Гунны в отношениях с Ближним Востоком и Римским Западом

ГЛАВА 3 ПОХОД АТТИЛЫ В ИТАЛИЮ: АТТИЛА И СУДЬБА

В марте 451 г. Аттила, «господин скифских и германских царств», двинул на Галлию всю военную силу племен от побережья Северного моря до донских и кубанских степей. Гунны и остальные кочевники — акациры, соросги, отборные контингенты германцев — гепидов, остготов, ругов, скиров, герулов, свевов и др. перешли Рейн. 7 апреля пал Мец — оплот господства Римской империи на северо-востоке Галлии[124]. За полвека вторжений варваров Мец оставался неприступен. Григорий Турский скорбит об истреблении его жителей, разрушении церквей[125]. В огне гибли города и селения от Мозеллы до Лигера (Луары). Страшного погрома избежали северные области Галлии — Аттила их обошел. Его целью был Аврелиан (Орлеан) — большой и хорошо укрепленный город на Луаре. С захватом Аврелиана Аттила открывал себе путь на юг Галлии, в королевство вестготов с центром в Толозе (Тулуза). В конце апреля Аврелиан был осажден. В городе укрылось население с его окрестностей. Денно и нощно «могучие тараны» сокрушали крепостные стены[126]. Осадную технику у гуннов обслуживали греческие мастера из пленных и германцы.

Веру защитников Аврелиана в скорое спасение крепил епископ города Аниан. Он ездил к Флавию Аэцию, патрицию в его ставку в Арле и успел вернуться к своей пастве с наказом главнокомандующего выстоять, продержаться до его прихода. За время осады Аврелиана Аэций завершил объединение военных сил Римской Галлии.

Иордан приводит перечень его войск. Галло-римские континенты отмечены им по местам своего территориального происхождения[127]. Велико было число федератов — новопоселенцев на территории Галлии: бургунды, аланы из страны Арвернов (Овернь), прирейнские франки, саксоны. В Арль к Аэцию со всеми войсками явился Теодорих, король вестготов вместе со своим сыном — наследником Торисмундом. Еще недавние враги — галло-римляне и вестготы объединились перед лицом общей угрозы. Присоединение к империи вестготов было большим дипломатическим успехом Аэция. Напротив, у Аттилы союзников в Галлии не оказалось. Багауды, по всей видимости, сохранили нейтралитет и не поддержали ни одну из сторон. Король вандалов Гейзерих, вопреки явным ожиданиям, не пристал со своим многочисленным флотом к берегам Норбанна или Массилии, в тылу у вестготов.

Аэций и Теодорих подошли к Аврелиану 14 июня[128], в критический для города момент. Стены его были во многих местах изрядно разрушены, полчища Аттилы готовились к решающему штурму. Появление больших сил противника заставило Аттилу снять осаду, Аттила совершил значительный отход на восток, на так называемые Каталаунские или Мавриакские поля — обширную равнину, удобную для действий его огромных воинских масс. Сюда же подошли Аэций и Теодорих. В 20-х числах июня на Каталаунских полях произошло крупнейшее сражение эпохи Великого переселения народов[129]. Пространный рассказ о нем сохранил Иордан. Он не дает четкого и целостного изложения боевых действий, оставляя место для вопросов. Иордан осуждает войну вообще, по его словам, «истребление народов, просходящее по безумному порыву единого ума» (пер. Е. Ч. Скржинской). Иордан имеет в виду здесь зачинателя войны Аттилу. Автора труда по истории варварских племен сокрушивших Римскую империю, волнуют людские страдания на войне. Он прерывает описание битвы, чтобы рассказать о глубоко впечатлившем его факте: протекавший по Кагалаунским полям ручей превратился от пролитой крови в широкий поток, а раненые и умирающие — гунны и их противники, пьют из него. Он не делит участников битвы на «своих» и «чужих» в отличие от Приска — своего информатора, который обычно противопоставляет римлян и варваров.

Нельзя не заметить глубокого пессимизма Иордана относительно возможности народов жить без войн. «Доказано, — признает он, — человеческий род живет для царей», они «в одно мгновение уничтожают то, что природа производила веками» (Пер. Е. Ч. Скржинской). Ненависть (odium) «воодушевила всех вооружиться друг против друга» (lord.,Get., §. 193–194). Несомненно, однако, и то, что осуждая войну, Иордан предельно абстрагируется от конкретно-политической действительности, от того факта, что в 451 году население Галлии боролось с угрозой иноземного порабощения и разорения, разрушения основ своей цивилизации.

В битве на Каталаунских (Мавриакских) полях гунны во главе с Аттилой стояли в центре боевого построения, левый фланг образовали остготы (остроготы) во главе с их вождем Велимиром, правый — гепиды во главе с Ардарихом. Остальные массы гуннских сателлитов расположились на обоих флангах.

Против гуннов Аэций в центре поставил галло-римскую пехоту, аланскую конницу и вестготов во главе с Торисмундом[130]. Вестготы под началом Теодориха занимали полностью правый фланг и стояли против остготов. Бургунды, саксоны, арморициане, франки образовали левый фланг и противостояли гепидам.

Посреди равнины, между вражескими армиями возвышался большой и пологий холм (collis) — он же, в другом месте рассказа Иордана — «гора». Аэций и Торисмунд успели занять его раньше Аттилы, тем самым поместив центр своего фронта на выдающуюся вперед возвышенность.

Перед Аттилой стояла задача овладеть этой высотой, разбить центр противника. Однако, гуннская конница, скованная на своих флангах остготами и гепидами — в основном пешими, чем конными войсками, была лишена пространства для широкого маневра и потому не имела возможности применить тактику степной кавалерии — подвижную, дистанционную стрельбу из луков[131].

К тому же Аэций сделал свою пехоту почти неуязвимой для стрел. Он построил ее на вершине холма «черепахой» (testudo — Jord. 204) — стеной из овальных щитов с фронта и с крышей из щитов, поднятых и сомкнутых над головами.

Аттиле оставалось единственно возможное решение — атаковать противника в лоб. Противник навязывал свои условия битвы.

Гуннская конная масса быстро взошла на холм и разбившись об стену щитов, отхлынула к его подножью. По словам Иордана «Аэций и Торисмунд с легкостью низвергли подошедших гуннов» (Пер. Е. Ч. Скржинской).

В битве наступило краткое затишье. Аттила построил кавалерию к новой атаке. Проезжая вдоль ее фронта, Аттила поднимал ее боевой дух: «Смотрите, — указывал он на противника, — Вот уже до вашего натиска поражены враги ужасом. Они ищут высот (excelsa), занимают курганы (tumulus — P. М.). Пусть воспрянет дух ваш, пусть вскипит ваша ярость! Ранен ли кто, пусть добивается смерти противника, невредим ли — пусть насытится кровью врагов… Кто может пребывать в покое, если Аттила сражается…» (Пер. Е. Ч. Скржинской).

Из данных Иордана вырисовываются яркие подробности битвы. Аттила лично повел конницу на вершину холма. Он решил убить Аэция даже ценой собственной гибели. Иордан оставил следующие строки о фронтальной сшибке гуннской конницы с галло-римской пехотой и аланами: «сходятся в рукопашном бою: сражение жестокое, переменное, чрезвычайно упорное» (manu manibus congrediuntur, bellum atrox, multiplex immane pertinax»)[132]. Одновременно на левом фланге войск Аттилы остготы в братоубийственной сече одолели вестготов. Теодорих ударом копья был сброшен с коня и затоптан своими же в повальном бегстве.

