Гунны в отношениях с Ближним Востоком и Римским Западом

ГЛАВА 2 ПЛАН АТТИЛЫ ПО НАПАДЕНИЮ НА ИРАН И СНОШЕНИЯ ГУННОВ В 449 Г. С ВАСАКОМ СЮНИ, МАРЗПАНОМ АРМЕНИИ

Посол Западно-Римской империи Ромул вспомнил о походе Басиха и Курсиха в Мидию, рассказывая Приску Панийскому и Максимину о планах Аттилы совершить нападение на Иран.

Вторгнуться в Иран Аттила намеревался, пройдя через Аланские ворота (Дарьяльское ущелье) Большого Кавказа.

Эту же информацию в беседе с Приском и Ромулом подтвердил Константиол, римлянин на службе у Аттилы.

Приск пишет: «Стремясь достигнуть еще большего сверх существующего и увеличить свои владения, он желает идти на персов. Когда кто-то из нас спросил, каким путем он может пойти на персов, Ромул сказал, что страна мидян находится на небольшом расстоянии от Скифии…» (Далее Ромул рассказывает о походе Басиха и Курсиха — Р. М.). «…Итак, Аттила, пожелав пойти на нее (Мидию — Р. М.), не понесет больших трудов и не совершит длинного пути, так что покорит и мидян, и парфян, и персов и принудит их к уплате дани: ведь он располагает силой, которой не может противостоять ни один народ»[84].

«Итак, после (покорения) мидян, парфян и персов… заставит называть себя басилевсом», — сообщает Константиол[85].

Победа Аттилы над Иранской державой должна была доставить ему не только огромную военную добычу, но и право на принятие великодержавного титула басилевса — юридическое оформление своего реального положения на международной арене.

Из приведенного сообщения Приска со всей определенностью следует, что нападение на Иран и его покорение были приоритетными целями Аттилы в 449 г.[86] Возможно, именно этим обстоятельством был обусловлен явный спад его политической активности в отношении Константинополя и Равенны в двухлетие с 448 по 450 год, между сокрушительным походом на Балканах в 447 г. и нашествием на Галлию весной 451 г.[87]

Инциденты, имевшие место в отношениях между Аттилой и Западной империей в 448–449 гг. — бегство к его двору Евдоксия — одного из предводителей галльских багаудов (Chron. Gal. А. CCCCLII р. 662) и спор о золотых чашах — так называемое «дело Сильвана», остались без политических последствий, не переросли в конфронтацию между сторонами[88].

Уладить последний вопрос и было целью миссии Ромула. Принимая западно-римского посла, Аттила потребовал выдать ему Сильвана, чему решительно противился Равеннский двор, или вернуть драгоценности. В случае невыполнения своих требований Аттила (в свойственной ему манере ведения переговоров) угрожал начать войну. Однако выбор действий, предоставленный им тут же римской стороне, говорит о его склонности к компромиссному разрешению конфликта. Показательно, что исход спора у Приска не отражен. Видимо, так или иначе, он был улажен на взаимоприемлемых началах. (Римляне предлагали выплатить денежное возмещение за драгоценности.)

Действия Аттилы в 448֊449 гг. — покорение племенного союза акациров, а также «остальных народов» Северного Причерноморья и утверждение его господства над «всей Скифией» — так характеризует итог этих событий Прииск — создавали необходимые условия для осуществления похода гуннов за Кавказ, против Ирана.

Рассмотрение сообщения Приска о плане иранского похода Аттилы может, на наш взгляд, выявить ближневосточное направление его политики и дипломатии. В освещении этого вопроса важное значение имеют данные о гунно-армянских политических контактах в труде Лазаря Парпского, армянского историка второй половины V века.

Следует отметить, что, несмотря на свою содержательность, информация Приска не вызвала интереса у исследователей истории гуннов. В их работах план Аттилы по нападению на Иран расценивается не более как, не получившая практического продолжения, идея.

Так, О. Зеек вообще не замечает плана Аттилы в своей статье[89]. Л. Шмидт высказывается о плане расплывчато и неточно: «царь гуннов даже думал о распространении границ своей державы в Мидию и Персию»[90]. Этой темы он более не затрагивал.

Э. Томпсон лишь кратко пересказывает содержание сообщения Приска об антииранском плане Аттилы. Он опускает его ключевые детали и воздерживается от каких-либо суждений[91].

Ф. Альтхейм обходит его своим вниманием, лишь вскользь о нем упомянув[92]. О. Мэнчен-Хелфен ограничивается одним всего замечанием об «амбициозных планах Аттилы»[93]. Как следствие отсутствия интереса к информации Приска, вне рассмотрения остаются и упомянутые выше его данные о господстве Аттилы в восточно-европейских степях. И без связи с его планом иранского похода в литературе преподносится экспедиция гуннов во главе с наследником Аттилы Эллаком и Онегесием в Причерноморские степи в 449 г., а также вопросы гунно-восточно-римских (византийских) отношений.

А. Н. Бернштам, Μ. И. Артамонов, Л. Н. Гумилев в своих обобщающих работах не затрагивали известий Ириска по конкретным вопросам внешней политики и дипломатии Аттилы[94].

Последняя работа, в которой было уделено некоторое внимание сообщениям Приска о плане иранского похода Аттилы, принадлежит П. Хизру. Деятельности Аттилы он отводит две большие главы[95]. Не останавливаясь специально и в деталях на анализе свидетельств Приска, П. Хизр высказывает, можно сказать, уже ставший «традиционным» взгляд относительно политических интересов Аттилы к Ирану.

П. Хизр пишет: «Честолюбивые планы завоеваний… были составлены судя по всему в силу полузабытой географии»[96]. И далее замечает: «Было ли когда-либо нападение на Персию серьезно рассмотрено, в этом я сомневаюсь»[97].

В связи с этими утверждениями показательно, что автор упускает из виду указание Приска о подчинении Аттиле «всей Скифии», ошибочно локализует акациров по берегам Днестра[98].

