к Цявловскому от 14 апреля 1934 г. явствует, что он подготовил для этого тома также и комментарий к песням (т. е. к пушкинским записям русских песен):

Работа М. К. над комментарием для девятого тома была представлена в «Academia» в июне–июле 1934 г. Однако напечатать комментарий в полном виде не удалось: помешал прежде всего Л. Б. Каменев. Приводим его отзыв на работу М. К.:

М. А. Цявловский, со своей стороны, не только поддержал Каменева, но счел нужным подвергнуть сделанные М. К. примечания к «Сказкам» еще большей редактуре:

Иного мнения о работе М. К. придерживался, однако, третий редактор девятитомника – Ю. Г. Оксман:

К концу 1934 г. девятомник, в основном завершенный, приближался к типографскому станку. Однако в декабре – сразу же после убийства Кирова – ситуация радикально изменилась. 16 декабря был арестован Каменев, приговоренный в январе 1935 г. к пяти годам тюремного заключения по делу так называемого «Московского центра» (его участникам инкриминировались «открытые террористические настроения, приведшие к гнусному убийству тов. Кирова»28). Начался, по слову Михаила Кузмина, «разгром „Academi’и“»29.

Встречался ли М. К. с Каменевым во второй половине 1934 г.? Сведений об этом не обнаружено. На совещании Каменева с ленинградскими учеными, сотрудниками Пушкинского Дома, 14 ноября М. К., судя по всему, отсутствовал. Однако известный пассаж в дневнике К. Чуковского от 20 декабря 1934 г. дает основания предположить, что «пересечения» все же имели место:

Судя по этой дневниковой записи, К. И. Чуковский, теснейшим образом связанный тогда с издательством «Academia», в котором он осуществил ряд изданий, и, конечно, близко знакомый с Каменевым, был сильно испуган. Неудивительно: поток обвинений по адресу фигурантов «Московского центра» нарастал с каждым днем, и трудящиеся в своих устных выступлениях и письмах требовали беспощадной расправы с «предателями».

Несмотря на арест Каменева, подготовка к юбилею – и в Академии наук, и в издательстве «Academia» – продолжалась. Предстоящий юбилей Пушкина, официально объявленный «всенародным», готовился с небывалым размахом. 16 декабря 1935 г. был учрежден Всесоюзный Пушкинский комитет под председательством М. Горького; в Академии наук подготовку юбилейных мероприятий вела воссозданная в 1933 г. Пушкинская комиссия под председательством академика А. С. Орлова (заместителем был Ю. Г. Оксман, секретарем Д. П. Якубович). В комиссию входили крупнейшие ленинградские и московские пушкинисты; М. К. становится ее действительным членом в 1936 г.31

Первые шесть томов девятитомника, подготовленного и отправленного в печать еще в 1934 г., вышли в свет в 1935 г. Правда, на титульном листе стояли фамилии только двух редакторов – Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского (фамилия Каменева отсутствовала). В третьем томе были помещены пушкинские «Сказки», подготовленные М. К. и подвергшиеся сокращениям и жесткой редактуре Каменева. Однако завершить выпуск девятитомника в 1935 г. не удалось: издание последних трех томов затянулось32 (в 1936 г. вышел т. 8, в 1937 г. – т. 9, в 1938 г. – т. 7).

Вслед за девятитомником издательство приступило к изданию «юбилейного» шеститомника (в увеличенном формате). Пушкинские сказки, подготовленные М. К., вошли во второй том (1936); его фамилия указана на шмуцтитуле внутри книги33. (Тексты комментариев в девятитомнике и шеститомнике фактически идентичны.)

Из комментария к «Сказкам» вырастает со временем большая, получившая известность статья М. К. «Источники сказок Пушкина», сложившаяся в основных чертах уже весной 1934 г.34 В примечаниях к своей книге 1938 г. М. К. упоминает, что он выступал с докладом на эту тему в апреле 1934 г. в Пушкинской комиссии35 и тогда же – в Фольклорной секции Института антропологии и этнографии36. Статья открывается разделом, посвященным «Сказке о рыбаке и рыбке», источник которой, по мнению ученого, следует искать в немецкой сказке «Про рыбака и его жену» («Vom Fischer und seiner Frau») из сборника братьев Гримм. Сопоставление пушкинской сказки с соответственным текстом из сборника Гриммов не было научным открытием Азадовского. Близость обеих сказок бросается в глаза, и учеными уже не раз высказывалась мысль о германском первоисточнике37. Обсуждались, впрочем, и другие возможные влияния, – допускалась, например, связь между «Сказкой о рыбаке и рыбке» и одной из сказок А. Н. Афанасьева. Во всяком случае, гриммовский сборник долгое время не признавался как непосредственный источник «Сказки о рыбаке и рыбке»; для признания недоставало доказательств.

