Жизнь и труды Марка Азадовского. Книга II

Глава XXVII. Советский фольклор 1931–1935

Первый год работы М. К. в Институте антропологии и этнографии – при директорстве Н. М. Маторина – видится относительно благополучным. Сотрудничество, начавшееся в Институте по изучению народов СССР, успешно продолжается как в самом институте, так и в редакции «Советской этнографии» (Маторин был в 1931–1934 гг. ответственным редактором журнала). Они часто встречались (тем более что жили по соседству на ул. Герцена). Приятельские отношения связывали Маторина и с Ю. М. Соколовым1.

Однако в декабре 1933 г. Маторин подает заявление об уходе с директорского поста. На его место назначается И. И. Мещанинов2. Тем не менее Маторин – вплоть до своего ареста в ночь со 2 на 3 января 1935 г. —остается сотрудником института.

Этот период отмечен оживлением фольклористической работы – и в Москве, и в Ленинграде. Фольклорная секция Института антропологии и этнографии под руководством М. К. организует экспедиции, поддерживает инициативы «на местах», стимулирует изучение фольклора Гражданской войны, рабочего и городского фольклора… Регулярно проводятся дискуссии и совещания.

Заметным, отчасти переломным, событием для фольклористики начала 1930‑х гг. было однодневное совещание по фольклору; созванное оргкомитетом Союза советских писателей3, оно состоялось в Москве 15 декабря 1933 г. За несколько дней до его начала на страницах «Литературной газеты» появляются две статьи, в которых отразились основные тенденции новой, советской фольклористики. Одна из статей принадлежала Ю. М. Соколову, выдвинувшему на первый план идеологическое и политическое значение фольклора «в эпоху полного переустройства социальных и экономических отношений», его агитационно-пропагандистскую роль. Фольклор, утверждал Соколов, следует рассматривать «как орудие классовой борьбы (и зачастую очень острое) в прошлом и настоящем»4.

На той же странице была помещена и статья М. К. Рассказывая о принципиальных сдвигах в подходе к фольклору и его изучению, он выделил основные направления современной фольклористики: революционный фольклор; народное творчество периода Гражданской войны; фабрично-заводской фольклор. Не обошлось и без публицистического пафоса (хотя и в меньшей степени, нежели в статье Соколова). Собирание и изучение фольклора в настоящее время, подчеркнул М. К., имеет воспитательное значение, это задача общественного порядка, связанная с формированием «нового человека» и «учетом моментов, содействующих росту социалистического строительства или, наоборот, тормозящих его»5.

Основными докладчиками на московском совещании, состоявшемся по инициативе М. Горького6, были ответственный редактор «Литературной газеты» А. А. Болотников (1894–1937; расстрелян) и Ю. М. Соколов, подчеркнувший в своем докладе, что «фольклористика – одна из существеннейших частей литературоведения»7. После них выступил «с кратким докладом» М. К., «развернувший программу ближайших организационных задач в деле развития и „упорядочения“ фольклористических изучений»8. В совещании участвовали также Н. П. Андреев, В. Д. Бонч-Бруевич (предположительно именно тогда состоялось его личное знакомство с М. К.), В. М. Жирмунский, Н. М. Маторин, А. И. Никифоров и др.; со стороны писателей – П. Н. Васильев, С. М. Городецкий, Вс. В. Иванов и др. Был приглашен (и выступал на заключительном «фольклорном вечере») 74-летний онежский сказитель былин Федор Конашков9 (см. илл. 55). Совещание завершилось выбором Центрального бюро, призванного, в частности, создавать филиалы в провинции и направлять их работу. Председателем был избран А. А. Болотников, а в состав постоянного Фольклорного бюро, как бы демонстрируя единство фольклора и литературы, вошли: М. К., В. Д. Бонч-Бруевич, Вс. Иванов, Н. М. Маторин, В. М. Саянов, Ю. М. Соколов и др.

Примечательно отсутствие в этом ряду С. Ф. Ольденбурга, вынужденно отдалившегося после событий 1929 г. от этнографии и краеведения. Назначенный в 1930 г. директором Института востоковедения, возникшего в результате слияния Азиатского музея с другими учреждениями, он посвятил последние годы жизни становлению и совершенствованию этой новой академической структуры. Сергей Федорович пребывал в угнетенном состоянии: аресты ученых и разгром Академии наук подкосили его – по свидетельству современников – и физически, и нравственно.

М. К. пытался сделать все от него зависящее, чтобы поддержать опального академика. Он принял деятельное участие в подготовке его юбилея в 1933 г. (70-летие ученого и 50-летие его научной деятельности), был одним из организаторов юбилейного вечера в Большом конференц-зале Академии наук, состоявшегося 1 февраля 1933 г. Помимо М. К., прочитавшего доклад «С. Ф. Ольденбург и русская фольклористика»10, на торжественном заседании выступали академики и члены-корреспонденты А. П. Карпинский, Н. Я. Марр, И. А. Орбели, Ф. И. Щербатской. Одновременно появилась вторая статья М. К. – «С. Ф. Ольденбург как фольклорист»11. Наконец, именно М. К. инициировал юбилейный сборник (приглашал авторов, переписывался с ними, редактировал поступавшие тексты и т. д.) и лично доставил свежий экземпляр умирающему Ольденбургу. «Днем Азадовский принес ему переплетенный том юбилейного сборника», – записала в дневнике Е. Г. Ольденбург 6 февраля 1934 г.12

В эти последние недели М. К. не раз заходил к Ольденбургу – посидеть у постели умирающего. В заключительной части написанного им некролога сказано:

Впоследствии М. К. хлопотал о том, чтобы издать статьи Ольденбурга по фольклору. В 1936 г. он составил такой сборник, намереваясь снабдить его своей вступительной статьей. Однако общая ситуация и конфликтные отношения с Е. Г. Ольденбург, в те годы неприязненно воспринимавшей М. К.17, послужили препятствием к изданию книги. Сборник не состоялся.

Вскоре после декабрьского совещания началась подготовка к Первому Всесоюзном съезду советских писателей, состоявшемуся в августе 1934 г. В работе съезда принимал участие М. Горький, открывший его продолжительным докладом и завершивший кратким выступлением. Доклад был «установочным»; его отдельные положения, позднее широко растиражированные, будут многократно цитироваться в 1930‑е гг. – не только литераторами, но и фольклористами. Уделявший фольклору особое внимание Горький неоднократно высказывался по вопросам фольклора и, видя в «устном творчестве трудового народа» здоровую основу литературы, поддерживал фольклористические изучения в СССР.

Ю. М. Соколов, читавший лекции в московском Вечернем литературном рабочем университете, созданном в конце 1933 г. (ныне – Литературный институт им. А. М. Горького), сообщал М. К. 17 февраля 1934 г., что «лекции там стенографируются, будут к концу года изданы. А. М. Горький ими интересуется, ему присылается стенограмма каждой лекции» (70–47; 11).

Широчайшее распространение получат впоследствии слова из заключительной речи Горького на Съезде писателей 1 сентября 1934 г.:

Коснувшись песенного творчества разных народов и упомянув об известных собраниях и собирателях народных песен, Горький сказал:

Эти слова Горького, как и другие его суждения о фольклоре и фольклористике (в письмах, статьях, очерках, заметках, устных выступлениях и т. д.), станут основополагающими для советских ученых. Горький воспринимается в 1930‑е гг. «не только как писатель, но и как теоретик фольклористики»22. Появляется целый ряд работ на тему «Горький и фольклор» (Б. А. Бялика, А. Л. Дымшица, Н. К. Пиксанова и др.). Трудно найти работу какого-нибудь фольклориста 1930‑х гг., не содержащую отсылки к той или иной фразе Горького. (Не являются исключением и работы М. К.)