Покорению акациров Аттилой предшествовала его война с соросгами, которые согласно Приску, были первыми из племен «Скифии», столкнувшихся с экспансией центрально-европейских («паннонских») гуннов. К покорению «Скифии» Аттила и Бледа приступили еще в 434 г., сразу после заключения мира с Восточно-Римской империей в Марге (Prise. Frag. 1). П. Хизр, поместивший акациров по берегам Днестра, оставляет без внимания вопрос о местонахождении соросгов, находившихся, вне всяких сомнений, западнее акациров. (Под «Скифией» у Приска следует понимать степи Северного Причерноморья, т. е. никак не провинцию фракийского диоцеза «Скифию»).

Мнение П. Хизра, будто Аттила не рассматривал серьезно собственную же идею антииранского похода, выглядит явно неубедительным. Оно не требует специального опровержения ввиду известных фактов его внешнеполитической практики. Это мнение не согласуется и с тем повышенным интересом к замыслу Аттилы, который проявляют римские дипломаты. Они не высказывают и малейшего сомнения относительно его осуществимости. Примечательно, что Ромул рассказывает своим собеседникам о плане иранского похода гуннов после своей аудиенции у Аттилы, на которой обсуждался вопрос о фиалах. Начав беседу с Приском с краткого упоминания о «деле Сильвана» — предмете его переговоров с Аттилой, Ромул, однако, сразу переходит к обсуждению темы, волновавшей его и его собеседников куда более — не отношений Аттилы с римским Западом, а планов правителя гуннов совершить поход на Иранскую державу.

Как и рассказ о походе Басиха и Курсиха в Мидию, сведения Приска об антииранских замыслах Аттилы заслуживают специального рассмотрения.

В известии Приска важно отметить следующие обстоятельства. Противниками гуннов указаны персы, парфяне, мидяне. Они (иранцы) указаны шесть раз. При этом, в числе противников ни разу не указаны армяне и грузины. Они не упоминаются вовсе, хотя на своем пути в Иран (Мидию) Аттиле предстояло пройти по территориям Грузии (Картли) и Армении. Таким образом, в известии Приска подчеркивается исключительно антииранская направленность замышляемого похода. Соответственно этому указаны страны — цели вторжения гуннов — Мидия и Персия, и ни разу не упомянуты Грузия и Армения. Вместо них в сообщении Приска говорится о «небольшом расстоянии», отделяющем «Скифию» от Мидии — территории персов.

Приведенные здесь соображения настоятельно требуют сделать следующие выводы: отсутствие в сообщении Ириска упоминаний об армянах и грузинах в качестве противников Аттилы не случайно и полностью соответствует раскладу сил и интересов в Закавказском регионе в 448–449 гг., а также отражает объективные геополитические условия предполагаемого театра военных действий.

В случае нападения Аттилы на Иран Закавказский регион приобретал для него решающее стратегическое значение. Армения, имевшая протяженную границу с Ираном (в Мидии и Месопотамии), оказывалась для гуннов на положении одновременно и тыла и плацдарма; Дарьяльский проход служил единственной коммуникационной линией с предкавказской степью. Таким образом, осуществление иранского похода неизбежно устанавливало определенную стратегическую зависимость гуннов от военнополитических сил региона, какими являлись Армения и Картли и, следовательно, обретение Аттилой прочных позиций в Армении и Картли должно было стать важнейшим условием успеха вторжения в Иран, можно сказать, являлось его стратегическим императивом.

В интересах Аттилы было занять четкую позицию в отношении военно-феодального класса Армении — нахарарства, в совокупности располагавшего значительной боевой силой в 80 тысяч конницы. И также в интересах Аттилы было использовать отношения армянского нахарарства с Ираном — отношения, которые к этому времени вылились в открытое противостояние.

В 428 г. с упразднением царства армянских Аршакидов, Армения была обращена в провинцию Иранской державы. По своему политическому статусу Армения, однако, резко отличалась от остальных провинций Ирана. Армянская феодальная знать в лице нахарарского сословия сохранила свое господствующее положение — самоуправленческие права на местах и собственные вооруженные силы. Функционировали старая государственная администрация, суд, военные структуры. 15-тысячную армянскую конницу азатов — бывших царских бенефициариев возглавлял спарапет — главнокомандующий всех вооруженных сил Армении Вардан Мамиконян (Должность спарапета наследственно принадлежала роду Мамиконянов). С начала 440-х гг. должность марзпана, наместника шахиншаха занимал Васак Сюни — глава крупнейшего нахарарского рода Армении.

Шахиншах Иездигерд И (438–456) предпринял решительные шаги по упразднению самостоятельности Армении и ее нивелированию в составе Иранского государства. Иранский двор смог поставить под свой контроль армянские вооруженные силы. В 442 г. конница азатов и контингенты нахараров во главе с Варданом Мамиконяном были отправлены в Маргиану[99] для участия в войнах Ирана с центрально-азиатскими кочевниками — хионитами и эфталитами.[100] Отправки армянских контингентов на Восток приняли регулярный характер. Одновременно в 442–449 гг. в Армению вводились иранские гарнизоны. Таким образом, действия Иездигерда были вызваны не нехваткой собственно иранских войск для отпора кочевникам, а совершались с целью подорвать военный потенциал Армении, ослабить ее сопротивляемость главному удару, который готовил шахиншах — запрету исповедания христианства и обращению ее в зороастризм.

В 447 г. в результате переписи, проведенной в Армении по приказу Иездигерда, был удвоен налоговый гнет крестьянства, налогами были обложены владения знати (леса, пастбища). Податным сословием сделалась христианская церковь. Егише (Елисей) раскрывает цель этой политики: вызвать крайнюю нищету и заставить перейти страну в зороастризм («веру магов»).