С этого эпизода в рассказе Иордана начинаются неясности. Он более не сообщает как развивались события на правом фланге войск Аэция, где были разбиты вестготы, а их король убит, но сразу говорит о поражении Аттилы на центральном участке сражения в битве за вершину холма. «Тут (tunc) везеготы, отделившись от аланов, напали на гуннские полчища (caterva), и чуть было не убили Аттилу, если бы он заранее (prius), предусмотрев это, не бежал (fugisset) и не заперся со своими за оградами лагерей» (Пер. Е. Ч. Скржинской).

Итак, из сообщения Иордана явствует, что после гибели Теодориха вестготы нанесли тяжелый удар гуннам, сражавшимся за вершину холма. Данные факты неизбежно порождают вопросы. На каком этапе сражения и каким образом мог быть осуществлен этот удар, если перед этим вестготы понесли поражение от остготов? Очевидно, что у Иордана в этой части рассказа речь идет не о войсках Теодориха, образовывавших правое крыло, но войсках Торисмунда, занимавших холм вместе с галло-римской пехотой. Не вызывает сомнений, что гуннов во главе с Аттилой атаковали войска Торисмунда[133].

В вырисовывающуюся последовательность боевых действий (поражение вестготов Теодориха и атака Торисмунда против гуннов) должен быть включен важный факт, опущенный Иорданом по мере сокращения труда Ириска, а именно победа Торисмунда над остготами Велимира в решительном бою.

В условиях, когда остготами было опрокинуто правое крыло коалиционной армии и, как следствие, возникла угроза флангу, а может быть и тылу галло-римской пехоты, Торисмунд практически был не в состоянии атаковать сразу центр противника, т. е. самих гуннов во главе с Аттилой.

На его пути стояло препятствие — войско Велимира.

В известии Иордана дана примечательная деталь: Аттила, по его словам, предусмотрел эту атаку заранее (prius) и потому бежал, — иначе говоря, отступил с высот, т. е. имел некоторое время для отхода.

Таким образом, Торисмунд контратаковал гуннов не в разгар их сражения с пехотой Аэция, а уже в момент их отступления, на спуске с высоты.

Итак, следует выделить решившее исход всего сражения обстоятельство — победу Торисмунда над Велимиром. В результате мы можем представить наиболее вероятную картину развития сражения.

После поражения и гибели Теодориха на правом фланге, ситуацию спас его сын Торисмунд. Он из своего расположения в центре (и на вершине) атаковал остготов, а не гуннов и далеко отбросил своих сородичей — врагов. И только после этого успеха обратился против Аттилы. В сражении наступил перелом. Гунны, вовлеченные в бой за вершину холма, оказались под угрозой удара во фланг и тыл, т. е. прямого окружения.

Как это следует из свидетельств Иордана, в пылу боя за высоту Аттила не терял из виду положения на флангах и вовремя оценил опасность.

Аттила принял решение отступить, решение трудноисполнимое и рискованное. Необходимо было осуществить разворот кавалерийской массы — сначала задних рядов, затем передних — отозвать своих всадников, упорно рубившихся с галло-римлянами и аланами. Стремительный сход гуннов с возвышенности противник принял за бегство. Аттила «бежал» (fugisset). Именно в этот момент на спуске в «полчища» гуннов (Hunnorum caterva) ударили вестготы — конница и пехота.

Гунны понесли большие потери, — сам Аттила был ранен, едва не убит, — но смогли отойти за ограду из поставленных в круг и сцепленных между собой повозок. Там они спешились и под их прикрытием повели беспрестанную стрельбу из своих дальнобойных луков. Рои стрел не позволяли вестготам сделать и шагу вперед.

Над Мавриакскими полями сгустились сумерки. Ночью Торисмунд подвел свои войска к гуннским повозкам, но был внезапно атакован, ранен в голову, сбит с коня и с трудом вынесен из гущи боя. Вестготы отошли на исходные позиции. Ночной бой у лагерей был заключительным аккордом громадной битвы. Следующий день, затем ночь и еще день противники оставались на поле брани. Гунны не выходили из-за телег, готовились к отражению штурма. Но штурма не последовало. Провозгласив себя королем, Торисмунд поспешил с войсками в Толозу — утвердить свою власть в королевстве. Ушел со своей армией и Аэций, поле битвы осталось за Аттилой.

Заключительный этап сражения — его переломный момент, ознаменованный отступлением гуннской конницы, требует обратить внимание на поведение римского главкома. Не приходится сомневаться, что бросок, вслед сходящим с возвышенности гуннам, аланской конницы, переход в наступление галло-римской пехоты могли бы поставить гуннов, уже отражавших яростный натиск вестготов, в крайне тяжелое положение. Иордан говорит, однако, исключительно об атаке вестготов. Вестготы отделились от алан (Jord. 210), которые оставались в распоряжении Аэция. Очевидно, что римский главком, не поддержал атаку Торисмунда. Допустить, что Иордан мог ввиду отсутствия особого интереса к военной истории или по небрежности умолчать о сокрушительном ударе Аэция в тыл Аттилы (как, например он, действительно забывает о битве гепидов с бургундами на правом фланге гуннов) — невозможно, хотя бы потому, что имей место этот удар — гибель гуннов была бы неминуема. Молчание на этот счет Иордана выдает политическую позицию римского полководца, который с возвышеннсти наблюдал за смертельной схваткой врагов Римской империи — вестготов и гуннов, варваров с варварами. Действия как и бездействие Аэция были в конечном итоге подчинены политическому расчету. Чрезмерное усиление Вестготского королевства в результате поражения гуннов было чревато угрозой римскому господству в Галлии. Аэций полагал сохранить гуннов в качестве военного противовеса вестготам и прочим врагам Западной империи. Иордан недвумысленно сообщает, что именно с этой тайной целью Аэций убедил Торисмунда отказаться от попыток штурмовать лагерь Аттилы и поскорее вернуться в Тулузу, чтобы предупредить возможные притязания на трон со стороны его братьев[134].

Несмотря на свой упорный и ожесточенный характер сражение на Мавриакских полях не имело решительного исхода. Под вечер, однако, преимущество оказалось на стороне антигуннской коалиции. Сами гунны не были разбиты, разбиты были остготы. Их поражение на левом фланге определило судьбу битвы, лишило Атилу возможности добиться победы на центральном участке фронта.

Как полководец, Аэций превзошел Аттилу. Ему удалось быстрее Аттилы занять стратегически выгодную высоту и навязать противнику свои условия боя — лобовые атаки снизу вверх по возвышенности. Когда же для его армии сложилась угрожающая обстановка он ввел в сражение на своем правом фланге войска Торисмунда — практически свой боевой резерв (Торисмунд, как отмечает Иордан, признавал авторитет Аэция и следовал его советам). Парировать этот удар Аттиле оказалось нечем. Он смог лишь в сложнейшей ситуации осуществить организованный отход своей конницы.

Потери с обеих сторон были велики. «Трупы вправду бесчисленны» — констатирует Галльская хроника[135]. Иордан приводит общую для всех цифру потерь: 165 тысяч убитых. Будучи, явно, завышенной, она, тем не менее, свидетельствует о многочисленности войск Аттилы и Аэция[136].

С Мавриакских (Каталаунских) полей Аттила ушел за Рейн, в свои владения в Дакии. (Возобновить наступательные действия после понесенных потерь он был не в силах).

