Холоп августейшего демократа

— Значит так, — другим, жёстким и незнакомым ей голосом произнёс он, — спешить, очертя голову, не следует.

Внизу опять раздались выстрелы. Один, два, три! После тре­тьего медведем взревел какой-то мужик. Хлестануло ещё два вы­стрела, эхо раздробило их об окрестные скалы, и на опешившую парочку гулко упала горная тишина.

Машенька не успела ни обидеться, ни испугаться, она лежа­ла на земле, плотно прижатая сверху Енохом, даже не успевшая сообразить, как он её повалил.

— Маша, — приподнимаясь на руках, произнёс мужчина, — дело, кажется серьёзное, лежите спокойно и не вздумайте поды­маться, мне показалось, что это в нас только что стреляли. — Он осмотрелся вокруг и прошептал: — На четвереньках, быстрень­ко, за мной вон к тем камням. — Неповоротливо, но проворно, как какой-то крупный зверь, он, смешно вихляя толстым задом, подался к трём большим продолговатым камням, лежащим над откосом, откуда вероятнее всего и стреляли.

Машенька, наверное, только сейчас по-настоящему испугав­шись, покорно следовала за Енохом, больно сбивая о камни локти и коленки. На какое-то время она потеряла из виду его медвежью фигуру, а когда добралась наконец до камней, с ужасом увидела, что его там нет. Машинально пытаясь отряхнуть с брюк зелень и землю, она переползла ближе к краю среднего камня и загля­нула за него. Крик ужаса застыл в горле. Прямо перед ней сидел здоровенный бандит, беспомощно прислонившись к горной рас­щелине, оружие валялось рядом в луже ещё плывущей по мел­кому песку крови. Карие, широко раскрытые глаза неподвижно глядели куда-то вверх. От неожиданности слёзы сами собой хлы­нули из глаз, девушка отшатнулась назад, отползла подальше и, прижавшись к камню, стала испуганно оглядываться. Туман уже давно растаял, обложными облаками солнце было словно разма­зано по всему небу. Священная гора скрылась с глаз. От безыс­ходности и страха слёзы высохли, немножко успокоившись, де­вушка, плотнее прижалась к серой каменной стенке и никак не могла решить: следует или не следует ей позвать Еноха? Стоящая вокруг тишина невольно заставила её прислушаться. Слева кто- то, тяжело дыша и спотыкаясь о камни, поднимался по скале.

16

В Кремле стоял форменный переполох. Назревал самый на­стоящий конфуз. Мало того, что великая держава готовилась к от­ветственной передаче высшей конституционной должности, и сама процедура находилась, можно сказать, в самой что ни на есть кульминации. Да-да! Его величество Августейший Демократ го­товился передать всю полноту своей неограниченной власти не­посредственно самому себе. Конечно же, эта торжественность не происходила так себе, с бухты-барахты, а выливалась в самые настоящие равные, прямые и всеобщие выборы. А как же, ина­че нельзя! Демократия-с! Согласно давней традиции, Преемник ну никак не мог оставаться в своей высшей вакансии более двух раз. Так, как во всём цивилизованном мире: раз избирают, другой раз переизбирают и всё. Конечно, можно какой-никакой заговор заплести, приморить своего преемничка, после, скажем там, по­лугодичного властвования можно, конечно, но не рекомендовано всемирной хартией, да и времена нынче не те! Кругом всеобщие свобода, равенство и полнейшее братство. Чего, собственно гово­ря, мутить-то зазря? И тут вдруг на тебе — конфуз!

И сидит этот «конфуз» в приёмной первого лица государ­ства в неурочное время, немым укором нашей отечественной расхлябанности и головотяпству. Хотя, собственно, почему голо­вотяпству? Ну что мы за люди такие, хлебом нас не корми, а дай только голову пеплом посыпать да оклеветать себя почём зря! И что противно, загадим себя полностью и довольны, а люд-то окрестный верит и шугается от нас, ровно от прокажённых.

Наверное, именно так и думал канцеляроначальник Авгу­стейшего Ибрагим Иванович Сучианин, понуро взирая на за­граничную бестию, невесть за какой надобностью припёршего­ся в наши палестины. Вот прилетел, никто его не встретил, так как никто и знать о его прилёте ничего не знал, а, видите ли: «Спасибо, меня польские друзья подбросили»! Подбросили, да ещё «ляхи»! Эти всю жизнь нам чего-нибудь норовят подсунуть! Ну подбросили, так и сидел бы в ихних посольствах, чего же по Кремлям шляться без предупреждений вздумал? И пропуск у него вездеходный, спецмирового образца, таких-то на всём земном шаре не более трёх десятков наберётся. В нашей державе всего четыре, да и то — у каких людей!

А заморец-то самый что ни на есть важный, аж из-за само­го океяну, чёрный, ровно головня, с раскосыми глазищами и бе­лыми, яко дым, курчавыми волосами. Инициалы его басурман­ские — МПС, расшифровывались смешно — Магомедченко Пафнутий Смитович. Именно так он и представился Ибрагим Иванычу, прибавив, что, дескать, прибыл по срочному делу к Ав­густейшему Демократу. Выслушал всё это бессменный канцеля­рист, (при месте-то он уже и не упомнишь с какого Преемника), а про себя думает: «И где же я тебе, милок-то, Августейшего ра­зыщу после обеда? У нас ведь не токмо искать, а даже и подумать о беспокойстве Высочайшей особы в это время опасно. Пёсьи уши прослышат и всё — тю-тю!»