М. К. был первым, кто сумел убедительно обосновать это предположение. Недостающим логическим звеном послужили два обстоятельства. Во-первых, черновой отрывок в рукописи «Сказки о рыбаке и рыбке», обнаруженный С. М. Бонди38. Ознакомившись с первой публикацией этого отрывка, М. К. восторженно писал И. Поливке 12 января 1931 г.:

Обратившись к тому же западноевропейскому источнику, М. К. констатирует очевидную связь пушкинской «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях» с гриммовской «Белоснежкой» («Sneewittchen»), отмечая при этом, что мотивы, использованные Пушкиным, отсутствуют в русских сказках. К сборнику Гриммов восходит, среди прочих, мотив поиска возлюбленной; эпизод с обращением царевича Елисея к солнцу, месяцу и ветру совпадает с аналогичным по содержанию сюжетом в сказке «Поющий прыгающий жаворонок» («Das singende springende Löweneckerchen»).

Все три указанные сказки из сборника Гриммов вошли в анонимно изданное французское издание (1830), находившееся в личной библиотеке Пушкина. Этот факт послужил вторым – и решающим! – доказательством того, что Пушкин вдохновлялся именно гриммовскими сказками: они послужили для него основным источником. Другое дело, что текст немецких сказок – об этом в статье М. К. говорится достаточно подробно – Пушкин «переключил» в русский контекст.

Что касается источников «Сказки о золотом петушке», то в этом вопросе М. К. полностью поддержал Ахматову, установившую в начале 1930‑х гг., что в основе пушкинской сказки лежит новелла американского писателя Вашингтона Ирвинга «Легенда об арабском звездочете»40. Выводы Ахматовой М. К. расширяет наблюдениями профессионального фольклориста, соотнося, например, «Золотого петушка» со сказкой «Петух и жорновцы» из сборника Афанасьева.

Исследуя далее запутанную и сложную историю возникновения «Сказки о царе Салтане», ученый сопоставляет различные черновые записи Пушкина (1822, 1824 и 1828 гг.), анализирует бытование данного сюжета в русской и мировой сказочной традиции и устанавливает новый источник, к которому обращался русский поэт: сборник Кирши Данилова. Отсюда – выводы о двойственном происхождении образа Царевны Лебеди (западноевропейская традиция авантюрной повести, разработанная Пушкиным в плане русского фольклора), о стилизованном и подражательном характере заглавия пушкинской сказки (лубочная повесть) и т. д.

Книжное происхождение имеет, по мнению ученого, и малоизвестная (неоконченная) пушкинская сказка о медведихе. Один источник, на который указал еще Всеволод Миллер41, – народное «Сказание о птицах», позднее отраженное в сборниках П. Н. Рыбникова и А. Ф. Гильфердинга. М. К. добавляет к нему другой источник: «Трудно судить, приходилось ли Пушкину слышать это сказание (т. е. «Сказание о птицах». – К. А.) в устной передаче. Но книжный источник, которым, несомненно, пользовался Пушкин, указать очень легко. Таким источником явился чулковский сборник42, прекрасно известный Пушкину и находившийся в его личной библиотеке»43.

Таким образом, большинство пушкинских сказок имеет, согласно Азадовскому, западноевропейское и книжное происхождение. Иной генезис имеет «Сказка о попе и о работнике его Балде» (не публиковавшаяся при жизни Пушкина). Ее источник – устный. Услышав однажды сказку о Балде, которая привлекла его своей антипоповской направленностью, Пушкин записал ее в своей тетради (1824)44.