В начале лета следующего 452 года, стремительно пройдя Юлийские Альпы, Аттила с огромной армией появился в Италии — осадил Аквилею — крупнейший и превосходно укрепленный город на восточном берегу Венецианского залива. Для Равеннского двора вторжение Аттилы оказалось полной неожиданностью. Аэцию пришлось признать всю ошибочность своих планов относительно возобновления союзнических отношений с Аттилой. Инициировал ли он с этой целью до этого какие-либо переговоры, неизвестно[137]. Если допустить, что такие сношения и были завязаны, то в этом случае повелитель гуннов получал возможность усыпить бдительность римского главнокомандующего.

Очевидец событий Проспер Тирон, должно быть, выражая сложившееся на данный момент в Риме негативное отношение к Аэцию, утверждает даже, что он собирался бежать из Италии[138].

Вторжение Аттилы выявило полную военно-организационную несостоятельность западно-имперской государственной машины. Более того, оно выявило фактический распад Западной империи как государственного целого. Галло-римская аристократия (земельные собственники, городские верхи), не говоря уже о римских федератах на территории Галлии, осталась безучастной к судьбе Италии. Равеннский двор был не в состоянии (несмотря на личный авторитет Аэция) привлечь этот ресурс к обороне страны. И потому Аэций не смог прийти на выручку Аквилеи как Аврелиана год тому назад. К концу лета, после отчаянного сопротивления Аквилея пала. Город был разрушен до основания, его мужское население истреблено, женщины и дети угнаны в рабство. Память о гибели Аквилеи осталась в веках[139]. От Аквилеи Аттила двинулся не на юг, в центральную Италию, а на запад, вверх по течению Пада (По). Гунны и их вассалы разграбили и опустошили провинции Венетий и Эмилию (т. е. целиком бывшую Транспаданскую Галлию). Один за другим захватывались города: Конкордия, Альтин, Патавия (Падуя), Верона, их население, деморализованное после гибели Аквилеи, в большинстве своем не оказывало сопротивления[140]. Были разорены Медиолан (Милан) — резиденция императоров и Тицин (Павия). Аттила остановился на берегу Минция (Минчо) левого притока По, на Амбулейском поле недалеко от Мантуи также им захваченной[141]. Это движение свидетельствовало о его готовности идти теперь на юг, на Рим.

Передовые, летучие отряды гуннской конницы, переправляясь через По, совершали рейды далеко вглубь Италии. Гунны «разорили почти всю Италию», — пишет об этих рейдах Иордан.

Разгром гуннами севера Италии (транспаданских земель), показывает, что приоритетной целью похода был захват добычи, и Аттила поначалу не преследовал военно-политических целей.

К концу лета 452 г. военная ситуация явила возможность беспрепятственно совершить поход на Рим — завоевать Западную Римскую империю и с полным правом принять вожделенный титул «басилевса».

Авангард его войск — гуннская конница от Пада до предместий Вечного города могла дойти за три дня. Эти дни Аттила провел в ставке на Амбулейском поле, так и не отдав приказа идти на Рим. Вскоре Аттила принял посольство от Валентиниана III. Как сообщает Проспер Тирон, «после всех обсуждений» «император, сенат и римский народ ничего не сочли лучшим», как «через послов просить о мире свирепейшего царя» (Prosp. Tir., Ор. cit, р. 482).

Посольство возглавил сам папа римский Лев I, в составе посольства были знатные сановники имперского двора (префект Тригеций, консуляр Авиен и др.). «Царь был обрадован» приезду папы. Принимая посольство Аттила, в присутствии свиты и подвластных ему варварских вождей, грозил причинить Италии еще большие беды, однако буйство (furror) войска прекратил. Мир был заключен, — на каких условиях, правда, неизвестно. (Возможно, были преподнесены необходимые дары). Аттила «отправился в путь за Дунай».

Спасение Рима и Италии Проспер Тирон приписывает дипломатической миссии папы Льва I.

В исследовательской литературе неоднократно дискутировался вопрос о причинах отказа Аттилы совершить поход на Рим. По данному вопросу имеется всего три источника. Это свидетельство «Хроники» Проспера Тирона, труд Иордана, излагавшего как уже отмечалось на основе труда Приска, и известие «Хроники» Идация (Hydatius), испанского епископа второй половины V века. С последней и следует начать рассмотрение вопроса. Идаций пишет: «Во второй год царствования императора Маркиана, гунны, что разграбили Италию и захватили немалое число городов, были поражены божественной волею, небесными ударами, частью голодом, частью болезнями. А также были (они) истреблены посланными императором Маркианом вспомогательными войсками под водительством Аэция и в то же время были сокрушены в своих становищах небесными ударами и войском Маркиана…»[142].

Итак, в отличие от Проспера Тирона и Приска (в передаче Иордана) Идаций говорит сразу о нескольких причинах ухода Аттилы из Италии. Это голод, эпидемии в войсках, поражения от войск Аэция и одновременное вторжение армии Маркиана во владения Аттилы, т. е. за Дунай.

Э. Томпсон, О. Мэнчен-Хелфен[143], П. Хизр принимают это сообщение Идация за основу для далеко идущих выводов. Они единны во взгляде, что гунны подверглись комбинированному двойному удару, в Италии, где в Равенне высадились восточноримские auxilii — вспомогательные части под командованием Аэция, и на Балканах.

П. Хизр уверенно полагает, что войска Маркиана совершили вторжение «в центр владений Аттилы» (into Attila's heartland)[144]. Этот «хартланд» Аттилы включал в себя междуречье Дуная и Тисы и простирался на юг до Кёреша. Чтобы нанести удар в «хартланд» восточно-римским войскам необходимо было углубиться далеко за Дунай, т. е. совершить крупномасштабное вторжение.

Сообщение Идация о нападении войск Маркиана на гуннов в их становищах (in sedibus suis) более чем скудно, слишком недостаточно, чтобы на его основании признать реальным историческим фактом наступательную войну империи за Дунаем летом 452 г. Само по себе оно легко опровергается сообщениями Приска, согласно которым по возвращении из италийского похода, осенью 452 г. Аттила предъявил Маркиану требования о выплате дани, угрожая в случае отказа войной (Prise. Frag. 18,19, р. 99–100). Важно подчеркнуть, что Аттила не выдвинул обвинений в нарушении мирного договора 449 г. о восстановлении границы по Дунаю, как и обвинений в открытом развязывании против него войны. (Видимо, будет неправомерно даже предполагать какие-либо локальные военные действия на Дунае летом 452 г.).

Если Аэций действительно получил военные подкрепления из Восточной империи и даже где-то достиг успехов в борьбе с рассеявшимися по стране подвижными гуннскими отрядами — успехов местного значения, то они явно не повлияли на общее положение Италии, на расстановку сил. Не случайно, что Иордан, излагавший материалы Приска, ни о чем подобном не говорит, либо не счел даже значимым, чтобы упомянуть. В любом случае возможные военные успехи Аэция не внушали императорскому двору, сенату, папе римскому и населению Рима уверенности в военных возможностях империи и не изменили их решения вести мирные переговоры с Аттилой.

Голод и болезни, на которые указывает Идаций, как причины отступления гуннов, должны были достичь воистину катастрофических размахов, чтобы даже стремительная гуннская конница не могла бы совершить не более чем трехдневный, если не меньше, пробег от По до стен Рима. Столь тяжелое состояние трудно допустимо для мобильной полевой армии.