В 448 г. в Армении был обнародован царский указ, повелевавший отречься от христианства и принять зороастризм. Собравшиеся в Арташате нахарары и высшее христианское духовенство отвергли это требование, но подтвердили свое подданство шахиншаху. В ответ, созвав весной 449 г. в Ктесифоне глав крупнейших нахарарских домов — в их числе спарапета Вардана Мамиконяна и марзпана Васака Сюни, Иездигерд потребовал от них под страхом смерти и репрессий их семей, принять зороастризм. По тайному уговору князья согласились на показное исполнение зороастрийского обряда — публичное поклонение солнцу[101]. Их отречение было ложным. По возвращении в Армению большинство из них объявило о своей приверженности христианству. Васак Сюни, оставивший при иранском дворе в заложниках обоих своих сыновей, вернулся в сопровождении 700 мобедов и отряда иранской конницы. Задачей зороастрийских жрецов было приступить к разрушению христианских храмов и обращению народа в зороастризм.

Политика Иездигерда вызвала острое недовольство всех слоев армянского общества. К осени 449 г. Армения стояла на пороге грандиозного национально-освободительного восстания.

Принимая во внимание эти события, следует безоговорочно признать, что сложившаяся в Армении политическая ситуация объективно была благоприятной для осуществления антииракских замыслов Аттилы, а его военный план (известный благодаря записям Приска) был составлен, явно, с учетом этой ситуации. Логично предположить, что общность интересов гуннов и армян в 449 г. могла иметь соответствующие политические последствия. И в этой связи чрезвычайно интересным представляется другой, помимо записи Приска, документ эпохи. Это послание ВасакаСюни Вардану Мамиконяну, отправленное в августе 449 г. Его приводит в своем труде Лазарь Парпский[102]. Оно было написано при следующих обстоятельствах. Летом 449 г., возвратившись из столицы Ирана в Армению, Вардан Мамиконян решил эмигрировать в Восточно-Римскую империю и поступить на службу к Константинопольскому двору. Целью Васака Сюни было убедить Вардана Мамиконяна остаться в Армении. Предвидя вооруженную борьбу с Ираном, Васак Сюни стремился в его лице сохранить для страны опытного и авторитетного военачальника. Итак, Васак Сюни пишет Вардану Мамиконяну: «Вернись и мы напишем императору послание и отдадим себя в услужение ему и он поверит, что по нашей воле мы ему подчиняем столь большую страну и с радостью и по доброй воле он даст нам войска. Они и мы, объединившись, постоянно в тяжелом положении будем держать владыку Ирана и персов. Но может быть и так, что император рассудит иначе и выгоды своей не поймет.

Пока я был марзпаном Иберии и Албанские ворота были в моих руках много гуннских военачальников завело со мной дружбу клятвенно и с обетами. И сегодня также клятвенно они приходят ко мне.

Вся подать из Армении поступает ко мне. В моих руках все горцакалы (чиновники — Р. Л/) и огромное имущество, которое я отнял у персидских горцакалов в Армении. Все это в моей сокровищнице, и если я часть из этого пошлю к гуннам, то выведу гуннов в таком количестве, что Персидской земли не хватит им на добычу»[103].

После гибели Вардана Мамиконяна в Аварайрской битве с иранскими войсками 26 мая 451 г. послание Васака Сюни оказалось у князя Аршавира Камсаракана, зятя и ближайшего сподвижника Вардана Мамиконяна. Аршавир Камсаракан зачитал его Иездигерду на судилище, устроенном шахиншахом в Ктесифоне над руководителями восстания (лето 451 г.). Лазарь приводит слова Аршавира Камсаракана: «Письмо, которое написал Вардану владетель Сюника есть, печать при нем и находится у нас». И далее Лазарь сообщает: «Персидский царь и знать увидели письма, которые писал Васак, владетель Сюника».

У нас нет оснований сомневаться в точности передачи Лазарем содержания послания. Более того, из приведенных им реплик следует, что он цитирует подлинный документ. План Васака, оглашенный перед Иездигердом, послужил основанием для его обвинения в измене. Заточенный в темницу в Ктесифоне, Васак вскоре умер, не выдержав условий заключения (451 г.).

В своем послании Васак Сюни раскрыл план освобождения Армении от иранского господства в самых общих чертах. Он сообщает минимум информации, но и этот минимум достаточен, чтобы прийти к ряду несомненных выводов. В предстоящей борьбе с Сасанидской державой Васак Сюни рассматривает гуннов в качестве военных союзников армян. Действия гуннов не должны были ограничиться борьбой с иранскими войсками в пределах Армении или Закавказья. Марзпан говорит о куда большей по масштабу военной задаче — вторжении гуннов на собственно иранскую территорию, ограблении «Персидской земли» огромным по численности противником.

Таким образом, следует отметить совпадение намерений Аттилы и Васака Сюни. Эти опасные для Иранской державы планы марзпан предает гласности после неоднократных своих переговоров с гуннскими военачальниками, которые, как он сообщает, установили с ним дружбу, «клятвенно и с обетами». Таким образом, переговоры между сторонами — гуннами и Васаком Сюни велись о заключении военного союза. Важно также отметить, что инициатива ведения переговоров исходила от гуннов. «Они и сегодня приходят ко мне», — пишет марзпан. Цель этой инициативы откровенно формулируется в заключительной части послания.

Вышеуказанное дает основания прийти к следующему заключению. Известия Приска и Лазаря восполняют друг друга. Отсутствие у Приска в перечне народов, которых Аттила намеревался покорить и обложить данью, упоминаний об армянах и грузинах находит свое объяснение в послании Васака Сюни, в приводимых им фактах.

Из послания Васака Сюни явствует, что летом 449 г. в Северокавказской степи, на территории современного Ставрополья, были сконцентрированы массы гуннов, готовые к нападению на Иран.

Как уже было сказано, сведения в послании Васака Сюни существенно дополняют информацию Приска о плане Аттилы. Не приходится сомневаться, что гунны, вступившие в союзнические отношения с армянским князем — это гунны Аттилы, авангард его сил.

В пользу данного положения приведем дополнительные факты и доводы. Очень трудно предположить, чтобы в 449 году в Предкавказье вместо сил Аттилы могло находиться равное им по военной мощи другое гуннское формирование, которое было бы способно угрожать непосредственно Ирану, а не только его приграничным владениям на севере Закавказья.[104] В интересующем нас вопросе решающим доводом являются вполне определенные свидетельства Приска о господстве Аттилы в Предкавказской степи в 449 г., т. е. на территориях, с которых гунны вели переговоры с армянской стороной. Э. Томпсон, К. Гордон, П. Хизр, Μ. И. Артамонов этих свидетельств не рассматривали.