Спустя полтора года М. К. перепечатывает свою статью «Источники сказок Пушкина» в сборнике «Литература и фольклор» (сдано в набор 10 сентября 1937 г.; подписано к печати 4 января 1938 г.). Текст ее в этом сборнике несколько отличается от того, который публиковался во «Временнике». Современный американский ученый Майкл Вахтель, инициировавший перевод и публикацию этой статьи в США, полагает, что авторская правка была вызвана нараставшей в СССР ксенофобией, вынудившей ученого смягчить (to tone down) некоторые из положений, которые «становились все более опасными»45.

Действительно, национально-патриотический пафос уже заметно окрашивал в 1937 г. советскую идеологию, и это сполна проявилось в рецензии на первый том «Временника Пушкинской комиссии» в «Новом мире», написанной А. А. Волковым46. Анализируя публикации, помещенные в первом томе «Временника», и частью подвергая их критике (В. Ф. Переверзева – за вульгарный социологизм; С. М. Бонди – за «научную осторожность, переходящую в ограниченность»47), Волков сосредоточил свое внимание на проблеме «Пушкин и западная литература». Приведем несколько его суждений о работе М. К.:

Подобно Переверзеву, заключает Волков, Азадовский умаляет «значение и роль великого национального русского поэта, давшего в оригинальных художественных образах энциклопедию русской жизни своего времени, поэта, тесными корнями связанного с устным творчеством русского народа»49.

Возмущенный этим выпадом, М. К. стал готовить ответ рецензенту. Сохранился черновик, озаглавленный «Письмо в редакцию». Показав на конкретных примерах недобросовестность Волкова, нарушившего в своей рецензии правила «элементарной честности», М. К. сделал следующий вывод: «…или Волков небрежно проглядел мою статью <…> либо же он сознательно извратил мои воззрения и таким образом дезориентирует читателя и дискредитирует журнал, в котором помещена рецензия».

Думается, что второе предположение М. К. ближе к истине, хотя, глубоко погруженный в изучение русского народного творчества, он в то время вряд ли предполагал, чем может для него обернуться его открытие, позволяющее видеть в сказках Пушкина западноевропейское влияние. Суждения такого рода еще не воспринимались в 1937 г. как «опасные».

Остается ответить на вопрос: справедливо ли выдвинутое М. Вахтелем утверждение о том, что М. К., перепечатывая свою статью в сборнике «Литература и фольклор», «смягчил» ряд прежних формулировок?

Действительно, текст статьи в этом сборнике отличается от того, что опубликован во «Временнике»; произведен ряд сокращений. Однако основные суждения М. К. о пушкинском фольклоризме сохранились и во второй редакции, подчас даже в более категорической форме. Так, например, по поводу «Сказки о рыбаке и рыбке», о которой ранее говорилось, что она «выпадает» из русской традиции, но «всецело примыкает» к традиции западноевропейской»50, в сборнике «Литература и фольклор» сказано еще определенней: «…сказка Пушкина совершенно чужда русской традиции»51. Похоже, что М. К. либо не уловил, либо не воспринял всерьез «патриотический» пафос волковской рецензии.

Что же касается сокращений, произведенных в тексте статьи, то М. К. пояснил: «Печатается с некоторыми сокращениями, так как ряд вопросов, первоначально затронутых в этом этюде, нашел более полное отражение в позднейшем очерке „Пушкин и фольклор“»52.

Этот «позднейший очерк» продолжает статью «Источники „Сказок“ Пушкина»; общая постановка вопроса, намеченная в первой статье, углубляется и рассматривается в плане теоретическом. Основные положения новой работы были обнародованы М. К. в докладе, прочитанном в Институте русской литературы на Пушкинской конференции 7 февраля 1937 г. и опубликованном в третьем томе пушкинского «Временника»53.

Вопрос о пушкинском фольклоризме ставился, конечно, и до М. К., однако он подошел к этой теме по-новому. Речь в статье «Пушкин и фольклор» идет об общественных предпосылках, обусловивших интерес поэта к фольклору, о связи его творческих исканий с выдвинувшейся в 1820–1830‑е гг. проблемой национального самосознания. Ученый выступает не только как фольклорист, но и как историк общественной мысли. Исторически трактуется и отношение самого Пушкина к народной поэзии: от романтической «экзотики» к подлинной «народности» – к восприятию фольклора как формы познания и проявления народного духа.