Зимой 450–451 гг. Италия была поражена голодом[145]. Весной 452 г. готовясь к походу, Аттила и его окружение не могли об этом не знать и соответственно, не позаботиться о регулярном снабжении своих сил. По информации Иордана, подвоз хлеба осуществлялся в стан гуннов на Каталаунских полях даже после сражения, т. е. тыловые службы функционировали. В свете этого факта, тем более нет никаких оснований допускать, что весной 452 г. предводительствуя в Италию огромную армию, Аттила рассчитывал обеспечить ее провиантом за счет грабежа захваченной территории, и тем самым важнейшую задачу продовольственного снабжения войск ставил в зависимость от случайностей войны. Приск (Prise. Frag. 8. р. 83), как очевидец, сообщает, что гунны на своих территориях в Северной Дакии регулярно обеспечивались сельскохозяйственной продукцией, которую для них производило местное зависимое земледельческое население (должно быть славяне, фракийцы), проживавшее в деревнях (ксоцат) общинное крестьянство. Несомненно, что для ведения войны гунны обладали значительными продовольственными ресурсами. В условиях безопасности тыловых коммуникаций с Паннонией, продовольственные поступления в армию, действовавшую в Северной Италии, должны были идти бесперебойно[146].

Таким образом, необходимо признать недостоверность известий Идация для освещения событий 452 г. на дунайской границе и в Северной Италии, за исключением может быть лишь возможности получения Аэцием какого-то количества вспомогательных войск от Маркиана. Известия галисийского хрониста, конечно, не могут обесценить и заменить собою свидетельства Приска и Проспера Тирона, черпавших информацию непосредственно из регионов, где разворачивались события. Похоже на то, что источником хронисту в Галисии служили искаженные известия или попросту слухи.

На его неосведомленность в событиях 452 г. в Италии указывает тот красноречивый факт, что он ничего не говорит о дипломатической миссии папы Льва I к Аттиле, что, конечно, нельзя приписать умышленному умолчанию, что в свою очередь было бы попросту непонятно.

Следует с безусловным доверием отнестись к тому факту, что Приск (Иордан) не говорит о людских потерях Аттилы в Италии, о страшном голоде и эпидемии, обескровивших его армию настолько, что сделали неспособной к продолжению наступательных действий. В Италии Аттила не встретил серьезного военного противника, ни в лице населения ее городов (за исключением гарнизона Аквилеи), ни в лице войск Аэция, существование как и действия которых относятся к тому же к разряду гипотетических допущений.

О состоянии боеспособности войск Аттилы осенью 452 г. сразу после переговоров с папой Львом I, как кажется, может свидетельствовать одно весьма интересное сообщение Иордана. Оно дошло до нас в путаном изложении, полном противоречий и нестыковок в последовательности фактов, и потому обычно вызывает сомнения относительно своей достоверности.

Приведем его в переводе Е. Ч. Скржинской: «Аттила вернулся на свои становища и, как бы тяготясь бездействием и трудно перенося прекращение войны, послал послов к Маркиану, императору Восточной империи, заявляя о намерении ограбить провинции, потому что ему вовсе не платят дани, обещанной покойным императором Феодосием, и ведут себя с ним обычно менее обходительно, чем с его врагами.

Поступая таким образом, он лукавый и хитрый, в одну сторону грозил, в другую — направлял оружие: а излишек своего негодования (излил), обратив свое лицо против везеготов. Но исхода тут он добился не того, какой имел с римлянами.

Идя обратно по иным, чем раньше дорогам, Аттила решил подчинить своей власти ту часть аланов, которая сидела за рекой Лигером, чтобы изменив после их (поражения) самый вид войны, угрожать еще ужаснее. Итак, выступив из Дакии и Паннонии, провинций, где жили тогда гунны и разные подчиненные им племена, Аттила двинул войска на аланов (выделено нами — Р. М.). Но Торисмунд, король везеготов, предвосхитил злой умысел Аттилы с не меньшим, чем у него, хитроумием. Он с крайней быстротой первым явился к аланам и, уже подготовленный, встретил движение войск подходившего Аттилы. Завязалась битва почти такая же, какая была до того на Каталаунских полях. Торисмунд лишил Аттилу всякой надежды на победу, изгнал его из своих краев и заставил бежать к своим местам. Так достославный Аттила… бесславно отступил».

Первое, что бросается в глаза в данном отрывке, так это рассказ о походе Аттилы в Галлию против алан. В изложении Иордана этот поход он совершает вскоре после возвращения из Италии и предъявления Маркиану требований выплатить дань. Нельзя не обратить внимания на явные противоречия, даже несуразность в подаче материала у Иордана. Намереваясь вторгнуться в Балканские провинции Восточной империи, Аттила, однако, выступает совсем в ином направлении, совершает поход на Запад и доходит до берегов Лигера (Луары), где вступает в сражение с аланами и пришедшими им на выручку вестготами.

Э. Томпсон, О. Мэнчен-Хелфен, П. Хизр обходят стороной сообщение Иордана об этом галльском походе Аттилы, выказывая тем самым явное сомнение в его достоверности.

Еще ранее о нем категорично отзывался Ю. А. Кулаковский: «Иордан рассказывает также о вторичном походе Аттилы в Галлию на следующий год, причем целью его похода было будто бы желание подчинить себе алан. Но Торисмунд вестготский и на этот раз предупредил Аттилу и нанес ему поражение. Этот второй поход Аттилы есть измышление источника Иордана для вящего прославления славы готского имени»[147].

Под источником Иордана ученый имеет в виду скорее всего труд Кассиодора. Одной из главных целей его написания было, как известно, обоснование господства остготов над Италией[148] и сотрудничества с ними италийской знати.

Положение, что Иордан воспроизвел вымысел своего источника нуждается в обосновании, что вряд ли возможно, так как необходимо доказать во-первых, что источником Иордану здесь послужил именно труд Кассиодора, а не Приска, на которого Иордан прямо ссылается в описании италийского похода Аттилы, и во-вторых, что описание вестготско-гуннского военного столкновения Кассиодором представляло собой откровенное сочинительство.

Последнее положение, однако, находится за пределами доказуемого, так как относится к сугубо конкретному факту, отображение которого, по выражению Е. Ч. Скржинской, в «бесследно исчезнувшем» труде[149] невозможно ни подтвердить ни опровергнуть.

По вопросу о достоверности известия Иордана о втором походе Аттилы в Галлию в науке нет единого взгляда. В. Т. Сиротенко вслед за Кулаковским считает, что «этот поход придуман Иорданом для прославления готов»[150]. Выдумщиком оказывается не Кассиодор, а сам непосредственно Иордан. Е. Ч. Скржинская в достоверности известия Иордана не сомневается, полагая, что сражение произошло в местах «верхнего течения» Луары, которая «берет начало в гористой области Овернь», в горах Виварэ[151].

Когда, при каких политических обстоятельствах произошло это вторжение Аттилы в Южную Галлию, Е. Ч. Скржинская не поясняет. А. Н. Бернштам, также не вдаваясь в рассмотрение свидетельств Иордана о походе, полагает, что после 452 г. «известно еще одно вторжение Аттилы в Галлию»[152].

В. П. Никоноров, Ю. С. Худяков, оставляя открытым вопрос о нападении Аттилы на алан, отмечают, что «некоторые историки не без оснований сомневаются в достоверности этого рассказа»[153]. Итак, вопрос о походе Аттилы в Южную Галлию и его битве с аланами и вестготами, остается одним из малоосвещённых и спорных в истории гуннов эпохи Аттилы.

Рассказ Иордана о походе против алан начинается с одного важного указания: Аттила выступает, «идя обратно по иным, чем раньше дорогам»[154].