— А знаете ли, бесценный вы наш, — поразмыслив, молвил канцелярист, — давайте-ка мы поступим таким образом. Сейчас оформим ваш визит, и, так как по документам вы особа высокого рангу, придадим ему соответствующий статус, разместим и оби­ходим, как положено, вы с пути-дороженьки отдохнёте, а уж зав­тра поутру, как у нас заведено, с челобитной ко двору, в черто­ги, так сказать, свободомыслия. А если вы изволите намекнуть о теме-с, вас озаботившей в нашем отечестве, и, как бы это по­деликатнее изъяснить. — столоначальник выразительно потёр большой палец об указательный, — то можно и о положительном результате вашего решения позаботиться.

От таких речей заморец аж побелел и понёс какую-то тара­барщину на неведомом в наших азиатских местах языке.

— Да он же, падла, на чистейшем аглицком наречии шпа­рит, — шепнул на ухо Иванычу дежурный переводчик из откудонадовских, — а это категорически возбраняется всемирной язы­ковой хартией! Параграф шестой сто восемьдесят первой статьи категорически запрещает употребление несинтетических языков в госучреждениях и общественных местах, за нарушение — строжайшие санкции.

— Ти-ти, голуба! — выставив вперёд руку, охолонул при­езжего Ибрагим Иванович. — Вы бы, любезный, поаккуратнее с мёртвыми-то языками в присутствии. — Хоть не без огрех, но фраза была произнесена на общепринятом в мире языке.

Гость смутился, но глаза продолжали зло зыркать.

—Я — высокий посол Всемирных сил! И я требую немедлен­но доложить о моём визите Вашему Руководителю, в противном случае мне придётся. — закончить мысль ему не дал вышед­ший из-за своего стола Ибрагим Иванович. Решительно подойдя к посланцу, он, широко взмахнув руками, обнял его и троекратно смачно поцеловал в губы. Заморец от неожиданности плюхнулся на стоявщий за спиной стул.

— Коль вы посол, да ещё и высокий, двигали бы вы, любезный, прямиком в МИД! Я вам положенное в таких случаях троекратное целование от Гаранта передал, а всё остальное завтра с утра.

Туго соображая, гость пытался что-то возразить.

— Не-не, любезный, в МИД. Там твоё место, а мне неког­да, — Сучианин сгрёб со стола охапку бумаг, — у меня, вот ви­дишь, документы государственной важности. Мне не до послов.

И вот тогда. Тогда эта басурманская рожа с ехидной улы­бочкой подошла к столу и вежливо так положила на самую его середину небольшой продолговатый жетончик, на котором были вычеканены семь золотых скорпионов, держащие на своих хво­стах земной шар.

Теперь бледнеть пришлось канцначальнику. Неповиновение предъявителю подобной бирки могло не только разрушить карье­ру любого чиновника, но и остатки кремлёвской ограды, а может, и всю страну.

Но самое-то страшное заключалось в том, что по слухам, та­кие метки передавались руководителю державы в случаях, когда Властители Мира единогласно выносили Вердикт о Недоверии к нему, а Недоверие это влекло за собой добровольный уход прави­теля и из власти, и из жизни.

— Сейчас, сию минуточку! Чаю гостю, чаю! Да покрепче! Сейчас, любезнейший Пафнутий Смитович, о вас будет, куда след, донесено. — Ибрагим Иванович с проворностью белки метнулся из-за стола. — Ты тут гляди, — гаркнул он дежурно­му, — и не сиди сиднем, а составляйте протокол о ненорматив­ной лексике, сигнализируй по своей линии, ну и его «крути», а я мигом, — и, цапанув со стола бирку, ринулся в дверь.

— Катя! — оставив озадаченного офицера, крикнул он в под­собку, — заварки не жалей, не жалей и сыпь из правильной бан­ки! Ну, вы все у меня!

Последние слова уже подхватило гулкое эхо длинных двор­цовых коридоров, в которых из-за экономии и иных этических соображений лет десять как поубирали ковры. Исчезновению ковров предшествовала долгая фракционная и внутриполитичес­кая борьба, итогом которой стала знаменитая фраза Преемника Четвёртого: «Пусто и гулко, зато нас никто не обвинит в подко­вёрных интригах!» Колоссальнейшей мудрости был правитель, да у нас других, слава богу, и не бывает.

Перво-наперво ушлый канцелярист бросился к наместнику главного визиря, действующему тайному советчику Владисуру Джахарийскому. Небольшого росточка (а небольшие росточки у нас давно прочно в моду вошли), невзрачненький, ако погребная поганка, с коротенькими ручками, губастенький, с горбатеньким носиком, востренькими ушками, в скромном костюмчике, акку­ратненький до отвратности, он тоже относился к старожилам и был, почитай, главным интриганом среди огромной придворной свиты. Именно ему приписывает молва право быть родоначаль­ником суверенной демдиктатуры — главного идеологического учения современной эпохи. Многие, конечно, сомневаются в его первородстве, дескать, где уж ему, он и говорит-то коряво, а уж писать, так это всем ведомо, он только в Кремле научился. Но в суверенной демдиктатуре главное: дух — опора народотворчес­ких сил правопорядка и административной потенции регионов, а не протирание, простите за выражение, штанов в академиях.

— Беда, Владисур, беда! Что и делать, не знаю, одно упо­вание на тебя!

