Год урожая 1

Глава 13

В русском языке слово «толкач» имеет два значения. Первое — техническое: приспособление для проталкивания чего-либо через узкое отверстие. Второе — советское: человек, который проталкивает что-либо через узкое отверстие бюрократической системы. Семена, удобрения, запчасти, горючку, кирпич, гвозди, проволоку — всё, что в нормальной экономике покупается за деньги, а в советской — добывается через фонды, разнарядки, знакомства и двадцать кило отборной свинины.

В «ЮгАгро» снабжение выглядело так: открываешь SAP, формируешь заявку, выбираешь поставщика (тендер, три предложения, лучшая цена), нажимаешь «отправить», через три дня — фура на складе. Весь процесс — экран ноутбука, чашка кофе, десять минут.

В СССР 1979 года снабжение выглядело так: садишься в поезд (или в колхозный УАЗик, если недалеко), едешь в областной центр, находишь нужный кабинет (один из двадцати, на трёх этажах, без навигации, без указателей — спрашивай у вахтёрши), стоишь в очереди (от часа до бесконечности), входишь к чиновнику, объясняешь, просишь, убеждаешь, и — если повезёт — получаешь резолюцию на бумажке. С резолюцией — идёшь в следующий кабинет. И так — пять-шесть-десять раз, пока все подписи не собраны, все фонды не «решены», все вопросы не «урегулированы».

«Толкач» — это не должность. Это — функция. Каждый советский директор, председатель, начальник — был по совместительству толкачом. Потому что сидеть в кабинете и ждать, пока система сама тебе привезёт семена и селитру, — значит не получить ничего.

Десятого марта я поехал в Курск. Толкать.

Толик довёз до вокзала в райцентре — тридцать два километра, час по разбитой дороге. Дальше — электричка до Курска, ещё полтора часа. Можно было ехать на УАЗике, но — дорога убитая, расход бензина — двадцать литров на сотню, а бензин — тоже дефицит. Электричка — шестьдесят копеек и толпа колхозников с мешками.

В электричке — читал. Записную книжку «прежнего» Дорохова. Засаленную, разбухшую, с резинкой. Контакты. Имена. Пометки. «Курск — Тараканов В. К., отдел снабжения, каб. 214, принимает с 10 до 12, характер — тяжёлый, но любит мясо». Мясо — подчёркнуто. Дважды.

Облсельхозуправление — четырёхэтажное здание сталинской постройки в центре Курска: колонны, лепнина, тяжёлые двери, и за дверями — коридоры, по которым ходили люди с одинаковым выражением лица: усталая надежда. Председатели колхозов, директора совхозов, агрономы, снабженцы, бухгалтеры — все с одной целью, все — за одним и тем же: фонды, разнарядки, лимиты, ресурсы. Все — с портфелями (набитыми бумагами). Все — с подарками (не набитыми бумагами).

Кабинет 214. Табличка: «Начальник отдела снабжения Тараканов В. К.» Очередь — восемь человек. Восемь председателей, восемь колхозов, восемь одинаковых проблем. Я — девятый.

Ждал полтора часа. Стулья — деревянные, жёсткие. Стены — крашеные в зелёный (казённый цвет, который почему-то считался «успокаивающим» — может быть, успокаивающим для тараканов, но не для председателей). Разговоры в очереди — тихие, профессиональные: «У тебя фонды на селитру какие?» — «Стандартные. А у тебя?» — «Тоже. Хрен получишь сверх.» — «А ты пробовал через…» — шёпот, наклон к уху, имя, кивок. Биржа теневых знакомств — прямо в коридоре.

В двенадцать десять — моя очередь. Вошёл.

Кабинет Тараканова — маленький, но набитый: стол (завален бумагами), шкаф (забит папками), два стула (один — для посетителя, продавленный), телефон (чёрный, дисковый, с потёртой пятёркой), и — сам Тараканов.

Виктор Кузьмич Тараканов — начальник отдела снабжения облсельхозуправления — был крепостью. В прямом смысле: толстый, широкий, усатый, он сидел за столом, как гарнизон за стенами, и на лице его — мясистом, потном, с маленькими глазами — было написано: «Я тут двадцать лет, и ты — не первый, и не последний, и все хотят одного, и всем — нет.»

— Дорохов? — спросил он, не поднимая головы от бумаг. — Рассвет?

— Так точно, Виктор Кузьмич.

— Ну. — Он поднял голову. Маленькие глаза — прищурились. — У вас план — средний, фонды — стандартные. Всё расписано. Семена — «Мироновская 808», по разнарядке, получите в апреле на районной базе. Селитра — по норме, четырнадцать тонн. ГСМ — стандарт. Что ещё?