И повествовательно и логически данное указание (как и рассказ о походе) не увязывается с непосредственно предыдущим рассказом Иордана о требованиях к Маркиану об уплате дани. Очевидны нарушения в содержании рассказа. Подчеркнем также, что приведенное указание слишком конкретно, чтобы быть отнесенным к разряду выдумок. Из него непреложно следует, что поход против алан был предпринят уже по возвращении, на обратном пути из неизвестного места, условно говоря — пункта «X». Следовательно этот пункт «X» и предстает первоначальной целью похода Аттилы. Сюда он пришел и отсюда — повторимся, двинулся обратно. Следовательно, поход против алан не был изначальной его целью. С какой местностью необходимо идентифицировать данный пункт «X»? (Все-таки, позволим себе заметить, что по возвращении обратно в Паннонию из Северо-восточной Галлии, с Каталаунских полей, попасть на юг Луары — это более чем фантастическая ситуация). Правомерен только один ответ: поход в Южную Галлию к Луаре полностью согласуется с географическими реалиями похода в Северную Италию летом 452 г.

Ранней осенью 452 г. из Северной Италии Аттила мог выйти к Луаре только через Нарбоннскую Галлию. Таким образом, поход против алан явился прямым продолжением похода в Северную Италию (Транспаданскую Галлию), которая, следовательно и есть «пункт X». После заключения мира с Римской империей Аттила «отправился в путь за Дунай», в свои балканские владения, но «по другим дорогам», совершив заход далее на запад.

Рассказ Иордана содержит одну важную ремарку, позволяющую прояснить мотивы нападения на алан. Их разгром должен был согласно замыслу Аттилы, изменить «самый вид войны» (belli facies). «Вид» — характер войны его не удовлетворял. Ему нужна была решительная победа в сражении с могучим противником, его полное сокрушение. Нужно было поддержать свой престиж полководца, поколебленный на Мавриакских полях, и тогда же осуществить давнюю цель, — провозгласить себя «басилевсом».

Полагая, что поход Аттилы осенью 452 г. в Южную Галлию против алан и вестготов это достоверный факт, следует еще раз отметить, что событие это дано в параграфах (225–228), в которых материал в целом изложен путанно, с нарушениями в последовательности фактов.

Эти погрешности — результат механических сокращений, некритических перетасовок, допущенных Иорданом при использовании материала своего первоисточника — труда Ириска. Следовательно, цитированный выше сегмент должен был начинаться не с переговоров Аттилы с Маркианом, а с похода Аттилы в Южную Галлию, непосредственно после встречи с папой Львом 1. За фразой «отправился в путь за Дунай, обещая соблюдать мир», после краткого сообщения о Гонории, в тексте должно было следовать: «идя обратно по иным, чем раньше дорогам Аттила решил подчинить своей власти ту часть аланов, которая сидела за рекой Лигером». Далее Иордан допускает еще одну существенную путаницу в изложении событий. Фраза, относящаяся к выступлению против Италии в 452 г. идет непосредственно после процитированной фразы, в которой говорится о решении идти на алан, проживавших за Лигером. Мы читаем: «Итак, выступив из Дакии и Паннонии — провинций, где тогда жили гунны и разные подчиненные им племена, Аттила двинул войска на алан» (пер. Е. Ч. Скржинской). Между обеими фразами возникает неустранимое противоречие, так как они фиксируют противоположные друг другу направления. Если в первой сказано, что Аттила шел обратно, т. е. возвращался в свои владения — Дакию и Паннонию из некоего пункта, которого он предварительно достиг, то в следующей же наоборот он выступает из тех же Дакии и Паннонии с целью идти против алан. Очевидно, что Иордан пытался устранить им же замеченное противоречие и вместо Италии, как цели похода указал на алан, допустив при этом еще одно противоречие.

Нестыковка в фактах содержится и в изложении отношений Аттилы с Маркианом после возвращения из похода в Италию. Требуя от императора дани и угрожая ему войной, Аттила, однако, по утверждению Иордана, «обратил свое лицо против везеготов». Несомненно, что данный пассаж должен был следовать за описанием похода в Южную Галлию и завершать параграф 228, но уже без упоминания вестготов, которые здесь оказываются перенесенными из текста, относящегося к событиям 451 года. Можно привести пример еще одного грубого сокращения Иорданом текста Приска. В его изображении Аттила совершает нападение на Аквилею сразу с Каталаунских полей, о его уходе из Галлии он ничего не говорит. Иордан опускает целый год, отделявший поход в Галлию (март — июль 451 г.) от похода в Италию (июнь 452 г).

Итак, налицо допущенная Иорданом значительная путаница в процессе переизложения и компилирования труда Ириска[155].

Даже если (вопреки приведенным аргументам) и не признать достоверности сообщения Иордана о большом сражении Аттилы с вестготами и аланами в Южной Галлии осенью 452 года, то те данные, которыми мы располагаем благодаря Ириску (Иордану) и Просперу Тирону решительно не позволяют говорить о падении боеспособности его войск, их тяжелых потерях к осени 452 г. Аттила обладал более чем достаточной военной мощью, чтобы совершить поход на Рим. На этом пути не могло быть военно-политических преград со стороны Римской империи. И тем не менее вместо легкого с военной точки зрения похода на Вечный город, Аттила двинулся на алан и вестготов, победа над которыми, нельзя не признать, сулила ему меньшую славу и добычу, в сравнении со «славой» завоевателя Рима.

Почему повелитель гуннов внял унизительным просьбам папы римского и пощадил Рим?

Историки, как уже указывалось, это решение объясняют объективными причинами — военными, политическими, материальными (нехваткой продовольствия и даже голодом и т. д.). Они и определили выбор Аттилы. Упускается, однако, из виду такой немаловажный фактор, как менталитет, особенности мировосприятия, как индивидуального, так и группового, по выражению А. Я. Гуревича, — «ментальный универсум»[156].

Завесу над этой субъективно-психологической сферой уже слегка приподнимает Иордан. По его сообщению, Аттила боялся, что его постигнет участь вестготского вождя Алариха, захватившего и разграбившего Рим в августе 410 г. и спустя несколько месяцев внезапно умершего в цветущем возрасте. В его представлении захват Рима таил для него угрозу скорой смерти. Эту же мысль внушали ему и его подданные, как поясняет Иордан, из опасений за судьбу их короля. Опасения, что за покорением «Вечного города» неотвратимо последует его смерть, после долгих колебаний и размышлений взяли верх над всеми доводами идти вперед. Пока Аттила медлил «подоспело посольство из Рима с мирными предложениями».

Факты доказывают личное бесстрашие Аттилы, его постоянную готовность умереть. В битве на Мавриакских (Каталаунских) полях он ценой собственной гибели пытался лично убить Аэция, и был ранен, отражая атаку Торисмунда. Отступив за ограждения из повозок, он совершил приготовления к самоубийству — соорудил костер из конских седел и был решим броситься в него в случае прорыва противника в лагерь.

Одно очевидно: из всех возможных смертей — в бою ли, на костре, от ножа или яда заговорщиков Аттила решительно отвергал смерть на вершине «славы» завоевателя Рима, смерть ненасильственную и внезапную, настигающую по воле высших сил.

Почему кончина именно в данных политических обстоятельствах пугала его? Какие соображения должны были вызвать в нем этот необоримый страх? Предварительно можно было бы предположить, что этот страх был порожден архаичным менталитетом человека родоплеменного общества, мыслившего категориями мифосознания и на их основе принимавшего политические решения.

Подчеркнем, что «ментальный универсум» (А. Я. Гуревич), видение мира и себя в нем может оказывать на поведение индивида ничуть не меньшее, если не большее влияние, чем извне данные объективные причины. Здесь необходимо привести важное суждение А. Я. Гуревича о менталитете людей Средневековья: «Многие из их идей и поступков нам не только чужды, но и плохо понятны. Поэтому вполне реальна опасность приписать людям этой эпохи несвойственные им мотивы и неверно истолковать подлинные стимулы, двигавшие ими в их практической и теоретической жизни…»[157].