— Ибрагим! Не блажи, отдышись, хлебни чайку, вот приса­живайся. Ишь, как запыхался! Давай-ка всё по порядку.

— Да полно меня успокаивать и чаем баловать! Беда, я тебе говорю, в державе! Царю, тьфу ты чёрт, Августейшему Демокра­ту метку привезли!..

— Какую ещё метку? Ты что, брат, обкурился? — хмыкнул хозяин кабинета.

— Со скорпионами метку, башка твоя тугая! От Высших сил! — и он аккуратно, словно боясь разбить или погнуть, вы­ложил на стол привезённый негром жетон.

Джахарийский побледнел, как полотно.

— Да не может этого быть, ведь не за что же. Не за что! Все указания выполнили, стены срыли, крамолу извели! Дионисия прокляли! Нефть почти всю же им выкачали! Газа уже двенад­цать лет как нет, а мы его поставляем! Ведь поставляем! Жрём всем народом горох, пердим, сжиживаем и поставляем! Так за что, за что метка? — с трудом приладив на нос очки, он дрожа­щими руками взял страшную кругляшку, покрутил, и поднёс к глазам обратной стороной, после чего бросил её на стол и с ви­димым облегчением откинулся на спинку стула.

— И как ты, Ибрагим, столько лет с документами работа­ешь? — с пренебрежением произнёс советчик. — Ты с изнанки- то жетон читал?

— Не, а что?

— Пудов сто! Чуть до сердечного приступа не довёл! Слово там отлито, коротенькое такое: «контакт»! Почтальон твой чер­номазый, важный, очень важный, но всего лишь почтальон! Эх ты! А ещё ветеран Кремлёвских дел! Иди уж, обеспечивай контакт, а вот если не обеспечишь, тогда могут быть и последствия, и санкции, и трибуналы.

Сучианин, пока ещё полностью не веря в счастливое за­вершение его треволнений, осторожно взял злосчастную бирку и, близоруко сощурившись, уставился на спасительное слово.

— Господи, почтальон! И как же это я, сова старая, не доглядел-то, прав ты, друже, старею, может, и впрямь пора на пенсион?

— Кому на пенсион? Гляди, где в другом месте такое не ляп­ни! Ты же, вроде, из военных, а девиз забыл: служить, пока ноги ходят, а руки носят. Иди, доступ к телу обеспечивай, хотя трудно­вато будет в такое время, — он глянул на часы: — Ого-го, нача­ло второго. Сиятельство уже, поди, закатилось за какую-нибудь снежную вершину и балдеет.

— Да, тут ты прав, а делать нечего, придётся нарушать покой и блаженство батюшки нашего.

По всему было видно, что в свою канцелярию возвращаться было неохота, и Ибрагим Иванович тянул время, да и после таких нервов он был непрочь немного почесать язык. Они, пожалуй, толь­ко вдвоём и остались из древних на своих местах, а нынешние так, мелюзга, кивка одобрительного не достойны, не то что слова. Ко­нечно, Владисур был не сахар, да и сам Ибрагим не из добреньких да покладистых, ох и попускали они друг дружке кровушки, пока состарились, притёрлись да и, чего уж греха таить, приворовались. Важное, кстати, дело при слаженной работе в команде, без него ни­какие великие проекты в масштабах страны идти не могут.

— Что, Иваныч, не тянет тебя, я глажу, к негритосу?

— Ох, не тянет! Как представлю его противную рожу, аж вернёт. Кажись, давно уже привыкнуть пора, по миру полный интернационал и толерант, а меня коробит! А тут ещё ему три госпоцелуя отпустил! Тьфу!

— Документы надо внимательно читать, а то не только в губы его поганые, а куда и пониже чмокать придётся. Да ладно тебе дуться, — удерживая раздосадованного приятеля и прими­рительно хлопая его по плечу, произнёс Джахарийский. — Давай садись, чайку сгоняем, а почтальона твоего пусть стражники да Катька опекают.

— Катька без команды опекать не станет, хотя кто знает? Чаёк-то я ей из правильной баночки велел заварить, небось, и сама хлебнёт, не удержится.

— Ну видишь, всё как нельзя к лучшему вяжется. А с чайком да с Катькой дело может не только до утра, но и до международ­ного скандала докатиться и притом, заметь, без нашей с тобой помощи. Так чай или чего покрепче?

«Друг ты мне, конечно, друг, но коньячок я с тобой в рабочее время пить не буду, — одобрительно улыбаясь коллеге, подумал Ибрагим. — Ишь чего заплести решил! Хренушки! И главное, это же он на автомате всё творит, по себе знаю. И в мыслях ничего дур­ного не держишь, а оно уже само собой, как по накатанному, вы­ходит. Профессионализм, куда от него денешься? Вон отставники- опричники жалуются, что как выпивка какая приличная, сразу на близких донос накатать тянет, а порой и того хуже — на себя само­го анонимки строчат! Вот как она, царёва служба, в мозги да в при­вычку въедается», — а вслух произнёс:

— Спасибо тебе, верный товарищ, и рад бы коньячку хлеб­нуть, да сердечко расшалилось, да ещё попсиховал и по коридо­рам этим грёбаным к тебе бежал. Ты как знаешь, а я вот дождусь, пока Сиятельство вновь взойдёт на своё всенародное служение, и подам прошение о пенсионе. Хватит, невмоготу уже. А ты ещё послужи, ты ж годков на восемь, поди, меня моложе?

