Холодные ключи

— Сменим тему — та певица, вчера, на шорском празднике. Как думаешь, можно ли как-нибудь узнать, когда у неё ближайший концерт?

— Наконец-то. А я-то ждал, сколько ты ещё продержишься, Матвей Карлович.

Речь снова перенял автопилот.

— А к тебе можно прицепить какого-нибудь «-овича»?

— Викторовича. Но только в незначительной степени.

— Почему в незначительной?

— Ну, вообще-то не хотелось бы говорить о нём ничего плохого. Ведь он даже когда-то замещал руководителя клоунского кружка в Ротенбурге.

— Ротенбурге об дер Таубер?

— Извини за скверное произношение. Я имел в виду Роттенбург с двумя «т», на что Неккаре.

— Вот как.

Блейель напрягся. Ещё чуть-чуть, и мысль пробилась бы на поверхность. Так близко, подумал он. Полста километров от Штутгарта.

— Я даже как-то пытался у него поучиться. К сожалению, безрезультатно, с обеих сторон. Но мы простили друг друга.

Гость вспомнил, как в первый день Артём, держа руки по швам, легко крутанул пируэт на театральной площади, взмахнув ногой над подстриженным кустом.

— Но вернёмся к изначальному вопросу. Я её просто-напросто возьму и спрошу.

— У тебя есть её адрес?

— Электронный.

«И почему это, герр Блейель, вам должно казаться странным или противоестественным, что у неё есть электронный адрес?» — выдал автомат в голове Блейеля.

— Её адрес…

— Ну да, мы же сколько лет знакомы.

Снова пауза, чтобы насладиться недоумением Блейеля.

— Шутка. Я попросил, когда спрашивал, что означает её имя.

Блейель не мог иначе — в нём разгорелась зависть к переводчику. Тот был волен говорить с ней, о чём хотел. А Блейель был абсолютно беспомощен и не мог поговорить с ней сам. С ним произошло самое огромное чудо в жизни — а он не мог и приблизиться к нему без помощника.

Хотя, может быть, она говорит по-английски. Если кто пользуется электронной почтой, то это знак того, что — нет, не надо ложной логики. Никакой это не знак, и деваться некуда. Гадкая мысль выплыла наружу, застив выход.

Ему осталось три дня. Даже меньше — самолёт улетает в среду утром. То, что ещё вчера в это же самое время казалось избавлением, теперь стало моментом казни. Чего можно добиться за три дня? У тебя был шанс, Блейель.

— Так я напишу ей и передам от тебя привет, идёт?

— Идёт, — прошептал он.

Три дня до виселицы. Три дня, которые ещё оставались у него в распоряжении. Можно посмотреть и так. Главное — что он её встретил. Что она есть на свете, и он увидел её. И должен увидеть снова. Это — самое главное. Всё остальное он продумает спокойно, потом. Для раздумий и решений, что теперь делать, три дня — вполне достаточно.

Он радостно задрожал. Он почувствовал, что дрожь сильнее, чем гадкая мысль. Или нет, не дрожь, а волшебство, пронизывающее его.

Через широкий, разбитый Кузнецкий проспект они смотрели на мятно-зелёное здание вокзала.

— Ветка Транссиба, — сказал Блейель.

— Ветка? Ты имеешь в виду тупик? — возразил Артём, и Блейель подумал: какой же он нигилист. Счастье, что как переводчик он работает по другим принципам, нежели гид.

Это немного отвлекло его победоносную, но ужасно нервозную голову. Он подумал о Штутгарте. Как жители говорили о своем городе: какая-то ханжеская, выставленная напоказ гордость, маскирующая глубокие сомнения. Совершенно иначе — нерушимая уверенность уроженцев Мюнхена. Как часто они, не важно, о чём вообще идёт речь, говорят «Мюнхен». Мюнхен, Мюнхен, Мюнхен, как волшебное слово, придающее им силы.

А теперь Кемерово. Оказывается, не только того же размера, но и в остальном тот же случай, как Штутгарт. Сибирский вариант. Артём лез перед гостем из кожи вон, выставляя свой город неинтересным и провинциальным — камня на камне не оставил, и ведь он наверняка не один так думает. И действительно, всё, что Блейель до сих пор увидел, казалось, говорило: «я знаю, во мне нет ничего такого». Конечно, и пафоса хватало — административные здания, плакаты, и с Путиным, и другие. Один плакат Артём перевёл с истеричной интонацией мелкого политика, которому угрожают электрошоком: «Россия гордится тобой, Кузбасс!». На другом пятилетний карапуз обещал возрождающейся нации, что станет шахтёром, как папа. Но сквозь эту показуху Блейель видел застенчивость — недоверчивую, втянувшую голову в плечи. Как будто город недоумевал, как кто-то, кроме местных жителей, им заинтересовался. А ведь интересоваться есть чем, подумал Блейель. Да, город серый, непритязательный, на пуп земли не похож. Но по соседству с унылым, безнадёжно безобразным, смехотворно помпезным, осыпающимся здесь есть и трогательное, даже красивое. Фонари с завитушками, лихо закрученные светофорные столбы. Элегантно-простые фасады старых домов. Цветущие клумбы на аллеях посреди дорог. В это воскресенье у Блейеля было огромное сердце, и Кемерово точнёхонько в него входило.

Площадь на углу Советского проспекта и улицы Кирова пестрела палатками, пчеловоды из окрестностей предлагали свои товары. Гость подивился на коробку, полную мёртвых пчёл («Может, от ревматизма», — предположил Артём, но хозяина спрашивать не стал) и, полакомившись на нескольких столиках, купил банку мёда сорта «Таёжное разнотравье» — гостинец для герра Фенглера.

Они прошли мимо гостиницы в небольшой парк, который, как узнал Блейель, назывался «парком чудес». Он попытался задушить надежду, что чудесная случайность подарит ему выступление Ак Торгу, прямо здесь и сейчас. И старательно не подавал виду, что уже гулял здесь. Ведь тогда он выбрал «вздремнуть». Тогда, в прошлой жизни.

— Дамы и господа, держитесь: перед вами набережная. По крайней мере, идея променада у воды. По будням здесь даже вполне можно гулять.

— Говори, что хочешь, Артём, но мне кажется, в вашем городе много красивого.

— Тогда я лучше помолчу.

Вот именно этого Блейель и хотел. Молча смотреть на широкую, почти неподвижную чёрную реку и ясное небо. Наблюдать, как свет постепенно становился золотым, как солнце закатывалось за мост, за коптившие заводы. И думать об Ак Торгу, которая живет под этим небом. Её улыбка, когда она взяла его за руку. Её рука гладит бубен. Так далеко от дома. Наконец-то.

Однако для молчания он оказался слишком слаб. Вчерашнее просветление, судьба, настигшая его в самом неожиданном месте — всё это, с одной стороны, его утешало. Но молчать весь вечер… Его нервы не выдержали. За весь день он не увидел ни одного азиатского лица.

— Твой отец всё ещё в Германии?

— Мне было бы интереснее поговорить про шорианку.

— Нет, пожалуйста.

— Почему нет?

— Шорианка, она — нет, сейчас не могу.

— Но ты хочешь, чтобы я ей написал?

— Да, да, да!

— Матвей, да что с тобой? В тебе заговорил дух?

— Чего?

— Разве не так говорят? Когда в кого-то входит святой дух или что-то в этом роде.

— У меня точно не святой дух.

Как и у стадиона, Блейель не был хозяином своих слов.

— Ну, да. Мой отец всё ещё в Германии. И никуда он оттуда не денется, потому что у него нет паспорта.

— У него нет гражданства?

— Он — советский диссидент. Местного значения, не переживай. Его имя не мелькало в газетах. Но когда таких, как он, выпускали, то по традиции забирали у них паспорт. Пойдём через мост?

— С удовольствием.

Северный берег в этом месте не был застроен. Дорогу окаймляла заболоченная полоска травы, за ней, лучась в вечернем свете, поднималась каменная стена к поросшему лесом плато. Они поднялись по исписанным граффити бетонным ступеням. На самом высоком месте скалы раскинулся крест убийственного ядовито-зелёного цвета.

— Прекрасное место для попойки. Сверху — оградительный крест, внизу — река и город, если приспичит — то лес сзади. А как всё надоест — можно сигануть вниз.

Они были не одни, несколько компаний уже приступили к попойке. Очевидно, пешком сюда приходить было не принято, у кромки леса стояло около полудюжины машин.

— Значит, в Германии он вёл клоунский кружок?

— Что, интересно стало? Да он чем только не занимался. Насколько мне известно, он был знахарем, садовником, строил модели, глотал огонь и складывал оригами. Но теперь он, боюсь, стал желчным. Общается только с русскими, о немцах и слышать ничего не хочет.

— Почему?

— Трудно сказать.

— Он ещё в Роттенбурге?

— Нет. Его занесло в Швабский Альб. Не спрашивай, как называется то место, я никак не могу запомнить.

— И там можно жить среди русских?

Артём носком подцепил из травы пустую бутылку из-под водки и пнул её со скалы.

— Может, когда-нибудь кто-нибудь напишет о нём книгу. Он это вполне заслужил.

Слова его прозвучали так, словно он сокрушался о своей жизни, недостойной книги. Они присели на лавочку с панорамой на индустриальный пейзаж. Вечернее небо с огнедышащими трубами: картина какой-то древней красоты, подумал Блейель и снова умилился. Артём развернул пачку начинённых блинчиков, купленных в ларьке парка чудес, и достал две банки пива «Балтика». Ужин в ресторане «Дружба народов», за столиком в боярском зале, Галина Карпова отменила из-за того, что у крошки Людовика поднялась температура. На плато задувал прохладный ветер. Блейель с удовольствием одел куртку, которую весь день таскал завязанную на талии.

— В Германии ты жил у него?

— Недолго, в самом начале. Это было — ах, я тебе расскажу один случай. Однажды в гости пришли его знакомые. Он непременно захотел угостить их анекдотом: «Что делает турок, когда видит на улице мусорный бак? Клеит обои и живет там». Знакомая огляделась и заметила: «А русскому и без обоев неплохо».

— Так ты не к нему поехал в Германию?

— Я его почти и не знал. До того мы в последний раз виделись, когда мне было девять. Потом он исчез. Письма от него стали приходить только через несколько лет. Конечно, мне хотелось с ним встретиться. Но в Германию я поехал, чтобы учить немецкий. Заодно и увиделись. Неплохо, конечно, но слишком поздно. Может быть, мы с ним чересчур похожи. Как объяснить… Будто просидел десять лет в подземелье, а потом взял и заглянул в зеркало. Не знаю. Давай не будем об этом. Твоё здоровье, Матвей.

— Твоё здоровье.

Блейель проглотил первый блин, начинённый творогом.

— До отъезда я окончил наш знаменитый кемеровский университет по специальности немецкий и английский. Как раз вскоре после развала СССР. И я думал, если я тогда вообще о чём-то думал, что стану переводчиком. С советским дипломом меня у вас отправили на первый курс.

— Ты учился в Германии?

— Учился, но не окончил. Менял специальности, переводился из города в город, на занятия сначала ещё ходил, а потом перестал. Но на следующий семестр исправно записывался, иначе мне не продлили бы визу. Вместо учебы занимался то одним, то другим. В целом можно сказать — учил немецкий.

Блейелю вдруг расхотелось расспрашивать его дальше.

— Восемь лет, значит.

— Именно так. А ты развёлся с женой?

— Нет, нет. То есть да. Развёлся. Но… я другое хотел спросить — как ты думаешь, она говорит по-английски?

Всё как обычно: Блейель заикается, Артём ухмыляется. Но показалось ли ему, или его ухмылочка на этот раз не такая добродушная, как прежде?

— Твоя жена?

— Шорианка.

Артём прыснул.

— Как буду писать, спрошу.

Они принялись за еду молча. Блейель размышлял, что же она написала на его диске. Наверное, не только имя, имя у неё короткое, а на диске две строчки. Посвящение? Прописные буквы кириллицей он вообще не мог разобрать. Глупо, что не спросил Артёма сразу же. А ещё глупее — он не знал, что Артём про него рассказал, представил ли он его по имени. Хотя, может быть, это было бы чересчур назойливо. Он ей представится сам. Фразу «меня зовут Матиас Блейель» он выучил в самолёте. Надо будет в гостинице ещё раз повторить. А Артём ей напишет. Хоть бы он не выставил его прилипалой. И хоть бы она вскорости проверила почту. Завтра понедельник. В понедельник утром весь мир проверяет почту.

Блины кончились, и молчание снова стало невыносимым. Он махнул рукой на реку и трубы:

— Великолепный вид.

Артём выпрямился и поглядел вниз.

— Ах, Матвей. Рад, что тебе нравится. Но Томь — посредственная река. Как и всё остальное в этом городе. Обь или Енисей, вот это настоящие реки. Хочешь увидеть Сибирь, поезжай туда. Здесь ты из своего мира уехал, но в другой ещё не попал.

Блейель, улыбаясь и щурясь, поглядел на заходящее солнце. Закат окрасил поруганный ландшафт в сочный оранжевый цвет.

— Артём Викторович!

— Что?

— Думаешь, она живет в Кемерово?

Сны и в эту ночь выдались яркими, и снова он почти всё забыл. Артём оказался сыном космонавта Леонова, а Илька исполняла на приёмной стойке гостиницы «Анилин» порнографический танец. Вторая деталь вспомнилась только во время завтрака. К счастью, в зале он сидел один, другие постояльцы кушали намного раньше него. Персонала тоже не было видно, кроме дамы в кудряшках, согнувшейся на кухне — но она ничего не заметила, на сковороде у неё шипела яичница, которую она поджаривала для Блейеля. Его вскрика никто не услышал.

Закрыв глаза, с полуоткрытым ртом голая Илька под музыку Ак Торгу растопырилась на столе в узком проходе. Она гладила свое тело, бёдра, мяла груди, а потом выгнулась назад, подняла таз, широко раздвинула ноги и ритмично выпячивала открытую вульву прямо в лицо человека на ступеньках. А тот не мог ни отвести взгляда, ни слова не вымолвить. Она презрительно расхохоталась, присела на столе — и, издавая громкие стоны, вытащила что-то из влагалища — плётку из чёрных волос.

Столовая радикально отличалась от скромного убранства номеров. Тяжёлые трёхслойные скатерти с пышным цветочным орнаментом, которым не уступали шторы на окнах. На дальней стене по огромному плоскому телевизору шла музыкальная программа, и вопль Блейеля утонул в разухабистой песне.