В целом же ситуация, сложившаяся после писательского съезда, благоприятствовала фольклорной науке. Сближение фольклора с литературой, официально провозглашенное на страницах центральной печати и подтвержденное совещанием 15 декабря 1933 г., создание Фольклорного бюро или Фольклорной комиссии при Союзе писателей23 и т. д. – все это открывало, казалось, неограниченные возможности для собирателей, исследователей и публикаторов народного творчества. «В „Литгазете“, – писал Ю. М. Соколов 18 октября 1934 г., – читал об издательских планах Академии наук24. И там фольклор… фольклор… фольклор» (70–47; 7).

Внимание к фольклору проявляют ведущие советские журналы. «Вскоре получишь приглашение (как и ряд других ленинградцев) писать статьи по фольклору в ж<урнал> „Лит<ературный> Критик“. Он развертывает большой отдел фольклора. Меня просили помочь в организации его», – сообщает Юрий Матвеевич в Ленинград 11 ноября 1934 г. (70–47; 10 об.)25.

Оживление фольклорной работы в стране не могло не повлиять на статус М. К. – его позиции укрепляются. Помимо руководства Фольклорной секцией в Институте антропологии и этнографии, он принимает ближайшее участие в делах журнала «Советская этнография» – как автор (7 публикаций за 1933–1935 гг.) и как организатор текущей работы.

В этом журнале М. К. публиковался еще в 1926–1927 гг. (рецензии и заметки), однако к началу 1930‑х гг. журнал изменил свой облик: академическая «Этнография», руководимая С. Ф. Ольденбургом, превратилась в боевую «Советскую этнографию». В редакционной заметке, открывавшей первый номер журнала за 1931 г., провозглашалась «задача перестройки этнографического исследования на основе марксистско-ленинского метода и в тесной увязке с социалистическим строительством»26. Редакция переезжает в Ленинград, и журнал становится печатным органом Института антропологии и этнографии, оказавшись, таким образом, в ведении Маторина (редактор) и позднее М. К. (ответственный секретарь с 1933 г.). Переписка М. К. с Ю. М. Соколовым свидетельствует, что Юрий Матвеевич признавал ведущую роль М. К. в этом журнале и воспринимал его именно как редактора и составителя. «Вчера видел в Ц<ентральном> Б<юро> К<раеведения> № 1–2 „Советской Этнографии“, – пишет ему, например, Соколов 28 сентября 1934 г. – Книжка очень содержательная, интересная. Фольклористика представлена богато и разнообразно. Поздравляю тебя с большой удачей» (70–47; 4). И спустя три недели (18 октября 1934 г.) ему же: «„Советскую Этнографию“ сейчас читаю. Опять хорошо. Не ожидал, что так будет богат отдел хроники27. Это очень важно, чтобы знали, что по фольклору действительно идет работа, а не одни разговоры. Отдельно напишу на днях, скорее всего, для „Лит<ературной> Газ<еты>“ или „Сов<етского> краев<едения> “28» (70–47; 6 об. – 7).

В течение 1934 г. М. К. упорно пытается привлечь Ю. М. Соколова к сотрудничеству в журнале; он возвращается к этой теме почти в каждом письме. «Не забудь о тех двух статьях, к<ото>рые ты обещал мне для „Сов<етской> Этн<ографии>“, – напоминает он 3 октября 1934 г. – Фольклор на Съезде писателей – и о провинц<иальных> краеведческих материалах»29. И в письме (ему же) от 12 декабря 1934 г.: «Можно ли рассчитывать для № 3 „Сов<етской> Этн<ографии>“ на статью о Наумане?»30

Дружеские отношения, сложившиеся между М. К. и Ю. М. Соколовым в начале 1930‑х гг., имели огромное значение для судеб советской фольклористики. Собственно, под началом М. К. оказываются в этот период все фольклорные изучения в Ленинграде; аналогичное положение занимает в Москве Ю. М. Соколов. Их постоянное общение, личное и эпистолярное, определяет направление и характер работы двух главных фольклористических центров страны.

Тогда же, в 1934 г., М. К. становится членом Союза писателей.

Постановление от 23 апреля 1932 г., в котором было заявление о создании Союза советских писателей – нового объединения писателей, «поддерживающих платформу советской власти», и решения декабрьской конференции 1933 г., рекомендовавшей рассматривать фольклор как явление литературы, способствовали притоку в писательские ряды профессиональных фольклористов. Вопросами приема занималось Фольклорное бюро при Оргкомитете Союза писателей (М. К. был его членом). Состоявший с 1929 г. в Сибирском союзе писателей, он подал заявление о вступлении в Ленинградское отделение Союза писателей 4 июня 1934 г. и был незамедлительно утвержден31.

Впрочем, не все руководители нового объединения готовы были воспринимать фольклористов как «писателей». Примечателен инцидент с Ю. М. Соколовым, тогда же пытавшимся вступить в Союз писателей. О возникшем конфликте и действиях, им предпринятых, Юрий Матвеевич подробно рассказал М. К. 2 июля 1934 г.:

Обращение к Горькому было в тех условиях естественным и логичным шагом. Оно помогло, видимо, и в данном случае. Ю. М. Соколов стал членом Союза писателей и возглавлял в нем, вплоть до своей смерти, Фольклорную секцию.

С именем Горького связано и создание «Библиотеки поэта».

Эта продолжающаяся поныне серия возникла, как известно, в 1931 г. по инициативе Горького. В редколлегию, которую он возглавил, вошли И. А. Груздев, Б. Л. Пастернак, В. М. Саянов, Н. С. Тихонов и др. Научным редактором был приглашен Ю. Н. Тынянов. Согласно первоначальному плану, сборники должны были печататься в «Издательстве писателей в Ленинграде».

Однако издание «Библиотеки поэта», вызвавшее к себе поначалу общественный интерес, разворачивалось медленно – об этом можно судить, например, по письму Ю. Г. Оксмана к Н. К. Пиксанову от 25 декабря 1931 г.:

Первый том «Библиотеки поэта» («Стихотворения» Державина) вышел в мае 1933 г. Он открывался статьей Горького «О „Библиотеке поэта“», во многом и надолго определившей характер и статус этого издания. Тогда же, в 1933 г., Горький выступил с идеей издания особой серии, как бы параллельной «Библиотеке поэта», под названием «Библиотека фольклора». Предварительные разговоры об этом велись, по-видимому, в первой половине лета 1933 г.35, после чего В. М. Саянов, ведавший организационными делами «Библиотеки поэта», официально обратился к М. К. Тот ответил подробным письмом:

Далее М. К. намечает основные «жанровые группы», по которым, с его точки зрения, должна строиться «Библиотека фольклора» (былины, песня, причитания, частушка и т. д.), подчеркивает первостепенное значение песенного фольклора, намечает возможное его распределение по томам («Бунтарские песни», «Любовная лирика», «Свадебная лирика» и т. д.) и рекомендует возможных авторов-составителей будущих томов: Ю. М. Соколова, В. М. Жирмунского, Е. В. Гиппиуса, З. В. Эвальд, А. М. Астахову, А. Н. Лозанову (четверо последних – сотрудники фольклорной секции Института антропологии и этнографии), Г. С. Виноградова и др.37

Об этом письме Саянов доложил М. Горькому, и тот откликнулся подробным письмом от 13 сентября 1933 г., полностью посвященным будущей серии. «Весьма обрадован – писал, в частности, Горький, – согласием Марка (?) Азадовского организовать работу по изданию материалов нашего фольклора»38. Другими словами, Горький видел в М. К. не только участника, но и руководителя будущей серии. Не случайно упомянут в этом письме и В. Арефьев, о котором Горький, по просьбе М. К., написал в 1928 г. заметку для «Сибирской живой старины».