— Не люблю я твоих упаднических причитаний, — разливая чай из хитрого агрегата, покачал головой Владисур. — Ты дума­ешь, мне всё это не надоело? Тебе-то легче: график, встречи, до­клады, визиты, жизнь какая-никакая, а у меня — голимая гниль. Ты даже не представляешь себе, что за народ на окуёмах, да улусах сидит, бандит, навроде того же Макуты, агнец Божий по сравне­нию с этими губернаторами. Как ещё Держава держится, хрен его знает. Может, с боков подпирают, вот и не разваливаемся, ты же глянь кругом: ничего своего, всё чужое, даже бумага туалетная. Тут затрубили, что дожились, наконец, пшеницу за рубеж прода­вать стали. Все в ладоши плещут, а то что булки да печенюги, из нашей же муки испечённые, нам в обратку втридорога продают, это никому невдомёк! А с курултаем что творится! Ибрагим, да не зыркай ты так на меня, не зыркай! Знаю, что моя вина, но ты пред­ставляешь, на выборы как собирали подушно с «бизнесов», так и гребут. Нести-то нам совсем уже перестали, а намекнёшь, дурака включают и всё тут. Какой, к хренам, они народ представляют? Миллионеры и миллиардеры во втором да в третьем поколении. Боюсь, я уйду, продавят они закон о наследственности депутат­ских мандатов. А сейчас ты только глянь, что творится: на заседа­ния не ходят, карточками для тайного голосования торгуют!

— Да быть этого не может, они же персональные, эти карточ­ки, сам видел! — отставляя тонкую японскую чашку, недоверчи­во спросил канцелярист.

— Ну и что толку что персональные?! Я их даже приказывал им к руке приковывать на тонкую цепочку, всё равно не помогает. Торгуют и всё тут.

— Да как же это возможно?

— А просто хочешь ты, к примеру, недельку-другую побыть народным курултайцем — плати евротаньгу хозяину карты и за­седай себе на здоровье, протаскивай себе выгодный закон или поправку какую. Стыд! А в быту что творится — слуг понанимали себе, каждый охраны до батальона имеет, в кабинетах золотые биде понаставили, в приёмных целые гаремы содержат. Фракция на фракцию войной ходит, за год, может, закона три примут и всё, а остальное время или в футбол или в покер режутся, да по заграницам шастают.

— Ты уже заговариваться, дружище, стал, — отхлёбывая по старинке из блюдца чай, возразил Ибрагим, — откуда же у нас фракции взялись? Их, почитай, лет сорок как позакрывали, у нас же с твоей подачи сплошная эра суверенной демдиктатуры наступи­ла! Забыл, что ли? — не без удовольствия поддел он друга.

Собеседник вскочил и, не выпуская из рук литровую кружку с изображением «Я — красное сердечко — народ», забегал по кабинету.

— Всё извратили, суки, изолгали, опошлили. Фракций нет и сейчас! Они нам исторически противопоказаны, от них одна смута и говорильня. Прошлое чему учит? Свободнее всего жилось только крепостным, заметь, голова ты садовая, беззаботно жилось. За сорок лет торжества моей идеи только самую малость былого воскресили, а народу-то как сразу лучше жить стало! — он на мгно­вение замер в монументальной позе, как перед невидимым фото­объективом. — Но враги не дремлют, фракция у нас одна, как была, так и осталась гербовая, медвежья. Но ты даже не представляешь, сколько при одном семействе этих ведмедей развелось на мою голо­ву: и белые, и гималайские, и какие-то пятнистые, а недавно узко­плёночные выделились в сумчатых, в коал, прости господи!

Раздался звонок. Советчик нехотя прервал своё пламенное обличительство и снял трубку. Внимательно послушал, пару раз глянул на своего собеседника и, опустив на рычаг желтоватое до­потопное слуховое устройство, на котором был изображён ещё двуглавый орёл, Владисур таинственно замер.

— Что, случилось что-то? — торопливо обжигаясь горячим чаем, засуетился Ибрагим.

— Надо бы тебя помучить, — присаживаясь, произнёс ста­рый иезуит, — да так уж и быть, поберегу тебе сердчишко-то. Полный порядок с твоим пиндосом. Катька твоя, золото-баба, ухайдохала афроюсика! Тот ей на сохранение пакет секретный отдал, у тебя в сейфе заперли, а сейчас они в спецособняк для высоких гостей отбывают, чтобы уж во всей своей красе и могу­ществе развернуться. Ну, так будешь коньячок-то?

— А чёрт с ним, с сердцем, накатывай!

Выпили, посидели молча, прислушиваясь, как горячая волна пробежала по нездоровым стареющим внутренностям.

— Ты говоришь, коалы ? Да пусть их! Всё равно, если на них как следует цыкнуть, они быстро урезонятся. Гнобить их надо по­стоянно, тебя ли учить? А вот мне завидовать — это ты зря. Какие визиты и встречи, когда державные поцелуи и те приходится само­му раздавать, отчёты потом замучиваешься писать. График работы один и тот же уже лет восемнадцать: каждое утро доклад по свод­ке: сколько в трубу напердели, сколько нефти вычерпали, сколько зерна вывезли, сколько новых граждан в державе родилось, крими­нальная хроника. Потом сведения по курсу валют, потом последние спортивные достижения у нас и в мире. Вот и всё. Тридцать минут работы с калькулятором. Звонок в банк, два звонка Всемирным и — конец рабочему дню. Бумаги, сколько не подсовывал, не читает. Как оставлю стопочкой, так стопочкой и заберу. Только на третьем году преемничества мне его жена шепнула, что он ни читать, ни писать не умеет. Вот такие пироги! Тут поневоле с тобой согласишься: ми­нули добрые времена, цинизм кругом и вырождение. Опричники совсем обнаглели, сами себе хреначут указы, даже у меня в канце­лярии не всякий раз регистрируют. Позор! А ты говоришь, служи дальше! — Сучианин всё больше распалялся.

