Горячий отпуск для булочки

ГЛАВА 5

Маша

Вылетаю из домика Виолы Гавриловны. Сама не знаю, почему меня так обидели слова Гордея. Обычно я колко отвечаю на выпады касательно моего веса.

— Маша! — слышу его голос сзади и припускаю быстрее.

Добегаю до своей калитки. Меня буквально вталкивают на мой участок. Гордей прижимается ко мне своим горячим телом, а я теряюсь.

Быстро, однако, он меня догнал!

— Что ты делаешь?! — взвизгиваю. — Это вторжение на частную собственность!

— Я бы вторгся… — он жадно меня осматривает, продолжая прижимать к забору, — в твою…

ХРЯСЬ!

Отвешиваю ему сочную пощечину.

— Отпусти! — рычу. — А не то я…

Договорить не успеваю. Жадные губы впиваются в мои. Все мысли вылетают из головы. В животе рождается непонятное мне томление, которое я не испытывала долгие годы.

Губы Гордея мягкие, поцелуй пылкий. И мне нравится…

— Что ты… хватит… ты — возмущенно пыхчу, когда мажор отстраняется, осоловело глядя на меня.

В его глазах плещется безумие и еще что-то, что я видела у мужчин, но никогда это не было обращено ко мне. К стройным подружкам — да! К эффектным незнакомкам на улице — пожалуйста!

Ваня тоже жадно пожирал глазами худых девушек. А меня словно не существовало.

— Не смей! — рычу, стараясь отпихнуть эту скалу. — Никогда, слышишь?

— Но я хочу! — перебивает меня. — Ты очень красивая девушка…

— Зачем врать? Ты меня толстой обозвал! — искренне возмущаюсь. — Вот буквально две с половиной минуты назад!

— Я? Да в мыслях не было! — хмурится. — Ты мне еще вчера понравилась…

— Уходи, — мне удается слегка его сдвинуть, — ищи вон длинноногих красоток, а пышек оставь в покое! Хватит глумиться!

Не верю, что могу нравиться этой горе мышц. Он смеется надо мной!

Гордей надвигается на меня. Затем подхватывает под ягодицы. Поднимает, как пушинку. От страха взвизгиваю и цепляюсь за его плечи.

— Ты не пышка, — довольно скалится, — ты булочка… моя булочка с корицей. Видишь, я спокойно держу тебя. Так что не ты толстая, а твой бывший — доходяга.

— Кобелина он! — силы меня покидают. — Как и все вы! Отпусти! Сейчас же поставь меня на землю!

— Я не такой. Дай шанс, Машуня, тогда отпущу…

Он так по-хозяйски вцепился в мою попу, что я как-то теряюсь. И нагло так еще мнет ее! Но у меня уже нет никаких сил с ним спорить. Тем более, что его прикосновения мне не противны, а очень даже наоборот.

— Дам шанс, только поставь меня, — смотрю в его наглые глаза и впервые за свою не очень долгую жизнь чувствую себя так необычно.

Взгляд Гордея словно проникает внутрь меня, отзываясь радостным порханием бабочек в животе.

Он ставит меня на ноги, кладет руки на талию. А я краснею, как школьница. Да что же это такое! Делаю два шага назад. Мне нужно вернуться в безопасную зону.

— Запомни этот момент, булочка, — подмигивает мне, разворачивается и направляется к выходу с моего участка.

А я несусь домой, запираю дверь и пытаюсь отдышаться. Чувствую себя очень необычно! Сердце из груди выпрыгивает, дыхание рваное, а между ног пылает пожар.

И ведь не хотела возбуждаться, но у этого мажора такой голос. Хриплый, низкий. А как он на ушко-то шепчет, мамочки! И держал меня так уверенно, словно я ничего не вешу.

Брр!

Маша, успокойся! Ты слишком возбудилась!

Беру мобильный. Там сорок три пропущенных от Ивана. Закатываю глаза. Удаляю все его смски и отправляю говнюка в ЧС.

Иду в душ, затем планирую свой день. Домик бабушки старенький, нужно заняться обновлением. Думаю, задержусь тут на подольше. Отпуск я взяла большой, на месяц, так как давно уже не отдыхала.

Наспех помывшись в стареньком дачном душе «Зеленовка», матерясь на отсутствие горячей воды, надеваю старенький спортивный костюм.

Оцениваю масштабы.

Работы всякой много. Засучиваю рукава и начинаю с дома.

Иду на кухню. Включаю воду, берусь за тряпку и мою тарелки, кастрюли, чашки. Протираю столешницы, кухонный шкафчик сверху, уделяя особое внимание местам, где скопились капли жира и грязи.

Распахиваю окна.

Пусть свежий ветер проветривает помещение, разгоняет затхлость. Пока форточки открыты, выглядываю наружу, прислушиваясь к звукам деревни: где-то запоздало орут петухи, собаки лениво перелаиваются, трактор тарахтит неподалеку.

Перехожу в гостиную, вооружившись веником и совком. Быстро сметаю мусор и паутину. Потом влажной тряпкой вытираю мебель, полы, зеркала. Обязательно проверяю вазоны на окне. Бабушкины цветы — мое наследство.

Пока меня не было, их поливала Виола Гавриловна. Они дружили.

Топаю в спальню. Вытаскиваю одеяло, взбиваю подушки, проветриваю матрас. Окно открыто, солнечный свет проникает сквозь плотные шторы, рисуя узоры на полу.

Достаю пылесос и быстренько прохожусь по ковру.

Возвращаюсь на кухню и залезаю в холодильник. Естественно, там мышь повесилась. Нужно купить продукты, а для этого придется просить кого-то меня отвезти в супермаркет в городе.

Вздыхаю.

Неужели кроме Гордея и попросить мне некого? Громко стону! Он снова начнет ко мне приставать? А я таять, как масло на солнце?

— Ох, Машка, мало тебе одного бабника, — говорю с отражением в зеркале, — теперь вот второй нарисовался.

— Хозяйка! — громкий мужской голос заставляет подпрыгнуть.

Эээ…

Бегу к окну, выглядываю. Там стоит Гордей, в его руках большой ящик с инструментами. Футболку мажор где-то потерял, зато очки-авиаторы не забыл…

— Открывай, Машенька! Буду тебе забор чинить!