Его удручало не только то, что он оказался способен вообразить себе такое. Но как он мог после этого спокойно спать дальше? Надо было в паническом отвращении от самого себя выскочить из подушек. Остаток ночи ходить по комнате, ломая руки, и встретить рассвет, с восковым лицом застыв у окна; тогда можно было бы хоть как-то искупить вину. Вместо этого он встал по будильнику, как ни в чём не бывало, вымылся и оделся, как ни в чём не бывало, и только сейчас всё вспомнил — и чувствовал себя осквернённым.

Притом не было ничего чище его чувств к Ак Торгу! Он не имел никаких, абсолютно никаких задних мыслей, никакого расчёта, или честолюбия, не говоря уже о непристойности. Его переполняла любовь — самая невинная, чистая, неожиданная, какую только можно вообразить, настолько чистая, как бывает только любовь в начале новой жизни. Сердце его бешено заколотилось, живот закрутило.

Что за тёмные силы стремились опошлить чудо? С изнурительными видениями про Ильку он за последние недели почти свыкся. Но ведь они остались в мире старого Матиаса Блейеля! А новый Матиас Блейель, который создавался в настоящий момент, который только-только стал возможным, для них недоступен, все тупики прошлого должны остаться позади!

Бесполезно спорить. Чёрная плётка из влагалища. Бочка с нечистотами опрокинута.

Ну уж нет!

Он встрепенулся. Мерзость взяла верх только на время кошмара. А теперь, за этими тяжёлыми занавесями, снова ясный день, и он должен бороться за новую жизнь и не поддаваться провокациям!

Как ему хотелось обратно, в сосновый бор на Томской писанице. Надо было остаться там, не отходить от неё, быть с ней!

Какое великолепное видение.

Но сейчас он не может ничего поделать, и ему хотелось по крайней мере послушать её диск. Можно ли это устроить в гостинице? Он взглянул на телевизор и сразу отвернулся. Интересно, сколько стоит в Кемерово маленький портативный проигрыватель?

К еде прикасаться не хотелось. Из вежливости он проглотил одно яйцо, ведь женщина специально из-за него встала к плите. Несколько ложек йогурта, чашка чаю. К ветчине, помидорам, солёным огурцам и консервированному горошку он не притронулся. Он посмотрел на часы и с облегчением увидел, что ему пора поспешить. Быстро почистить зубы, решить, брать куртку или нет; в одиннадцать его ждал Артём.

— Герр Блейель! Откуда вы звоните?

— Из Кемерово.

— Как, простите?

— Из Кемерово.

— Из Кемерово! Чудесно! Как вы там?

— Хорошо, большое спасибо. Очень хорошо. И фрау Карпова очень мила, она так обрадовалась грамоте.

— Великолепно!

— Герр Фенглер… почему я вам звоню… у меня возникли обстоятельства…

— Что у вас возникло?

— Обстоятельства. Я… по причине, которую сейчас… мне хотелось бы задержаться ещё.

— Задержаться? В Кемерово?

— Да, у меня здесь… это очень важно… извините, что так скоропалительно, но я прошу дать мне несколько дней отпуска, за свой счёт.

— Вы хотите ещё побыть в Кемерово?

— Да. То есть, если никак нельзя…

— Оставайтесь до конца недели.

— Мне нужно… такое дело, обратный рейс, он будет только в следующую среду.

Блейель сам так изумился своему неожиданному вранью, что трижды осекался, прежде чем продолжил:

— Я, конечно, свяжусь с герром Хюнингом, чтобы он меня подменил.

— Давайте, герр Блейель, так и сделайте. Всё уладится. Вы уже много нафотографировали?

— Я обязательно ещё…

— И когда вернетесь, то всё расскажете.

— Да. С удовольствием. Очень вам благодарен…

Но Фенглер уже повесил трубку. Всё уладится, подумал Блейель и улыбнулся телефону. Как хорошо, что он дозвонился до старикана.

Вскоре из уборной вернулся Артём. Они сидели на бордовом пухлом диване из искусственной кожи, в залитом холодным светом кафе, куда они зашли после музея.

— Мы выиграли время, — сияя, сообщил Блейель Артёму.

— Это здорово. Только вынужден признать, что не вполне понимаю, о чём…

— Ах, извини. Я немного возбуждён. Знаешь, я ещё никогда… во всяком случае, я имел в виду себя. Я выиграл время. Это значит, что я здесь ещё подзадержусь.

— Ого.

— Но тебя это пусть не беспокоит. Ты свой объём работ уже практически выполнил.

Артём пожал плечами.

— Пока мне ещё платят.

— Только сегодня и завтра.

— Посмотрим.

— Нет, нет, нет, об этом не может быть и речи. Я и так безгранично злоупотребил любезностью фрау Карповой. А твоей и подавно.

— Ты так считаешь?

— Я твой должник навеки.

— Матвей, сколько можно преувеличивать.

— Независимо от этого, ты свою работу выполнил, и баста.

Артём начал щелчками сбивать крошки со стола.

— И что же с тобой будет без меня?

— Как-нибудь справлюсь.

— Да уж, парень ты справный.

Телефон ещё лежал около тарелки Блейеля. Он отключил его и спрятал в сумку. Когда он нагнулся, кожаный диван издал громкий непристойный звук.

— Артём. Если у тебя будет время и желание ещё побыть моим ангелом-хранителем, я буду очень рад. Очень. И тогда я, разумеется, буду платить тебе сам. Просто скажи, сколько это стоит.

— Ты становишься легкомысленным.

— Нет, я серьёзно.

— Хлопнем водки?

— Лучше не надо. Я не привык, лучше мне сделать перерыв с алкоголем.

— Я заказал всего-навсего двести грамм. Уже за это любая официантка обзовет нас мямлями. Юная официантка в белой мини-юбочке.

— Ещё слишком рано.

Но юная официантка уже стояла перед столиком, держа на подносике графинчик и две стопки.

— Тогда выпьем за герра Фенглера.

— За герра Фенглера, — кивнул Артём.

— И за фрау Карпову.

— О да, за нашу славную Галю.

Они выпили.

— Кстати, как её больной малыш?

— Правильно, забыл тебе передать — столик в «Дружбе народов» заказан на завтра.

Блейель улыбнулся.

— Прощальный ужин.

Артём сидел, откинувшись назад, и теребил волосы. Потом спросил:

— Ты правда хочешь ещё остаться?

— Я должен.

— Почему?

— Я же вот только теперь приехал.

— Думаешь?

Блейель ничего не ответил, улыбнулся ещё шире, подняв брови.

— А если она не ответит?

Улыбки улыбками, но в мозгу гостя зародилась мысль, что Артём может утаить от него ответ Ак Торгу. Это было в его силах. И он никак не сможет ему помешать.

— Ты потом не посмотришь, ответила она или нет?

— Если хочешь, можем пойти вместе в интернет-салон, прямо сейчас.

— Да, хочу.

— Матвей, прости, но ты бредишь.

— Да.

— Извини, я хотел сказать: ты бредишь, как ещё никто на моих глазах не бредил. Даже мой достопочтенный батюшка.

Блейель едва не хихикнул, но сдержался. Не хватало ещё подтверждать диагноз. Артём допил рюмку и оглядывал его, придирчиво и вопросительно.

— Пожалуй, я останусь твоим переводчиком. Надо же знать, что с тобой будет дальше.

— Очень рад. И, как я сказал…

— Ладно, ладно. Всё в свое время. Пойдём-ка в интернет.

— Я заплачу!

Интернет-салон оказался мрачным помещением с мраморным полом; после залитой солнцем улицы Весенней казалось, что они попали в чулан. При входе томился охранник в чёрной одежде, внутри рассеялась горстка бледных студентов. Блейель поёжился.

Но она ответила! Очень благодарна за интерес, гостю из Германии — огромный привет, она будет рада увидеться. Следующее выступление у неё в понедельник, в Таштаголе.

— Везунчик!

Артём ткнул Блейеля локтём. Тот молча кивнул. Вспомнилась фрау Виндиш в приёмной Фенглера.

— Таштагол. Это далеко отсюда?

Артём просмотрел другие письма.

— Ну, это ещё в Кемеровской области. Стало быть, не дальше трёхсот километров. Это на самом юге, в Горной Шории.

— Горной Шории?

— Не спрашивай, почему, но мы говорим не «Шория», а «Горная Шория». Довольно холмистая местность, насколько мне известно.

Приглушённый стук мыши о пластиковую столешницу. Дальше, в глубине тёмного помещения, белобрысая студентка зашлась кашлем, суматошно махая руками. И, хотя Блейель, задумавшись, молчал, Артём буркнул:

— Ты прав. Срочно нужно пополнить знания о шорском народе. Но давай по порядку. Что ей ответить?

Два последующих дня Блейеля терзал понос, настолько сильный, что он вообще не выходил из гостиницы. Выбрался только раз — дрожа, добрёл до аптеки в соседнем доме и купил имодиум. К счастью, с аптекаршей удалось объясниться. Потом, дрожа, сразу юркнул в кровать, под одеяло — и тут же снова выскочил в туалет. Для начала он выпил сразу две таблетки.

Артём намеревался зайти после обеда, обещав сюрприз, и Блейелю не хватило силы, чтобы возразить, что в таком состоянии предпочитает остаться один. Снова и снова он проигрывал диск Ак Торгу на плейере, так удачно купленном накануне вечером. Он даже преодолел отвращение перед маленькими наушниками, которые, как беруши, вставлялись прямо в ушной проход.

Не всё на диске звучало так же, как на сцене. В некоторых песнях пения почти не было, долбили басы, булькала электроника — обычно Блейель такого не любил, но в соединении с горловым рокотом или призрачными, непривычными мелодиями он находил свою прелесть и в этом. Хотя Ак Торгу не могла что-то сделать не так по определению. С огромной радостью он нашёл песню, начинавшуюся с далёкого воя, номер одиннадцать, и прокрутил её много-много раз.

Он её увидит, и он знал, когда!

Таштагол. Новые слова, пока в основном географические названия. Подъяково, Томская писаница, Таштагол. Горная Шория.

Ак Торгу.

Привьет! Менья зовут Матвей Карлович Блейель.

Пружинистый, гипнотический ритм её лютни. Обволакивающий, низкий, непонятно из каких глубин раздающийся рык — и полёт на грудном голосе, чистом, как небо над наскальными рисунками и куклами духов в сосновом бору. Тело Блейеля, больное и слабое, в гостиничной постели. Но мерзким картинам до него не добраться. Музыка защищала его. Он спокойно закрыл глаза. Пока его снова не скрутила сверлящая боль в животе.

— Чем ты тут занимаешься, Матвей?

Он неожиданно очутился в комнате, Блейель и не помнил, что впускал его. Но он и не помнил, когда надел брюки, а ведь он был одет.

— Артём, я…

— Нет, ложись, ложись. Сделать тебе чаю? Я ненадолго, хотел только занести тебе уроки.

— Чего?

Артём положил на тумбочку несколько листков и вышел в прихожую, где напротив гардероба, рядом с дверью в ванную, стоял столик с чайником. Блейель присел на краешек кровати. Уроки.

— Я заходил в библиотеку, подумал, а вдруг пригодится.

За неимением чашки Артём заварил пакетик чая в полоскательном стакане и тут же убежал. Блейель расслабился. Вставил наушники в уши, взял бумаги. Чёрные чернила, чёткий почерк. «Краеведение: шорцы».

Он узнал, что существует девять небес, познакомился с братьями Ульгенем и Эрликом. Ульгень, добрый брат, восседал на троне на девятом небе, Эрлик царствовал в Нижнем мире, царстве злых духов. Средний мир они создали вместе: солнце, луну и звёзды, плоскую землю и реки сделал Ульгень, Эрлик добавил горы. Ульгень сотворил животных, а человека они делали вдвоём. Ульгень сделал тело, но только Эрлику удалось вдохнуть в него душу. Это имело определенные последствия. Когда человек умирал, шаман выгонял душу, отделённую от тела, из дома, ведь в течение семи дней она могла стать узют, духом, стремившимся захватить власть над живым человеком, вместо того, чтобы тихо уйти в Нижний мир.

Со времён детской книги «Мифы античного мира» Блейель не касался мифологии. Германские мотивы в некоторых текстах, слышанные во время увлечения металлом, не в счёт, думал он. А теперь — духи и небеса, под музыку Ак Торгу. Вот только кишечные конвульсии всё портят. Чужой новый мир.

Он вышел из туалета, решил, что проглотит третью таблетку чуть попозже, и стал читать дальше. Познакомился с Великой Волчицей, прародительницей шорского народа — и не только шорского, но вообще всех тюркских народов. Сколько неизвестного в мире, подумал он. Шорцы — тюркский народ. А тюркские народы, оказывается, родом из Сибири. Он вспомнил знакомых турок, балагура-зеленщика с Кёнигсштрассе, фрау Акьюн из вычислительного отдела (Акьюн, может быть, тоже означает что-то белое?), герра Кемала, директора швейного предприятия в Анкаре, с которым он всегда общался по телефону по-английски, и который всякий раз в конце разговора угощал его немецкой пословицей «Jedem Tierchen sein Plaisirchen[12]».

Шорский народ насчитывал почти четырнадцать тысяч душ. Каждый пятисоттысячный человек на земле, соответственно, шорец, подсчитал Блейель и улыбнулся от мысли, что, следовательно, по меньшей мере один шорец должен обретаться в Штутгарте — при условии, что этнос распределён по планете равномерно. Но никакой равномерности не было и в помине, шорцы обитали исключительно на территории Кемеровской области. Только несколько семей проживали по соседству, в Хакасии и на Алтае. Издревле они вели кочевой образ жизни, как охотники и скотоводы, и со времён средневековья славились кузнечным ремеслом.

Он допил чай и взял в руку последний листок, озаглавленный «Музыка». Артём написал здесь немного. «Двухструнная лютня называется кай-комус». И ещё: «У каждого сильного шамана есть бубен. Первый бубен, по преданию, смастерил Эрлик».

Блейель посмотрел на часы. Полдесятого вечера. Праздничный стол в ресторане «Дружба народов». Боярский зал. Он так и видел перед собой Галину Карпову и её сотрудниц, видел Артёма. Он заполнял пустующее место за столом, невероятно искусно изображая угловатого заику Матиаса Блейеля. Первоначальное возмущение дам от такого бесстыдства за несколько секунд сменилось слезами от смеха. Вот так и должно быть, с удовлетворением подумал больной. В наушниках Ак Торгу начала под громовой бубен песню, казавшуюся ему особенно необычной. Здесь она пела и не грудным голосом, и не горловым пением, а ненормально, визгливо, резко. Может быть, это была песня-насмешка.