— Виктор Кузьмич, — сказал я, садясь на продавленный стул, — мне нужно больше.

— Больше, — повторил он. Без вопросительной интонации. Как диагноз.

— Семена — не «Мироновская 808». Мне нужна «Одесская 51». Элитная. Десять тонн. И селитра — не четырнадцать, а тридцать пять тонн. Сверх фонда.

Тараканов посмотрел на меня. Так, как врач смотрит на пациента, который пришёл с головной болью и попросил пересадку мозга.

— Дорохов, — сказал он, — ты что, после удара — с ума сошёл? «Одесская 51» — дефицит. Её на область — триста тонн, и то — на семеноводческие хозяйства. Тебе — по какому праву? А селитра сверх фонда — это вообще… Ты знаешь, сколько председателей ко мне сегодня зашли с такой же просьбой?

— Знаю, — сказал я. — Восемь. Я считал.

— И всем я сказал — что?

— «Нет.» Но мне — скажете «да».

— Это с чего?

Я достал из портфеля папку. Положил на стол — поверх его бумаг. Аккуратно, не нахально — рядом. Папка — тонкая, но содержательная: расчёт Крюкова, план посевной, прогноз урожайности.

— Виктор Кузьмич, — сказал я, — наш колхоз в этом году перевыполнит план по зерну на двадцать процентов. Минимум. Если получим «Одесскую 51» и нормальные удобрения — на тридцать. Это — для района — слава. Для области — показатели. Для вашего отдела — «положительная динамика по снабжению передовых хозяйств». Вот расчёт — посмотрите. Агроном — с красным дипломом Курского сельскохозяйственного. Цифры — реальные.

Тараканов взял папку. Открыл. Начал читать — медленно, водя пальцем по строчкам (привычка). Я молчал. В переговорах — когда документ на столе — молчать. Пусть цифры говорят.

Через три минуты — поднял голову.

— Крюков? — спросил. — Иван Фёдорович?

— Он самый.

— Знаю его. По институту — помню. Толковый парень был. Его ж Дорохов — то есть ты… — запнулся, — в угол загнали. Двадцать лет агроном — и ни одного предложения за двадцать лет.

— Теперь — предложения есть. Вот они. — Я кивнул на папку.

Тараканов листал. Хмыкал. Листал. Хмыкал.

— Расчёт — грамотный, — признал он наконец. — Если сделаете — красиво будет. Если не сделаете — мне в область отчитываться, почему дефицитные семена ушли в заштатный колхоз.

— Сделаем, — сказал я.

— Все так говорят.

— Я — не все.

Он смотрел на меня. Маленькие глаза — не глупые, нет; маленькие глаза, видевшие тысячу председателей, тысячу обещаний и тысячу невыполненных планов, — смотрели и оценивали. Привычка: «Этот — сделает или нет?»

— Зайди послезавтра, — сказал он. — В десять. Подумаю.

Не «нет». Не «да». «Подумаю» — в языке советского чиновника означало: «Я готов, но мне нужно что-то ещё, и ты должен догадаться что.»

Я догадался. Записная книжка «прежнего» Дорохова — подчёркнутое дважды слово «мясо».

— Виктор Кузьмич, — сказал я, поднимаясь, — я слышал, у вас скоро юбилей? Жена…

Тараканов — замер. Усы — дрогнули. Маленькие глаза — потеплели. На полградуса.

— Двадцать пятого, — сказал он. — Серебряная свадьба.

— Поздравляю. А мясо — достали? В Курске — дефицит, я слышал.

— Дефицит, — согласился он. — Жена — уже три месяца ищет. Парную свинину — нигде нет. Ну, есть — на рынке, по три пятьдесят за кило, но на двадцать гостей — это…

— Виктор Кузьмич, — сказал я, — я — председатель колхоза. У нас — свиноферма. Шестьсот голов. Парная свинина — двадцать кило — к двадцать пятому — будет у вас дома. С доставкой. В подарок. От колхоза «Рассвет» — с уважением и поздравлениями.

Тишина. Секунда. Две. Три. Тараканов — смотрел на меня. Потом — на папку Крюкова. Потом — снова на меня.

— В десять, — повторил он. — Послезавтра. И — семена обсудим.

Я кивнул и вышел.

В коридоре — выдохнул. Не потому что был на грани — нет; в «ЮгАгро» переговоры бывали жёстче (попробуй уговори Россельхозбанк на рефинансирование при отрицательном EBITDA). Выдохнул — от ощущения сюрреализма. Двадцать кило свинины — это цена десяти тонн элитных семян. В 2024-м десять тонн элитной пшеницы стоят миллион двести тысяч рублей. Здесь — двадцать кило мяса и рукопожатие. Советская экономика — это не экономика. Это — антропология.