Приск отмечает, что Аттила к моменту посещения его ставки восточно-римским посольством наложил дань на «всю Скифию» (…πάση τη Σκυθικη— Prise.,frag. p. 90).

Приск застал возвращение из похода в Северное Причерноморье гуннов во главе с Эллаком и Онегесием. В результате этого похода Эллак сделался правителем акациров и «других народов», проживавших в припонтийской (причерноморской) Скифии (…των λοιπών εθνών νεμομένών την πρύς τον Πόντον Σκυθικήν… Prise.,Frag. p. 89).

Таким образом, подвластная Аттиле «вся Скифия» включала территории кочевий как акациров, так и «других народов» — племен, местонахождение которых должно быть отнесено в восточные области Северного Причерноморья.

Приск дважды в рассказе о походе Басиха и Курсиха в Мидию и в связи с планом Аттилы указывает: «…страна мидян отстоит на небольшом расстоянии от Скифии», (μή πολλώ διαστήματι τήν Μήδων άφεστάναι της Σκυθικης. — Prise, frag. p. 90).

Здесь подразумевается не только южный географический предел «Скифии» — восточно-европейской степи — в лице Главного Кавказского хребта, за которым на «небольшом расстоянии» расположена Мидия, но также и предел господства Аттилы в «Скифии». Именно на эту, прилегающую к Главному Кавказского хребту, область «Скифии» указывает в рассказе Приска Ромул, отвечая на заданный ему вопрос, по какой дороге может двинуться Аттила «на персов» (ές Πέρσας).

Очевидно, что говоря либо о походе Басиха и Курсиха из Заволжья, либо о планируемом выступлении Аттилы из Подунавья, Приск под Скифией, находящейся от Мидии на небольшом расстоянии, подразумевает Предкавказскую степь.

Расстояние от нее до Мидии, точнее говоря, от Дарьяла до армяно-мидийской границы по Араксу, равное приблизительно 450–480 км, действительно оказывается небольшим по сравнению с 1600–1700-километровой протяженностью «Скифии» — всей южно-русской степи от устья Дуная до Терека. Таким образом, в рассказе Приска (вопреки мнению П. Хизра) отражены реальные географические особенности региона.

Эти же географические реалии повторены Приском и более конкретно: «…Аттила, пожелав идти на нее (Мидию — Р. Μ.). не затратит много стараний и не совершит длинного пути». (Τον ούν Άττήλαν έπ άύτήν ίεναι βουλόμενον ού πονήσειν πολλά, ούτε μακράν άνύσειν οδόν… — Prise. Frag. ρ. 90).

Между обоими этими утверждениями противоречий нет. Первое из них подразумевает господство Аттилы на всем пространстве восточноевропейской степи до Главного Кавказского хребта, т. е. отсутствие здесь на его пути каких-либо преград в лице независимых племенных объединений, (Сообщение Приска о покорении гуннами Аттилы акациров и «других народов Причерноморской Скифии» конкретизирует данное утверждение).

Предстоящий Аттиле «недлинный путь», который указан во втором утверждении, конечно же, равен не протяженности «всей Скифии» до Кавказа, а начинающемуся за ним и уже отмеченному Приском «небольшому расстоянию», которое отделяет «Скифию» от Мидии — армяно-мидийской границы по Араксу. Приск здесь вновь имеет ввиду территории Иберии и Армении — стран, которые не упомянуты вовсе не случайно, а потому что не являлись целями нападения гуннов.

В рассказе о походе в Мидию Басиха и Курсиха Приск отмечает исходный рубеж этого «недлинного» пути — это Дарьяльский проход. Для гуннской (и вообще степной) конницы отрезок пути в 450–480 км от Дарьяла до Аракса мог занять при ровном движении не более 4–5 дней пути[105].

Итак, подчинение центрально-европейским («царским») гуннам «всей Скифии» и обретение ими доступа к Дарьяльскому проходу, вне всяких сомнений, следует связывать с походом Эллака и Онегесия весной 449 г. Следует также заметить, что удержать в покорности кочевников Восточного Причерноморья и Предкавказской степи, вошедших в состав «царства Эллака», можно было при условии оставления там значительной воинской силы — авангарда войск Аттилы.

Как явствует из послания Васака Сюни, летом — осенью 449 г. такая сила действительно стояла за Аланскими воротами в Предкавказье. И тогда же гуннские военачальникии, не раз проходя по Дарьялу, вели переговоры с марзпаном Армении.

Свидетельства Егише и Лазаря Парпского о ситуации в Армении позволяют представить даже в некоторых подробностях обстоятельства, в которых проходили эти переговоры.

К середине лета 449 г., вернувшись из Ктесифона в Армению в сопровождении 700 мобедов и многочисленной иранской администрации, Васак Сюни вместе с ними пребывал в крепости селения Англ, в провинции Цалкотн. Иранские гарнизоны были введены в столицу страны Арташат, крепости Гарни, Артагерс и др… В этих условиях иноземной оккупации Васаку Сюни удавалось вести переговоры с гуннами. Его слова: «И сегодня также клятвенно они приходят ко мне», не оставляют и тени сомнения, что имели место непосредственные и неоднократные его контакты с гуннами. Гуннские эмиссары должны были добираться до Араратской равнины Армении, а затем перейдя Араке, двигаться в Англ — резиденцию марзпана и 700 зороастрийских магов. Где-то, видимо, неподалеку от Англа проходили эти тайные встречи.

Следует отметить, что приезды гуннов в Армению и их возвращения могли состояться при условии, по меньшей мере, нейтральной позиции грузинской стороны. Очевидно, что ее отношение могло быть продиктовано заинтересованностью в политических целях гунно-армянских контактов. Нельзя также и вовсе исключать, что за годы своего пребывания на посту иранского марзпана Грузии (Картли), Васак Сюни мог расположить к себе грузинскую знать.