С этой точки зрения М. К. исследует все этапы пушкинского фольклоризма: увлечение лубочными сборниками русских сказок в ранний период; воздействие декабристских настроений в годы южной ссылки; прикосновение к стихии народного творчества в Михайловском (через Арину Родионовну); фольклорные записи поэта и его обращение к разинско-пугачевскому фольклору; и наконец, историческое понимание «народности» в 1830‑е гг. («Сказки» и «Капитанская дочка»).

Один из основных тезисов М. К. соответствует, на первый взгляд, советской стилистике 1930‑х гг.: «Фольклоризм Пушкина во всех его проявлениях и истоках связан с передовыми течениями своего времени»54. Оттолкнувшись, однако, от этой стандартной формулы, М. К. разворачивает обширную панораму. Речь идет не только о декабризме, явлении специфически национальном, но и о тех революционно-освободительных тенденциях, что преломились в западноевропейской литературе, живо откликавшейся в первой трети XIX в. на освободительную борьбу народов славянских и балканских стран.

Сопоставляя различные направления в западноевропейской фольклористике в первые десятилетия XIX в., М. К. различает германское и французское: религиозно-мистическую направленность и культ старины, характерные для «реакционных» немецких романтиков, и революционные («глубоко прогрессивные») устремления французов. Ученый констатирует важнейшее для него различие в понимании народного творчества: фольклор как архаика (например, у Якоба Гримма) и фольклор как живое творчество, оплодотворяющее современную народную жизнь. Пушкин, по мнению М. К., близок именно к такому восприятию фольклора. Для обоснования этого принципиально важного утверждения М. К. привлекает внимание к фигуре французского филолога, историка и литературного критика Клода Фориэля (1772–1844), собирателя и переводчика песен греческих клефтов55, которые он издал отдельной книгой56. Ее значение, по мнению М. К., заключается в том, что Фориэль увидел в песнях клефтов «живую поэзию живого народа», poésie vivante, и противопоставил архаическому фольклору современный57.

Взгляды зрелого Пушкина на фольклор обнаруживают родство именно с «французской школой». «…Пушкину, – пишет М. К., – была необычайно близка и родственна та линия французского романтизма, которая характеризуется интересом к поэзии клефтов и гайдуков. Она близка его интересу к разинско-пугачевскому фольклору»58.

Но знал ли Пушкин книгу Фориэля? Бесспорно, знал, утверждает М. К., поскольку несколько песен из этой книги перевел в 1825 г. Н. И. Гнедич, снабдивший свой перевод рассуждением о близости народных греческих песен к русским. Перевод Гнедича встретил одобрение поэта59 и сыграл определенную роль в формировании его взглядов на фольклор, сложившихся, как подчеркивает М. К., «в атмосфере революционных тенденций декабризма»60. Ученый высказывает предположение, что именно книга Фориэля повлияла на решение Пушкина приступить к научному изданию русских песен:

«Живая поэзия», подытоживает М. К., означала для Пушкина органическую связь с народом, носителем и творцом фольклора. Этим определяется и его понимание «народности». Набросанная Пушкиным заметка о народности, опубликованная лишь после его смерти62, не оставляет, по мысли М. К., сомнений: поэт видел народность не в том, чтобы обращаться к сюжетам из русской истории или подлаживаться под народный стиль, – такого рода попытки он оценивал как псевдонародность. В отличие от Жуковского, Языкова или Киреевского с их влечением к старине как источнику поэтического вдохновения, Пушкин ценил в фольклорных памятниках прежде всего их современность, их внутреннюю связь с переживаниями народа. Фольклор для Пушкина – «самовыражение народа и форма национального самосознания»63. При этом, выводя русскую литературу за рамки национальной тематики, Пушкин опирается на западноевропейские образцы – Лопе де Вега, Кальдерон, Шекспир – чье творчество возникло «из драмы, родившейся на площади»64. В подтверждение этой мысли М. К. приводит слова Пушкина из статьи «О ничтожестве литературы русской», в которой говорится о «бессмертных гениях», появившихся на почве уже существовавшей до них народной культуры. Развитие русской литературы, подытоживает М. К., мыслилось Пушкину «на пути широкого западноевропейского просвещения и вместе с тем глубокого овладения всем достоянием национальной русской культуры. Национальная форма должна выражать международное идейное богатство»65.