Медикамент действовал нехотя, может быть, потому, что он нехотя его принимал. Ему казалось, что понос очистит его внутренне, и очищение было ему необходимо, ведь как иначе он сможет стать новым Блейелем? Ночью он вставал в туалет раз шесть, шаманский бубен и эхо насмешливой песни Ак Торгу сопровождали его.

Назавтра он пошёл на поправку. Вечером он нагишом стоял перед зеркалом в ванной и разглядывал своё сорокадвухлетнее лицо. Жизнь почти не оставила на нём следов, подумал он. Кожа потеряла упругость, но ненамного, волосы чуть поредели. Что ещё? Щетина, как и прежде, не очень выраженная, и седых волос немного. Матиас Блейель, почти неисписанный лист. Он побрился.

А потом, прежде чем одеться в свежее, он застыл перед зеркалом и вспомнил, что ему сказала Илька, ещё в самом начале: «Если бы ты не был Матиасом, ты стал бы медведем-плясуном». Каким таким плясуном, спросил Блейель, и она рассмеялась: а я-то откуда знаю, это одному богу известно. Но из тебя вышел бы милый и задумчивый, и, пожалуй, довольно чистоплотный медведь-плясун.

Соберись, пробормотал он сам себе.

— Сюрприз: мы не просто так поедем в Таштагол. Мы отправимся в настоящий поход, на все выходные. Но для этого тебе понадобятся резиновые сапоги.

Театральная пауза переводчика; на этот раз Блейель сопроводил её спокойной улыбкой.

— Однако, резиновые сапоги — товар сезонный. А теперь не сезон. Но не надо впадать в панику. Я навёл справки и знаю, где их можно купить.

Автобус, который, по утверждению Артёма, назывался не «афтобус», как сообщал разговорник Блейеля, а «маршрутка», привёз их на край города. Да какой там край города — там, где они вышли, невозможно было и предположить, что они находились вблизи человеческого поселения; местность больше напоминала загаженный лес по краям автомагистрали. Они двинулись по тропке, извивающейся в зарослях между двумя шоссе. Небо обложили тучи, испарения скрытого от глаз химического завода раздражали слизистые оболочки гостя.

— Если нам тут кто-нибудь встретится, — предостерёг его Артём, — будь так добр, не заговаривай ни с кем.

— Ясно. Решил предложить мне контрастную программу, потому что тебя злит, что мне ваш город действительно нравится.

— С чего ты взял?

— Так уж. Кстати, уроки я выполнил.

— Молодец. Учительница краеведения фрау Торгу будет очень довольна Матвеем Карловичем, новичком в её классе.

— Девять небес, недурно.

— Ну да, я нашёл ещё одну версию, по которой их шестнадцать. Но решил тебя не переутомлять.

Блейель, который этим утром впервые доел за завтраком всё и измучил сутулую повариху настойчивым повторением мантры из слов «вкусна — зафтрак — хорошо — атлична», чувствовал себя настолько сильным, что пошёл впереди. Он отогнул колючую ветку, преграждавшую путь, и держал её, пока Артём не прошёл. По шоссе прогромыхала колонна грузовиков.

— Ты знаешь, не представляю, как в этой местности могли остаться духи.

— Здесь их и нет, гарантирую. Если они и остались, то где-то в далёкой глуши. Но в резиновых сапогах ты наверняка до них доберешься. Нам сейчас вон туда.

Они пересекли дорогу, над которой ещё клубилась пыль от грузовиков, и вошли в открытые решетчатые ворота. Под ногами захрустел гравий, они направились между невысокими ангарами. Под жестяными навесами громоздился металлолом, хмурые мужики в маскировочной одежде стояли у своих грузовиков и автопогрузчиков. Артём обратился к одному из них, который стоял с банкой пива и, наверное, поэтому производил более мирное впечатление, и выторговал усталый взмах в направлении вторых ворот. Около них стояла сторожка. Блейель поглядел в лицо вооруженного охранника в пятнистой униформе и неохотно опустил взгляд.

Они вошли в небольшой зал, полный рабочей одежды, и оказались единственными посетителями. На стенах висело тяжёлое шахтёрское обмундирование — дождевики, шлемы, защитные перчатки, на полках аккуратно разложены канаты, кошки и фонарики. Бледная девица отделилась от прилавка, утомлённым голосом обратившись к посетителям. Артём указал на ноги Блейеля.

— I need gumboots,[13] — поспешил пояснить гость.

Девица бросила на него неодобрительный взгляд, и Артём потащил его к двум пластмассовым контейнерам в дальней части зала, оба доверху были заполнены чёрными резиновыми сапогами. Они долго копались, пока не подобрали три пары нужного размера. Ни одна из них не сидела как надо.

— Это ничего, — воскликнул Блейель, которого тронуло детское воспоминание о том, как в резиновых сапогах всегда сползают носки. Они подошли к кассе, расплатились, но всё оказалось не так просто. Другая продавщица отправила девицу с чеком наверх, в офис.

— Нужна ещё подпись шефа, — пояснил Артём.

— О нет.

Блейель нагнулся над прилавком, за которым продавщица, занявшись компьютером, повернулась к нему спиной.

— Listen, sorry, but I don’t understand. What is happening here? I mean, it’s only a pair of gumboots.[14]

— Матвей!

— This is exaggerated, isn’t it? You don’t need to make such a…[15]

— Матвей, будь так добр, не взвивайся так. Не узнаю тебя.

— Но ведь не может такого быть, чтобы из-за резиновых сапог…

— Может.

— No, no. This is ridiculous, it’s a waste of…[16]

— Да прекрати же, наконец!

Женщина за прилавком и не пошевелилась. Блейель фыркнул, отвернулся и пошёл гулять между полок, пока не вернулась девица.

Снаружи охранник с автоматом жестом подозвал их к себе. Он тщательно изучил сначала сапоги, затем документ, подтверждавший законное их приобретение. Пригвоздив Блейеля ледяным взглядом, отвернулся.

Когда они отошли, Артём взорвался.

— Ты видел? Может, он тебе кажется потешным, но у него пушка. Хочешь быть всезнайкой — ради бога, я достаточно долго прожил с немцами. Но пока ты здесь, будь так любезен и предоставь мне решать, когда можно пошутить, а когда не стоит.

— Да ты меня просто запугиваешь.

— Блейель, я не понимаю, что с тобой творится.

Его кольнуло, что Артём назвал его Блейелем. Но молодой человек был прав: нужно выяснить, что с ним творится.

Его переполняла дикая радость, вот что. Такого душевного подъёма он ещё не испытывал. Ему казалось, что он находится под особенной защитой. Как будто он мог делать всё, что угодно, до него никто и ничто не сможет добраться. Матиас, медведь-плясун. Однако в маршрутке он сидел смирно.

В городе он купил огромный букет лилий и понёс его в офис каталог-сервиса. Пакет с сапогами перенял Артём. Через окно они увидели, что внутри работа кипит. Соня и Люба наклонились над картонными коробками. Только что приехали заказы. Галина Карпова тоже была здесь, одетая в бледно-розовую блузу из органзы — она стояла у стены, подпершись левой рукой, и руководила размещением товара.

— Матвей Карлович! — Широко улыбнулась она и влепила ему поцелуи в обе щеки.

— Фрау Карпова… Галина… Я зашёл попрощаться. В среду я не смог… и ещё раз от всего сердца поблагодарить за вашу… за твою щедрость. И за гостеприимство.

Глазами он поискал Наталью, но не нашёл.

— Эти лилии, — заверила Галин Карпова, — самые прекрасные цветы из всех, что ей когда-либо дарили.

— Ах, — мурлыкнул Блейель, — а эта поездка — самая чудесная из всех.

Артём позволил себе сдержанно хохотнуть.

Шефиня отправила Любу в кладовую за шоколадом, но Блейель попросил ещё минуточку всех оставаться на месте. И вытащил фотоаппарат.

— Для герра Фенглера, если позволите.

Галина, улыбаясь, позировала сначала с обеими сотрудницами, а со снимка номер четыре и с Артёмом, перед коробками, на которых красовался огромный знак посылторга.

— Чемпион мира по экспорту щёлкает доказательства, — перевёл Артём негромкую реплику сестры.

Когда перешли к чаю с шоколадкой, Блейель всё повторял, что Кемерово — город, исполненный красоты и сердечности (только к количеству вооружённых охранников нужно ещё привыкнуть), пока переводчику не пришлось сказать ему: «Ты, похоже, не успокоишься, пока не сделаешься почётным гражданином города» — по-немецки и по-русски. Галина заругалась, что не потерпит наглостей в отношении гостя, но Блейель, широко улыбаясь, похлопал Артёма по плечу.

Смеркалось, и деревушки — группки деревянных лачужек с голубыми ставнями — всё призрачнее проносились за дрожащим стеклом. Потом снова бледная серость полей и лугов, растрёпанная чернота деревьев. Рядом с Блейелем сидела Соня, с пластиковым стаканчиком в руке, где колыхалась лужица красного вина из картонной упаковки. Она склонилась на плечо брата и уснула, хотя группа туристов горланила одну песню за другой. Артём сказал, что все песни без исключения — из советских мультфильмов. Вино и стаканчики принесла руководительница похода, жилистая сорокалетняя дама с хвостом рыжих волос, Светлана, все называли её Света. Она вошла уже за городом, и в её честь водитель Олег, великан с зубами, похожими на клавиши рояля, живенько вылил ведро воды на пыльный пол микроавтобуса с семнадцатью посадочными местами.

Блейель был рад, что все пели — никто не требовал от него подпевать. До этого настроение ему подпортила игра-знакомство: все по очереди повторяли имена всех присутствующих, присовокупляя прилагательное на ту же букву, что и имя. К концу Блейель не понимал почти ничего. И прилагательные, и имена ему суфлировал Артём, и после продолжительных раздумий Блейель представил себя как «Матиаса мобильного».

Кроме водителя, они с Артёмом были единственными мужчинами в группе. Похоже, что в походы в Сибири ходили только розовые, молодые, болтливые девушки. Сбор был в пятницу вечером, перед изъязвлённым панельным домом, вывеска над первым этажом гласила «Городской клуб туристов», Блейель гордо прочёл её сам. «Туристы — у нас это те, кто ходит в походы с рюкзаком», — пояснил Артём. Он одолжил Блейелю выцветший рюкзак. А экскурсия, организованная клубом на этих выходных, называлась «Легенды Шории».

Окно задрожало ещё сильнее, кузов закряхтел и задергался — они явно проезжали незаасфальтированный участок. В следующую секунду автобус сильно тряхнуло, пассажирки взвизгнули, и девушка с коричневыми кудряшками (Наташка-неваляшка, если Блейель не ошибался) полетела с высокого заднего сиденья на пол. Гунн за рулем воскликнул что-то громовым голосом, ответом ему было единогласное «ура!».

— Он поздравил с первой достойной внимания колдобиной на дороге, — перевёл Артём.

С самого отъезда водитель поздравлял пассажиров каждые несколько минут — в том числе упомянув завод «Даймлер Бенц», где этот автобус был изготовлен несколько десятилетий назад, тут Блейель, как житель Штутгарта,[17] присоединился к хору. После второго стакана вина вместо Матвея его стали называть «Мотя». Артём уверил его, что никакой ошибки в этом нет; он и сам теперь Тёма. Вопли после колдобины плавно перешли в следующий мультяшный гимн.

— Песня бременских музыкантов, — сказал Тёма, — ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету.

— Везде есть что-то лучше смерти, — ответил Блейель.

Соня тщательно промокнула салфеткой пролитую сивуху со свитера и заговорила. В своей спокойной манере, настолько тихо, что приходилось решать, слушаешь её или нет. Смотрела она мимо Блейеля, в тёмное окно, но обращалась именно к нему. Артём пригнулся и начал переводить. Вокруг всё пели про бременских музыкантов. Дорога снова выровнялась.

— Братец говорит, что ты заинтересовался не только Ак Торгу, но и здешними духами. Если хочешь, расскажу тебе то немногое, что сама про них знаю.

Времени на ответ Артём не дал.

— Есть духи добрые и злые. Те, которые живут в Среднем мире, например, хозяева гор, лесов, рек, как правило, относятся к человеку хорошо. Конечно, если их разозлить, то они накажут. Некоторые раздражительны, другие добродушные. Но если с ними не считаться, им всем это не нравится. Такие духи — такая же часть окружающего мира, как душа в теле, они появляются вместе с местом, где потом живут. Совсем другие — айна, духи Нижнего мира, и узют, которые перемещаются между Нижним и Средним миром. Новичку сложно разобраться с разными духами. А ошибки могут быть смертельными.

— Тогда на помощь придёт шаман, — перебил новичок.

— Или шаманка. Узют — это покойники в течение первых сорока дней после смерти. Чтобы не превратиться в айна, они пытаются войти в тело живого человека. Пока им это не удалось, они невидимы, но можно заметить их присутствие по ветерку или вихрю. Пока они не прокрались в дом, они летают в лесу или по краю поля.

В этом месте раздались аплодисменты, вероятно, знаменовавшие окончание хорового часа. Потом по сторонам зашуршала бумага из-под припасов.

— Айна тоже могут проникать в Средний мир. Они стремятся похитить человеческую душу и унести её с собой в Нижний мир. Ночью они особенно опасны. Когда ты спишь, душа вылетает из ноздри и летает вокруг. Лёгкая добыча. Если держать перед носом спящего уголёк, душа не может вернуться обратно.

Она замолчала и нагнулась за белым пакетом. Потом прибавила:

— Очень опасно уснуть во время заката. В это время духи особенно активны.

Она поставила пакет себе на колени.

— Тёма!

— Что, Мотя?

— Ты не всё перевёл, она ещё что-то сказала.

Артём вздохнул.

— Вижу, тебе неведома жалость. Ладно. Она принесла извинения за младшего братца, заносчивого болвана, которые предпочёл бессистемно профукать полдня в библиотеке вместо того, чтобы сначала спросить у неё.

— О-па.

Блейель не мог поверить, что Соня старше Артёма.

— А откуда она так хорошо знает про…

Он не стал продолжать, брат с сестрой занялись кульком, и вместо айна, узют и разницы в возрасте на свет явились серый хлеб, копчёный сыр, огурцы и помидоры.