В этой связи, на наш взгляд, большой интерес представляет один эпизод в рассказе Приска о пире Аттилы в июне 449 г., во время посещения им ставки повелителя гуннов. Пир происходил в зале «дворца» — большого, сложенного из тесаных бревен, дома. Посреди залы на возвышении стояло ложе. Аттила сидел на нем. Вместе с ним на ложе, но с его краю сидел его наследник — старший сын Эллак. Он только что вернулся из похода в степи Северного Причерноморья. Под его и Онегесия водительством гунны дошли до Кавказа, до самого Дарьяльского ущелья[158]. От царского ложа вглубь залы тянулось два ряда столов. За ними разместились родичи Аттилы, его «избранные» и гости. Посланец Феодосия II Приск сидел близко к Аттиле, и видел, что Аттила невесел. Его лицо, по словам Приска, было «неподвижным» и выражало «непреклонность». Повелитель гуннов оживился лишь когда, войдя в залу, к нему подошёл его младший сын Эрнак (Эрна, Негпас). Аттила стал ласково трепать его по щеке, совсем не замечая других своих сыновей. Еще двое из них занимали места за общим столом вместе с гостями, а Эллак оставался при отце, потупив взгляд из почтения к нему, как поясняет Приск.

Приск подивился вслух, что Аттила выказывает расположение только к своему младшему. На эти слова отозвался его сосед по столу — «варвар». Он взял с Ириска обещание никому не передавать того, что он скажет, и произнес: «Прорицатели предсказали Аттиле, что род его погибнет и будет восстановлен этим мальчиком»[159].

В известной нам литературе это прорицание оставлено без внимания, хотя его следует рассматривать в качестве исторического факта, наделенного идейным содержанием с политической нацеленностью.

Как явствует из отношения Аттилы к Эрнаку он верил в предсказание. Гибель рода наступит в недалеком будущем, если не в правление самого Аттилы, то в правление Эллака, но не позже, раз уж младшему сыну предсказано род восстановить.

У нас нет оснований подозревать, что Приск мог придумать предсказание и связанный с ним эпизод. Приск узнает о предсказании случайно, наблюдая вполне будничную сцену общения отца с сыновьями. Аттила не скрывает своего расположения к Эрнаку. В качестве объяснения этому отношению Приск говорит о предсказании. Важно отметить, что Приск говорит о предсказании мимоходом, никак не выделяет его из своего неторопливого рассказа, при том, что написал он свой исторический труд много позже смерти Аттилы и гибели его державы. Иначе говоря, христианский автор Приск не придает прорицанию какого-либо определяющего значения, не связывает с ним последующее развитие событий. Приск оставляет записанное им предсказание без комментариев. О нем более не говорится и в сохранившихся фрагментах его труда. Своим отношением к предсказанию, точнее, своим полным безразличием Приск существенно отличается от античных (языческих) авторов. В подаче исторического материала у Геродота прорицание нередко предстает исходным, сюжетообразующим элементом. Через прорицание возвещается воля богов[160]. Крез Лидийский терпит крушение в войне с персами, потому что пришло время сбыться предсказанию о возмездии, которое постигнет в пятом колене род Гигеса за совершенное последним преступление: убийство законного царя и узурпацию власти. Пятым же потомком Гигеса был Крез.

Плутарх в жизнеописании Цезаря оговаривает, что приводимые им известия о неблагоприятных предсказаниях и знамениях Цезарю накануне его убийства должны показать неотвратимость того, что определено судьбой (Plut. Caes. 63,1). Очевидно, что все они, возможно за редким исключением, плод исторических легенд, возникших post factum. Как замечает Цицерон, Цезарь не предвидел возможности покушения на него в сенате «на глазах у стольких преданных ему центурионов»[161].

В античной историко-биографической литературе пророчество, данное главному герою в начале его деяний — это восходящий к древнему мифу литературный прием, которым определяется развитие событий (сюжет), их конечная развязка. Так, в рассказе Плутарха (Plut. Cras, VIII) Спартак, прежде чем быть проданным в гладиаторы, получает предсказание об обретении им в будущем огромной и грозной власти и своей гибели как следствие этой власти.

Эпизодичность, мимолетность, с какими Приск упоминает о предсказании могут только укрепить нас во мнении, что Приск — беспристрастный очевидец, сообщает о действительно имевшем место факте.

Прорицатели возвестили Аттиле будущее его рода. Сила, что вознесла Аттилу, поставила господином над императором Востока — это Судьба. Приск называет ее Тюхе (Τύχη — Prise. Fragm., XII, р. 97). В античную эпоху она — богиня счастливого случая, везения. Добиться ее покровительства возможно было активным действием. Однако сила, что приведет род Аттилы к неотвратимому краху — это уже Рок (Фатум), сама неизбежность, удел (мойра).

В предсказании проявились представления родового общества о Судьбе — Неизбежности. Могущественный и бесстрашный в бою Аттила признает (безропотно признает!) ее господство и свое бессилие перед ней, свою обреченность.

Как известно, вера в судьбу и осознанное осуществление предустановленного ею удела — это черта эпических героев от Ахилла до персонажей исландских саг[162]. Известие Ириска чрезвычайно интересно тем, что оно свидетельствует об исходящем из глубин мифосознания безысходном фатализме реального исторического лица — крупнейшей политической фигуры первобытного, «варварского» мира эпохи «Великого переселения народов».

Прорицатели предсказали Аттиле не только падение рода, но и его восстановление. В прорицании род подменяет собой понятие державы, которое еще не вычленилось из понятия рода, политически производно от него. Владычество рода над племенами и есть царство, держава Аттилы. В пророчестве род предстает неуничтожимой общностью, можно сказать, субъектом действия. Он будет вновь возрожден после падения, а вместе с ним и сама держава. Род, таким образом, встроен в круговую смену состояний: от зарождения к могуществу и через гибель (хаос) к возрождению. Жизнь социума (рода, племенного объединения) мыслится прорицателями и самим Аттилой, по аналогии с природным циклом, а это и есть характерная черта мифологического сознания[163]. Судьба (неотвратимость) проявляется в неизменном круговороте состояний природы[164] и общества, живущих по одному закону. Деяния Аттилы и его сыновей определены этим циклом и невозможны вне его. Сойти с предначертанного пути было немыслимо.

Таким образом, данная в прорицании идея цикличности существования социума соответствовала архаичным представлениям о природной цикличности — наглядному проявлению судьбы. Подчеркнем, что идея цикличности, данная в формулировке приводимой Приском, несомненно, свидетельствует о доподлинности его сообщения о прорицании.

Итак, Судьба (Фатум — рок) вознесла Аттилу над миром, сделала владыкой «Германии» и «Скифии» — подчинила ему обе Римские империи, но она же неотвратимо низвергнет Аттилу и его род. Старший сын Эллак и средний Денгизих также обречены судьбой на погибель и знают об этом. Будущее принадлежит только самому младшему — Эрнаку. Он и восстановит могущество рода.

Это приятие Судьбы, сознание неотвратимости собственного падения, обреченности своего дела — создания великой державы, отнюдь не порождают в них подавленного состояния, апатии. Напротив, фатализм сочетается со все возрастающей военно-политической активностью и потрясающей современников беспощадностью.

Еще одно зловещее предсказание Аттиле было дано перед битвой на Мавриакских полях. Гаруспики (апкргсев) — гадатели по внутренностям животных, предсказали гуннам поражение. Вопреки предсказанию, Аттила упорно боролся за победу и избежал наихудшего для себя исхода. Первое предсказание лишало его род надежд на долговременное будущее в целом, второе касалось конкретного события, которое в его представлении, явно, не могло послужить исполнению первого предсказания — привести его род к гибели.