Ясно сознавая научное значение фольклорной серии, М. К. стал обдумывать ее структуру и программу. Осенью 1933 г., после того как вопрос был согласован в московских инстанциях, он составил для «Издательства писателей в Ленинграде» список первых томов. О содержании этого списка (а также о том, сколь близко к сердцу принимал ученый судьбу будущей серии) можно судить по его письму к Ю. М. Соколову от 18 ноября 1933 г.:

Вопрос о многотомной фольклорной серии обсуждался в течение года. В связи с тем, что издание «Библиотеки поэта» перешло в 1934 г. в ведение московского издательства «Советский писатель», созданного вскоре после писательского съезда, осенью 1934 г. М. К. пришлось продолжать переговоры с Ф. М. Левиным, первым его директором. Однако окончательной ясности не наступило вплоть до конца 1934 г. – на серию претендовали и другие издательства. Так, Ю. М. Соколов пытался «пристроить» ее в ГИХЛ, что вызвало раздражение и решительный протест со стороны М. К. (см. его письмо к Ю. М. Соколову от 1 октября 1934 г.48). Юрий Матвеевич ответил подробным письмом от 18 октября 1934 г.:

Издание «Библиотеки фольклора» в том виде, как это замышлялось Горьким и виделось поначалу М. К., не состоялось. «Библиотека поэта» была закреплена за «Советским писателем», и дальнейшая работа по отдельным томам фольклорной серии успешно продолжалась в ее рамках. «„Серия“ спасена! – восклицал М. К. в письме к Юрию Матвеевичу 12 декабря 1934 г. – Завтра иду в Издательство договариваться о дальнейшем заключении договоров и о выполнении обязательств по законченным – в частности, и о твоих „Былинах“»55.

Речь шла о томиках «Эпическая поэзия» и «Крестьянская лирика», подготовленных в последующие месяцы под редакцией М. К. Рукописи обеих книг были сданы в сентябре следующего года и вышли в свет почти одновременно в начале 1936 г. в разделе «Русский фольклор». На первом значилось: «Библиотека поэта. Малая серия № 1»; на втором – «Библиотека поэта. Малая серия № 2»56. На их примере можно видеть, как складывался тип изданий «Библиотеки поэта», отличавшихся – даже в «Малой серии» – добротной научной оснащенностью: примечания, библиография по теме (главнейшие публикации былин, исторических песен, крестьянской лирики и причетей), а также – краткие словники («Словарь старинных и областных слов», «Словарь местных и малопонятных слов»).

Первый сборник, подготовленный А. М. Астаховой и Н. П. Андреевым (под редакцией М. К.), открывался предуведомлением «От издательства», содержавшим дальнейший план «Малой серии» (всего 66 выпусков). Фольклор ограничивался в этом списке двумя первыми выпусками, а все дальнейшие сборники «Малой серии» призваны были показать «последовательное развитие русской поэзии от силлабических виршей петровской эпохи до литературы предоктябрьской поры»57.

Отклики на первые фольклорные выпуски «Библиотеки поэта» оказались разноречивыми. Сочувственно отозвался, например, фольклорист Ю. А. Самарин (ученик Ю. М. Соколова)58. Одобрение было высказано и в эмигрантской печати59. Менее доброжелательной была рецензия фольклориста И. П. Дмитракова60. С гневным, чуть ли не обличительным, протестом выступил (в центральной «Правде»!) Корней Чуковский, усмотревший в русских колыбельных песнях и статье Е. В. Гиппиуса… клевету на русскую женщину и выразивший сожаление, что к этому «нехорошему делу» приложил свою руку «такой авторитетный фольклорист, как М. Азадовский»61.

Так начиналась фольклорная серия «Библиотеки поэта». Следующие ее тома выходят (ежегодно) уже в не в «Малой», а в «Большой серии»: «Русская баллада» (изд. подгот. В. И. Чернышевым, вступ. ст. Н. П. Андреева) – в 1936 г.; «Русские плачи» (вступ. ст. Н. П. Андреева и Г. С. Виноградова) – в 1937 г.; «Былины» (изд. подгот. Н. П. Андреев) – в 1938 г. Имя М. К. как редактора отсутствует на титуле этих томов, однако его участие в их подготовке не подлежит сомнению.

Каждый фольклорный том «Библиотеки поэта» представлял собой своего рода антологию – собрание профессионально отобранных и научно обработанных текстов. Наряду с этими томами М. К. видел свою задачу в том, чтобы готовить к изданию научные фольклористические сборники, отражающие уровень и направления современной фольклористики. Первый такой сборник, подготовленный к лету 1933 г., получил название «Советский фольклор». Изданный в 1934 г., он был посвящен исключительно проблемам современного (нового) фольклора.

Идеология «обновления» определяла в СССР уклад жизни почти во всех областях. Строилось новое государство, формировалась новая общность («советский народ»), возникало новое искусство. Старые научные подходы уступали место новой методологии (особенно в области гуманитарных наук).

Появление «нового народа» предполагало и «новый фольклор», что обозначилось уже в 1920‑е гг. Темы и жанры, рожденные в годы революции и Гражданской войны, сказы, притчи и песни, бытующие в современной рабоче-крестьянской среде, – все это никак не напоминало те архаические былины, сказки и плачи, что записывали русские фольклористы накануне 1917 г. Рождался и множился «новый фольклор», призванный отразить «героику» советской эпохи.

Используя это понятие и даже приветствуя появление новых фольклорных форм еще в иркутский период, М. К. в то же время тяготел к традиционному восприятию фольклора и противился, как мы видели, политике его вытеснения из научного обихода. Но уже в начале 1930‑х гг., все более пропитываясь «новой идеологией», он стремится переосмыслить свой «старый» подход, поощряет и стимулирует обращение к новым темам, что определяло, конечно, и работу Фольклорной секции.

Это различие между «старым», «архаическим» фольклором (поэзия деревни) и «новым», возникшим под влиянием революционных процессов (фольклор Гражданской войны, рабочий фольклор, песни о Ленине и т. д.), определенно подчеркивался в «Предисловии» к первому выпуску «Советского фольклора», написанному М. К. Соответственно были обозначены и новые для фольклористики направления работы: изучение фабрично-заводской среды, фольклора «окраин» и таких «современных» жанров, как, например, частушка. Стремясь «актуализировать» фольклористику, М. К. трактует ее в духе времени – как одну из общественных дисциплин, имеющую прямое отношение к «социалистическому строительству». В том же ключе формулирует он и теоретические задачи, стоящие перед фольклористами, «в первую очередь: установление отражения социальной дифференциации в фольклоре и установление – в какой мере он отражает классовую борьбу»62.

Изучение «старого» и «нового» фольклора расширяется в эти годы за счет обращения фольклористов к фольклору «национальных окраин», то есть других народов и национальностей на территории Советского Союза. В конце 1935 г., рассказывая в одном из интервью о работе Фольклорной секции Института антропологии и этнографии, ученый сосредоточил основное внимание именно на этом аспекте:

Статьи, посвященные революционному (а также национальному: бурят-монгольскому, туркменскому, грузинскому) фольклору, всецело определяют характер первого выпуска «Советского фольклора», тогда как исследования, посвященные фольклору «архаическому», вообще отсутствуют. Этим и отличался образ «новой» советской фольклористики.