Поездка длилась ещё долго, и Блейель много и сладко дремал. Иногда они останавливались — на заправках, у замызганных придорожных кафе, за ними неизменно виднелась уборная, выкрашенная в яркий цвет. Неизменно все женщины предпочитали удалиться в кусты. А Блейель не выходил их автобуса. Только один раз он покинул своё место, когда народ, показывая пальцем в воздух, закричал: «Спутник, спутник!». Он отошёл от киоска, встал на заросший травой деревянный мосток над гремучим ручьем и поглядел на небо — черноты там почти не оставалось, из-за невообразимого количества звёзд и спутников.

— Ак Торгу, — прошептал Блейель и, закинув голову назад, застыл и смотрел на космическое мерцание до тех пор, пока не увидел в небе черты её лица.

В автобусе у него так разболелась шея, что он не мог откинуться на спинку кресла. Налево тоже никак, слишком дребезжало стекло. Справа Соня уснула на плече Артёма, тот склонился к ней головой. Блейель покрутился, попробовал и так и сяк, но пришёл к выводу, что другой альтернативы, как в свою очередь прилечь к Соне на плечо, у него нет. Из её глотки вырвался звук, похожий на протест, но тут же затих.

Он закрыл глаза и вернулся к духам, подумал об угольке под носом и порхающей душе. Но солнце давно уже село. Как могло такое благозвучное слово, как «айна», означать что-то злое? Точно так же, как «Ак Торгу» означало «Белый Шёлк».

Снова раздалось «ура» — пересекли границу Горной Шории. Дорога шла в гору среди густого леса. Пришлось остановиться во мраке, потому что девушка, упавшая на первом ухабе с сиденья, переусердствовала с алкоголем.

Глубокой ночью автобус встал на заасфальтированном холме. Наверху мерцала бетонная коробка голубовато-зелёного цвета, вокруг деревянные бараки. Квартира в доме, сложенном из толстых брёвен, две комнаты на первом этаже, выложенные матрасами.

— Не желаешь снять штаны? — спросил Артём с соседнего матраса, но Блейель притворился, что уснул, только прикоснувшись к подушке. Он снял только свитер и носки. На самом деле он уснул, только когда начало светать. Когда в десять утра все толкались у стола, он едва прикоснулся к тарелке, раздумывая о двух Матиасах Блейелях. Один высовывался из окна автобуса в ночь и шептал другому, стоящему в лесу: “En suite, en suite, en suite”.[18] Откуда взялось это слово? Было ли этому объяснение, вероятно, такое же дурацкое, как у сна про Людвига Карпорта? И кто из двух Блейелей настоящий? Тот, что был в лесу, послушал шепот из автобуса и ответил: «спорим, я быстрее?».

Из Шерегеша, находящегося в долине, подъёмник доставил группу в горы Мустаг. Под ногами Блейеля полосы тумана стелились над отцветшими стеблистыми травами и кустами, над папоротниками и скрюченными кедрами, а сбоку над склоном возвышались высокие тёмные деревья. Артём наконец-то оставил попытки раскачать кресло.

— Видел внизу табличку? Влезать запрещёно.

— Как бы я это понял?

— Это стояло на твоём родном языке.

— По-…

— Немецки, да.

По-немецки. Целый подъёмник, откуда-нибудь из Альгау, развинтили, привезли в Сибирь и снова собрали, вместе с запретительной табличкой. Тут затрепетало бы сердце любого логистика. Но только не теперь. Столкнуться с родиной в такой момент, всё равно как если бы из кресла перед ними ему помахал бы коллега Томас Хюнинг. Он сбежал, но его догнали. Именно здесь. Как тяжко. Ведь русские сами производят всё что угодно, так зачем было устанавливать здесь немецкий подъёмник?

— Забавно, правда? А ты что-то примолк.

Артём был прав. Это забавно, не более того. Нечего так сгущать краски. В качестве противоядия он вдохнул прохладного воздуха, поглядел на свои ноги и на сочную влажную зелень. Из переднего кресла, где Соня сидела со Светой, инструктором, до них донеслось несколько тактов песни. Блейель узнал мелодию, это её Соня напевала в БМВ герра Карпова. Но снова её расспрашивать он не собирался.

На вершине горы туман сгустился, и через несколько метров от станции подъёмника горный луг поднимался почти в человеческий рост.

— Покажи тайге новые сапоги, — сказал Артём, и на этот раз Блейель засмеялся вместе с ним и вытащил из рюкзака чёрные сапоги, от которых несло резиной. Несколько девушек устремилось во влажную траву, в кроссовках и шортах. Пронзительным голосом Света призвала всех к бдительности, сообщила, что по профессии она врач, подняла крошечный рюкзачок из вишневого дерматина и заверила, что там находится всё, что потребуется в экстренной ситуации.

Сначала тропа вела под горку, с лёгкими спусками и подъёмами, и была такой узкой, что они шли гуськом. Впервые Блейель задумался о своей физической подготовке. Если честно, он не очень много ходил пешком. Бывало, они с Илькой устраивали эпизодические пробежки, но это давно быльём поросло. С тех пор он не ходил дальше, чем от вокзала до работы.

Ну и пусть. Это его первые шаги на шорской земле, и если даже тело его рухнет и не сдвинется, то дальше понесёт душа, полная восхищения.

Он шёл в середине группы. Когда барышня в коротком трико и зелёной олимпийке с надписью «Gas» перед ним погружала нос в цветок, он останавливался на почтительном расстоянии и неопределённо улыбался. Деревья росли всё гуще, трава стала пониже, тропа удобнее. Новичок поотстал.

Тайга, думал он. Тоже большое слово. Артём сказал, что по-русски ударение ставится на последнем слоге.[19] Когда он впервые по-настоящему услышал это слово? Наверное, лет в двенадцать. Довольно рано для того, что находилось в нескольких тысячах километров за железным занавесом, чего, вероятно, никогда не увидишь.

И вот он здесь.

В тайге.

«Ночи таёжной любви».

Нет, нет, только не это! И почему он вспомнил название этой бульварной книжонки? Он её вообще читал? Может быть, лет в двенадцать. Как сопроводительную литературу к первым настоящим эрекциям. Его родной язык. Нет, вон отсюда! Вон из головы.

Тайга.

Прохладный воздух, явь.

Туман рассеялся, то тут, то там между стволов лежали валуны. Самый огромный камень, оплетённый корнями двух сросшихся сосен, был весь испещрен надписями. Барышни по очереди позировали перед камнем. Но Артём надписи переводить не стал, а пересказал небольшой доклад, который Света прочла, пока Блейель предавался размышлениям.

— Горы Мустаг — бассейн раки Мундыбаш. Мы пойдём вверх по её притокам. Наша цель — скала Верблюды и гора Курган.

Новые слова. Шерегеш, Мустаг, Мундыбаш.

— Она ещё добавила, что горы хоть и не очень высокие, но нельзя их недооценивать. Несколько недель назад вышла группа, было плюс тридцать и безоблачно, а наверху, у Верблюдов, их замело пургой. Шестеро замёрзли насмерть.

— У неё же в рюкзаке всё, что понадобится в экстремальной ситуации.

— Блейель, ты шутишь не хуже русского.

— Это ещё что такое? С чего это ты вдруг называешь меня Блейелем, Че… Черем…

— Черемных.

— Точно. Чёрт подери.

— Ладно, ладно. Значит, ты не хочешь, чтобы я называл тебя Блейелем?

— Здесь я никакой не Блейель.

— Вот как? Я и не знал.

— Как это не знал, сам сказал, что ты теперь Тёма.

— Ясно. Извини. Мне просто казалось, именно в последнее время, что Блейель очень к тебе подходит. Ну, ничего. Я обратно отвыкну.

Дорога пошла наверх, резиновые сапоги и кроссовки чавкали в болоте, рядом слышался плеск воды, но ручей не показывался. Туман то сгущался, то расплывался, иногда пробивалось солнце, и тогда трава сверкала, хвойные деревья сияли медью, а берёзы золотом.

Сибирь. Горная Шория. Родина.

Мир, в котором испокон веку жили предки Ак Торгу. Они бродили и селились здесь, в дремучих дебрях. Проложили тропы и дали названия горам и рекам. Здесь они охотились, готовили пищу и шили, пели, играли на двухструнной лютне и мастерили шаманские бубны. Праздновали лето, противились суровой зиме и не сбивались с пути в тумане. Рассказывали шорские анекдоты и проводили любовные ночи. Рожали детей и хоронили мёртвых. И добывали руду, иначе не стали бы легендарными кузнецами.

Тайга. Дикая глушь. Здесь начинается бескрайность, возбуждённо подумал Блейель, а ещё чуть подальше — может быть, там вообще ничего не разведано. То, что не планирует ни один логистик. То, до чего не добралась ни государственная, ни советская власть.

— Гляди-ка, Мотя, дух.

Он вздрогнул — он и не заметил, что Артём подобрался к нему так близко. Переводчик указывал на ствол кедра, с которого смотрело вырезанное продолговатое лицо со строго растянутым ртом. Соня подошла к ним, на запястье у неё болтался фотоаппарат, и объяснила, что такие личины — это духи, приносящие удачу охотникам. Блейель подошёл поближе, вытянул руку, но всё-таки не дотронулся до коры, а поглядел на другие деревья, искореженные, растрёпанные, поднимавшиеся из папоротников в светящемся тумане. Каждое дерево походило на духа. Призрачные берёзы, демонические кедры. Я здесь, прошептал он, не обращайте на меня внимания. Брат с сестрой двинулись дальше. Когда туман и растительность грозили поглотить группу, он, наконец, оторвался и потопал следом.

Ручей плясал по руслу из тёмных обточенных камней, и Блейель почувствовал, что угодил в лес из сказки. Замшелая извивающаяся тропинка, чащоба вокруг, одушевлённые силуэты деревьев, которые, как ему казалось, каждую секунду могли проснуться из оцепенения. Огромные, увешанные каплями паутины, муравьиные кучи. Там и сям из тёмно-зелёных трав и папоротников выглядывали цветы — ярко-жёлтые и розовые. И по тысяче ступеням журчала вода. Но только новичку удалось отключить щебет группы, полностью раствориться в зачарованном пейзаже, как кулисы резко переменились.

Лес уступил место огромной каменной пустыне. Не просто камни — некоторые из них были величиной с автомобиль. Ребристые, усеянные светлым лишайником, в бледном свете они светились почти флуоресцирующим жёлтым цветом.

— Эти камни называются курумы, а причиной являются землетрясения, — крикнул, обернувшись и покачиваясь на валуне, Артём. Блейель увидел, как работают мышцы в розовых, до колен обрызганных грязью, ногах девушек, взбиравшихся по каменюгам, и подумал, что для шести трупов никакой пурги не понадобится. Воздух здесь был суше, чем внизу, в лесу. И в резиновых сапогах на курумах делать было явно нечего. Он поискал уплощённый камень, переобулся и смирился с мыслью, что почти совсем новые ботинки не переживут этого мероприятия в приличном виде. Каменистый путь, подумал он, и у него отлегло от сердца. Без страховки и двойного дна, добавил он и так размашисто закинул за плечо рюкзак, что чуть не потерял равновесие. С благодарностью он оглянулся на кедрачи, окаймлявшие каменное поле, как чёрный зазубренный забор.

Футболка липла к телу, куртку он запихал в рюкзак, свитер завязал на талии. Карабкаясь с камня на камень, он пыхтел и негромко повторял новые слова, «курумы» и географические названия. Он остался в хвосте. Пот заливал глаза. Нет, он не искушённый турист, но мог бы им стать. Ему недоставало опыта и тренировки, зато он почитал тайгу.

Когда он снова поднял глаза, то увидел, намного ближе, ряд скалистых башен, устремлённых в молочное небо, заросших у подножия папоротником и кустарниками. Руины крепости циклопов. Или профиль спящего дракона, так ему показалось.

— Это Верблюды, — сказал Артём. А девушки то и дело голосили «красииивый!». Высоко над ними кружило несколько больших чёрных птиц, и он подумал: большие чёрные птицы на поверку почти все оказываются обыкновенным вороньём. У всякой пташки свои замашки. К башням они не пошли, а держались к западу, пока не показалась плоская вершина. Гора Курган. Её венчал чудовищный крест, он блестел, словно обернутый фольгой. Концы его расходились множеством острых шипов, как будто его нарочно сделали для того, чтобы громить каменным зверюгам по соседству черепа.

— Священное место шорцев, уже много веков. Достаточная причина для нашей богоугодной церкви, чтобы в двухтысячном году воздвигнуть здесь это чудо света.

Блейель молча кивнул. На этот раз он был целиком согласен с формулировкой Артёма. Но и оторвать взгляд от воинственного знака веры не мог.

— Этот огурец хоть и не похож на тело господа, но можешь отрезать себе кусочек, — вернул его к действительности волосатик.

Жуя, они переместились на солнечную сторону Кургана.

— Подыграла бы нам погодка, увидели бы сейчас Алтай. А так придётся удовлетвориться вот этим зрелищем.

Не поворачивая головы, он махнул левой рукой назад. Блейель обернулся и увидел, как несколько девушек во главе со Светой забрались на бетонное основание креста, чтобы прикоснуться к нему и поцеловать. Две, нет, три из них сбросили майки и предавались религиозному пылу в купальных лифчиках.

— Наша Russia, — сказал Артём, и Блейель про себя добавил: в таком виде — намного непонятней, чем Горная Шория.

На обратном пути по курумам не пошли, а спустились западнее, где острые камни поросли травой и молодым кедрачом. Блейель, всё ещё неумело обращавшийся с фотоаппаратом, запечатлел Верблюдов против солнца и обрадовался, услышав журчание истоков Мундыбаша, словно вернулся домой.

Снова в волшебном лесу. И вдруг песня Ак Торгу зазвучала у него в ушах, так чётко, словно через наушники. Нет, даже ещё чётче, словно певица сама поселилась у него в голове. Угрюмая песня, начинавшаяся с отдалённого воя. И первые строки он прошептал вместе с ней, хотя и не понимал ни слова:

Вот так. Если бы только девушки не хохотали так громко! Почему он не один, среди воды, деревьев, тумана, с её голосом в голове, вот чего он хотел. Остаться наедине с таёжными лицами.

