Год урожая 2

Глава 25

Ёлка была — до потолка.

Настоящая — из леса, привезённая Кузьмичом и Серёгой на грузовике, с комьями снега на ветках и запахом хвои, который заполнил клуб ещё до того, как её поставили. Таисия Ивановна командовала установкой: «Левее! Нет, правее! Кузьмич, да держи ровно, кривая стоит!» Кузьмич держал, молчал, терпел.

Клуб — украшен. Таисия Ивановна превзошла себя. Гирлянды — бумажные, самодельные (Катя с подругами клеили три вечера). Снежинки на окнах — из «Сельской жизни». Транспарант: «С Новым 1981 годом!» — рукой Люси.

И — Мишкин радиоузел. Динамики на стенах, усилитель за кулисами, магнитофон «Маяк», подключённый через самодельный переходник. Не баян — как в прошлые годы. Магнитофон. Пугачёва — «Миллион алых роз» (кассета от Артура). Высоцкий — «Кони привередливые» (Мишкина, переписанная у друга в Курске). Магомаев — «Синяя вечность» (Таисии Ивановны, бережно хранимая с семьдесят шестого).

Мишка — за «пультом»: стол за кулисами, «Маяк», усилитель, стопка кассет. Выражение лица — диджей на московской дискотеке. Генка — рядом, подавал кассеты. Двенадцать пацанов из кружка — по залу, с видом людей, причастных к чуду.

Все пришли. Все.

Кузьмич с Тамарой — в первом ряду, Кузьмич в пиджаке, Тамара в новом синем платке, купленном на бонус. Крюков — один, но улыбался. Антонина — в новом платье. Тёмно-зелёном, с воротничком, с пуговицами. Купленном на бонус от молока — первый бонус нового коровника. Антонина в платье — зрелище, от которого деревня на секунду замерла: двадцать лет в ватнике — и вот.

Семёныч — трезвый. Третий Новый год подряд. Стакан с лимонадом. Прямой, седой, спокойный. И — никто не предлагал «ну хоть глоточек», потому что все знали и все уважали.

Лёха — с Машей. Из соседнего села, познакомились на уборке у весовой. Оба — красные. Два яблока на ёлке. Карандаш за ухом — даже на Новый год.

Зинаида Фёдоровна — в строгом платье, с брошью. Люся — рядом. Две женщины правления — как на параде.

Дед Никита — девяносто лет. С палкой, в тулупе. «Пока дышу — праздную.»

Тётя Маруся — в праздничном белом платке. С осанкой женщины, которая заработала пятьсот тридцать рублей на подсобном и теперь — знала себе цену.

Триста человек. Вся деревня. Клуб — полный. И — музыка из Мишкиных динамиков. Пугачёва пела — и голос летел по залу, усиленный, живой. Другой Новый год. Новый.

Нина пришла в платье.

Тёмно-бордовое. Строгое — конечно: Нина не умела «не строгое». С длинными рукавами, с воротничком-стоечкой. Без значка «Ветеран труда». Но — платье. Не костюм. Женская одежда, которую Нина, по моим подсчётам, не надевала лет десять.

Кот — дома, один. Нина — с людьми. Впервые за два года — на празднике не в президиуме с блокнотом, а — среди. Как гостья. Как соседка. Как человек.

Она села рядом с Валентиной.

Я видел через зал, через головы, через мерцание гирлянд. Директор школы и парторг. Жена председателя и женщина, которая год назад писала на этого председателя «сигнал». Рядом. На одной скамейке.

Разговаривали. О чём — не слышал: зал, музыка, Пугачёва. Но видел: Валентина улыбалась. Нина кивала. Валентина наклонялась, говорила что-то. Нина отвечала — коротко, по-нинински. Валентина смеялась. Нина — нет. Но уголки губ — чуть дрогнули. Может быть.

Две женщины. Год назад — враг и жена врага. Теперь — коллеги? Соседки? Подруги? Рано для «подруг» — это слово не раздают. Но — шаг. В тёмно-бордовом платье — шаг.

Полночь.

Куранты — по телевизору «Рубин», поставленному на сцену (идея Мишки: «Бать, давайте телик в клуб, все вместе смотреть будут»). Двенадцать ударов. Зал — молчал.