18 октября 1934 г. Соколов писал М. К.:

То же отметил и П. С. Богословский, рецензируя № 1–2 «Советской этнографии» за 1934 г. и первый выпуск «Советского фольклора»:

Отвечая на письмо Соколова от 18 октября, М. К. сообщает о своих дальнейших планах. Первоначально он, по-видимому, надеялся осуществить два параллельных издания: тематический «Советский фольклор» и сборники широкого охвата, посвященные фольклору в целом (не только «советскому»). «Как будто мне удалось наши фольклорные сборники превратить в постоянное издание, – пишет он 30 октября 1934 г. – В конце декабря хочу сдать в печать первый выпуск, где будут не только статьи, но и материалы, хроника, библиография, обзоры. Не мыслю № 1 без твоего участия… <…> Напиши, что в ближайшее время можешь предложить для сборников. Рассчитываю на твою статью об исторических песнях»67. «Поздравляю с новыми успехами, – откликается Соколов 11 ноября 1934 г. – с превращением „Сов<етского> фольклора“ в журнал, как об этом было сказано в „Известиях“. Что В. М. Жирмунского привлекли, это очень хорошо. Укрепляет академическую солидность» (70–47; 8).

Дело продвигалось. «№ 1–2 „Фольклора“ уже в производстве, в мае сдаю № 3», – радостно информировал М. К. 15 апреля 1935 г. Юрия Матвеевича68. Однако в этот момент появляются новые издательские возможности, побудившие М. К. изменить характер издания. Готовые к публикации «материалы, хроника, библиография, обзоры» объединяются в том под «апробированным» названием «Советский фольклор», и в нем соединяются, по всей видимости, № 1–2 и № 3 несостоявшегося «Фольклора». На их основе возникает выпуск 2–3 «Советского фольклора». Этот сдвоенный выпуск, согласно выходным данным, был отправлен в набор 3 июля, а подписан к печати 26 декабря 1935 г. Дата «1935» на титульном листе расходится с указанной ниже датой выхода (1936). М. К. обозначен на обороте титула как «ответственный редактор» и один из членов редколлегии, в которую кроме него вошли В. Г. Богораз-Тан, А. А. Бусыгин69, Е. В. Гиппиус, В. М. Жирмунский, Н. Н. Поппе, А. Н. Самойлович.

Сдвоенный выпуск увидит свет в середине 1936 г. В отличие от первого, его содержание далеко выходит за рамки Октябрьской революции и Гражданской войны. Актуальная тема «Фольклор народов СССР» представлена в этом томе лишь одним – из восьми! – разделов. Зато появляются отделы: «Фольклор как исторический источник», «Материалы по истории фольклористики», «Фольклор и литература» и, что важно, «Фольклористика за рубежом». Сохраняя советскую тематику и расставляя «правильные» акценты, М. К. пытается сохранить фольклористику как историческую и международную науку.

Основной корпус работ, опубликованных в этом выпуске, был осуществлен членами Фольклорной секции Института антропологии и этнографии (Астахова, Лозанова, Магид, Ширяева) и самим М. К., поместившим в сборник четыре своих статьи и рецензии. Участвовали и другие ученые (Г. С. Виноградов, Е. Г. Кагаров, А. И. Никифоров, В. Я. Пропп, В. И. Чернышев). Немаловажная роль отводилась восьмому разделу («Хроника советской фольклористики»), в котором сообщалось о положении дел «на местах» – в Саратове и Петрозаводске, в Грузии, Мари, Бурят-Монголии, Туркмении и Узбекистане. Выходец «из провинции», М. К. придавал огромное значение связям с фольклористами, находящимися вне Москвы и Ленинграда. Так, с принципиально важной теоретической статьей («Буржуазная фольклористика и проблема стадиальности») в этом томе выступил киевский исследователь В. П. Петров70.

М. К. поместил в этом выпуске четыре свои работы. Первая из них посвящена памяти Н. Я. Марра, ушедшего из жизни в последние дни 1934 г.71

Издание «Советского фольклора» продолжалось вплоть до 1941 г.; вышло семь сборников.

Другим крупнейшим начинанием середины и второй половины 1930‑х гг. станет трехтомник «Народные русские сказки» А. Н. Афанасьева в издательстве «Academia».

Переговоры по поводу нового (шестого) издания афанасьевских сказок начались, по всей видимости, еще в 1932 г. Внешним импульсом мог послужить тот факт, что в первой половине 1932 г. в издательство обратилась родственница А. Н. Афанасьева, предложившая приобрести у нее рукопись «Заветных сказок» (обычное название: «Народные русские сказки не для печати»). Рукопись была отдана для изучения и оценки Н. С. Ашукину72 и М. А. Цявловскому, удостоверившим ее аутентичность. Тогда же, по инициативе Цявловского, с рукописи были сделаны три копии, одна из которых сохранилась в архиве М. К. (33–2; объем рукописи – 452 страницы); другой экземпляр поступил в 1939 г. в Рукописный отдел Института русской литературы73.

26 октября 1932 г. редакционный отдел издательства направляет Н. П. Андрееву копию договора на подготовку к печати «Собрания сказок» Афанасьева74. Такой же договор был отправлен, вероятно, и М. К. (не обнаружен). Издание в трех томах было поручено М. К., Н. П. Андрееву и Ю. М. Соколову. «…Нужно нам всем троим редакторам поговорить о сборнике Афанасьева», – предлагает Юрий Матвеевич 3 января 1933 г. в письме к М. К. (70–46; 32 об.). Однако к лету 1933 г. ситуация все еще оставалась неопределенной: не были подписаны договоры.

Главным «двигателем» издания был Ю. М. Соколов, курировавший в «Academia» фольклорные проекты. Летом 1933 г. М. К. писал ему:

Работа распределилась следующим образом: М. К. и Андрееву поручалось подготовить тексты и написать комментарий, Соколову – вступительную статью. Весь первый том в готовом виде предполагалось завершить и представить (по первоначальному плану) к 1 декабря 1934 г.; второй и третий – соответственно в 1935 и 1936 гг.

Работа М. К. и Андреева была выполнена в срок76 и в начале 1934 г. отправлена в «Academia», откуда поступила к Ю. М. Соколову. «С вниманием и с большой почтительностью читал первый том Афанасьева, – пишет он М. К. 17 февраля 1934 г., – и Н<иколай> П<етрович>, и ты вышли победителями из трудностей. Рукопись уже сдана в „вычитку“. Но у Я. Е. Эльсберга, а за ним и у Л. Б. Каменева возникли некоторые вопросы. Чтобы много не писать, посылаю листок этих „вопросов“. <…> Напишите мне срочно свои соображения» (70–47; 11 об.).

В том же письме Соколов затрагивает тему художественного оформления:

Как видно, «Academia» и Ю. М. Соколов привлекли к оформлению книги ряд художников-иллюстраторов, сотрудничавших тогда с этим издательством. Их работу курировал Юрий Матвеевич. «Сегодня художник Дмитревский приносил показывать свои гравюры к Сказкам Афанасьева, – информирует он М. К. 28 сентября 1934 г. – Мне понравились. Соколов свою работу кончил. Остановка, гл<авным> обр<азом>, за художником Маториным, который позадержал портрет Афанасьева» (70–47; 4–4 об.).

В результате работы Н. П. Дмитревского (как и П. Н. Староносова) были отвергнуты. И первый, и два последующих тома украшают черно-белые и цветные ксилографии В. И. Соколова (заставки, инициалы, концовки и переплет) и М. В. Маторина (фронтиспис, титульный лист и суперобложка).