Из правления — позвонил по межгороду.

— Лёша, — сказал я (Лёха Фролов, кладовщик, первое «боевое задание»), — мне нужна свинина. Двадцать кило. Отборная, парная. К двадцать пятому марта. Доставить в Курск, адрес — скажу. Справишься?

— Ну… это… я… — Лёха мялся. — А это… для кого?

— Для нужного человека.

Пауза. Потом — голос стал другим. Деловым. Собранным. Лёха учился.

— Сделаю, Палваслич.

— Молодец. И — оформи через бухгалтерию. Зинаида Фёдоровна знает как.

— Понял.

Первое задание. Первый шаг от «я ж не умею» к «сделаю». Лёха рос — медленно, но верно, как озимые.

Послезавтра — двенадцатого марта — я снова был в кабинете 214. В десять. Тараканов — за столом. Другой: лицо — мягче, усы — приглажены, даже галстук — другой (видимо, настроение повлияло на гардероб).

— Садись, Дорохов. — Без «ну». Прогресс. — Значит так. «Одесскую 51» — десять тонн — выделю. Со семеноводческого фонда области, по статье «передовой опыт». Бумагу — подпишу сегодня, получишь на областной базе, к первому апреля. Селитру — двадцать одну тонну сверх фонда, итого тридцать пять. Тоже по «передовой». Только — Дорохов, — он поднял палец, — если к осени я не увижу двадцати процентов перевыполнения, я тебя в следующем году…

— Увидите, — сказал я.

— Увижу, — повторил он. Не как угрозу — как факт, который он уже решил считать свершившимся. Потому что двадцать кило парной свинины — это не взятка, это — знак серьёзности. Человек, который может организовать доставку мяса в другой город — может организовать и урожай.

Семена — получены. Селитра — сверх фонда. ГСМ — стандарт (но с обещанием «если будет перерасход — звони, решим»). Две подписи — Тараканов и его зам — на двух бумагах, с печатями.

Бумаги — в портфель. Портфель — к сердцу.

Вечер двенадцатого. Гостиница «Соловьиный край». Курск, улица Ленина, четырёхэтажное здание — бывшая купеческая гостиница, перестроенная в советскую, и от купеческой сохранившая только фасад (красивый, с лепниной), а всё остальное — типичный советский «Интурист».

Номер — одноместный (повезло; обычно — двухместный с соседом-храпуном). Кровать — продавленная, с панцирной сеткой, которая прогибалась до пола. Тумбочка — с графином воды (мутной). Обои — цветочные, отклеивающиеся в углу. Окно — выходит во двор, где коты устроили концерт. Радиатор — еле тёплый (экономия). Туалет — общий, в конце коридора (плитка — белая, потрескавшаяся, запах — хлорка).

Я лежал на продавленной кровати и смотрел в потолок (трещина — как карта реки, извилистая, от двери до окна).

В 2024-м я бы решил эти вопросы за два звонка и электронную заявку. Открыл бы ноутбук, зашёл на сайт поставщика, выбрал семена, оформил доставку, оплатил картой. Удобрения — через тендер, лучшая цена, логистика включена. Запчасти — маркетплейс, сравнение, заказ, курьер завтра. Всё — с дивана, с чашкой кофе, за полчаса.

Здесь — три дня. Электричка, очереди, пять кабинетов, двенадцать подписей, двадцать кило свинины. Ноги гудели, спина болела (стул у Тараканова — орудие пытки), и «курица по-киевски» из гостиничного буфета оказалась котлетой, в которой от Киева — только название, а от курицы — только воспоминание.

Но — результат. Результат — тот же. Семена — есть. Удобрения — есть. Горючка — будет. Метод — другой. Принцип — вечный: найди нужного человека, пойми, что ему нужно, дай это — и получи своё.

В «ЮгАгро» это называлось win-win negotiation. Здесь — «решить вопрос». Суть — одна.

Я перевернулся на бок (сетка — скрипнула). Достал блокнот. Записал: «Тараканов — решён. Семена „Одесская 51“ — к 1 апреля. Селитра — 35 тонн. ГСМ — стандарт + резерв. Мясо — Лёха организует.»

Закрыл блокнот. Коты во дворе — продолжали концерт. Радиатор — еле грел. Трещина на потолке — не менялась.

Завтра — ещё один день в Курске. Ещё кабинеты, ещё подписи. Но главное — сделано. Фундамент — заложен.

Тринадцатого марта — последний день. Утром — ещё два кабинета (ГСМ, оформление документов на транспортировку), и — неожиданная удача.