Он снова увидел такое лицо. Лицо на стволе дерева. Грубое, вытянутое. Он отошёл в сторону, пропустил двух хихикающих девушек, пока не остался последним. Тогда он опёрся о дерево, поставил правую ногу в куст папоротника у тропинки, подтянул левую — и тут же промочил ноги. Он забыл надеть резиновые сапоги. Прощайте, новые ботинки. Он беззвучно рассмеялся, а Ак Торгу перешла с горлового пения на грудное. Всё дальше в гущу зелени; тропа без камней. Второе лицо на дереве. Более округлое, чем первое, с мрачно опущенным ртом. «Я пришёл, чтобы почитать вас», — пролепетал гость, опустил голову и поковылял дальше, через высокую, выше колен, пряную болотную траву.

Краем глаза он заметил что-то — может быть, ветер шевельнул ветку. Он повернул голову и увидел третье дерево — огромную лиственницу, лицо в коре почти заросло, но, стоило его заметить, как оно стало свирепым. Чтобы добраться до него, он перебрался через гниющий скелет упавшего дерева. Торопливо сделал три шага, но ноги его не нашли опоры в траве. Он провалился по колено.

И всё. Он не мог сдвинуться с места, как ни пытался. Он попробовал двинуться назад и чуть не потерял равновесие. Закрался страх, но удивление, что мягкая земля с такой силой в него вцепилась, было сильнее. Он увяз. И чувствовал, как земля под ногами подаётся дальше. Она поползла по коленным чашечкам, всё выше и выше.

Скорей схватиться за что-нибудь! Он закинул руку назад, но древесный скелет остался слишком далеко. Единственное, за что ему удалось уцепиться — высокий стебель какого-то растения с большими пожухшими листьями, похожими на лодки. Стебель согнулся, но не оборвался. Блейель вцепился в него обеими руками.

А теперь?

Нужно как-то выбираться. Лечь, распластаться, искать другую поддержку, не выпуская из рук растение с листьями-лодками.

Но это он только подумал, но и не пошевелился. Держась за растение, замер. Болото леденило и хотело его засосать. И он увязал всё глубже, медленно-медленно.

Но в лицо ему светило солнце. Причмокивал ил, шелестели листья, вдалеке журчал ручей, пели птицы — других звуков не было, тишина и покой. И Ак Торгу снова запела свою песню.

Я здесь, чтобы почитать вас, подумал он. Может быть, я шёл именно сюда. Может быть, так предначертано судьбой. Земля шоров встретит и примет меня. Вот я. Я стану тайгой.

Но он же так хотел снова увидеть её!

Разве ты не видишь её, дурачок из Бадской Сибири?

Он слышал её так отчётливо, как никогда раньше. И он запел с ней, в полный голос, спел третью и четвёртую строки:

Она была с ним, стоило только закрыть глаза. И холода в ногах он больше не ощущал. Почти.

Вот оно, предназначение. Он достиг цели. Глубоко вдохнул пряный, прохладный воздух. И отпустил стебель.

Спорим, я быстрее?

Кто же это сказал и кому?

— Какое счастье, что ты поёшь, иначе мы бы тебя в жизни не нашли. Хотя можно было бы и просто позвать на помощь. Эй? Нет, только не шевелись, держись, просто держись. Не двигайся! Кто знает, что это за болото. Матвей, ну что ты наделал? В другой раз не отходи так далеко, за дерево зайдешь — и хорош. Нечего скромничать, это может кончиться печально. Ах, да что я всё болтаю и болтаю. К сожалению, со мной всегда так: чуть переволнуюсь, начинаю трещать и не остановлюсь. Если не волнуюсь, то, в принципе, тоже. Вечно одно и то же. Да что я тебе рассказываю, мы уже друг друга знаем. С другой стороны, а что мы, собственно, знаем? К примеру, я никогда бы не подумал, что ты можешь настолько глупо поступить — свернуть с тропинки в таком глухом месте. Знал бы, нипочём не дал бы тебе свой рюкзак. Горе луковое. Это моё любимое слово по-немецки, если тебе интересно. Тебе интересно? Подумай, прежде чем ответить. Горе ты луковое! Кстати, можешь уже перестать петь. Мы здесь, мы здесь, и мы тебя вытащим. Эй, ты слышишь? Прекрати. Ну пожалуйста. Да что ты там вообще поёшь? Ах нет, прекрати, только не отпускайся!

А ведь он сам уже держал завязшего за руки, да так крепко, что у того онемели пальцы.

— Песню бременских музыкантов, — безмятежно ответил Блейель. Ак Торгу замолкла, только он открыл глаза.

Артём стоял на коленях на кучке валежника, за ним Света и Соня присели на менее зыбкой почве и держали спасателя за ремень брюк слева и справа. Он всё тарахтел, а они рассерженно галдели, а может, командовали. Блейель дрожал всем телом, а в остальном вёл себя тихо, ведь ему велели не двигаться. Артём выкрикнул что-то по-русски, прянул вперёд и перехватил его подмышками, женщины дернули их назад, и болото отпустило Блейеля на волю. Он шлёпнулся на своего переводчика.

— Я пошёл за личинами на деревьях. Охотники…

— Вставай, пойдём. Обопрись на меня. Я всё равно весь вымазался.

Света взяла Блейеля под другую руку. Артём не стал переводить её тираду по пути к ручью. Соня шла впереди, иногда оборачивалась и фотографировала.

— Добрый рюкзак наших непобедимых войск. Сохранил твои сапоги в сухости и после болотного крещения. Ага, а вот и чистый свитер.

Сияло солнце. Света развела костёр на опушке у ручья, группа ходила вокруг огня, некоторые девушки крестились. Артём сидел на берегу полуголый, Блейель прямо в одежде плюхнулся в неглубокую воду и прислонился к большому камню.

— Я куплю тебе новый рюкзак.

— Не нужно, этот постираем. Подвинься, я его к тебе положу.

— Вода холодная. Я выхожу.

— Ботинки можешь выбросить.

— Без вас было так спокойно, так хорошо.

— Чего-чего?

— Ты спас мне жизнь. Снова.

По возвращении иностранца отправили под горячий душ, потом завернули в одеяла, напоили чаем — и со всех сторон усыпали порицаниями и пожеланиями выздоровления.

— Спасиба, спасиба, да, да, да, — бормотал он.

Ночью он то и дело выходил по нужде, но утром почувствовал себя вполне здоровым.

Таштагол. Он уже был несказанно рад, что тайга всё-таки не забрала его себе. Происшедшее казалось недоразумением, но ему помогли друзья, и ничего страшного не произошло. Нечего об этом и думать; никто на эту тему больше не заговаривал. В краеведческом музее он подивился на традиционный шорский дом, выстроенный на сваях, крыша покрыта землей и заросла травой и кустами. Две куклы в натуральную величину, с волосами из длинной щетины, представляли обитателей дома. А в сувенирном отделе он купил подарок для герра Фенглера — оберег, сказали ему, для защиты дома и семьи. Дощечку из покрытой тёмно-коричневой морилкой сосны, на одном конце вырезанную в виде женщины, на другом — мужчины. Лица вырезаны объёмно, прочие части тела намечены углублениями. Женские груди — узор из спиралей, детородные органы — звезда в круге. А мужской член — как вафля с двумя шариками мороженого. Ленточки, на которые подвешивался тотем, продеты с обоих концов, и можно решать, кто вверху — женщина или мужчина, смотря по тому, кто в доме хозяин.

Существовала ли фрау Фенглер? Блейель с сокрушением понял, что не знает. Ведь были какие-то торжества, на которых она, как супруга шефа, должна была присутствовать — юбилеи, то же Рождество. Но её там не было. Или он просто забыл?

Всё, что имело отношение к Германии, пропало во мраке. Разве только вчера он не видел кусочек Германии? Немецкий подъёмник. Видел. Фенглер в таком возрасте, вполне возможно, что он вдовец. Или женат на тридцатилетней. Нет. Нет! Только не Фенглер. Он хорошенько завернул оберег в пластиковый кулек и затолкал в боковой карман рюкзака. Сколько, интересно, сейчас времени?

Городок, сметённый во впадине между гор, выглядел бедно и серо, но частностей — небольшой собор, памятник Ленину — Блейель не заметил. Только они вышли из музея, как он утратил над собой власть. Словно в трансе, он стоял рядом с Артёмом и Соней, пока они договаривались с Олегом, водителем, который качал головой и удручённо улыбался, обнажив торчащие зубы.

— Матвей, они поедут домой без нас.

Никакой реакции.

— Матвей Карлович! Товарищ Блейель!

— Что?

— Они поедут домой без нас, после концерта будет слишком поздно.

— А-а. Хорошо.

— Думаешь, это хорошо? Что ж, тебе виднее.

— Нет, нет, не виднее, я вообще…

Почти молча он распрощался с группой, Свете, погрозившей ему пальцем, он сказал «хорошо».

За Артёмом и Соней он поднялся по длинной бетонной лестнице наверх, на холм, поросший травой. На лавках перед сценой уже собирался народ. У микрофона стоял толстяк в костюме и, клокоча, читал нечто, никого не интересовавшее.

Блейелю пришлось ждать очень долго. Сначала он возбуждённо ходил туда-сюда. Потом ограничился тем, что сел и вертел головой во все стороны. Затем плечи его опустились, взгляд остекленел. За толстяком вышла не менее болтливая дама с громадным амулетом на шее, и несколько робких подростков, выигравших какое-то соревнование. Потом бородатый бард бесконечно пел под гитару неблагозвучные баллады. Блейель много раз порывался попросить Артёма узнать, нет ли изменений в программе, но помалкивал, опасаясь нежеланного ответа. А время всё шло, и уверенность, что спрашивать ничего не нужно, крепчала. Вне всяких сомнений, они что-то изменили. Перенесли время или место. Она не пришла. Вместо неё выпустили горлодёра, чьи песни непостижимым образом вызывали бешеный восторг у публики.

Какая страшная глупость, что он не готов к такому разочарованию. Всё напрасно. Всё пропало.

Без страховки, без двойного дна.

У тебя был шанс, Блейель.

Он пропал.

И потом она появилась, из ничего, из земли, с неба, явь ли это, или милосердный морок — но вдруг она очутилась на сцене, с лютней на коленях, на этот раз одна, без танцовщиц. Он вскочил, протиснулся в проход и встал в первом ряду. Тут на него напала робость. Он не смел и взглянуть на неё. Он было подумал, что мимолетная улыбка, прежде чем она тронула струны, и взмах руки предназначались ему, но тут же категорически отмёл это предположение.

Вместо серебристого платья с тёмным колпаком она облачилась в песочный льняной костюм с широким ярким тканым поясом, на плечи наброшена большая серая шкура. Она опустила инструмент, поправила микрофон и что-то сказала.

— Песня волчицы, — прошипело в ухе Блейеля, так, что он вздрогнул.

Снова Артём. Увязался за ним к сцене.

— Боже мой, как ты меня… что ты сказал?

— Я сказал, что она сказала, что для начала споёт песню волчицы.

— Песню…

Он осёкся — зазвучал отдалённый вой. Должно быть, это выла сама Ак Торгу. Ведь на сцене больше никого не было. Она слегка повернула голову, и он увидел, что шкура у неё на плечах была волчья; верхняя челюсть впилась длинными жёлтыми зубами в собранные на макушке волосы.

Два такта раздавались только сухие, пружинистые звуки лютни. Потом её голос. Голос из неведомых глубин, рык мира духов.

В глазах новичка замелькало, он едва видел певицу. Не забыть бы, как дышать. Нет, он не забыл — наоборот, от волнения он дышит слишком глубоко. На секунду он почувствовал руку Артёма на плече: переводчик, казалось, хотел его поддержать, но Блейель стряхнул его.

А её голос требовательно взметнулся наверх, отражаясь эхом в девяти, а может, во всех шестнадцати небесах. Песня Волчицы, песня Праматери!

Какое счастье, пронеслось у Блейеля в голове: стоять у порога, у порога мира, из которого звучит эта песня. Какое счастье — очутиться так далеко, какое счастье, ощупью пробираться дальше — и какое счастье, видеть и слышать её! Её голос, в нём, вокруг, везде; и она сама, Ак Торгу, в нескольких метрах над ним.

Снова приглушённый вой, в конце, и лютня всё медленнее, как будто волчица, бегущая в ночи, замедляла свой бег, свои шаги, достигнув ночлега — или цели.

Последние такты ещё не отзвучали, как хлынул ливень. Без предупреждения, не было ни ветерка, ни первых капель — небеса разверзлись. Вместо положенных аплодисментов раздался многоголосый визг, все вскочили и побежали спасаться, в спешке опрокидывая скамейки. А певица на сцене пронзительно расхохоталась, запрокинув голову, её смех был последним звуком, который передал микрофон — глухо вздохнув, он сыпанул искрами и испустил дух.

Блейеля не нужно было подпихивать — он сам побежал к сцене. На бегу он вытянул куртку из рюкзака, помахал ею в воздухе и позвал: «Ак Торгу! Ак Торгу!»

Она поднялась со стула, быстро накинула пластиковый пакет на инструмент, но никуда не побежала, а осталась стоять на краю сцены, и, улыбаясь, смотрела вниз. Артём что-то ей крикнул, они с Блейелем одновременно протянули руки, чтобы помочь ей спуститься. Она выбрала Артёма. Но, спрыгнув, отошла на шаг, и Блейель, неразборчиво бормоча (потому что русские извинения вылетели у него из головы), растянул куртку у неё над головой.

— Давайте! Давайте сюда! — Соня махала им, указывая на группку сосенок, растущих за сценой — большинство зрителей убежало именно туда. Дождь барабанил так, что и под деревьями лило. Блейелю удалось привязать куртку к двум веткам, сам он исполнял роль третьего столбика балдахина Ак Торгу.

— Небу задницу прорвало! — ликующе проговорил он.

— Что-что?

— Небу задницу прорвало.

— Это поговорка такая? Ни разу не слышал.

— Нет? Мой отец всегда так говорил. Карл Блейель. Когда сердился.

— Ей это перевести?

— Нет, нет — лучше скажи ей…

Он замолчал, потому что она заговорила и показала на импровизированный навес от дождя.

— Она тебя благодарит, но переживает, что ты сам промокнешь до нитки.

— Ах, скажи ей, что вчера я так промок, что этот дождик — просто ерунда.

Она взглянула на свою завёрнутую лютню, потом широко ему улыбнулась:

— Very nice from you.[20]

Она говорит по-английски! Он чуть не подпрыгнул от радости.