Обо всех этих контактах и планах, как видно из послания Васака Сюни, спарапет Вардан Мамиконян не знал. Раскрыть их марзпана, видимо, побудила крайняя необходимость. Стремясь сплотить под своим руководством высшую знать, Васак Сюни не желал оттолкнуть от себя могущественный род Мамиконянов. Их главе Вардану Мамиконяну он отводил роль военного вождя восстания, себя же, по всей видимости, прочил на роль его верховного — политического руководителя.

Готовясь к решительной схватке с сильнейшим противником, верховный правитель Армении рассматривал два возможных варианта развития событий.

В первом из них, Армения добровольно входила в состав Восточно-Римской империи. И уже в статусе подданных императора вместе с римскими войсками армяне вступали в войну с Ираном.

Во втором случае, Армения самостоятельно начинала освободительную войну, опираясь на поддержку могущественной гуннской группировки из Предкавказской степи. Приход гуннов виделся марзпану более вероятным, чем вступление империи в большую войну на Востоке.

В отличие от локальной римско-иранской войны 441 г., в этой должен был решиться фундаментальный вопрос о раскладе сил на Ближнем Востоке. Васак Сюни небезосновательно допускал, что Восточная империя к такому напряжению сил окажется неготовой: «Император своей выгоды не поймет». (Неудача переговоров восставших армян с Константинопольским двором весной — летом 450 г. подтверждает его правоту). Однако решительное предпочтение оказанное Васаком приходу гуннов, несомненно, мотивировалось не только пониманием того, что военные возможности Константинополя ограниченны. Именно благодаря вступлению гуннов в войну с Ираном, Васак Сюни мог еще более укрепить свое главенствующее положение в Армении, что, в свою очередь, видимо, отвечало его далеко идущим целям. И Егише и Лазарь приписывают ему стремление к обретению царской власти. Нет ничего невероятного в том, что влиятельнейший нахарар мог вынашивать подобные планы. С переходом Армении под господство Римской империи они были бы неосуществимы.

Получив послание Васака Сюни, Вардан Мамиконян прибыл в ставку Васака Сюни и приступил к подготовке восстания. Долгое сокрытие от него переговоров с гуннами могло, конечно, укрепить его личное недоверие к марзпану. Васак Сюни в своем послании — хотел он того или нет — раскрыл свои политические возможности. Именно с ним — первым лицом в нахарарско-княжеской иерархии Армении и одновременно ее иранским наместником — гунны поддерживали сношения и договаривались о союзе. Для Вардана Мамиконяна, и сгруппировавшихся вокруг него представителей армянской знати, возвышение рода Сюнидов вплоть до возможного обретения им царской власти над страной, по всей видимости, представлялось не той целью, ради которой они готовы были подняться на борьбу с Иранской державой.

В 449 г. Аттила планировал нанести поражение Иранской державе и сделать своим данником шахиншаха Иездигерда II. Достичь Ирана Аттила намеревался пройдя через Кавказ и по союзной гуннам Армении.

Планируемому походу имелся давний прецедент — поход в Мидию «царских» гуннов под водительством Басиха и Курсиха. При дворе Аттилы об этом событии помнили.

Стремление гуннов к установлению союза с армянами (в канун их восстания против Ирана), вне всяких сомнений соответствовало общим внешнеполитическим установкам Аттилы. Как показывают факты, при всем своем могуществе Аттила никогда не пренебрегал дипломатической подготовкой своих военных предприятий. Стремясь учитывать особенности внутри — и внешнеполитического положения противника, Аттила важное место в реализации своих замыслов отводил военнополитическим союзам. Так, в 441 г. гунны вторглись в балканские провинции Восточной империи в момент ее войны с Ираном. (Marc. сот. Chron., р. 80) и отправки ее значительных сил флотом против вандалов на Сицилию и в Африку. Дж. Б. Бэри даже полагает, что имел место союз гуннов и вандалов[106], хотя в источниках и нет прямых свидетельств о гунно-вандальских сношениях в 441–443 ^_гг.

Внешнеполитические установки, нацеленные на раскол в стане противника и обретение союзников, четко проявились в попытках Аттилы в 450–451 гг. предотвратить образование коалиции вестготов и Западной Римской империи, в использовании междоусобицы франков — привлечении части из них на свою сторону. Как стратегически масштабно мыслящего политика Аттилу характеризует его попытка в канун похода в Галлию в 451 г. заручиться против вестготов поддержкой вандальского королевства (Prise. Frag., 15).

Приготовления к походу против Ирана определили политику Аттилы в отношении Восточно-Римской империи в 449 г. Установление с ней прочного мира было необходимым условием для совершения далекого похода за Кавказ.

Непомерное бремя дани, которую Империя выплачивала Аттиле по соглашению 447 г. (после разрушительного для балканских провинций гуннского нашествия в том же году) подтолкнуло константинопольский двор весной 449 г. к весьма опрометчивому шагу — попытке организовать убийство Аттилы.

Идея эта исходила от Хрисафия, придворного евнуха, обладавшего большим влиянием на Феодосия II[107]. Феодосий лично одобрил этот замысел (Prise. Frag. 7). К его исполнению был привлечен, прибывший в Константинополь посол Аттилы, Эдекон, он же — один из начальников караула правителя гуннов.

Сразу же по возвращении к Аттиле Эдекон раскрыл ему заговор[108].

С раскрытием заговора константинопольского двора Аттила получал «моральные» основания для возобновления войны, к которой Восточная империя, еще не оправившаяся от поражения 447 г., была не готова. И весьма показательно, что в этой ситуации Аттила, зная о происках Феодосия и его двора, на встрече с Максимином, перед отъездом последнего в Константинополь, обсудил заключение нового мирного договора (Prise. Frag. 8 р. 91).

Аттила потребовал прислать к нему на переговоры в качестве послов представителей высшей сановной знати империи — Нома, магистра официй и Анатолия, до 447 г. бывшего главнокомандующим войск на Востоке[109]. Анатолий представлял империю на переговорах с Аттилой о заключении мира (перемирия) в 447 г. (Prise. Frag. 5. р. 74; Frag. 13. р. 97).