«Я сейчас из сил лезу, чтобы скорее написать статью об Афанасьеве», – сообщал Соколов в Ленинград 11 февраля 1934 г. Однако дело затянулось, и даже в ноябре статья не была завершена. «Как приеду в Москву78, закончу статью об Афанасьеве, – обещает Соколов в письме к М. К. 11 ноября 1934 г. – Его призрак душит меня ночью. Снится он мне всегда в сопровождении тебя и Николая Петровича» (70–47; 9 об. – 10).

Статья была завершена в начале 1935 г., однако подверглась жестокой критике со стороны М. К. и Н. П. Андреева, признавших работу Ю. М. Соколова «недоделанной» и упрекавших его в излишней «нарративности». Письмо М. К. к Юрию Матвеевичу от 10 марта 1935 г. содержало развернутую и аргументированную критику. «…Мы просим тебя еще поработать над статьей, – подытоживает М. К. – Без ущерба, нам кажется, можно было бы сократить длинные выписки, относящиеся к первой части: к эпохе детства, женитьбы и т. д. <…> Наконец, есть у тебя и прямые ошибки»79.

Ю. М. Соколов принял замечания коллег, и статья была доработана. Правда, к тому времени первый том уже находился в типографии и был, видимо, набран (дата сдачи в набор – 2 октября 1934 г.). Однако пройдет еще более года, прежде чем том будет подписан в печать, издание же состоится лишь в 1936 г. (Неудивительно, если вспомнить о событиях, сотрясавших издательство «Academia» начиная с декабря 1934 г.!)

Два последующих тома «Сказок» появились уже в Гослитиздате. Редакторам удалось сохранить внешний облик издания и даже тираж (10 тысяч экземпляров); неизменным оставался и коллектив редакторов (М. К., Андреев и Соколов). Однако состав участников менялся от тома к тому. Наличие в афанасьевском сборнике украинских и белорусских сказок побудило редакторов привлечь к работе других славистов. Для подготовки украинских текстов был приглашен литературовед, критик и переводчик И. Я. Айзеншток, а в качестве редактора белорусских сказок – славист К. А. Пушкаревич, знакомый М. К. еще по Томскому университету80.

Последний том «Сказок» был сдан в набор в апреле 1938 г., а подписан к печати лишь два года спустя; он вышел осенью 1940 г. и примечателен своими приложениями, в особенности третьим: тридцать три текста из «Русских заветных сказок» – первая (хотя и неполная) публикация этого памятника в ХХ в., выполненная не по предыдущим изданиям, а по рукописи, обнаруженной в 1930‑е гг. При этом, не имея возможности публиковать «непристойные» тексты, редакторы отобрали лишь несколько сказок, содержащих едкую сатиру на попов («наиболее удобных для воспроизведения в печати»81).

В подготовке третьего тома «Сказок» Афанасьева принял также участие – разумеется, по инициативе М. К., – Г. С. Виноградов, выполнивший часть работ по редактированию и комментированию текстов и составивший, кроме того, оба указателя (именной и предметный). Ранее уже говорилось о товарищеском, заботливом отношении М. К. к своему иркутскому другу, которого в 1930‑е гг. он старался приобщить не только к изданию «Русских народных сказок», но и к ряду других проектов. Список опубликованных работ Виноградова между 1930 и 1940 гг. свидетельствует, что М. К. привлекал его также к сотрудничеству с издательством «Academia» – в результате появилась вступительная статья Г. С. Виноградова к двухтомнику П. И. Мельникова (Андрея Печерского) «В лесах» (1936–1937)82.

Так завершилось шестое издание русского сказочного эпоса, растянувшееся на восемь лет, – одно из немногих крупных начинаний М. К., которое удалось осуществить полностью. Седьмое издание, выполненное В. Я. Проппом, последует в 1958 г., восьмое, которое подготовили Л. Г. Бараг и Н. В. Новиков (ученик М. К.), – в 1985–1986 гг.

Нереализованным между тем остался другой замысел М. К. – издание дневника А. Н. Афанасьева за 1852–1855 гг., рукопись которого (объемом в 130 листов) находилась в личном собрании М. К. Когда и при каких обстоятельствах она оказалась в его руках, неизвестно. В поле зрения исследователей этот дневник до настоящего времени не попал, однако не вызывает сомнений, что он представляет собой неизвестную часть дневника Афанасьева, предшествующую той, что хранится ныне в ГАРФе (архив Е. И. Якушкина). Современная исследовательница, изучавшая дневники Афанасьева, сообщает, что в архиве имеется писарская копия афанасьевского дневника с июня 1846 по ноябрь 1852 г. и дневниковая рукопись с осени 1855 г.83 Именно этот трехлетний промежуток – с конца 1852 до осени 1855 г. – и охватывает рукопись в архиве М. К. (85–6), который явно собирался ее публиковать и даже перевел рукописный текст на машинку (85–7).

В письме к С. И. Минц84 от 6 февраля 1946 г., обсуждая возможность своего участия в очередном томе «Звеньев», М. К. сообщал: «Кстати, у меня имеются отрывки из дневников Афанасьева (около 5 печ<атных> л<истов>) – правда, там фольклорного очень мало, но Афанасьев!»85

В 1950 г. М. К. пытался заинтересовать дневником Афанасьева редколлегию «Литературного наследства». В письме к И. С. Зильберштейну (февраль-март 1950 г.) он дал подробную характеристику той части афанасьевского дневника, что оказалась в его собрании:

Остается надеяться, что рано или поздно историки литературы или фольклористы обратят внимание на «интересный» и «читабельный» дневник и завершат начатую М. К. работу.

Работая над «Сказками» Афанасьева, М. К. внимательно изучил рецензию Н. А. Добролюбова на первое их издание (1857), анонимно напечатанную в «Современнике» (1858), и признал ее особенное значение. «Эта замечательная рецензия должна быть включена в число важнейших памятников в истории русской фольклористики», – сказано в статье М. К., посвященной С. Ф. Ольденбургу93. Ученый последовательно старался привлечь внимание к этой рецензии Добролюбова и гордился тем, что ему удалось это сделать. Так, в письме к Ю. М. Соколову от 10 марта 1935 г., напоминая о своей статье, «где отмечена ее <рецензии> роль и значение в истории русской фольклористики», М. К. с удовлетворением добавляет, что его мнение по этому поводу «уже вошло в Dobrolubovian’у»94.

В то время готовилось к печати Полное собрание сочинений Добролюбова в шести томах, задуманное как юбилейное (в 1936 г. исполнялось сто лет со дня рождения критика). И хотя критико-публицистические статьи Добролюбова неоднократно издавались и переиздавались еще в дореволюционное время, однако полноценное, научно выверенное издание его произведений отсутствовало. Предстояло наново просмотреть все прижизненные публикации Добролюбова, выявить и изучить тексты, появившиеся анонимно или оставшиеся в рукописи, установить случаи цензурного вмешательства и, наконец, подготовить к печати его стихотворения, а также ранние, оставшиеся неизвестными наброски, заметки и рецензии.