Этот момент – важнейший. Размышления о «народности» и «западничестве» Пушкина вплотную подводили М. К. к вопросу о путях развития русской фольклористической науки и ее связи с движением общественной мысли и литературным процессом – от истоков до начала ХХ в. Пушкинское восприятие народности как источника поэтического творчества становится для ученого как бы точкой отсчета для осмысления и создания общей концепции истории русской фольклористики XVIII–XIX вв.

Статья «Пушкин и фольклор» – одна из ключевых работ М. К. В ней угадывается и личный момент. Образ Пушкина-фольклориста, каким он вырисовывается в статье М. К. (ревнитель и собиратель русской «живой старины», чуткий к освободительным мотивам в народной поэзии, проявляющий интерес к новогреческим песням и славянскому фольклору), – такой Пушкин был, безусловно, созвучен русскому ученому, воспитанному в духе народнической интеллигенции и причастному в дни своей юности к освободительному движению в России.

М. К. не идеализировал и не «идеологизировал» Пушкина, не пытался изобразить его «типичным представителем» дворянского класса или, напротив, последовательным революционером (эти разнонаправленные тенденции присутствовали в советской пушкинистике 1920–1930‑х гг.). Развитие Пушкина протекало, по мысли М. К., в русле овладения стихией народной поэзии, и ученый стремился отобразить этот путь во всей его сложности, с учетом двойственной природы русской культуры, формировавшейся на перекрестке западноевропейских влияний и национальных традиций.

Не случайно сборник своих избранных работ М. К. завершил статьей, озаглавленной «Сказки Арины Родионовны» и призванной в известной мере уравновесить «западнический» уклон двух первых статей.

Об Арине Родионовне М. К. писал дважды. Его первая статья – «Арина Родионовна и братья Гримм» – появилась в 1934 г. в еженедельнике «Литературный Ленинград» (печатный орган Ленинградского отделения Союза писателей) и представляла собой одну из первых редакций статьи об источниках пушкинских сказок. Арина Родионовна, рассуждает ученый, олицетворяет собой «родное начало»; она приобщила Пушкина к «истокам», «спасла в Пушкине русского человека» (слова В. В. Сиповского, которые приводит М. К.). Однако Пушкин в своем широком понимании народности не мог ограничиться национальным фольклором, русскими сюжетами и русским просторечием, он обращался к «фольклору вообще», к фольклору международному. Об этом недвусмысленно говорится в статье М. К.: «…Пушкин не мог удовлетвориться тем миром образов, которые раскрывала перед ним Арина Родионовна, но жадно тянулся к западноевропейским источникам…»66

Статья об Арине Родионовне, помещенная в сборнике «Литература и фольклор», – попытка М. К. увидеть в няне Пушкина… народную сказительницу. Обратившись к пушкинским записям народных сказок (известных в пушкинистике как «Сказки Арины Родионовны»), М. К. пытается оценить их с точки зрения профессионального фольклориста. Это было непросто: материалов, связанных с этими записями, сохранилось крайне мало. Тем не менее, вооруженный опытом своей работы с сибирскими сказочниками и их текстами, М. К. пытается воссоздать аутентичный портрет Арины Родионовны, определить ее сказочный репертуар, сказительскую манеру, индивидуальный стиль. И приходит к выводу, что пушкинская няня была незаурядной рассказчицей, «выдающимся мастером-художником, одной из замечательнейших представительниц русского сказочного искусства», владевшей богатым репертуаром, чье мастерство оказало несомненное влияние на творчество Пушкина67. В то же время, подчеркивает М. К., неправомерно видеть в Арине Родионовне единственный источник пушкинского фольклоризма – ее следует воспринимать в ряду других великих художников слова, у которых учился поэт. Говоря о народном и национальном, нельзя упускать из виду мировой контекст.