Бывают такие всплески-заскоки у стареющих чиновников. Не то чтобы совесть их заела или прозрения какие открылись, скорее, накипело, под самое горло скверна поднялась, внутри держать уже мочи нет, вот и назревает необходимость опорожниться, чтобы кровь дурная в голову не ударила. В молодые и зрелые годы на та­кое фонтанирование чиновный люд редко идёт, уж больно чрева­то оно последствиями, а по старости, когда уже всё приобретено и припасено, иной раз случается, особенно среди близких друг другу людей. А чего опасаться, когда ты сам ещё кое для кого опасным можешь быть, да и для здоровья колдуны рекомендуют, кровь осты­вающую погонять, что-то навроде девки молодой после бани.

— Эко тебя пропёрло, — разливая коньяк, с сочувствием ото­звался Джахарийский. — Понимаю, понимаю я, брат, твои порывы, да не смотри ты на меня недоверчивой букой: куда, а главное, кому я пойду на тебя стучать? К Солнцу? Так оно, кроме себя, никого не видит и не слышит. К опричникам? Так они такую цену заломят за соблюдение державных интересов, что и рад не будешь. Старые вер­ные псы трона, что нам с тобою делить? Ну, ты хоть веришь мне?

— Верю, верю, а кому мне ещё верить остаётся, как не тебе? — отозвался Ибрагим Иванович, а про себя подумал: «Чёрт пусть тебе верит, но и бояться мне тебя нечего, сам в говне по самые уши». — Давай-ка, знаешь, за нашу с тобой боевую молодость выпьем. Помнишь, какие денёчки были? Что ни миг, то — эпоха!

Но всё куда-то подевалось, всё перевралось, испоганилось. Тут ты прав. Кто бы мог подумать, что всё так обернётся?

— Давай, друг, чего рюмки зря держать, давай! Нам за свою жизнь не стыдно, мы о лучшем для народа мечтали, а что всё дерьмом обернулось, так сам народ и виноват.

Выпили. Помолчали. Кто знает, что в эти мгновения промель­кнуло в их памяти? Но уж точно не картины нищеты и поруганности народной, не миллионы умерших и не родившихся людей, чьими жизнями они безоглядно мостили дорогу в светлое будущее, всеми силами проталкивая вперёд свои бредовые идеи. У нас так всегда — счастье народное на костях, слезах и страдании самого народа, а достаток и сытость сограждан оценивается по внешнему виду ближнего круга. Есть же такая старая народная примета: чем крупнее бриллианты на жёнах чиновников, тем мельче картошка на столе у подданных. Лукавые статистики плюсовали в одну кучу доходы миллиардеров, миллионеров, богатеев и нищеты, делили всё на количество жителей Сибруссии, без учёта ханьцев, бродяг, беспризорников и получали вполне приличные показатели, с ко­торыми не стыдно было и в люди выйти. Одно время народные избранцы пытались даже протащить через Великий Курултай за­конопроект, предлагающий считать народом державы только тех граждан, чей совокупный годовой доход превышает миллион долларов. Насилу заблокировали! Видите ли, им совестно даже мысленно стоять в одном ряду с какими-то оборванцами. К слову, и у нас, и в Объевре давно уже ходила единая валюта — «евротаньга» — однако, депутаты упрямо считали всё по старинке, в давно не существующих деньгах — почерневших ЮЭСах.

— Подумать страшно, сколько всего прошло! — первым пре­рвал затянувшееся молчание Ибрагим. — А всё куда-то летим, воюем друг с другом, а времени-то на жизнь, гляди, и не оста­лось вовсе. Мне за восемьдесят, тебе чуть меньше. Коснись чего, и за гробом идти некому будет. Конечно, солдат и студентов по­нагонят, одних за пачку махорки, других за банку пива, но всё это казённо, противно. Плакальщицы из Большого театра крепост­ных актёров по найму отголосят, может, из пушки пальнут, если порох кто проплатит — и всё, забвение. Ты сегодня, при нашей ещё жизни, попробуй отъехать километров пять за оградитель­ные стены столицы и назови наши с тобой фамилии — хрен кто и ухом поведёт. Наливай ещё по полной!