Приск сохранил известие об эпизоде, который был беспрецедентен в отношениях Восточной империи с варварским миром. Уже после того, как Феодосий и его приближенные приняли требование Аттилы об отправке к нему Нома и Анатолия, в Константинополь явились послы Аттилы Орест и Эсла. На аудиенции у Феодосия они изобличили его в покушении на жизнь их повелителя в оскорбительных для императора выражениях: Аттила самой судьбой поставлен «господином» Феодосия, а он злоумышляет против его жизни «как низкий раб», (ώς πονηρός οίκέτης — Prise. Frag. 12. p. 97). Этим Аттила дал выход своему гневу, конечно, зная, что унижение императора останется для него безответным. Феодосию и его приближенным ничего не оставалось, как желать сохранения мира на условиях договора 447 г. (Prise. Frag. 13. р. 97), от которого они рассчитывали избавиться, организовав убийство Аттилы.

Осенью 449 г. Аттила принял Нома и Анатолия. Вопреки тревожным ожиданиям константинопольского двора, мирный договор был заключен на благоприятных для империи условиях. Аттила не только поклялся сохранить мир. Победитель уступил побежденной стороне правобережье Дуная, захваченное гуннами в ходе нашествия в 447 г… Оно простиралось в длину от Паннонии до Нов Фракийских (близ современной Русе)[110] и в ширину на юг до Наиса (Ниш), разгромленного Аттилой в 447 г. (Prise. Frag. 7. р. 76).

Аттила отпустил без выкупа множество пленных (καί αίχμαλώτουσ άνευ λύτρων άφήκε πλείστους — Prise. Frag. 14). Как поясняет Приск, так он поступил, угождая (χαριζόμενοσ) Анатолию и Ному, в чем можно усматривать указание на необговоренность этого жеста заранее. Аттила даже отказался от требований о выдаче ему всех перебежчиков (из среды гуннов), нашедших убежище в империи, при условии, что восточно-римские власти не будут принимать новых.

Был отпущен за выкуп переводчик Бигила — один из участников заговора с римской стороны, и «прощен» Хрисафий — также за денежную плату. Единственным условием перемирия 447 г., которое осталось в силе в 449 г., была ежегодная выплата империей дани в размере 2100 литр, золотом.

Мирный договор империи с Аттилой в 449 г. менее всего следует считать заслугой ее дипломатов. Е. А. Томпсон широкие уступки Аттилы — уход из южного Подунавья, отказ от выдачи ему перебежчиков, возвращение пленных — приписывает стараниям Анатолия и Нома[111]. В действительности Приск всего лишь перечисляет уступки со стороны Аттилы, заявленные им в ответ на «ласковые» речи и многочисленные дары восточно-римских послов. (Анатолий и Ном не смогли, а может и не пытались убавить бремя дани, разорявшей империю).

Перевес сил был, явно, на стороне гуннов и их военных сателлитов — племен Подунавья. Позиция Аттилы на переговорах прежде всего была, конечно, продиктована его собственным интересом, а не наоборот.

Ф. Альтхейм, А. Джонс, П. Хизр уступчивость Аттилы в отношении Константинополя осенью 449 г. объясняют его приготовлениями к войне с Западной империей, начатой в марте 451 года[112]. По их мнению, Аттила стремился обезопасить свой тыл, свои владения за Дунаем от угрозы со стороны Восточной империи.

Можно было бы согласиться с этим объяснением, если не приготовления Аттилы к войне с Ираном — подчинение Эллаком и Онегесием «всей Скифии», выход гуннов в Предкавказье — «к Мидии», а затем и ведение ими переговоров с Васаком Сюни. Все эти события происходили весной — летом 449 г.

Конфликт Аттилы с Равеннским двором, означавший переориентацию его интересов с Ближнего Востока на римский Запад, засвидетельствован в источниках не ранее чем с лета-июня 450 г. Важно подчеркнуть, что заключению мирного договора Аттилы с Восточной империей осенью 449 г. предшествовали переговоры гуннов с Васаком Сюни (август 449 г.). Между обоими этими событиями следует усматривать прямую связь.

Уступчивость Аттилы на переговорах с Восточной империей осенью 449 года останется все-таки трудно объяснимой ввиду того, очевидного, на наш взгляд, обстоятельства, что империя практически была не в состоянии угрожать территориальному ядру державы Аттилы — областям, занятым гуннскими племенами.

Как явствует из описания Приском маршрута восточно-римского посольства в ставку Аттилы в 449 г., непосредственные его владения находились на востоке Большой Венгерской низменности, за Кёрешем, ближе к верховьям Тисы,[113] на достаточно отдаленном расстоянии от римской границы по Дунаю. Роль надежного заслона играли проживавшие в самой Дакии зависимые от гуннов гепиды и остготы.

Иной стратегический расклад между вооруженными силами Аттилы и Восточной империи должен был неизбежно сложиться на ближневосточном театре военных действий, по мере осуществления гуннского вторжения через Армению в Иран. Известный путь по Араратской равнине (пройденный еще в 36 г. до н. э. Марком Антонием) в 450 г. пролегал в 250 км (по прямой) от военного оплота Восточной империи в западных областях Армении — Феодосиополя, на месте древнеармянского Карина на верхнем Евфрате.

Аттиле в своем движении по центральной Армении на юг предстояло оставить Феодосиополь — оплот восточноримских войск — у себя на правом фланге и в тылу.

В Армении Империя обладала большими возможностями непосредственно угрожать интересам Аттилы, его живой силе, чем из Фракии и Мезии его владениям на севере Дакии.

Принимая во внимание данное обстоятельство, можно полагать, что уступки Аттилы, сделанные Феодосию II в 449 г., имели своей целью прежде всего обеспечить нейтралитет Империи в его войне с Иранской державой, обезопасить его тыл в Армении.

Таким образом, в ходе более чем годовых приготовлений к походу за Кавказ, гуннами были тщательно учтены расстановка сил в регионе, его геополитические реалии. В отношениях с Константинополем Аттила проявил максимум дипломатической изворотливости. После угроз возобновить войну, он широтой уступок понуждал Феодосия II и его двор особенно дорожить долгожданным мирным договором и, потому воздерживаться от действий, которые могли бы поставить неожиданные приобретения под угрозу.