Несмотря на что М. К. ограничивает, казалось бы, влияние Арины Родионовны на Пушкина (и тем самым роль «русского начала»), его статьи оказались в год пушкинского юбилея весьма востребованными. Дипломатично изложенный М. К. тезис о тяготении Пушкина к западноевропейским источникам вполне соответствовал пафосу, нараставшему вокруг имени поэта; общие слова о величии и мировом значении Пушкина как бы нивелировали ту теоретическую историко-литературную основу, на которой строилась концепция Азадовского. Да и антизападничество еще не приобрело в 1930‑е гг. того воинствующего оттенка, каким оно будет отличаться в послевоенные годы. Даже «Правда» поместила в юбилейные дни 1937 г. статью М. К. «Пушкин и фольклор», где подчеркивалось использование Пушкиным западноевропейских источников, неотделимое от его понимания «народности»68. А в другой центральной газете появляется (в тот же день) вторая статья М. К.69

Апогеем юбилейных публикаций 1937 г., осуществленных М. К., следует считать, однако, не статью в «Правде», а пять пушкинских сказок, красочно изданных в «Academia» летом 1937 г. (их оформили палехские мастера И. М. Баканов, Д. Н. Буторин, И. П. Вакуров, И. И. Голиков и И. И. Зубков). Сказки публиковались по тексту, установленному М. К. в предыдущих изданиях; им же были написаны и краткие хронологические справки.

К сожалению, это издание пушкинских сказок сильно отличалось от того, каким его задумал М. К. Согласно договору, заключенному 25 марта 1934 г., сказки Пушкина предполагалось издать отдельным сборником с научной статьей (до двух печатных листов), обстоятельным комментарием (до двух листов), вариантами и дополнениями (до одного листа). Договор был подписан Л. Б. Каменевым; сроком представления рукописи указывалось 15 декабря 1934 г.70 Однако затем первоначальная договоренность изменилась (в связи с событиями декабря 1934 г.), и достичь ясности долгое время не удавалось.

Эти перипетии отражает письмо М. К. в редакцию издательства «Academia» от 15 апреля 1935 г.:

Дело с изданием «Сказок» затягивалось. Тем не менее 16 января 1936 г. редакторы «Academia» Г. Беус75 и Я. Эльсберг информируют М. К. о сдаче в производство отдельного издания «Сказок», одновременно высказывая ряд замечаний по поводу отдельных положений его вводной статьи. В ответном письме от 20 января 1936 г. М. К. сообщает, что обсудил с Ю. Г. Оксманом спорные места и готов пересмотреть свои формулировки. Впрочем, и это не помогло. 9 февраля Беус и Эльсберг сообщают, что принято решение выпускать сказки по отдельности (с иллюстрациями палехских мастеров) и лишь затем – отдельным художественным изданием со статьей М. К. (в исправленном виде) и его же примечаниями76.

В связи с этим издательство поднимает вопрос о расторжении договора, с тем чтобы заключить новый – об отдельных выпусках каждой сказки77. А что касается договора на издание «Сказок» в одном томе (с вводной статьей, комментарием и т. д.), то он, видимо, так и не был заключен: «Academia» близилась к своему краху.

Пушкинская тема не отпускает М. К. до конца 1930‑х гг. «Продолжаю работать над темой „Пушкин и фольклор“, – отвечает он 12 марта 1937 г. на запрос Союза писателей о текущей работе, – книгу в целом надеюсь закончить в начале будущего года»78. Осуществить этот замысел, однако, не удалось – пришлось заняться сборником «Литература и фольклор», куда вошли (в доработанном виде) три «пушкинских» статьи. Отвлекали и мелкие публицистические заметки, выполненные (скорее по необходимости) в юбилейном году, а также мелкие и, казалось бы, случайные темы.

Одной из таких работ была рецензия на книгу фольклориста А. Желанского «Сказки Пушкина в народном стиле» (М., 1936). Изданная с претенциозным подзаголовком «Опыт исследования по рукописям поэта», эта небольшая книжка сразу привлекла к себе внимание специалистов. Рецензии на нее появлялись под заголовками «Глупейшие фокусы под видом литературных изысканий» (М. Шахнович)79 или «Вульгаризатор в роли исследователя» (Э. Гофман)80. Посвятив разбору книги Желанского рецензию в несколько страниц, М. К. едко высмеял «проявления самого безудержного примитивно-вульгарного социологизма», коими отличалась эта работа, и подчеркнул плохое знание автором фольклорных источников («в фольклорном материале он разбирается очень слабо и делает беспрерывные ошибки»)81. Вместе с тем, стремясь к объективности, М. К. не забывает упомянуть и об «интересных наблюдениях» Желанского, касающихся «фольклорных отражений» в творчестве Пушкина82.