— Вот это я понимаю! Не-е, есть ещё порох в пороховницах! Давай сегодня нажрёмся с тобой, как встарь, хоть и невесёлая у нас пьянка, Иваныч, получается. За тебя, друг мой лютый, — дей­ствительно всякое промеж нами бывало. За жизнь нашу, — а что поделаешь, закон курятника: пока до верхнего шестка доберёшься, весь в помёте будешь, это уж непременно, зато сверху гадь на кого хочешь. А мы вот с тобой прорвались и уже сколько лет на этом ше­сте сидим, и никто, никто нас отсюда не сковырнёт! — Он первым опрокинул свою рюмку, крякнул и, закусив куском южноамерикан­ского континентального яблока, продолжил: — Главное, обидно, аж вот тут слёзы стоят, — он рубанул ребром ладони по горлу, — когда мы с тобой придумывали Преемничество, разве таким его представляли? Мы же опять-таки о народном спокойствии и благо­получии пеклись. Защищали его от пройдох и демагогов всяких, народные деньги берегли и покой в государстве! А что к середине века получили? Разве для того с таким трудом прививали безнародные всеобщие выборы, внедряли молчаливые дебаты кандидатов на телевидении, искореняли плакатоманию и все эти листовки — атавизмы подпольных войн и народничества? Есть один огромней­ший баннер на развалинах так и не достроенного публичного дома в центре столицы и хватит. Ну и каков итог? Преемники вообще обмельчали, с нами, отцами основателями, не то что не делятся, так даже и не советуются. Это полбеды, но они же и к людям переста­ли выходить, фотографии для газеты не допросишься, чтобы под­данным доказать, что сегодня уже не Шестой Преемник на троне, а Седьмой, и основной закон соблюдён.

— Да и чёрт с ним, с этим народом, — перебил его канцеля­рист, — за себя кривдно. Служишь, служишь, а ни слова доброго, ни нагоняя праведного. Ровно мыши: утром шмыг за стенку, часа три шу-шу, му-шу и невесть куда канут, а время придёт, приводит такого же, как сам, серенького да незаметненького, вот он — мой продолжатель! И лепи из него будущего Августейшего Демокра­та! Где они только друг друга находят, как будто в наших казе­матах невидимый папа Карло завёлся и строгает их по шаблону, главное — все спортсмены.

Вот такие, брат, дела, а ты говоришь, коалы!

17

Незадолго до того, как вдалеке за горой раздались приглу­шённые расстоянием выстрелы, Макута-Бей сидел вместе с Сар- мэном на террасе и допрашивал вконец оробевшего Юньку.

— Так говоришь, старик туману напустил, и все стали для моих людей невидимыми? — прихлёбывая чай, вопрошал атаман.

— Истину так, хозяин. Белёсины такие в воздухе заплясали, и нас перестали видеть, да и в туман они зайти не могли, что-то их не пускало. Потом, пока конники вокруг гарцевали, мы в энтом туманце к ладье пошли, — парень будто бы споткнулся и замолчал.

— Ты это. всё как на духу Бею говори, а то башку и тебе, и твоей крале сверну! Смотри у меня! — Сар-мэн погрозил пар­нишке своим здоровенным кулаком.

— Да нешто я не понимаю? А потом у нас, у крепостных ба­рыни Званской, и привычки к вранью нет. Матушка-господница это качество в нас начисто отбила. Ну так вот, знамо, двинулись мы к кораблю этому.

— Уж так и кораблю? — перебил его с недоверием Макута.

— От те истинный шестиконечный крест, атаман! Борта вы­сокие, я до краю чуть дотянулся, а иных и вовсе подсаживать пришлось. И что чудо-то — воды по щиколотку, а така махина плавает, что то малое утятко.

— Погоди-ка, Бей! А чего это ты преждь запнулся, правдивец званский? — опять вмешался Сар-мэн.

— Да вот из-за этого, атаман, — молодой разбойник до­стал из-за пазухи небольшой свёрток какой-то странной материи и протянул её начальникам.

Повертев в руках эту невесомую не то марлю, не то паутину, попробовав её порвать и чуть было не порезав себе руку, Сар-мэн протянул лоскуток Макуте.

— Железная она что ли? — дуя на изгиб ладони, пробурчал он.

Макута долго с интересом разглядывал диковинку, попробо­вал её на вкус, понюхал, осторожно подёргал, достав нож, попы­тался разрезать наконец, положив на небольшой чурбан, невесть для чего стоявший рядом со столом, достал свой допотопный пистоль с глушителем и дважды стрельнул в тряпку. Одна пуля вжикнула рикошетом и ударилась в стену, а вторая, разбившись в лепёшку, упала на пол.

— Вот те и едрён пирамидон! — с уважением забирая вол­шебный плат обратно, произнёс предводитель. — Отменная штучка, где взял, там что ли?

— Трофей, атаман, — понуро произнёс Юнька, в душе про­клиная себя за то, что профукал такую диковину. Надо было сра­зу Дашке отдать, да пожадничал, хотелось повыгоднее продать, чтобы на свадьбу денег хватило. Да и невеста хороша, как угля­дела полотно это, так аж зашлась вся, дескать, блузку себе из неё сконстромолю. Блузку! Тута вон впору латы из неё ковать.

— Трофей, говоришь? — переспросил его Бей.

— Да какой трофей, когда он ещё ни в одном деле не был! — взорвался, дивясь наглости подчинённого, Сар-мэн.

— А тогда у камня, там что не дело было? — стоял на своём Юнь. Он хоть и зелёным ещё был бандюком, но уже доподлинно знал, что, по священным воровским понятиям, трофей силой не отнимается, а может быть только выкуплен.

— Ну и сколько ты за этот трофей хочешь? — не обращая внимания на гнев подельника, поинтересовался старший.

— Много, — потупившись, промолвил парень, — мне скоро жениться, а дома — вошь на аркане, да и нет ещё своего дома. Так что и считайте: деньги на избу — раз, на хозяйство, корову и прочую животность — два, на приличную свадьбу — три, и на выкупа — четыре.

— Ты совсем оборзел, щенок! — взвыл Сар-мэн. — Я те счас дам и откупа и закупа, и тёлок с хряками впридачу! Ты у меня.