Шампанское. Через Артура — две коробки, двадцать четыре бутылки. Пробки — в потолок. Пена. Смех. Гранёные стаканы — бокалов не было, но шампанское и в гранёном стекле пенилось одинаково.

Я встал. У стола. С гранёным стаканом. Зал затих.

— За «Рассвет», — сказал я. Тихо, своим голосом. — За людей, которые его построили. За тех, кто с нами. И — за тех, кто далеко.

«За тех, кто далеко.» Андрей Кузьмичёв — далеко. Все поняли.

Кузьмич — ровный, прямой. Тамара — глаза мокрые. Тишина — секунда. Та тишина, когда деревня думает об одном, молча, вместе. Потому что деревня — это когда чужая боль — твоя. Когда «за тех, кто далеко» — не формула, а имя.

Потом — звон. Стаканы — друг о друга.

— С Новым годом!

Триста голосов. Кузьмич обнял Тамару. Крюков пожал руку Степанычу. Антонина чокнулась с Марусей. Семёныч поднял стакан с лимонадом. Лёха чокнулся с Машей — оба красные. Дед Никита: «С Новым годом, ребятишки. Девяносто первый встречаю. Даст бог — не последний.»

Мишка — за пультом — поставил Магомаева. «Синяя вечность» полилась из динамиков — его динамиков, его звук, его клуб.

Катя — уснула. На диване у стены, свернувшись калачиком, обняв безухого зайца. Подушка — Тамарина шаль. Во сне — улыбалась. Потому что десять лет — возраст, когда мир — добрый.

Домой — пешком. По снегу, в темноте, под звёздами. В деревне без фонарей — видно каждую.

Катю я нёс на руках. Двадцать восемь килограммов — щека на моём плече, заяц — в свесившейся руке. Дышала ровно, тепло, в шею.

Мишка шёл рядом. Сам, но едва — не от алкоголя, от усталости: четыре часа за пультом, «я всё сделал». Глаза закрывались, ноги заплетались, раз споткнулся о сугроб.

Валентина — под руку. Молча. В голубом платье под пальто, в пуховом платке, с янтарной брошью, которая чуть мерцала в темноте.

Дом. Тепло — из печки. Запах — свой, родной: дерево, хлеб, канифоль.

Катю — на кровать. Валенки — сняла, остальное — пусть. Заяц — рядом, под одеялом.

Мишка — до комнаты. «Бать, с Новым годом.» Дверь — закрылась. Через минуту — тишина: уснул мгновенно, по-подростковому.

Тишина. Ходики. Снег за окном.

Валентина — у зеркала. Разбирала волосы — снимала заколки, распускала. Медленно, привычным движением. Женщина, которая разбирает волосы при мужчине, — доверяет. Не секрет — себя. Настоящую. Домашнюю.

— Валь, — сказал я. С кровати. — Ты — красивая.

Она обернулась. Голубые глаза — в свете ночника.

Улыбнулась. Не уголками — широко. Той улыбкой, которую видел — редко. Настоящей. Свободной. Счастливой.

— Паш, — сказала она. — Ты пьяный?

— Нет. Трезвый. Два года трезвый. И два года — счастливый.

Она смотрела. Долго. С улыбкой, которая не уходила — держалась на тысяче дней, в которых муж не пил, приходил домой, говорил «ты красивая», носил дочку на руках, слушал сына. Тысяча дней — фундамент. Крепче бетона.

— Паш, — сказала Валентина. Тихо. — Я тоже. Два года. Счастливая.

Тишина. Ходики — тик-так. Снег. В соседней комнате — Катя с зайцем, во сне улыбается. В другой — Мишка, а на столе — паяльник, схема, журнал «Радио». За стеной — деревня в дымах и тишине. За деревней — поля под снегом.

Новый год. Тысяча девятьсот восемьдесят первый.

Третий — и лучший. Первый был шоком. Второй — тревогой. Третий — покой. Глубокий, тихий, заслуженный.

Валентина легла рядом. Тепло. Близко.

— Спокойной ночи, Паш.

— Спокойной ночи, Валь.

Тишина. Ходики. Снег.

Впереди — область. Доклад. Новые масштабы. Но — это потом.