Нельзя не заметить последовательности вынесения мрачных вердиктов от имени высших сил. Следует иметь в виду их политическую подоплеку, обусловленную конфликтом Аттилы с гуннской родоплеменной кочевой знатью.

Свидетельства Приска в целом достаточны, чтобы предварительно заключить о проводимой Аттилой политике централизации — упразднения органов власти родового общества (совета родовых старейшин, народного собрания) и концентрации всей полноты верховной власти в руках наследственного военного вождя. (Внутренняя политика Аттилы — это отдельная тема исследования).

Как известно, в родовых обществах служители культа, «профессиональные» прорицатели (гадатели) были тесно связаны с родовой верхушкой. Старейшины родов, нередко, сами ведали отправлением культа. Нельзя исключать, что предсказание скорого падения рода Аттилы отражало оппозиционные ему настроения родовой знати и должно было подорвать авторитет как лично его, так и его династии. Впрочем, больше чем конкретно политический контекст прорицания, Аттилу должен был волновать вопрос о времени его исполнения, насколько оно близко и при каких обстоятельствах Судьба заявит о своем всемогуществе.

Если в известных нам исследованиях прорицание о скором падении рода и державы осталось без внимания, то тем более не учитывается возможная связь с прорицанием великодержавной монархической идеологии, которую «взял на вооружение» повелитель гуннов.

В ставке Аттилы Приск (видимо, со слов Константиола) записал историю нахождения гуннами священного меча Марса. Эта история примечательна эклектичным соединением в ней разновременных мифологических представлений. Меч обнаружил на пастбище пастух, когда об него поранила себе ногу корова (Jord., Get. § 183).

Италийский Марс в древнейшей стадии своего культа был покровителем пастухов и оберегателем стад. Бык был в числе посвященных ему животных[165]. Меч, обнаруженный благодаря корове, однако, предстает уже атрибутом божества, которому издавна поклонялись кочевники южнорусских степей — древние скифы, а позже аланы. (У римского Марса, как известно, атрибуты щит и копье)[166].

Счастливая находка меча была истолкована при дворе Аттилы соответственно целям неограниченной монархической власти и великодержавности. Бог дал Аттиле в знак подтверждения его могущества меч — священный меч Ареса (Марса) (Prise. Frag. 8, р. 91). Подробно сведения Приска излагает Иордан: Аттила «утвержден владыкой всего мира» (mundi totius principem constitum (esse)). «Через меч Марса ему дарована непобедимость в войнах (per Martis gladium potestam sibi concessam esse bellorum).

Иордан не называет имени бога, даровавшего Аттиле власть над всем миром и непобедимость в войнах, но, очевидно, что своим великодержавным статусом он обязан богу, вручившему ему священный меч Марса. Этот бог, конечно, сам Марс (Арес), а Аттила, следовательно, богоизбранный самодержец, избранник Марса. Из свидетельств Ириска непреложно явствует, что Аттила одновременно верил в прорицание, в неизбежность гибели рода и падения державы и в свое богоизбранничество. Здесь не так существенно, что открылось ему первым, зловещее предсказание или воля Марса? Была ли идеологическая интерпретация находки меча ответом на приговор прорицателей или наоборот? Важно подчеркнуть, что фатализм Аттилы (покорность Року) и великодержавная идеология укладываются в связное, целостное мировоззрение.

Покровительство Марса не отменяет вовсе неотвратимости гибели — исполнения Судьбы. Бог Марс бессилен перед Судьбой. Будущее мировое господство, которое он дарует Аттиле, встраивается в представление о цикличности — круговом вращении мира (Судьбы), о смене состояний — рода и державы. Господство сменится падением.

Оба видения Аттилой своего будущего осуществимы в очевидной временной последовательности. Предсказание исполнится после завоевания мирового господства, после осуществления Аттилой своего земного предназначения — завета Марса. Только тогда наступит срок гибели рода, падения державы.

Вера в Марса — задача установления мирового владычества, санкционировала свободу деятельности и отсрочивала наступление неотвратимого конца — удела.

В глазах варварских племен именно Рим (Urbs aeterna) оставался центром земного мира. И прежде всего завоевание Рима и Западной империи — не Константинополя, не Иранской державы и не королевства вестготов, могло означать исполнение воли Марса, достижение мирового господства. Аттила слишком быстро, неожиданно слишком легко приблизился к рубежу, за которым должен был начаться роковой для него ход событий, необратимое движение к исполнению прорицания.

Этот архаичный фатализм, определивший восприятие Аттилой действительности, отчетливо проступает в рассказе Приска (Иордана) о том, как он, завидев улетающих из осажденной Аквилеи аистов, усмотрел в их поведении благоприятный для себя знак свыше — предвещение скорого падения города. Своим умением постигать смысл их полетов Аттила демонстрировал и подданным и войскам свою непосредственную связь с миром богов. (Птицы — вестники богов). В рассказе об аистах особый интерес вызывают слова Аттилы: «в предвидении событий (аист) меняет свою привычку из страха перед грядущим»[167].

Аистов, конечно, вспугнули шум и грохот осады — удары таранов, зажигательные снаряды, т. е. ими руководил простейший инстинкт самосохранения. Своим «привычкам» они не изменяли.

В действительности, этими словами Аттила невольно выдал свое собственное психологическое состояние, свою тревогу, страх перед грядущим. В рассказе об аистах, улетавших из Аквилеи, Иордан четко различает понятия будущего (futurus) и грядущего (venturus). Грядущее — это явление Рока (Фатума), оно неотвратимо наступит, безальтернативно придет, оно уже дано. В отличие от будущего грядущее не отвратить личными усилиями, его не переиграть, как это ему удалось в битве с Аэцием. Суждение Аттилы, донесенное Приском (Иорданом) независимо от степени своей документальности, психологически достоверно в контексте его мировосприятия. Признание в страхе перед неотвратимым уделом, сделанное им еще под стенами Аквилеи, добавляет один немаловажный штрих к истории италийского похода. Аттила не планировал завоевания всей страны (направление его похода на северо-запад, само по себе, говорит в пользу этого взгляда). Сильнейшее искушение покорить всю Италию, уничтожить Западную Империю (Гесперию) овладело им уже после разгрома транспаданских провинций во время стояния на Амбулейском поле: «Идти или не идти?». Перейти рубеж, за которым неизбежно начнется неограниченное господство Рока (Судьбы) и его унесет поток неподвластных ему событий?

Его тяжелые колебания и конечное решение отступить были продиктованы не столько страхом за собственную жизнь, сколько сознанием ответственности за будущее державы гуннов. Аттила изменил своему обыкновению (consuetudinem mutat) завоевывать и отказался от легкой добычи — распростертой перед его полчищами Италии. В отличие от эпического Ахилла, решительно и неотступно шедшего навстречу своему уделу — ранней смерти в бою, Аттила предпочел отсрочить исполнение приговора Судьбы.

Поступок Аттилы согласуется с древними представлениями о судьбе как необходимости. Эти представления, как пишет В. М. Карев «несли и определенную этическую нагрузку, оставляя индивиду некоторую возможность выбора, возможности отодвинуть либо, наоборот, приблизить роковое сцепление обстоятельств»[168].