Особого упоминания заслуживает заметка М. К. «Руставели в стихах Пушкина». Обратившись к стихотворению Пушкина «В прохладе сладостной фонтанов…» (1828), впервые опубликованному П. Е. Щеголевым в 1911 г., М. К. высказывает догадку: «…не о Руставели ли говорит здесь Пушкин? О каком другом поэте Кавказа мог бы он говорить в таких выражениях?»83 (речь идет о «поэте той чудной стороны», сопоставленном у Пушкина с Саади).

Публикация встретила восторженную оценку со стороны ведущих пушкинистов. М. А. Цявловский откликнулся 13 июня 1938 г.:

В той же тональности выдержана и приписка к письму Цявловского, сделанная его женой (пушкинисткой) Т. Г. Зенгер:

М. К. ответил 15 июня 1938 г.:

Напечатав статью о Руставели и Пушкине, М. К., по обыкновению, продолжал ее дорабатывать. 27 мая 1939 г. он представил ее в виде доклада на очередном заседании Пушкинской комиссии. А летом 1940 г., сообщая М. Я. Чиковани, что эта статья, обогащенная новыми материалами, «разрослась почти вдвое», предлагал издать ее отдельной брошюрой. «Статья, правда, небольшая, – уточнял М. К., – со всеми приложениями не более 1,5 л., в изящном переплете, с иллюстрациями могло бы получиться изящное издание. Что Вы об этом думаете?»87 Издание не состоялось. Тем не менее трехстраничный «этюд» 1938 г. оказался поводом для оживленной полемики, затянувшейся буквально до наших дней.

В обсуждении доклада М. К. принимал участие Н. В. Измайлов, предложивший свою гипотезу, согласно которой «поэтом чудной стороны» является не Руставели, а Мицкевич. Догадку Измайлова подхватил Д. Д. Благой. Отталкиваясь от устного выступления Н. В. Измайлова, он подробно изложил его точку зрения в своей статье «Мицкевич в России», где привел дополнительный аргумент: «Наличие перевода одного из сонетов Мицкевича на персидский язык, как и подобного предисловия от переводчика, думается мне, – окончательно решает вопрос в пользу того, что в загадочных стихах Пушкина имеется в виду именно Мицкевич»88.

Опубликовать свою точку зрения Измайлову удалось лишь в 1952 г.89 (окончательный вариант появится значительно позже90). Его обстоятельная, глубоко фундированная работа утвердила версию о Мицкевиче как неназванном «поэте», которого имел в виду Пушкин. Во всяком случае, Б. В. Томашевский и другие пушкинисты придерживались трактовки Измайлова.

Тем не менее статья М. К. была перепечатана (уже после его смерти) в грузинском сборнике91.

Вскоре появилась и третья гипотеза, согласно которой Пушкин зашифровал в своем стихотворении не Руставели и не Мицкевича, а самого Саади92.

К дискуссии вокруг этого стихотворения пушкинистов вернула недавняя статья В. Есипова. Сопоставив доводы Азадовского, Измайлова и Нольмана, автор пришел к выводу, что версия М. К. «представляется наиболее правдоподобной»93.

Такова история многолетней дискуссии. При этом, напомним, окончательная, обогащенная дополнительными аргументами редакция статьи М. К. осталась неопубликованной.

К пушкинской теме М. К. обращается еще раз в конце 1930‑х гг. в связи с локальным сюжетом, имеющем, однако, прямое отношение к проблеме «Пушкин и фольклор». Ученого заинтересовала сказка «О Георгии Храбром и о волке», которую Пушкин в 1833 г. рассказал в Оренбурге В. И. Далю, а тот опубликовал ее вскоре в смирдинском альманахе «Новоселье». Благодаря этой публикации сказка получила известность на Западе.

Отталкиваясь от предположения, что Даль воспроизвел сказку именно в том виде, как она была рассказана Пушкиным (т. е. с использованием ряда татарских слов и упоминаниями о татарских обрядах), М. К. высказал мысль о знакомстве поэта с калмыцким фольклором. Пушкин, по мнению М. К., мог слышать эту сказку «от татарина, говорящего по-русски, может быть, даже калмыка»94. Этот момент был важен для М. К. как веское доказательство пушкинского интереса не только к русскому фольклору, но и к фольклору других народов «многонациональной страны».

О последней пушкиноведческой работе М. К., посвященной посланию поэта в Сибирь («Во глубине сибирских руд…»), будет сказано в главе XL.