Итак, 449 г. для Аттилы был заполнен активными приготовлениями к исполнению его крупнейшего после нашествия в 447 г. на Балканах военного замысла — походу за Кавказ.

С победой над иранским шахиншахом Аттила должен был обрести право на официальное принятие великодержавного титула басилевса (ставшего практически прерогативой императора на грекоязычном Востоке) и тем самым сравняться по статусу с обоими императорскими домами.

Однако в марте 451 г. вместо похода на Восток Аттила выступил в поход на Галлию против Западной империи. Уже с лета 450 г. Аттила идет на решительное и бесповоротное обострение отношений с Равеннским двором.

Приск (Prise. Frag. 15. р. 98). и Марцеллин комит (Marcel, com. Chron. р. 79), а вслед за ними Иордан и Иоанн Антиохийский (Joan Ant. Frag. 192,2) связывают решение Аттилы объявить войну Западной империи с тайным обращением к нему сестры Валентиниана III Юлии Граты Гонории (дочери Галлы Плацидии и императора Флавия Констанция) с предложением о вступлении с ним в брак.

Обращение Гонории, по словам еще Дж. Б. Бэри, предоставляло Аттиле «блестящий предлог» для развязывания конфликта[114].

Повелитель гуннов потребовал от Валентиниана III не только отпустить к нему сестру, но и передать ей императорскую власть и половину империи в качестве приданого[115]. Выдвинув неприемлемые притязания к Равеннскому двору, Аттила выискивал casus belli[116].

Стремительность и решительность его ответных действий на послание Гонории свидетельствуют о том, что к этому моменту им были уже оставлены намерения двинуться на Иран.

Как уже было отмечено, по мнению большинства ученых, к войне на Западе Аттила стал готовиться еще в 449 г., заключив «Второй Анатолиев мир» с Восточной империей.

Здесь, однако, (в отличие от предыдущих исследователей) следует не ограничиваться констатацией наличия завоевательных планов в отношении Западной империи, а в свете фактов, установленных выше, прежде всего указать на имевшую место решительную переориентацию интересов Аттилы с Ирана на Запад.

Необходимо ответить на вопрос, что же должно было побудить Аттилу отказаться от столь тщательно подготовлявшегося иранского похода? Причиной здесь, конечно, послужило не брачное предложение римской принцессы. Причину следует искать в фактах военно-политического характера, которые могли иметь значение для дальнейшей реализации военных планов Аттилы.

Следует обратить внимание на события, которые произошли в Армении с зимы по лето 450 г.

В октябре 449 г. Вардан Мамиконян по приглашению Васака Сюни прибыл в его ставку в селении Англ, где располагались также зороастрийские маги и отряд иранских войск. В декабре 449 г., сконцентрировав свои силы, Вардан Мамиконян поднял восстание. Иранские войска и зороастрийские маги в Англе были перебиты. Восставшие быстро овладели центром Армении, где от иранских гарнизонов были очищены Арташат, Вагаршапат, Артагерс, Гарни и др.

Важно указать, что решение о восстании было принято втайне от Васака Сюни, а само выступление началось вопреки его желанию. Позиция Васака Сюни предстает абсолютно ясной и последовательной, если учесть, что Дарьяльский проход в это время года был непроходим, и, следовательно, Аттила мог совершить вторжение — прийти в Армению только весной, не ранее апреля-мая следующего, 450 г. Васак Сюни рассчитывал выступить против Иранской державы совместно с гуннами, и опираясь на них. Точка зрения, объясняющая его позицию в канун восстания приверженностью Иранскому господству[117], не учитывает факта его переговоров с гуннами и потому не имеет под собой оснований.

В форсировании Варданом Мамиконяном развязки событий, несомненно, отразилось глубокое противоречие между двумя крупнейшими феодальными домами Армении — Мамиконянами и Сюнидами. (Это соперничество по мере развития восстания переросло в открытый конфликт, предопределивший во многом исход борьбы.)

Выступление Вардана Мамиконяна имело своим результатом не только ликвидацию иранской оккупации Армении, но одновременно также и лишение Васака Сюни реальной власти. По сообщению Егише, Васак Сюни был арестован[118], но вскоре сумел добиться своего освобождения (клятвенно заверив восставших в своей верности) и остаться при них, как поясняет Лазарь Парпский, «с тайным намерением восстановить свое положение». Однако с зимы 449 г. по осень (сентябрь) 450-го года марзпан не играл в событиях руководящей роли. Его падение должно было означать для гуннов потерю влиятельного союзника, способного обеспечить военно-политическую опору в Армении.

Военное и политическое руководство в странесосредоточилось в руках Вардана Мамиконяна. Это означало решительную перемену во внешнеполитической ориентации Армении.

Как известно, в сохранившихся фрагментах трудов греческих историков V века почти не отражены отношения Восточной империи с Арменией и Иранской державой. Из труда Приска дошли лишь факты, относящиеся к 460–470֊м годам. Этот пробел восполняют данные Егише и Лазаря.

Оба армянских историка сообщают о посольстве, которое было отправлено к Феодосию И Варданом Мамиконяном и его сторонниками. Уже в январе 450 г. армянское посольство в составе видных представителей нахарарской знати и во главе с младшим братом Вардана Мамиконяна — Амаяком прибыло в Константинополь. Их целью было заполучить военную помощь от империи, т. е. добиться ее вступления в войну.

Послы были приняты Феодосием II: «предстали перед великим царем и зачитали прошение Армянской страны». Согласно Егише, им дано было поручение предложить Феодосию принять армянскую знать в свое подданство, «если он пожелает».[119] Таким образом, был поставлен вопрос о переходе Армении под верховенство Восточной Римской империи. Таковой должна была быть плата за большое военное выступление Восточно-римской империи против Ирана. Необходимо при этом иметь в виду, что армянские княжества («сатрапии») западной части Армении, присоединенные к Римской империи по римско-иранскому договору 387 г., в этот период еще обладали широкой автономией, которая предполагала фискальный иммунитет, обладание собственными вооруженными силами, право передавать земельные владения по наследству.[120]

Обращение армянской знати за военной помощью к Восточной империи должно быть рассмотрено в связи с военными планами Аттилы в отношении Ирана, соотнесено с ними. Оно означало радикальную перестановку политических сил в регионе, путало все «политические карты».