Осенью 452 г. вернувшись в свои владения за Тисой, Аттила потребовал от Маркиана выплаты дани, которую новый император уже год как перестал высылать. Из Константинополя пришел твердый отказ. В ответ Аттила приступил к приготовлениям к очередному, третьему вторжению в балканские провинции. Весной 453 г. приготовления к войне были завершены, как Аттила умер. Умер внезапно, в расцвете сил. Иордан, следуя Приску, рассказывает, что смерть наступила во сне, на брачном ложе. Возможно, причиной смерти был инсульт. Присутствие рядом с ним в момент смерти новобрачной — единственного свидетеля его кончины, породило вскоре легенду о смерти от руки женщины — от удара ножом[169], версию, скорее всего, призваную скомпрометировать память о великом воителе и завоевателе. Нельзя исключать, однако, что внезапная кончина все-таки была убийством, инспирированным Константинополем. Империя уже пыталась организовать покушение в 449 г. на Аттилу, заручившись было поддержкой начальника его дворцового караула — Эдекона (см. гл. 2). Несомненно, Маркиан был заинтересован в уничтожении страшного врага, в предотвращении опустошительного нашествия.

Приск, сохранил, как кажется, намек, что император ждал смерти Аттилы. В ночь его смерти, Маркиан, еще до того как получить о ней известие, будто видел во сне как лук Аттилы — знак власти и могущества гуннов, сломался.

Уже современникам не были ясны причины этой внезапной и странной по своим обстоятельствам кончины, повлекшей за собой громадные политические потрясения в Восточной Европе. Убийства Аттилы желали не только при дворе Маркиана, но и в самом его стане среди старой родовой знати, которую он с 444 г. — с убийства Бледы, продолжал нещадно казнить, было немало желавших его конца.

С этого момента всевластная Судьба стремительно направила события к закономерной катастрофе.

За великое наследство вступили в спор сыновья Аттилы — Эллак, Денгизих и Эрнак. Было решено владения отца — территории с населявшими их племенами — раздробить на несколько уделов. Против этого унизительного решения восстал Ардарих, вождь гепидов, по словам Иордана, верный сподвижник Аттилы. Гепидов поддержали остготы во главе с Велимиром, к ним присоединились другие германские племена Дакии. Смертельная опасность заставила сыновей Аттилы объединиться.

В 453 г. гепиды и остготы разгромили гуннов в битве на реке Недао в Паннонии. Пало до 30 тысяч отборных гуннских воинов и оставшихся им верными германцев (среди них достоверно были руги). По выражению Иордана, их всех сразил «меч Ардариха». Сразил он и Эллака. Старший сын Аттилы дрался мужественно и «перебил множество врагов». Ардарих захватил владения гуннов на Севере Дакии в верховьях Тисы. Держава Аттилы прекратила свое существование. Гуннское объединение распалось на несколько племенных группировок. Большинство из них было изгнано с Балкан. Иордан свидетельствует об их рассеянии в степях Северного Причерноморья, в междуречье Южного Буга и Днепра[170], куда их привели Денгизих и Эрнак. Очень скоро, однако, как это следует из свидетельства Иордана, происходит обратное движение гуннов на запад, в Подунавье. Эрнак занял ближайшие к причерноморской степи области Малой Скифии (Jord: § 266. север Добруджи новых времен). Еще несколько племен расселилось по северным берегам Дуная в Прибрежной Дакии между Утом (Олтом) и Видином[171]. В Малой Скифии Эрнак пробыл, видимо, очень недолго. Иордан сообщает, о попытке сыновей Аттилы — Денгизиха и Эрнака утвердиться в Паннонии. Гунны напали на поселившихся на ее юге остготов, которых возглавлял Велимир (Jord. § 268). Это выступление было предпринято, возможно, с согласия Константинополя в 454 г., т. е. спустя около года после гуннского разгрома на берегах Недао[172]. Денгизих и Эрнак, юноша 17–18 лет, рано возмужавший за год испытаний, еще раз потерпели тяжелое поражение и вынуждены были отойти «в те области Скифии, по которым протекают воды реки Данапра» (Jord. § 269).

Иордан четко очерчивает перемещения гуннской меж племенной группировки под предводительством Эрнака в 453–454 гг: это Северное Причерноморье между Южным Бугом и Днепром, Малая Скифия, послужившая плацдармом для похода против остготов в Паннонию и вновь Приднепровские степи, куда он отступил вместе с Денгизихом… В годы правления императора Льва (457–474) сыновья Аттилы разошлись. Денгизих двинулся обратно на Дунай, на войну с Империей. Эрнак не поддержал обреченного начинания брата. К этому времени он вел войны с местными племенами (Prise. Frag. 36, р. 107). В приднепровских степях противником Эрнака прежде всего должны были быть акациры, покоренные Эллаком в 449 году. Денгизих потерпел поражение в 468 г. и был убит.

В 454–463 гг. по просторам степей от Волги до Днестра проходили на запад, накатывались друг на друга волны кочевых племен: сарагуры, нанесшие поражение акацирам в степях между Днепром и Доном, далее двигались уроги, оногуры, за ними, их преследуя, шли сабиры (Prise. Frag. 30, р. 104). Эти орды слали посольства в Константинополь, домогаясь с ним союза и «дружбы». В этом вихре племенных миграций, походов, сражений и действовал третий сын Аттилы. Некоторые косвенные данные, например, малообъяснимые передвижения сарагуров, кажется, могут указывать на его роль. Сарагуры, покорив акациров, выступили в поход против Ирана. Пройдя Дарьял они вторглись в подвластные Сасанидам Иберию и Армению (Prise. Frag., 37, р. 107). Эти события, вызывают правомерные вопросы, на которые фрагменты труда Приска не сохранили ответа. Почему, разбившие акациров сарагуры не закрепились в междуречье Днепра и Дона? Какая сила заставила их после этой победы повернуть вспять на юго-восток в предкавказскую степь и сконцентрироваться для похода за Кавказ? Не Эрнак ли это, занимавший к моменту перехода сарагурами Дона приднепровские берега?

В описании территориальных перераспределений между племенами, сбросившими гуннское господство в 453 г. Иордан отмечает крайнюю область, куда ушли гунны. Они «занимают свои древние места (становища)» (Jord. § 264). Antiquae sedes — характеристика, не подходящая к междуречью Южного Буга и Днепра, Малой Скифии, и снова к приднепровским степям ֊«берегам Данапра» — землям, которые гунны последовательно занимали в первые годы после изгнания из Дакии в 453 г. В сопоставлении с ними «Antiquae sedes» («давние места» в переводе Е. Ч. Скржинской)[173] могут находиться только к востоку от Днепра и быть хронологически наиболее поздно достигнутым рубежом. Благодаря исследованию рассказа Приска (см. главу 1) мы можем с уверенностью сказать, что в данном известии Иордана указана их древняя страна, которая включала просторы Саратовского Заволжья. Из этих заволжских степей в 366 г. предки Эрнака — Басих и Курсих ушли в поход в далекий Иран и вскоре повели гуннские племена в причерноморские степи и далее — к берегам Дуная. На эти земли, спустя век вернулся Эрнак. Сообщение Иордана о том, что гунны после их изгнания из Дакии заняли свои давние места обитания может быть связано только с именем третьего сына Аттилы.

Эрнак пришел к Средней Волге из междуречья Днепра и Дона, где он долго и успешно отстаивал свое господство. На Волге Эрнак утвердился в качестве победителя, так как под его господством, неизбежно должны были оказаться оба берега великой реки. Все годы борьбы в степях от Днепра до Волги Эрнак помнил старое прорицание (не мог его забыть!) и должен был верить в свое предназначение — восстановить могущество и славу рода Аттилы. Эту задачу он осуществил на землях предков. Путь Эрнака был завершен, завершила свой круг и Судьба, чтобы начать новый. Давнее предсказание свершилось.