— Сар-мэн, дорогой, — остановил его вожак — что это ты, ров­но премьер какой, лаешься? Правильно парень всё считает. Хорош, я на твои условия согласен. Будет тебе и хозяйство, и вольная, и ещё сверху от нас с твоим атаманом. Правда, почтенный?

Не понимая ещё, куда клонит старший, Сар-мэн на всякий случай согласился.

— Тогда по рукам! Так откуда у тебя эта вещица? Только не бреши!

— А когда к кораблю-то бегли, у одной девы, что с дедом приплыла, она и обронилась. Я сперва думал отдать, а в перепуге- то и забыл. И хорошо это оказалось. Мы это, в посудину залез­ли, и она поплыла, да шибко так, не глядя, что против течения! Я и глазом-то моргнуть не успел, а перед нами водопад, ну знае­те вы — исток Бел-реки. Камни там и скалка высока, ну, думаю, кердык нам пришёл!

Было видно, что парень не врал, побелел даже от воспоми­наний, замолк, губы только шевелятся.

— Ну и чё ж ты язык-то прикусил, гутарь дале, — понудил его Сар-мэн, — не томи душу.

— Тяжко, дядюшки атаманы, гутарить, словы вон шепчутся, а звуков никаких нетуть. И в ухо будто кто шепчет: молчи, мол­чи! Не могу говор изо рта пустить, не лезет он.

— Ты дурку-то не танцуй, сам же мне говорил, что пещера там с Шамбалой, — строго напомнил младший атаман.

— Ну, говорил, а ныне не можу. Запрет на меня какой-то лёг.

— А почём ты взял, что в Шамбалку вы попали? — негромко спросил Макута.

— Так оно само как-то в голову втемяшилось. Я преждь-то и слова такого не знал.

— А назад как выбрался? — уже строже вопросил вожак.

— Всего не помню, мот, и помню, да уста связаны. Одно токи знаю, что очухался в воде пред водопадом, и эта кисея на мне висит, — ткнул он пальцем на свой трофей.

— Ну это уже кой-чего! А ну-ка, Сар-мэнушка, накинь на этого онемелого плат, да пихни его, что есть мочи, вот в эту за­крытую дверь.

Проделано это было быстро и молча. Юнька с диким воплем полетел на толстенную дубовую дверь, но вместо того, чтобы за­шибиться насмерть, вошёл в доски, как нож в масло, и его ис­тошный вопль уже слышался изнутри избы.

Сар-мэн дёрнул на себя ручку — недалеко от порога на полу лежал Юнь, удивлённо глядя на атаманов. Он был цел и невредим.

В это самое время за горой и послышались выстрелы.

— Что у тебя за пальба в лагере? — мрачно сдвинул брови Макута.

— Не ведаю, счас разберусь, — и вдруг весь побелев, Сар- мэн бросился к тропе, по которой недавно ушли прогуляться влюблённые.

Впереди и позади атамана бежали разбойники, лязгая затво­рами разномастного оружия. «Неужели эта дура во всё поверила и попёрлась сама к старой пещере? — колотилась в голове одна единственная мысль. — И надо же ему было вчера ночью после бурных ласк предположить, что второй лаз в эту, чёрт бы её под­рал, Шамбалу находится под большим синим камнем в той стран­ной пещере, что разверзла свою чёрную пасть как раз с другой сто­роны горы, где прилепился его дом. А что ему оставалось делать, если эта стерва подслушала часть его разговора с Юнькой, где тот хвастался, что знает, как проникнуть в потаённую страну. Выхода не было! Не рассказывать же ей правду. Хотя и про пещеру он зря поведал, там действительно был тайный лаз и не только в божьи чертоги, а в его дом. Открыл его ещё покойник-отец, когда обосно­вывал под горухой своё зимовье, сам в одиночку обустроил, всё обладил и только перед смертью поведал об этой тайне сыну. Там, в этом сумрачном лабиринте, в укромном месте было припрятано и всё фамильное добро, с такой нелёгкостью добытое и отцом и сыном. Был там, в срединной пещере, и странный камень, который иногда вроде как светился серым светом. Ещё батя засыпал его землёй от греха подальше. Одним словом, непростая была пещер­ка, поэтому денно и нощно на тропах, ведущих к ней, дежурили верные Сар-мэну люди, имевшие строгое указание стрелять в лю­бого без всяких предупреждений и окриков. Местные это знали и на заповедный откос даже носа не казали.

«Вот дура! А что дура, сам хорош — наплёл девке с три короба, уж чего-чего, а красок ты, придурок, не пожалел! Будто не знаешь её вечную тягу к любым авантюрам. Так что сам виноват, ты её и подтолкнул к этой чёртовой норе, будь она неладна! Ну, сумасбродина, останься только жива, на жопе живого места не оставлю, хватит мне с тобой цацкаться!» — атаман спешил что есть мочи.

Он любил эту странную и взбалмошную женщину, любил давно и трепетно, ещё со студенческих времён, когда батя вытя­нул его из соседней банды и погнал в Объевру на учёбу. Старик считал, что приличный бандит без Сарбонны — просто дрему­чий лох, сам-то он в своё время с отличием закончил академию госслужбы при президенте, тогда ещё подобным образом име­новался Преемник. Скрепя сердце, он исполнил волю родителя, хотя даже по прошествии времени так и не смог понять, помогала ему эта учеба в жизни или нет. Помнилось только одно, вернув­шись к разбойному промыслу, многому пришлось учиться зано­во, а главное, привыкать к свободе. Вот Гопс со своей свободой никогда не расставалась, она у неё всегда сидела внутри и порой вытворяла такое, что ему, уже взрослому мужику и отъявленно­му негодяю, становилось неловко.