Аттила, готовый к вторжению в Иран, неожиданно оказался перед перспективой столкновения за Кавказом, в Армении не с Ираном, а с Восточно-римской империей, чей нейтралитет являлся важнейшим условием успеха его антииранского замысла. (Ради обеспечения этого нейтралитета Аттила пошел на значительные ей уступки в 449 г.)

Вступление в Армению восточно-римских войск и установление ими контроля над страной, будучи самыми вероятными следствиями новой, проимперской (провизантийской) ориентации армянской знати, должно было, неизбежно, лишить Аттилу безопасного тыла в войне с Ираном, по меньшей мере ставило в зависимость от них его коммуникации через Армению и Кавказ.

Очевидно, что попытка Вардана Мамиконяна вовлечь империю в войну на Востоке исключала для Аттилы саму возможность действовать за Кавказом. Перед ним, несомненно, открылась перспектива весьма неопределенной, даже хаотической ситуации, чреватой самыми неожиданными поворотами и угрозами. Эта неясность для Аттилы в политической картине на Востоке весной 450 г. должна была усугубиться и вследствие позиции самого Феодосия, который медлил с ответом армянской стороне. Согласно Егише, Феодосий «желал, чтобы церкви не подвергались поруганию язычниками, но надеялся на мирное решение дела». Лазарь Парпский, напротив, говорит об обещании Феодосия «помочь войском». Эти расхождения в известиях Лазаря и Егише, по всей видимости, отражают неопределенность позиции константинопольского двора по столь сложному вопросу как наступательная война против Ирана. (Налицо были и факторы, казалось, благоприятствующие положительному решению: военная поддержка со стороны армян, вовлеченность Иездигерда II на данный момент в военные действия против кидаритов и эфталитов.)

Рассмотрение вопроса было передано в сенат, что означало его нескорое решение. 28 июля Феодосий II скоропостижно скончался, так и не приняв решения по восточному вопросу. Последний месяц (с начала июня) императора, видимо, занимал другой внешнеполитический вопрос — обострившиеся отношения между Аттилой и Западной империей. Валентиниан III был решительно не согласен с предложением Феодосия отпустить Гонорию к Аттиле (Joan. Ant. Frag. 199,2). Сам Аттила уже окончательно решил идти войной на Запад, а не на Иран. Дальнейшее сохранение неопределенности с выбором очередной большой военной цели, состояние военного бездействия были несовместимы с его положением верховного правителя варварских племенных союзов от Подунавья до Кубани, для которых, как известно, война была «постоянным промыслом».[121]

Преемник Феодосия II Маркиан, вскоре после вступления на престол 25 августа 450 г., отверг обращение армянской стороны о военной помощи и подданстве. Одновременно Маркиан внес ясность и в отношения империи с Ираном, где, явно, были встревожены сношениями восставших с Константинополем. Оба армянских историка сообщают о посольстве, которое отправил Маркиан к Иездигерду (сентябрь — октябрь 450 г.). (Во фрагментарных известиях греческих авторов политика империи на Востоке в 450 г. не отражена.)

Восточно-римские послы обещали Иездигерду «не оказывать восставшим армянам помощи ни войском, ни оружием, ни каким-либо содействием». Результатом переговоров, по словам Егише, «стало единство двух царей». Маркиан воздерживался от наступательных действий не только на Востоке, но и на Дунае, в отношениях с Аттилой (451).

Уже уверенный в нейтралитете Маркиана, Иездигерд двинул против Армении 10-тысячную конницу, которую он с зимы 449^450 гг. сконцентрировал в Албании. В октябре 450 г. она была разгромлена Варданом Мамиконяном близ Халхала. Победа армянских войск вызвала подъем освободительного движения против Сасанидского Ирана в Албании. При поддержке албанов Вардан Мамиконян совершил поход на Чора Пахак — крепость на месте Дербента, закрывавшую проход кочевникам предкавказских степей за Кавказ[122]. Несмотря на упорное сопротивление иранского гарнизона, крепость пала, и в «страну гуннов» для заключения с ними союза отправился глава албанской царской династии князь Ваган (данные Егише, Лазаря Парпского).

Лазарь Парпский четко обозначает местонахождение этой «страны гуннов». Она же — «княжество гуннов» отграничивалась от Албании крепостью, «занятой персидскими воинами», т. е. начиналась сразу за Дербентом. Егише приводит этноним кочевников Северного Дагестана — хайландуры. Во главе них стоял «царь» — вождь по имени Бел. Егише называет его гунном[123].

Сообщения Егише и Лазаря относительно положения гуннов Северного (равнинного) Дагестана в 440֊е гг. не оставляют сомнений в том, что эти кочевники не находились в подчинении у Аттилы в 448–449 гг., в момент распространения его господства на территорию современного Ставрополья.

В сентябре — октябре Дарьял был еще проходим, к тому же грузинская (картлийская) знать еще поддерживала Вардана Мамиконяна (до весны 451 г., когда она вновь перешла на сторону Васака Сюни). Тем не менее, от побережья Куры Вардан Мамиконян совершил поход не к Дарьялу, а к Каспию, на крепость Чора, с целью открытия Дербентского прохода и вступления в союз с гуннами-хайландурами. (Хайландуры, конечно, не были силой, сопоставимой с той, которая летом 449 г. пребывала в Предкавказье). Попытка Вардана Мамиконяна привлечь к союзу именно этих гуннов, а не силы Аттилы, объяснима, бесспорно, уходом к этому времени последних из Предкавказья. Аттила уже концентрировал свои войска в Паннонии, чтобы весной следующего 451 г. повести их в Галлию, против вестготов и Западной Римской империи.