Редактором советского собрания сочинений Добролюбова стал П. И. Лебедев-Полянский95, в то время главный редактор «Литературной энциклопедии», возглавлявший также Отдел русской литературы в ГИХЛе (где и началась подготовка шеститомника). Всей конкретной архивной, текстологической и комментаторской работой занимались пушкинодомцы: Ю. Г. Оксман, чья фамилия как редактора стоит на титульном листе первых трех томов (1934–1936), Б. П. Козьмин и И. И. Векслер (именно в такой последовательности их фамилии названы в редакционном предисловии к первому тому). К составлению примечаний привлечены были также ленинградцы С. А. Рейсер, И. Г. Ямпольский, М. М. Калаушин, Н. И. Мордовченко, Н. Л. Степанов и др.96

Тесно связанный с Оксманом, М. К. был, разумеется, в курсе начавшейся работы. Нетрудно предположить, что все находки, новые прочтения, спорные места добролюбовских текстов живо обсуждались в дружеском кругу. Том вышел в 1934 г.97 Изучив новые, ранее неизвестные ему статьи и рецензии Добролюбова, обнародованные в этом томе, М. К. пришел к выводу, что они представляют собой «большой интерес и для русской фольклористики, и для истории советского краеведения», и счел нужным отметить это в специальной рецензии98. Повторив свою оценку «замечательной» рецензии на «Сказки» Афанасьева, М. К. сосредоточил свое внимание на ранней статье Добролюбова «Заметки и дополнения к сборнику русских пословиц г. Буслаева», впервые опубликованной полностью в первом томе. В качестве приложения к своей рецензии М. К. привел две записанные Добролюбовым народные песни («Они представляют помимо специфически „добролюбоведческого“ интереса и чисто фольклористический интерес как любопытные варианты к имеющимся записям»99). Эта «мини-публикация» свидетельствует, что М. К. обращался к рукописям Добролюбова.

Появление первого тома стимулировало интерес М. К. к Добролюбову и послужило для него толчком к созданию очерка «Добролюбов и русская фольклористика». Написанная в 1935 г., эта работа занимает среди прочих историографических работ М. К. особое место: с нее начинается исследование «совершенно утраченной в нашей науке линии»100 – той самой, что получит со временем (и прежде всего благодаря М. К.) конкретное определение: «Фольклористика русской революционной демократии».

Этот раздел был особенно важен для М. К. в контексте его общей, формирующейся в те годы концепции развития русской фольклористики. Понимание народной поэзии было неотделимо в восприятии М. К. от общественной идеологии того или другого периода русской истории. Взгляды демократической, революционно настроенной интеллигенции 1860‑х гг., желавшей – в отличие от славянофилов – видеть в русском народе активное, протестное, творческое начало, были созвучны М. К. – «социалисту-революционеру» 1910‑х и советскому ученому 1930‑х гг. Некоторые высказывания Добролюбова позволяли ему видеть в них близость к «современной» методологии. «Добролюбов, – заключает М. К., – <…> дифференцирует народную поэзию и ищет в ней отражения различных социальных групп и классов. Конечно, он не сумел еще сказать этого на языке нашего времени, но он, как никто из его современников и многих поздних исследователей, сумел приблизиться к классовой точке зрения»101.

Излагая добролюбовскую интерпретацию фольклора, М. К. соотносит ее с деятельностью отдельных этнографов и собирателей 1860‑х гг., отвергавших «официально-патриотическую» доктрину славянофилов и воплотивших в своей конкретной работе теоретические воззрения Добролюбова. В этом ряду «последователей и единомышленников» на первом месте оказываются И. А. Худяков (1842–1886) и И. Г. Прыжов (1827–1885). Такую же идейную связь с Добролюбовым М. К. усматривает и в трудах П. Н. Рыбникова, чьи фольклористические интересы формировались в кругах демократической интеллигенции. «Как собиратель-фольклорист он принадлежит, несомненно, к той же генерации фольклористов, что и Худяков и Прыжов, идейным вождем которой был Добролюбов»102.

Не случайно и оброненное М. К. как бы вскользь замечание о том, что в своих суждениях о народной поэзии Добролюбов, противопоставляя свою точку зрения славянофильской, решал политическую задачу: борьба за фольклор была для него «одним из моментов его общей борьбы за народность в литературе»103. С этой фразой перекликаются заключительные слова статьи, призванные подчеркнуть ее актуальность в середине 1930‑х гг.: «…а то, что правильно политически, должно быть правильно и методологически»104. Тем самым М. К. обозначил безусловный приоритет революционных демократов, якобы более «прогрессивных», чем все предыдущие (впрочем, и последующие – домарксистские) течения фольклористической мысли в России.

Статья «Добролюбов и русская фольклористика» известна в двух редакциях. Вторая (1937), опубликованная в сборнике «Литература и фольклор», во многом повторяет первую (та же трехчленная композиция, то же расположение материала, те же общие выводы и т. д.). Тем не менее видно, что статья редактировалась автором, использовавшим, в частности, тексты и примечания к ним в следующих двух томах Полного собрания сочинений Добролюбова. В целом же новая редакция была направлена на усиление позиции, изложенной в статье 1935 г. Обсуждая суждения и взгляды Добролюбова, М. К. стремится представить их как самоценный этап русской фольклористики, основанный на новой интерпретации народа и народности.

Статьи М. К. о Добролюбове 1935–1936 гг. были его первой попыткой осмыслить роль и значение «шестидесятников» в истории русской фольклористики и обосновать ее связь с «передовыми» тенденциями эпохи. Эта линия будет продолжена в работах конца 1930‑х гг., посвященных фольклористическим взглядам А. Н. Веселовского и Н. Г. Чернышевского. В последней, опубликованной спустя несколько лет, содержится и самокритичное признание: статья о Добролюбове (в обеих редакциях) представляется М. К. «односторонней» – «вследствие отсутствия в ней упоминания о значении Чернышевского»105.

Так постепенно, исподволь вызревала глава будущей историографической монографии, посвященная фольклористам-шестидесятникам.

Внимание к новым формам фольклора, возникшим в России после 1917 г., естественно соотносилось с ленинской темой. Рассказы и даже песни о вожде стали распространяться еще при жизни Ленина. М. К., например, слышал их еще летом 1918 г. на пароходе «между Барнаулом и Бийском». А смерть Ленина в январе 1924 г. дала импульс к появлению текстов в жанре «причитания».

Мы не беремся судить об истинном отношении М. К. к Ленину как к политическому деятелю (со временем оно, возможно, менялось). Очевиден, однако, его научный интерес к личности, литературному стилю, ораторской манере Ленина (то же можно сказать о многих советских писателях, художниках и ученых, пытавшихся, особенно в 1920‑е гг., запечатлеть и отобразить фигуру «вождя», осмыслить его наследие и т. д.).

12 декабря 1928 г. М. К. спрашивал М. П. Алексеева (из Ялты):

Ленинская тема воспринималась и воплощалась в различных формах; М. К. она интересовала прежде всего в фольклорном плане. Задержимся на истории с публикацией «„Покойнишный вой“ по Ленине», впервые появившейся в «Сибирской живой старине»109 и спустя десятилетие оказавшейся фактом биографии самого М. К.

Это причитание, выдержанное в традиции народного плача по усопшему, было записано Н. М. Хандзинским в Иркутске в конце ноября 1924 г. от Кати Перетолчиной, девушки из села Кимельтей Иркутской губернии, и свидетельствовало, казалось, об истинном чувстве «народа», скорбящего по ушедшему вождю. М. К. (и впоследствии другие фольклористы) считали это произведение органичным и высоко оценивали его художественное значение. Однако в тексте плача содержалось упоминание о Л. Д. Троцком («Ой што адин будит да испалнять у нас, / Ой што адин толька да Леф Давыдавич»), и, упоминая в разные годы о «Покойнишном вое», М. К. приводил обычно эти строки. Дорабатывая первое издание «Бесед собирателя», он даже расширил его фрагментом из «Покойнишного воя», подкрепив ссылкой на публикацию Родиона Акульшина «Заклятие Лениным и Троцким. История появления одного заговора»110.«Выдающийся памятник», открытый Н. М. Хадзинским, М. К. отметил также в появившейся через несколько лет работе, посвященной Иркутскому университету111. В проекте фольклорной серии «Библиотеки поэта», изложенном в письме к В. М. Саянову от 22 июля 1933 г., М. К. описывал том «Причитания» следующим образом: «…От плачей Ирины Федосовой до современных плачей – по Ленину…»112. Нет сомнений: если бы этот том состоялся, М. К. включил бы в него «Покойнишный вой».