В очереди у кабинета начальника транспортного отдела — разговорился с соседом. Мужик — лет пятидесяти пяти, крепкий, хитроглазый, в хорошем (по советским меркам) костюме и с портфелем, из которого торчала газета «Экономическая жизнь» (редкость — не каждый председатель выписывал).

— Откуда? — спросил он.

— Рассвет. Н-ский район.

— А-а, — он кивнул. — Знаю. Маленький, но земля хорошая. Ты — Дорохов?

— Он самый.

— Попов. Григорий Фролович. — Рукопожатие — крепкое, хваткое, деловое. — МТС, Медвенский район. Слышал про тебя — говорят, после удара — совсем другой человек.

— Говорят, — согласился я.

— Говорят — правильно. Я двадцать лет в системе. Видел председателей — всяких. Которые пьют, которые воруют, которые ничего не делают. А тут — слышу: Дорохов из «Рассвета» — семена достаёт, с военными договорился, Семёныча из запоя вытащил. Это, брат, не инсульт. Это — перерождение.

Он засмеялся — громко, хрипло, по-мужицки. Мне — понравился. В нём была та энергия, которую я узнавал: энергия человека, который в любой системе найдёт щель, через которую можно пролезть. Профессиональный толкач. Директор МТС — машинно-тракторной станции — это в советской системе ключевая фигура: тот, кто распределяет технику и запчасти. Тот, кто знает всех и всё.

— Григорий Фролович, — сказал я, — а запчасти к МТЗ — знаете, где достать? Коробка передач — подшипники, шестерни. Не через «Сельхозтехнику» — через… ну, вы понимаете.

Попов посмотрел на меня. Хитрые глаза — прищурились.

— Понимаю, — сказал он. — Вот что, Дорохов. Запиши телефон. Харьков. Тракторный завод. Отдел сбыта. Спросишь — Левченко Николай Иваныч. Скажешь — от Попова. Левченко — мужик нормальный, но — любит рыбу. Вяленую. Курскую. Если есть — бери пару кило и вези. Он тебе с заводского склада — что угодно достанет. Напрямую, без «Сельхозтехники», без фондов. Только — тихо.

Я записал. Телефон, имя, пароль: «от Попова». Вяленая рыба.

— Григорий Фролович, — сказал я, — спасибо.

— Не за что, — он хлопнул меня по плечу. — Мы, толкачи, — одна семья. Сегодня ты мне, завтра — я тебе. Если что нужно — звони. — Достал из кармана визитку (самодельную, напечатанную на машинке): «Попов Г. Ф., директор МТС, Медвенский район, тел…»

Первый элемент сети. Первый контакт за пределами района. Попов не знал — не мог знать, — что в моём прошлом будущем подобные контакты назывались «нетворкинг» и были основой любого бизнеса. Здесь — то же самое, только визитки — напечатаны на машинке, а вместо LinkedIn — очередь у кабинета 214.

Четырнадцатого марта — обратно. Электричка. Вокзал. Толик — у выхода, кивнул (короткий — «здесь»). УАЗик. Дорога.

Я сидел в УАЗике, который подпрыгивал на колдобинах, и считал трофеи:

Семена «Одесская 51» — десять тонн. К первому апреля. Документы подписаны.

Аммиачная селитра — тридцать пять тонн (двадцать одна — сверх фонда). Документы подписаны.

ГСМ — стандарт плюс резервный лимит. Документы подписаны.

Контакт: Попов Г. Ф., МТС, Медвенский район. Сеть снабжения — первый узел.

Контакт: Левченко Н. И., Харьковский тракторный, отдел сбыта. Любит вяленую рыбу.

Цена: три дня, две электрички, одна гостиница, пять кабинетов, двенадцать подписей, одна «курица по-киевски» (несъедобная) и двадцать кило парной свинины (которую Лёха уже организовал — я позвонил из гостиницы, он доложил: «Сделано, Палваслич, двадцать один кило, завтра отправлю с Толиком»).

В 2024-м — два звонка и электронная заявка. Здесь — три дня и целая операция. Но результат — одинаковый: ресурсы на посевную — добыты.

Деревня показалась за поворотом — знакомые крыши, дым из труб, церковь без креста (склад), школа, правление. Дом — с ещё незамёрзшей лужей у калитки.

Валентина вышла на крыльцо. Посмотрела — и по лицу поняла: привёз.

— Получилось? — спросила она.

— Получилось, — сказал я.

Она улыбнулась. Не уголками — шире. И сказала:

— Щи — горячие. Иди ешь.

Щи были горячие. С капустой и картошкой. И пахли — домом.

Осталось — главное. Посевная. Первый настоящий экзамен. Первая борозда. Первый шанс — доказать, что слова стоят дела.

Апрель — на пороге.