— Oh no, it’s such a pleasure for me, such a pleasure! Ak Torgu — I’m so glad.[21] Я не… нет, погоди… я не говор… не говорью по-русски, но I want to learn, yes! I want to learn. Russki. And shor… shor…[22]

— Шорский! — она снова расхохоталась и слегка коснулась его плеча.

— Шорский, yes, yes! — восторженно воскликнул он, хотя руки его уже затекли. — And: my name is Матвей. Matthias.[23]

— Матвей? Вас зовут? Матиас?

Артём нашёл на земле раздвоенную ветку, подцепил ей куртку и отдал ветку Блейелю. Наконец-то можно было опустить руки. В это время Ак Торгу и Соня завязали беседу, постоянно кивали и говорили «да, да, да». Артём вступил в разговор, явно с удачной шуткой.

— I will learn, I will learn,[24] — прошептал Блейель. Певица почти отвернулась от него, глядя на брата с сестрой, но по крайней мере стояла рядом. Он жадно втянул воздух, хотя от мокрой шкуры разило псиной. И, когда она взглянула на него, он воспользовался шансом, невзирая на то, что Соня ещё говорила с ней, и, насколько позволила палка в руке, указал на её инструмент:

— Кай-комус!

Победа! Она снова повернулась к нему, подняв лютню:

— Ой! Кай-комус, yes. Шорский. Здорово! Very good, Matthias![25]

— I love it! I love the sound. The way you play it.[26]

— Кай-комус? Thank you very much, — и она с улыбкой указала на его ноги, — сапоги. Very good here.[27] Сапоги, yes?

— Oh. Gumboots. A long story. But it’s such a pity you couldn’t play more today.[28]

Она пожала плечами.

— Дождь. Rain.

— And your voice! Your two voices. It’s just — I never — never in my life…[29]

— Мистер Блейель на девятом небе, — перебил Артём, — простите за вмешательство, но рэйн прекратился и уже поздно. Надо бы подумать, как нам отсюда выбраться. То есть, из Таштагола.

Соня и Ак Торгу снова заговорили друг с другом.

— Мне кажется, можно остаться и здесь, — сказал счастливчик.

Певица вышла из-под балдахина, раскинула руки и произнесла по-русски:

— Приглашаю вас с собой, поедете?

— Ого, ого, ого! — заухал Артём, и она, обратившись к Блейелю, кивнула: «в Чувашку».

— В Чувашку?

— Ну! В Чувашку. You come?[30]

— Oh, yes. I mean — да.[31]

Она снова дотронулась до его руки, показывая, что можно отложить ветку. И, пока дамы обсуждали частности, Артём объяснил.

— Значит, она сказала, что приглашает нас в Чувашку, это вроде шорская деревня. Если я правильно понял, она живёт там с родителями.

— Просто чудесно!

— Погоди-ка минутку, я послушаю, что там говорят дамы.

Главное теперь — не проснуться, подумал Блейель и поглядел наверх, в мокрую черноту сосновых иголок.

— Действительно. Чувашка. Она говорит, что была бы рада. Этот дождь свёл нас не просто так. И такой странник с нами. Это она верно подметила, а, Матвей?

Он не ответил.

— Но мы должны, говорит она, быть готовы к более чем скромному жилищу.

— Ну конечно, естественно!

— И если у нас будет время и желание, и если погода не испортится — то завтра мы можем поехать с ней к Холодным ключам.

— К Холодным ключам.

— Да. Священное место. Там можно увидеть духов.

Он отбросил ветку и обеими руками обхватил свободную руку певицы:

— Ак Торгу, I am so[32] — спасиба, спасиба!

— Одну минуточку. А что, если мы с сестрицей не можем поехать? Завтра понедельник.

— Да, но…

— Catalog Services, — ухмыльнулась Соня. — Фенглер.

— Но с Галиной можно же… разве нет?

— С Галиной много чего можно, — ответил Артём и пригладил влажные волосы. — С другой стороны, какой у нас выбор? Мы застряли в Горной Шории, автобус наш ушёл, и, как нам известно, наш питомец, Матвей Карлович, без нас пропадёт.

Но в этот момент питомец не пропал, а углубился — пожирая глазами певицу, разговаривающую по мобильному телефону.

Мечта и реальность, мобильная связь и волчья шкура. Только бы не проснуться!

Её лицо — оно выглядело немного не так, как он помнил. Но не менее красивым! Щёки округлее, лоб более выпуклый. Её глаза, он запомнил их почти чёрными — ошибка. Скорее светло-карие. Орехового цвета. Похожи на его собственные. Но в азиатском варианте. И она оказалась меньше ростом, чем он думал. Ему помнилось, что она не ниже его самого — но он оказался на полголовы выше. Матиас Блейель был метр семьдесят восемь ростом. Её голос, тише, чем можно было предположить по песням. Зато смех — заразительный, сокрушительный. Зажав в одной руке телефон, а в другой инструмент, она слегка покачивалась. Её одежды, туника и широкие штаны тон в тон, и пояс, с узором из тонких полос; в основном красного цвета, но были ещё чёрный, зелёный, белый и жёлтый. Её тело — не смей и думать о нём! Её светлые мокасины рядом с его сапогами. В месиве из грязи и сосновой хвои.

Она раздобыла машину у здешних друзей, у которых она собиралась переночевать. Старые белые «Жигули». Прямой наследник лошадиных саней в наших широтах, как выразился Артём. Далее оказалось, что ни у него, ни у Сони, ни у Ак Торгу не было прав.

Блейель, скрючившись, сидел за баранкой и сосредоточенно глядел на дорогу. О гидроусилителе руля не было и речи. Мотор громкий, но чахлый. Рычаг скоростей расхлябанный и непослушный, зато увенчан прозрачным кристаллом, из которого к небесам кротко взирала какая-то святая. Рессоры — каждая кочка на дороге означала трёпку для пассажиров, и что обувь новичка плохо сочеталась с педалями, особой роли уже не играло. Поначалу он судорожно извинялся за причиняемые неудобства, но скоро заметил, что они покорились судьбе, словно привыкли к гораздо худшему. Без умолку они взбудоражено трещали по-русски. Теперь Артём почти ничего не переводил.

Гость в качестве шофёра, подумал он. Наконец-то он мог возместить хотя бы малую толику того, что он им должен. Это хорошо.

В Чувашку. Единственное, что он теперь слышал в свой адрес — куда ехать, но и это случалось нечасто. Ведь он находился глубоко в бескрайности, и спасибо, что тут вообще есть дороги. Как он понял, деревня находилась в сотне километрах от Таштагола к северу, это напрямик. Но другого пути, кроме огромного крюка на запад, через города Новокузнецк и Мыски, не было.

Новокузнецк. Мыски. Привычные ориентиры для довольно большого количества народа. Так тоже можно посмотреть на вещи. Артём сказал, что Новокузнецк даже крупнее Кемерово. И Блейель повторял, тихо и радостно, я здесь, я приехал.

Холодные ключи. Священное место, больше ничего ему не рассказали. Ну и что? Он теперь рядом с Ак Торгу, она сама, во плоти сидит за ним. Вершилось чудо, прямо сейчас, и оно не прекратится, если он только не окажется так глуп, чтобы от неги потерять из виду шоссе или отпустить упрямый руль. Ак Торгу приведёт его к Холодным ключам. Хоть бы погода не испортилась. Затянутое тучами небо кое-где прояснялось, по лужам на крошеве асфальта бежала рябь от вечернего ветерка. Там можно увидеть духов, сказал Артём о ключах. Он верил. Но разве здесь он их не видел? Разве это не они проносились мимо стёкол, с сумеречных холмов и из затуманенных полей, рожицы теней, тёмные вихри? Вся дорога проходила по стране духов.

Но в двух местах лесная стена резко обрывалась, уступая место испоганенной пустыне, залитой холодным светом — кратеры, кучи мусора, а сбоку выступали трубы, заводские башни или домны. От этого вида у Блейеля щемило в груди; торжественного чувства, как в парке чудес в Кемерово, не возникало. Он, насколько это было возможно, разгонялся, пока мерзость не оставалась позади, и успокаивался, только когда на протяжении нескольких километров таких ран больше не показывалось. Спасение — в масштабах, думал он. В невообразимом просторе запросто пропадали целые Рурские области. А если свернуть с дороги, то пройдешь чуть-чуть — и попадешь в глухомань.

Солнце садилось. Спасут ли от похитителей душ из царства Эрлика восемьдесят километров в час и клетка Фарадея? Но пока никто в «Жигулях» не спал. Да и что за еретические мысли, когда с ними шаманка.

Несколько раз она, прерываясь на полуслове, наклонялась к нему между спинок передних сидений и спрашивала:

— Как дела, Матиас? You okay?[33]

— Спасиба, хорошо, — пел он в ответ. И когда Артём на соседнем сиденье однажды всё-таки прикрыл глаза, он добавил по-немецки, — знаешь, только теперь я по-настоящему родился.

Она рассмеялась и чуть задела его плечо.

— I can hear you singing now,[34] — выскочило из него.

— I sing? Now? Oh, нет.[35]

— Yes, yes, you do. You are singing right now, in this moment. — Нечеловеческим усилием воли он взял себя в руки, чтобы не обернуться. — I mean, here. Inside me. In my head.[36]

Он огорчился, когда Артём перестал клевать носом и принялся переводить его слова, ему не понравился его тон. Она что-то ответила по-русски, рассмеялась, откинулась назад и снова заговорила с Соней. Он вздохнул. Её голос голове затих, он чувствовал себя не в своей тарелке. Поддался слабости. Лучше уж следить за движением, именно потому, что его практически и не было.

И не отчаиваться, причин для уныния нет! Пусть он остался дурачиной, пусть он затерялся в бескрайности — он переступил порог. Он превращался в нового Матиаса Блейеля. Ему бесстыдно повезло, он встретил Ак Торгу, и даже более того — он находился под её покровительством, за рулем этой славной машинки, вокруг порхали таёжные духи, тайга приняла его! Теперь главное — терпение. Быть терпеливее, и с самим собой тоже. Идти дальше. И верить.

Стало так темно, что он притормозил, тусклые фары едва освещали дорогу. Он ещё сильнее выдался вперёд, прищурился. И тут по обеим сторонам дороги из тьмы выскочили светящиеся полосы. Это деревья были раскрашены светоотражающей краской. Артём поперхнулся и застонал. Блейелю понадобилось время, чтобы осознать, почему — деревья светились бело-сине-красным, цветами российского флага.

— Будь патриотом, это спасает жизни участников дорожного движения, — посоветовал он.

— Да уж, Матвей. — Волосатик зевнул. — Из тебя вышел бы отличный пионервожатый.

Её мать — приземистая женщина с крепким рукопожатием, обесцвеченные пушистые волосы странно не сочетались с обветренным лицом и узкими глазами. Время шло к полуночи, но она подала на стол борщ и пельмени, солёные огурцы и чёрный хлеб. Она главенствовала в застольной беседе, и в Артёма вселились новые силы, он переводил без продыху. Пылко, как в самом начале их знакомства, он делился с Блейелем её словами. Гость услышал тосты, которыми она вдохновляла присутствующих на питейные подвиги (между этой стопкой и следующей пуля не пролетит, мышь не проскочит; и ещё — начатые бутылки нельзя предлагать духам); её мнение о будущем шорских деревень (у нас в земле вся таблица Менделеева, поэтому нам всем крышка); и её собственного (врачи нашли у меня цирроз печени, но я считаю, и врачи иногда ошибаются). Её муж, низенький, кряжистый, с сивыми волосами, разглядывал Блейеля с мягко-хитроватой улыбкой. Он взял слово только один раз — объяснил, что тридцать семь лет проработал в шахте, а теперь хочет понять то, что происходит на поверхности земли. И им везёт — в огороде растёт всё, что им нужно. А по-немецки он знает только одно слово. Он поглядел на Артёма, чтобы удостовериться, что тот всё перевёл, расправил плечи, стукнул обоими кулаками по столу и взревел: «Шнапс!»

Он представился Юрием, а она Татьяной. И Блейель удивился, что они называют дочь Катей. Гости сидели на двух лавках, покрытых пёстрыми коврами, Блейель рядом с Артёмом, Соня с певицей напротив. Её родители — с торцов на стульях. В сенях они разулись, и Блейель обрадовался, избавившись наконец от сапог. Его опасения, что у него пахнут ноги, развеялись в душистых парах от кастрюли с супом. Комната, где они находились, разделялась надвое огромной печью, при входе это была кухня, а за печью — гостиная и столовая. Рядом с дверью находилась большая прямоугольная эмалированная раковина, вода лилась из ведра с краником, стоящего на полочке рядом со стаканом, полным зубных щёток. На тумбочке за спиной Юрия стоял телевизор, наискосок от него висело чёрно-белое фото в рамке, он с Татьяной, молодая пара, он — в форме бойца Красной армии. Белёные стены украшены, к изумлению Блейеля, христианскими мотивами — над дверью выцветшее изображение святого, медная чеканка с православной церковью между окон.

Во время еды певица почти не разговаривала, чему-то улыбалась про себя и иногда дружески отвечала на взгляд Блейеля, который никак не мог перестать на неё глазеть. Она помогла матери накрыть на стол, а пила наравне с родителями. Новичок попытался взять с неё пример и нашёл, что со времени приезда достиг в этом деле больших успехов. Они сидели за убранным столом, накрытым светлой клеёнкой, хозяева расхваливали гостинцы (снежный шар с крошечной Эйфелевой башней, по необъяснимым причинам оказавшийся у Сони в рюкзаке, несколько плиток шоколада и четыре банки пива «Гинесс» из продуктового ларька в Таштаголе; предложение Блейеля присовокупить ещё и амулет, купленный для Фенглера, Артём задушил на корню), и потом Татьяна спросила, чем они обязаны честью принимать у себя гостя из столь далёкой страны. Блейель принялся было отвечать, но Ак Торгу опередила его и говорила неожиданно пылко, жестикулируя, а Артём только посмеивался себе в кулак и ничего не переводил.

— Да что же она говорит?

— Ты, Матвей, исследователь. С немецкой основательностью ты прокопался через тысячи миль бетона и чащоб, чтобы попасть сюда, в этот медвежий угол, для того, чтобы открыть для себя и постигнуть вымирающую шорскую культуру.

— Не могла она такого сказать!

— Ну, она — постой.

Слово снова взяла мать, воздев стакан.