Фрагмент этого плача вошел также в хрестоматию «Русский фольклор», составленную Н. П. Андреевым113; из дарственной надписи составителя (см. илл. 60) явствует, что М. К. принимал в этом издании непосредственное участие.

О научном значении «Покойнишного воя» идет речь и в статье М. К. «Ленин в фольклоре» (1934), где приведен фрагмент этого причитания (правда, без упоминания о Троцком). Эта статья М. К. известна в трех редакциях: краткой и развернутой. Первая появилась в ежемесячном журнале «Резец», печатном органе Ленинградского отделения Союза советских писателей114; вторая – в московском ежемесячном литературно-художественном, общественно-политическом и научно-популярном журнале «Молодая гвардия», печатном органе ЦК ВКП(б) и ЦК ВЛКСМ115; третья, наиболее подробная, – в сборнике «Памяти Ленина», подготовленном Академией наук (во главе редколлегии стоял Н. И. Бухарин).

Каждая из этих статей воспринимается, на первый взгляд, – благодаря терминологии и формулировкам 1930‑х гг. – как вполне «советская». Так, народные повествования о конце мира, пришествии Антихриста и т. п., распространившиеся в первые послереволюционные годы, М. К. характеризует как «эсхатологический фольклор», выражающий «в основном антиреволюционные настроения кулацких и близких к ним слоев крестьянства, еще не осознавшего своей социальной позиции и шедшего идеологически еще на поводу у контрреволюционных элементов старой деревни»116.

«Ленинские» статьи М. К. полемичны. Автор подвергает анализу и критике ряд советских сборников, в которых собраны легенды, песни и сказания, спекулирующие на имени Ленина, в первую очередь – сборник А. В. Пясковского «Ленин в русской народной сказке и восточной легенде» ([М.], 1930). Этот сборник не мог не привлечь внимания М. К., поскольку завершался отрывком из «Покойнишного воя», причисленного составителем к распространенным «сибирским причитаниям», и невнятным упоминанием о Пушкинском Доме, куда неведомо каким образом попал якобы этот текст. Убедительно, на основании конкретных примеров, М. К. демонстрирует, в какой степени тексты, опубликованные Пясковским, чужды фольклорной традиции. Критически отзывается он и по поводу «подфольклоренного стиля» у таких писателей, как Л. Сейфуллина и Р. Акульшин. Зато крайне удачным представляется ему фольклоризация образа Ленина в четвертой книге «Тихого Дона». «Трудно сказать, – замечает М. К., – передает ли здесь Шолохов какой-нибудь подслушанный и точно им воспроизведенный разговор или эта сцена является всецело его творческой композицией…»117

В качестве подлинных образцов ленинского фольклора названы «Покойнишный вой по Ленине» («Образ Ленина вошел в старую причеть и заставил ее загореться новым светом»118), сказка о золотой утке, записанная в 1926 г. в Саратовской губернии А. Н. Лозановой, и, наконец, сказания и песни, бытующие на Северном Кавказе и в среднеазиатских республиках (Киргизия, Узбекистан). Особое внимание уделено песенным импровизациям частушечного типа (бурятским, марийским, алтайским, киргизским и др.). Ссылаясь на книгу Л. Соловьева «Ленин в творчестве народов Востока» (Л., 1930), М. К. приводит несколько песен, сложенных якобы народными певцами (нельзя не отметить, что некоторые из них производят на современного читателя прямо-таки комическое впечатление):

Вероятно, желая видеть в фольклоре живое творчество, опирающееся на архаические образцы, но не равнозначное им, М. К. пытался даже в этих безыскусных и малограмотных строчках уловить некую «подлинность» и «первичность», рожденную воображением народного рапсода, а не усилиями литераторов или фольклористов.

Свою статью М. К. завершает такими словами:

Апологетический пафос этих строк соответствует общему настроению того времени, когда писалась статья М. К. (1934 г.). Тем более что главным героем народного творчества, как и некоторых фольклористических штудий, становится уже не Ленин, а его «продолжатель». Так, в хрестоматии «Русский фольклор» (1936) Н. П. Андрееву пришлось заключить издание разделами: «Ленин в фольклоре» и «Сталин в фольклоре»; впрочем, уже год спустя первая тема все более оттесняется в работах советских фольклористов на задний план, тогда как вторая становится ведущей.

Хочется отметить, что ни в 1930‑е гг., ни позднее сам М. К. не касался или, вернее, старался избегать темы «Сталин в фольклоре» (сознавая, возможно, ее искусственность), хотя неизбежные для того времени ссылки на «великого и мудрого» постоянно встречаются в его работах и публичных выступлениях (не говоря уже о работах его учеников).

Отдельная и немаловажная глава биографии М. К. – его преподавательская и организационная работа в Ленинградском университете и создание при его непосредственном участии университетской кафедры фольклора.

Открытый в 1918–1919 гг. факультет общественных наук (ФОН), объединивший историко-филологический, восточный и юридический факультеты, а также несколько других структур, существовал в течение первой половины 1920‑х гг.; затем началось дробление. Филологическая его часть образовала в 1925 г. факультет языкознания и истории материальной культуры с несколькими отделениями (западноевропейское, восточноевропейское, историческое, восточное и истории материальной культуры). В 1929 г. этот факультет получил название историко-лингвистического (с тремя отделениями), а в 1930 г., в период очередной реорганизации, превратился в самостоятельный Ленинградский историко-лингвистический институт, а позднее, в 1933 г., – в Ленинградский институт истории, философии и лингвистики (ЛИФЛИ), состоящий из четырех факультетов – литературного, лингвистического, исторического и философского. В таком виде он существовал до 1935 г. В 1936/37 учебном году от него отделился исторический факультет, затем – философский. Два оставшихся факультета – литературный и лингвистический – также вошли в 1937 г. в состав университета, образовав существующий до настоящего времени филологический факультет; его первым деканом стал академик И. И. Мещанинов.

Таким образом, в 1934 г. – после почти пятилетнего перерыва – М. К., приглашенный в ЛИФЛИ для чтения фольклорного курса, возвращается к преподавательской работе. Этому способствовало его прочное положение в системе Академии наук, включая докторскую степень: после декрета Совнаркома, восстановившего в СССР ученые степени и звания, он получает диплом о присуждении ему ученой степени доктора филологических наук (без защиты диссертации)122.

На литфаке института (впоследствии Ленинградского университета) сложился в середине 1930‑х гг. блестящий профессорско-преподавательский коллектив: П. Н. Берков, В. В. Гиппиус, Г. А. Гуковский, И. П. Еремин, В. М. Жирмунский, С. С. Мокульский, А. С. Орлов, Л. В. Пумпянский, А. П. Рифтин, И. И. Толстой, О. В. Цехновицер, Б. М. Эйхенбаум, И. Г. Ямпольский… Гуковский возглавлял кафедру русской литературы, Жирмунский – кафедру западноевропейских литератур, О. М. Фрейденберг – кафедру классической филологии. Позднее образовалась кафедра этнографии под руководством профессора И. Н. Винникова. Фольклорная группа была представлена М. К. и В. Я. Проппом, читавшими лекции и приучавшими студентов и аспирантов к серьезной научной работе123. Следуя методике, выработанной за годы преподавания в Петрограде, Чите и Иркутске, М. К. уже осенью 1934 г. организует фольклорный кружок для студентов-первокурсников – с тем, чтобы приобщить их к основам библиографии, экспедиционной деятельности, научной работы и т. д.