— Ох, Матвей, оказывается, ты не первый. До тебя приезжал учёный из Японии. Но он тебе и в подмётки не годится, говорит она. Бледный, унылый тип, всё выспрашивал о старинных легендах, но к водке и не прикасался.

И мне после этого стакана не следует, подумал Блейель. Тут что-то сказала Соня, и все громко удивились.

— Она рассказывает, как мы вчера вытаскивали тебя из болота.

Певица звонко расхохоталась, её отец присоединился к ней, снова назвал её Катей и крикнул, наклонившись через стол к Блейелю:

— Шнапс, шнапс!

— No, no, no![37] — вырвалось у путешественника.

— Ну, ну, ну! — энергично кивал Юрий.

— No! I mean:[38] ньет. Ньет шнапс.

На Артёма рассчитывать не приходилось: тот хлопал себя по ляжкам и задыхался. Ничего не оставалось, как смеяться с остальными изо всех сил. На момент Блейелю удалось оторвать взор от Ак Торгу, он провёл взглядом по стенам, мойке у двери, грубому коричневому войлочному ковру на половицах. Первое предложение, переведённое Артёмом, произнесла Татьяна, «тайга всегда кормила шорцев досыта». Блейелю показалось, что тут есть над чем подумать, хоть он и не мог понять, почему. Чтобы отделаться от мыслей, он сказал:

— В болоте я пел «Песню волчицы».

— Не только слышал — ты её пел! Матвей, точно, до меня только сейчас дошло — вы только представьте себе, он завяз в болоте, а сам пел твою «Песню волчицы», Катя!

Певица, широко раскрыв глаза, поглядела на Блейеля.

— Yes, Matthias? You sing my song?[39]

— Я — I–I mean — it was inside me. Your voice — in my head.[40] Вот.

Слишком поздно он заметил, что во время речи постукивал себя пальцем по лбу, будто хотел сказать, что у Ак Торгу не все дома. Остальные вдруг разом заговорили, а Юрий дважды поднимался из-за стола — сначала принёс с подоконника пиво, а потом достал из комода за печкой варган. Его дочь протестующе отмахнулась, но он просиял, впервые что-то сказал по-шорски и приставил инструмент к губам.

Подпрыгивающий ритм, как в «Улице Сезам», вначале чересчур торопливый, скоро приноровился к шагу Волчицы, который так хорошо выучил Блейель.

— Давай, давай, — крикнула Татьяна, поднимаясь с места. Она нетвердо держалась на ногах и ухватилась за столешницу. Соня тоже ободряюще кричала, но певица всё отрицательно мотала головой. Потом она подняла голову, их взгляды встретились. Она снова рассмеялась, наверное, оттого, что он сделался пурпурно-красным. «Давай», сказала она сама, энергично кивнула и махнула рукой. И запела.

Нет, подумал Блейель, это неправда. В то же время он знал, что глупо так думать, глупо и недостойно. Приличествует отчаявшемуся логистику из Штутгарта, но не новому Матиасу Блейелю, который перешагнул порог. Нетвёрдо, робко, но он подхватил песню Ак Торгу:

Татьяна снова подскочила, но на этот раз хвататься за стол не стала, а обошла кругом, хотела было обнять гостя — и не решилась. После первой строфы певица, прыснув, замолкла. Блейель сидел в ступоре, уставившись на клеёнку, и почти не воспринимал происходящего.

Должно быть, во всеобщей суматохе Артём осведомился о смысле спетого — придвинулся к Блейелю поближе и спросил, не хочет ли он узнать, о чём песня. Блейель смог только кивнуть в ответ. Переговорив с Ак Торгу, Артём выстроил следующее:

Хорошо, что мы не послушались, когда ты завяз в болоте, а, Матвей?

Блейель не желал себе в этом признаться, но он никак не ожидал такого недружелюбного текста.

— Very impressing, — прошептал он, — the Wolf — the She-Wolf, я не знаю, как правильно сказать, mother of the Shors, mother of all Turkish peoples.[41]

Он понадеялся, что полупьяный переводчик, который тут же принялся за работу, с милосердием отнесётся к его бормотанию, и надолго замолк. Только когда голос Татьяны сделался таким же торжественным, как во время тостов в начале ужина, он осмелился снова спросить, о чём речь.

— Ты, — сказал Артём, подпирая голову и наваливаясь перед Блейелем на стол, так, что Соне пришлось спасти от него два стакана, — доказал, что достоин завтра лицезреть Холодные ключи и там по обычаю праотцев принести жертвы духам. Кроме того, этот дом, Матвей Карлович, с этого дня всегда для тебя открыт. А тот японец тебе и в подмётки не годится.

— Артём, извини, я как-то не вполне тебе сейчас доверяю. В твоей власти рассказывать мне всё, что угодно, и может быть, именно это ты сейчас и делаешь. Ты можешь выставить меня последним идиотом.

— Или героем.

— Да-да. Но вот в этом…

Но Артём снова поднялся, по-немецки крикнул: «Вы это слышали?» и продолжил по-русски, пока Юрий не начал бить себя в грудь и говорить что-то, что переводчик озвучил так:

— Чужедальний гость из Германии, пьяный шорец из Чувашки — ведь мы понимаем друг друга, мы понимаем всё, мы же не марсиане какие!

— Окей, — сказал Блейель, — да, да, да. Хорошо. Спасиба, большое спасиба. Извините, скажите, пожалуйста, а который теперь час?

Часы показывали почти три ночи. Все бутылки и банки были пусты. Тяжело, но с согретой душой, все поднялись, чтобы разойтись по кроватям. Блейель, сам того не заметив, подошёл к сияющей Ак Торгу — она вдруг оказалась так близко, что у него закружилась голова. Его руки дёрнулись и робко опустились, едва прикоснувшись к краю её рукава, а может быть, даже к обнажённой руке.

— Доброй ночи, Матиас.

— Доброй… спасиба, спасиба, it is — Ak Torgu, you are wonderful![42]

Она пожала ему руки, встала на цыпочки и поцеловала его в левую щеку. Следующее, что он увидел — как она помахала и вышла из комнаты.

Кто-то взял его за плечо. За ним стояла Татьяна. «Доброй ночи», выдавил он. Но она держала перед его носом открытый бумажник, как будто хотела что-то ему показать. Он напряг глаза и разглядел фотографию маленького ребёнка. Для деталей было слишком темно, а может, уже не варила голова, но он вспомнил возгласы туристок на каменном поле и сказал: «красииивый».

— Красивая, — поправил его Артём, — это девочка.

Снова река. Сначала Томь и Мундыбаш, а теперь Мрас-Су. Томь он видел только сверху, в притоке Мундыбаша отмывал одежду от болотного ила. Мрас-Су была первой сибирской рекой, по которой он плыл. Ввосьмером они сидели в узкой моторной лодке, Соня впереди, за ней Блейель, а на высоко поднимавшемся носу — багаж. На борту находились все присутствующие вчера и ещё двое. Брат Ак Торгу Саша, с угловатой стрижкой — Блейель помнил его с Томской писаницы, и коренастый лодочник по имени Егор, тоже шорец. Новичок с детским почтением разглядывал его убранство — рыбачьи сапоги выше колен, маскировочной расцветки костюм и кожаная шляпа, глубоко надвинутая на лоб. Лодка неслась вверх по течению, по довольно спокойной, иссиня-чёрной воде, и брызги, отлетавшие в лицо или на руки, словно благословляли Блейеля. Вода была ледяная, и как только облака застилали солнце, ветер обжигал лицо. По обоим берегам тянулась густая вечная тайга.

Какое счастье! Он в пути. В пути по реке.

Последствия вчерашнего возлияния отдавались тупым ощущением в затылке. А вот Артём, сидевший за ним, выглядел совсем разбитым, хоть и уверял, что чувствует себя великолепно. По дороге почти не разговаривали, и Блейель был этому рад. Тарахтел подвесной мотор, лодка размеренно шлёпала по поверхности воды, и эти звуки прекрасно гармонировали с окружающим пейзажем и его торжественной радостью.

Саша, брат, первый обратился ко всем. Он указал на трёх ласточек, парящих над лодкой, и сказал:

— Духи заметили и приветствуют нас.

Но Блейель увидел кое-что ещё. Сначала он решил, что ему показалось, но нет. Она была такой же реальной, как его влажные пальцы на борту лодки, как лужица у него под ногами. Крупная синяя стрекоза. Описав большой круг, она прилетела с северного берега, зависла в пяти метрах от них, словно ожидала, что гость благоговейно преклонится перед её переливающимся тонким телом. Потом свернула и отстала.

Больше, похоже, никто этого не заметил. Сердце его тревожно заколотилось, он осторожно нагнулся вбок и через Артёма поглядел на Ак Торгу. Она тоже посмотрела на него, подняла брови и улыбнулась. И он подумал, что в длинном чёрном пальто она похожа на жрицу.

— Они приветствуют нас, — повторил он.

Чисто выметенное небо отражалось в воде, и под полуденным солнцем тайга засияла, словно охваченная огнём. Его возбуждение сменилось странным двойственным чувством, глубоким покоем и напряжённым ожиданием одновременно, оно показалось ему знакомым, хоть он и не знал, откуда. И у него, кажется, появилось новое ощущение, шестое чувство. Мрас-Су в этом месте разлилась так же широко, как Томь в Кемерово, и они проходили сложный участок, с сильным течением посередине. На обоих берегах он заметил особенные места. Места силы, вот какое слово всплыло в его мозгу. Где он мог такое услышать? Или прочитать. Слово из отдела эзотерики, из области, которая его вообще-то никогда… Лодку подкинуло, и Блейель не додумал глупую мысль. Он видел места, из которых исходила некая сила. Что в них было особенного? Может быть, лёгкое дрожание воздуха, может, едва заметное изменение цвета в светящейся тайге. Может, что-то, что на долю секунды мелькнуло между кустов и деревьев.

Или что-то, чему не было определения. То, что он ощущал, и не нужно было знать, как и почему. Если в глухом лесу ты вдруг повстречался с медведем, тоже ведь непонятно, как и почему. Хоть Матиас Блейель и никогда не был в такой ситуации.

Он вспомнил, как пошёл за личинами. Что он при этом испытывал? Песня в голове. Он и не подозревал, что значат слова. Он вообще ни о чём не думал, пошёл за лицами, как ребёнок. И когда перед духами из сказочного леса вдруг предстал медведь-плясун, они разверзли под ним землю.

Он не знал ничего, он должен всему научиться — ему позволили всему научиться. Здесь он под её защитой, под защитой Ак Торгу, которая знает духов и умеет с ними обращаться. Он снова обернулся, Артём подмигнул ему. Лодочник, стоявший на корме, взмахнул свободной рукой и что-то крикнул.

— Держись, Матвей, мы идём на снижение. Мы на месте.

Он здесь. На новой, священной земле. Я не хочу вам мешать, подумал он. С каждым вдохом его пронизывало счастье, неведомое старому Матиасу Блейелю, уверенность, что он достиг нужного места. Почти неисписанный лист. Пришёл к началу. Родников он не видел, их скрывали заросли. Из-за ветвей пихты, увешанной тряпицами, ручей сбегал узким светлым водопадом по трём ступеням, вливаясь веером тонких струек в реку. Только они высадились (Блейель очнулся от умиротворения и почувствовал себя неотёсанным чурбаном, когда лодочник рыцарственно понёс на закорках хихикающую Татьяну к берегу), как туземцы молча разошлись кто куда. Певица и мать занялись сумками и кульками, мужчины собирали хворост для костра.

— Тоже можешь пособирать, — посоветовал Артём, — а то ещё подумают, что ты здесь начальник. Ах, ерунда, — он потряс головой над собственными словами, — ну, ты понял.

К Юрию это явно не относилось, он подстелил куртку и уселся в камыши, насвистывая на соломинке. Соня фотографировала. Блейель отошёл от каскадов и полез наверх, вытянул из зарослей несколько веток. Костёр складывал Саша, он одобрительно кивнул, когда Блейель вернулся с добычей. Тем временем женщины расстелили на плоских голышах клетчатую клеёнку, достали стаканы и тарелки, огурцы и яблоки, колбасу, сыр и пирожки. Закончив, они отошли с последней сумкой за выступ скалы. Блейель увидел, что Ак Торгу снимает пальто.

Она села на большой камень, на ней посверкивало расшитое серебряными нитями фиолетовое платье. Волосы закрывал тёмный платок, поддерживаемый вышитой бисером лентой. На коленях лежала лютня.

— Матиас, — улыбнулась она, он подошёл поближе, и она заговорила по-русски. Учиться, вскричало в нём, немедленно! Артём, в своей обычной манере, встал у него за плечом.

— Ты должен знать, что музыка необходима, чтобы привлечь внимание духов. И ещё, во время жертвоприношения нельзя использовать пластиковые сосуды. Иначе они обидятся.

— И начатые бутылки, — пробормотал Блейель.

Она тронула струны и запела песню, которую он ещё не знал. Вначале таким жалобным, хрупким, тихим голосом, что, казалось, ветер его задует. Но голос взмыл в небеса. А через две строфы опустился до горлового рыка и зазвучал так мощно и потусторонне, что ветер затих. Зачарованный гость застыл на камнях, в крайне неудобной позе, но не замечал, что отсидел ноги. Он был с ней, слышал её, видел её волшебство, так близко, что мог к ней прикоснуться. Как она красива! Даже когда хмурила лоб, так, что брови почти сходились. Он впитывал каждую деталь, каждую мелочь, самое малое её движение. Эта женщина. Её голос. Порог, через который он перешагнул. Какой драгоценный, какой торжественный момент в его жизни!

Духи собрались. Путешественники стояли на берегу, вокруг костра, который разожгли Саша с Егором, и хранители Холодных ключей парили над огнём. Татьяна, одетая в похожее платье, но тёмно-зелёного цвета, вышла с деревянной миской в середину. Она произнесла обращение к духам, брызгая резной деревянной ложкой в костёр и на ветер. Окончив первое приношение, она обошла с миской присутствующих, и каждый пробовал то, что поднесли духам. Сначала водку. В следующей миске было молоко. В третьей — колбаса. В последней — хлеб. Так было заведено, и порядок не полагалось менять. Певица сначала вышла из круга, и, стоя у кормы лодки, вытянутой на берег, сопровождала церемонию медленными аккордами — Блейель засмотрелся на неё и чуть было не пропустил своей очереди хлебнуть молока. Когда от жидких приношений перешли к твердым, миску взяла она, произносила заклинания, обносила всех пищей. Солнце тоже колдовало, освещая лицо Ак Торгу, блестевшее светлой бронзой, серебряные нити в её платье посверкивали, как у феи.

Она обошла всех с кусочками серого хлеба и снова поменялась местом с матерью. Татьяна наклонилась к костру и что-то подожгла. Пучок можжевеловых веток. Потом она двинулась по кругу, пуская каждому в нос терпко-сладкий дым, произнося над каждым несколько шорских слов. Её оранжевый платок горел на солнце. Но Блейель зацепился взглядом на её электронных часах, сверкающих из-под широкого рукава. «Квелле»,[43] подумал он. Благословив всех, она бросила можжевельник в костёр. Затем дочь, часов не имевшая, раздала всем по три ленточки, одну красную, две белых.

— Матвей, похоже, тебя не интересуют объяснения.

— А что такое?

— Ну, немца-исследователя занесло в порядочную глушь, а?

Что это значит? Может, Артём его нарочно провоцирует, хочет испортить его радость?

— Не хочу говорить про немца-исследователя.

— Именно это я и имею в виду.

Остальные разошлись.

— Что теперь?

— Ага, значит, всё-таки тебе объяснить, что к чему.

— Артём, прошу тебя. Не надо этих дурацких игр.

— Ни о чём таком я и думать не думал. Так тебе надо объяснять или нет?

Нет. Он разозлился. И сам расстроился, что разозлился. Он не хотел, чтобы Артём ему что-то объяснял. Не хотел, но не мог без этого обойтись, вот в чём была его беда. Он вообще не мог обойтись без Артёма. Спросить у самой Ак Торгу он не мог, он помешал бы ей исполнять обряд, как неотёсанный чурбан. К злости примешивался страх. Что так будет всегда. Он никогда не сможет обойтись без Артёма, вечно он будет тенью стоять за плечом, он никогда не стряхнет его. Блейель, глупый и беспомощный.

— Это — ленточки исполнения желаний, вон для той пихты. Мы привяжем их к веткам, и тогда ими займутся духи. Если захотят и найдут время. Сначала красная. Пожелай здоровья своему народу и всем людям на свете. Два других желания загадываешь сам.

— Спасиба.

По обеим сторонам водопадика они вскарабкались наверх, Блейель спешил и старался не смотреть на Артёма. Он нашёл пустую ветку. Привязал красную ленту. И одну белую тоже. И несколько раз перепроверил узел.

Желание для второй белой ленты никак не придумывалось.

Во время пикника остаток жертвенной водки поделили поровну. Прежде чем пить, полагалось окунуть пальцы в стакан и трижды покропить на стороны света, чтобы духи не чувствовали себя обделёнными. Блейель только пригубил. Приняв тарелку с пирожком, огурцом и сыром, он неожиданно осознал, что это его первая настоящая трапеза за этот день, утром он не смог позавтракать. Несмотря на дикий голод, он не забыл произнести свои «вкусна» и «атлична». Ответ Ак Торгу показался ему таким польщённым, что по спине у него пробежали мурашки. Ему показалось, что она сказала что-то вроде «шорски пироги», и на всякий случай повторил «атлична» ещё дважды.

Они поели. Артём сел позади Блейеля и положил руки ему на плечи.

— Саша сказал, что по его ощущениям, духи-хозяева нами вполне довольны. Тобой в том числе. А Юрий спрашивает, не хочешь ли ты послушать шорскую легенду, прежде чем мы отправимся назад.

— О. Да, да, с удовольствием. Очень даже хочу. Это для меня большая…

— Так мы и думали.

Ему стало стыдно, что он злился на Артёма. Да он должен его благодарить тысячу раз. И обижаться на него нечего, наоборот. И неважно, мучил ли он его, выставлял ли в дурном свете или водил за нос — без Артёма он бы вообще здесь не сидел.

Предложение поступило от Юрия, но рассказывать легенду сам он явно не собирался — он развалился в траве и закурил. Татьяна поднялась, держа в левой руке стакан, сделала два шага к плоскому голышу, на котором недавно пела Ак Торгу. Потом, видимо, передумала и обратилась к дочери. Ак Торгу громко, растерянно протестовала, но сопротивлялась меньше, чем накануне, когда речь шла о болотной песне.

И вот она снова села на камень, пригладила растрёпанные волосы — платок она сняла — и молча уставилась в иссиня-чёрную воду. Это любовная история, сказала она наконец; но сначала ей нужно плеснуть ещё, чтобы развязать язык. Артём добавил, что то же самое относится и к его языку симультанного переводчика. Соня подлила обоим. И Ак Торгу начала.

— Выслушай, чужестранный гость, легенду о Мрас-Су и Кара-Томе, раз уж мы сидим на этом берегу. Давным-давно белая скала Кабуси удивила своих братьев, Абаканские горы, родив дочь от жарких лучей солнца. Глаза дочери были синие, а нрав кроткий. За то назвали её Мара-Сас, Кроткая. А люди ласково называли её Мрас-Су. Молодая речка росла, и никто не слышал, чтобы она плакала, не видел, чтобы она злилась. Она спокойно текла себе и потихоньку пела: «Мой дедушка — бессмертный Мустаг, бабушка — добрая гора Огудун».

Рассказчица прервалась и прихлебнула, и Блейель увидел, как дёрнулись плечи и уголки рта Артёма. Песенка речки явно не на шутку развеселила переводчика. Ак Торгу продолжила.

— Прошли годы. Мрас-Су выросла. Однажды весной она услышала с той стороны, где восходит солнце, сильный голос Кара-Тома: «Любимая земля моя, зелёные горы! Пустите меня к Мрас-Су, хочу её видеть и слышать». «С радостью пошла бы к тебе, — ответила Мрас-Су, — но слушай, что гудят, грохочут и рычат мои родственники».

«Куда же ты, доченька? — гудели Абаканские горы. — Теки на восток, через степь Олен-Чазы. Там тебя встретит седой Хем. Когда он увидит тебя, такую юную и красивую, то от радости запляшет на одной ноге. Хем — труженик. У него будешь как сыр в масле кататься».

«Нет, не ходи к Хему! — загрохотал дед Мустаг. — Что общего у молодой девушки со старцем? Иди, внучка, на запад, к стройному Бию. Он купец, и спокойный, как и ты. Хорошо вам будет течь вместе».

«Только не к Бию! — рыкнула бабушка Огудун. — Он такой медлительный, на ходу засыпает. Нет, иди к Кара-Тому, который зовет тебя. Где любовь, там и свет».

Второй глоток, и у Блейеля так зарябило в глазах, что он не увидел, посмотрела ли на него Ак Торгу.

— «Я знаю, куда мне нужно!» — весело погнала свои волны Мрас-Су. Но на пути у неё разлеглась вдова Манак-гора, чтобы пошептаться с Шаман-горою. Мрас-Су не могла течь дальше, и чем дольше она ждала, тем выше поднимались её воды. Она затопила ущелья и долины, выгнала зверей и птиц. Но как Мрас-Су ни просила вдову пропустить её, Манак и слышать ничего не хотела. Она прижалась к щеке Шаман-горы и нашёптывала ему ласковые слова. А синие волны Мрас-Су уже поднялись до вершин гор.

А Кара-Том всё звал: «Приди ко мне, Мрас-Су! Вместе мы станем могучими, любые горы нам будут нипочём!»

Услышав эти слова, Мрас-Су ободрилась и впервые в жизни подняла голос: «Да пропусти же меня, старуха!» Но вдова Манак отвечала: «Нет-нет, ты станешь ласкаться к Шаман-горе, а я этого не потерплю. Ты ещё молода и не знаешь, что любовью не делятся». «Зачем мне твой Шаман? — закричала Мрас-Су. — Пропусти, я хочу к молодому Тому».

Но Манак-гора только отмахнулась: «Ах, молодой Том. Что он понимает в женщинах! Опомнись, детка, и иди к старому Хему. Он приласкает тебя в тридцать раз крепче Кара-Тома».

«Нет! Не нужна мне любовь старика».

Тут Ак Торгу рассмеялась и сказала что-то, к легенде, по всей видимости, не относящееся, что Артём переводить не стал. Потом встала и досказала стоя:

— Долго бы ещё спорили девушка и вдова, если бы не — кто? Угадайте! Нет, не угадаете — если бы не человек! Он пришёл и расколол камни Манак-горы, снёс всю вдову. И Мрас-Су, не сдерживаемая ничем, быстрее самого быстрого бегуна ринулась к Кара-Тому. Они встретились у мыса Алчук. И с того места Мрас-Су и Кара-Том так и текут вместе, крепко обнявшись, неразлучные, и весело сверкают под ясным солнцем.

Блейель было захлопал, но пока Артём заканчивал перевод, певица и её родители развязали горячий спор, и времени на аплодисменты не осталось.

— Это… — он не мог подобрать нужное слово, — предназначено для наших ушей?

— Ну, они говорят и по-шорски тоже. Особенно твоя ненаглядная. Татьяна укоряет её, что она рассказывала легенду без должного уважения. А Юрий считает, можно рассказывать легенды и при этом пить, по усмотрению рассказчика. Ведь все мы люди.

Саша, с непроницаемым лицом державшийся в стороне, помогал Егору сгребать почти прогоревшие дрова.

Блейель задумался.

— А Кара-Том — это…

— Река Томь, совершенно верно.

— Значит, всё-таки это он.

— По-шорски, видимо, да.

— А человек из легенды…

— Не спрашивай, Матвей. Я всего лишь рупор.

Лодочник помахал шляпой, очевидно, в знак того, что пора отправляться.

— Ой, но я… мне нужно по-маленькому…

Это вырвалось непроизвольно, как и сам позыв. Артём ответил, как воспитатель в детсаду: «Так иди и делай».

Зардевшись, Блейель поспешил подальше, с глаз долой — и за скалу. За ней он нашёл местечко, где берег поднимался не так круто, и кустов там росло меньше. Широко расставив ноги и упершись правым коленом о рябину, он помочился. Но вместо облегчения, наоборот, озаботился. Правильно ли то, что он делал? Можно ли, так близко к священному месту? Шёпотом он попросил у духов прощения. Торопливо поскакал со склона вниз. И был встречен воплем.

Об этом он и не подумал, ведь он никогда… он бы ни за что, этого не может быть. Ак Торгу. И её мать. За скалой, в одном исподнем. И он, чурбан, дурачина, зассанец, посмешище для духов, пьющих водку. Наполовину без сознания, он пробрел мимо них и, как ни отворачивался, но увидел достаточно, чтобы картина — две обернувшиеся к нему полуобнажённые, между ними — сумка, навсегда врезалась в память. Вроде бы они, отойдя от испуга, рассмеялись и помахали ему руками, дразнясь, но он этого не воспринял, и как его встретил Артём, тоже не помнил.

Только когда они проехали полдороги по кроткой речке, когда певица позвала его, наклонилась почти так же близко к нему, как и он к ней; только когда она заверила его, что это особая радость, что он поехал с ними (а её мать истово кивала) — только тогда Блейель позволил себе вернуться к жизни. Щурясь, он почтительно посмотрел в лицо Ак Торгу, на сверкающую воду, позолоченную тайгу, и быстро затараторил, перекрывая рёв мотора, мешанину из английского и русского, пытаясь выразить, как ему понравилась и сама легенда, и то, как она её рассказала.

— Аржан, — ответила она и повторила несколько раз, всё громче и чётче, пока он не повторил за ней, аржан.

— Ну! Ну! — ответила она и сообщила переводчику, что «аржан» — шорское название Холодных ключей.

Новые слова. Аржан. Кара-Том. А как назывался тот мыс, где встретились эти двое? А упрямая вдова? Для одного раза информации было многовато, но он надеялся, что позже что-нибудь ещё вспомнит. Кормление костра. Его желания на ветках пихты. И та стрекоза. На него напал смех, он сжал губы, но его распирало, словно он укусил лимон. Соня обернулась, посмотрела на него и улыбнулась. Как далеко прошёл логистик из Штутгарта на пути в глухомань? Ещё недалеко. Главное, что дороги назад уже нет. Шаманка открыла ему новый мир, и он переступил порог. Сделал два-три шага — и заметил, что дверь за его спиной захлопнулась. Какое счастье. Силы на берегах. Духи-хранители. Они появились вместе с местом, где жили. Он чувствовал их, они давали о себе знать. Может быть, как покалывание на коже. Логистик этого в жизни бы не почувствовал. Но логистика он с себя стряхнул, самое позднее, в болоте. Новый Матиас Блейель беспечно, с любопытством шёл на ощупь по волшебному миру. Особые места, самые важные вехи. Рождение, совершеннолетие, Горная Шория, Холодные ключи. Главное — не отупеть от счастья.

Описав широкую дугу, лодочник пошёл к пристани — плоскому каменистому берегу, где уже не было никаких духов, зато рядышком покачивались более дюжины деревянных лодок. Вечернее небо вовсю сияло сиреневым светом, тайга утонула в темноте. Вернувшись в Чувашку и пройдя через ворота, Блейель увидел на веранде, на бельевой верёвке, волчью шкуру и волосяную плётку. Он отстал от других, прикоснулся к жесткому меху, потрогал клыки и жёлтые стеклянные глаза. Но плётка напомнила о чём-то неприятном, и он поскорее развернулся и пошёл в дом, к остальным.

Они сидели той же компанией, что и вчера, и пили чай с шоколадками. Саша уехал в Мыски, где его ждали жена и дети.

— Ак Торгу, — обратился к ней Блейель, — White Silk[44] — Катя?

— Да, да, Катя, — ответила за неё Татьяна, — Катя Сабанова.

— Катя… Сабанова?

— Юрий Сабанов! — лучезарно улыбнулся Юрий, положив ладонь себе на грудь, и вышел из комнаты.

— Да, White Silk, — ответила певица, — Ак Торгу, White Silk. And what is Blejel?[45]

У него пробежали мурашки, когда она произнесла его фамилию. Но что означает Блейель? Очень долго он считал, что это вообще ничего не значит, и никогда на эту тему не задумывался. В школе его дразнили Плейелем, спасибо, ещё, что не цыпой. Только Илька показала ему статью в толковом словаре. Валёк, деревянная колотушка, чтобы отбивать мокрое бельё. Но как это сказать по-английски? Он вспомнил волчью шкуру на бельевой верёвке.

— Bleuel is very happy,[46] — ответил он.

Тут снова вошёл Юрий, замахал руками и закричал: «Баня, баня!»