Лидия Лотман124, поступившая в Институт истории, философии и лингвистики в 1934 г., вспоминает:

В созданный М. К. фольклорный кружок, объединивший около 20 студентов, входили, помимо Лидии Лотман, В. Чистов126, А. Кукулевич127, И. Колесницкая128, М. Михайлов129, А. Соймонов130, И. Этина131 и др. – лифлийцы «первого призыва». М. К. предлагал им темы для научной работы (как правило, на стыке фольклора и литературы); студенты готовили доклады, обсуждали их, критиковали друг друга… Летом будущие фольклористы выезжали в экспедиции (на Север и в другие области). О деятельности кружка в 1934–1937 гг. можно судить по нескольким публикациям в институтской газете132, а также по стеклографическому изданию, выпущенному филфаком Ленинградского университета «на правах рукописи». М. К. значится «ответственным редактором» этого выпуска, членами редакции указаны И. Колесницкая и В. Чистов.

Издание открывается предисловием М. К., подчеркнувшего роль сборника и значение научных работ, выполненных его питомцами:

Приведем перечень мероприятий, осуществленных фольклорным кружком в течение 1934–1937 гг.:

– вечер сказителя-былинщика П. И. Рябинина-Андреева (со вступительным словом М. К.);

– беседы по методике и технике собирания фольклора (их проводила А. М. Астахова);

– выступления аспирантов-фольклористов (Ю. Авалиани, Чужимова, Е. Б. Вирсаладзе);

– Сормовская экспедиция 1935 г.: поездка студенческой группы (Л. Лотман, А. Соймонов, В. Чистов) на завод «Красное Сормово» (Нижний Новгород, с 1932 г. – Горький));

– доклад А. Л. Дымшица «Маяковский и фольклор»;

– участие «кружковцев» в сборнике «Песни и сказки на Онежском заводе» (Петрозаводск, 1937; вступительная статья к сборнику написана А. Соймоновым);

– выступление сказочника М. М. Коргуева (зима 1936/37 г.); заседание открыл М. К., рассказавший о Коргуеве и его сказках.

Последнее заседание кружка в 1937 г. было посвящено вопросу об издании журнала «Студент-фольклорист» (не состоялось)134.

Фольклорный кружок продолжал свою деятельность вплоть до самой войны. Кирилл Чистов, младший брат В. В. Чистова, впервые посетивший кружок студентом первого курса (1937/38 учебный год), вспоминает:

Деятельность кружка продолжалась и после образования филологического факультета (1937). Ситуация второй половины 1930‑х гг. благоприятствовала воспитанию молодых фольклористов. Изучение фольклора пользовалось государственной поддержкой, и в этих условиях фольклорная «ячейка», руководимая М. К. и Проппом, естественно превратилась в 1939 г. в кафедру фольклора. Назначенный заведующим, М. К. привлек к работе кафедры своих аспирантов – И. И. Кравченко и А. М. Кукулевича136.

«Кафедра работает в тесном контакте с родственными кафедрами и учреждениями», – говорилось в отчете предвоенного времени (автором был, видимо, сам М. К.). Далее перечислялись различные мероприятия и формы работы: заседания кафедры совместно с другими университетскими кафедрами, приглашение к ее работе других авторитетных фольклористов (Н. П. Андреева, В. П. Петрова, Ю. М. Соколова). Упоминается в отчете и такая характерная для советской эпохи форма работы, как «соцсоревнование с кафедрой фольклора Института философии, литературы и истории в Москве (МИФЛИ)»137.

Тесная и постоянная связь возникла у кафедры фольклора с Карельским научно-исследовательским институтом культуры (КНИИК). Утвердившийся в 1930‑е гг. как самостоятельный центр по сбору и изучению фольклора, он нуждался в фольклористах-профессионалах, и М. К., хорошо понимавший, что значит работа «на месте», охотно поддерживал начинания института и рекомендовал его дирекции своих питомцев. Между 1936 и 1941 гг. в Петрозаводске работали М. М. Михайлов, Н. В. Новиков, А. Соймонов, В. В. Чистов и другие студенты М. К., участники его фольклорного семинара. «„Команда М. К. Азадовского“ стала для Карелии поставщиком фольклористических кадров», – резюмирует Т. Г. Иванова138.

В фольклорном кружке Ленинградского университета начинали свой путь многие ученые, обогатившие своими трудами отечественную фольклористику. Один из них – Николай Новиков139. Поступив в 1936 г. в университет, он принял участие в работе фольклорного кружка. Его первая, совместно с А. Соймоновым, В. Чистовым и др., самостоятельная работа – записи фольклора на петрозаводском Онежском заводе, включенные в специальный выпуск фольклорного кружка140, а затем – полностью – в коллективный сборник Карельского научно-исследовательского института культуры141.

В процессе работы на Онежском заводе Н. Новикову удалось познакомиться с местным сказителем Филиппом Павловичем Господаревым (1864 или 1865 – 1938), от которого он записал более 100 сказок. Весной 1938 г. Господарев побывал в Ленинграде, где знакомился – в сопровождении Новикова – с городскими достопримечательностями. Тогда же он посетил и филфак университета, где выступил со своими сказками перед студентами-фольклористами. Поддержанный М. К. и руководством Карельского института, Новиков приступил к обработке собранного материала и подготовил издание сказок Господарева, состоявшееся накануне войны142. В экземпляре этой книги, сохранившемся в семейном собрании Азадовских, обнаружен листок с надписью:

Как многообещающий фольклорист успел проявить себя до войны и В. В. Чистов. Летом 1936 г. он (вместе с А. Соймоновым) принял участие в студенческой экспедиции в Олонецкий район Карелии, осуществленной в основном силами Карельского научно-исследовательского института (руководитель – П. Г. Ширяева). Сохранилась фотография участников этой экспедиции; среди них (в центре) – М. К., в Олонецкий район, судя по всему, не ездивший, но проводивший в Петрозаводске «методическое совещание»143 (см. илл. 58144).

Позднее, в 1940 г., В. В. Чистов опубликовал свои записи 1937–1938 гг., сделанные им в Карелии145.

Доверяя своим ученикам ответственную работу по составлению и комментированию, М. К. охотно привлекал их к сотрудничеству и даже соавторству в изданиях, которые готовил сам. Об этом свидетельствуют, например, сборники «Русские плачи Карелии» (совместная работа с М. Михайловым) или сборник «Сказки Магая» (с участием И. Колесницкой).

Упомянем в этой связи и несостоявшийся сборник «Поморские сказки» (записи, статьи и комментарии И. Колесницкой, М. Шнеерсон, Л. Хайкиной, Е. Ленсу и Н. Алексеева). Эта работа, выполненная учениками М. К. под его непосредственным руководством, была завершена к концу 1930‑х гг. и также предназначалась к изданию в Петрозаводске146.

Не состоялось и намеченное в Карельском научно-исследовательском институте культуры издание «Известий КНИИК». Весной 1941 г. А. Д. Соймонов, с 1938 г. – заведующий Фольклорной секции института, писал М. К. (письмо не датировано; почтовый штемпель: «29. 3. 1941»):

Подведем итог.

В нелегких условиях 1930‑х гг. М. К. поднял изучение и преподавание фольклора в Ленинградском университете на новый, небывало высокий уровень – в послевоенное время он начнет снижаться. Под его началом формируется поколение фольклористов, сумевших утвердить себя и успешно работавших в русской науке на протяжении последующих десятилетий.