Сар-мэн остановился. Навстречу к нему по тропе спешила небольшая ватага. Впереди, шатаясь, шёл Енох, неся на руках Эрмитадору. Руки и ноги женщины болтались, словно тряпич­ные, Маша поддерживала ей голову и всё время что-то говорила. Атаман выставил вперёд свои крепкие руки, готовый принять до­рогой ему груз.

— Мэн, осторожно, осторожно, она очень слаба. Врач ну­жен срочно, может, ещё и спасём, пуля прошла навылет. Голову, голову поддерживайте! Говори, говори с ней, Сар-мэн, она тебя всё время звала и просила, чтобы ты отнёс её на какой-то синий камень.

— ...на камень, на камень. они спасут меня. прости, про­сти, — еле шевеля губами, шептала девушка, пытаясь прижаться к близкому ей человеку.

— Сейчас, сейчас, маленькая, сейчас будет доктор. — в от­чаянье шептал Сар-мэн.

— Не надо доктора. на камень, на камень, Сар-мэнчик, ми­ленький.

Доктор в банде был. И не один. Но спасти Эрмитадору они не смогли.

— Чудеса не по нашей части, — осмотрев раненую, произ­нёс старенький лекарь, вытащивший десятка три разбойников с того света. — Странно, что при такой ране она ещё до сих пор подаёт признаки жизни. Это, Макута-бей, просто нереально.

Сар-мэн, как каменный, ещё часа два сидел рядом с уже остывающим телом и никак не мог заплакать. Он хотел, звал спасительные слёзы, они не шли, а в ушах стоял Эрмин шёпот: «Отнеси меня на синий камень, они меня спасут.» Никто не решался трогать понурого и, казалось, обратившегося в извая­ние атамана, таким его ещё никогда не видели. Наконец пришли местные старухи, завернули её в холсты и унесли с причитания­ми и только им одним понятным воем.

Даша опоила Машеньку каким-то успокаивающим зельем, и та спала глубоким сном, крепко уцепившись за руку Еноха.

Макута о чём-то негромко говорил на террасе со стары­ми бандитами или уходил далеко в сторону секретничать с по­сыльными, которые прилетали к нему с разных уголков окуёма. Смерть городской оторвы, выбившая из седла Сар-мэна, спутала все карты Бею, он был угрюм, замкнувшись на своих невесёлых мыслях. В иное время можно было и три, и девять, и все сорок дней дожидаться возвращения к нормальному состоянию вожака местной ватаги, но сегодня не то, что день, каждый час был на счету. Посыльные докладывают, что по всему чулымскому краю шатается масса пришлого люду, и все на разные лады выпыты­вают местных про Шамбалку. Отдал приказ грабить чужаков не­щадно, но живота не лишать. Дедам да бабам, которые сказы ска­зывают, было велено все местные байки про потаённую державу переиначивать на ханьский да чорский лад и направлять в те, уже совсем небезопасные, места. Однако всё это, конечно, полуме­ры, говорят, по железной дороге гонят какую-то чудо-технику, которая подземные ходы чует, ну это для дураков да для громких отчётов начальству. В наших горах на громоздких машинах да­лече не досунешься. Всё одно добром такая всеобщая упёртость в наши горы не кончится. Это тебе не бескрайние Гималаи или Памир, ежели возьмутся как следует, докопаются, а уж сейчас и подавно, с пацаном этим сколько мужиков было, и, ежели их всех выпустили, то звона в округе будет хоть уши затыкай.

Вообще об той скалке, где с водопада начинается Бел-река, много интересных историй народ издревле рассказывает, что кого и чего там только не видели. То огни какие-то, то разных чело­веков, и маленьких и огромадного росту. Ворожеи и шаманы со всего окуёма туда иногда сбирались, неделями жили, огни жгли, в бубны били. Ещё мать-покойница говорила, что ежели набрать в какой-то день воды из водопада да поставить её в глиняном горшке перед рукотворной свечой, то в безлунную ночь можно многое увидеть в этом горшке, уж беду или опасность какую точ­но можно отвести. Макута это по себе знал. Не однажды его вы­ручали материнские предостережения. Только вот мать слушал, а сам чего-то на воду смотреть опасался.

Водопад он тот хорошо помнил ещё сызмальства. Сколько раз там приходилось околачиваться. Камень под этим водопадом странным был, да какой там камень — стена огромаднейшая, по­катая и голубая, как яйца дрозда, тогда им, пацанам, казалось, что камень тот будто тёплым был. Под тем водопадом детвора окрестная любила летом плескаться да, наверное, и ныне купается до дрыжиков и посинения, так вот греться они иногда не на сол­нышко выбирались, а, наоборот, поднырнув по летящую сверху воду и взлезая на длинный чёрный камень, по которому можно было пройти под всем водопадом. Над этой чёрной полкой как раз и располагался тот тёплый голубой камень. Огромный он был, до самого верха. Может, это, конечно, им и казалось, но ведь и зимой, в самые лютые морозы вода лилась такой же широкой лавиной, да и края особо не обмерзали. Одним словом, было что-то в этом месте необычное и страшноватое даже. Да не только ворожеи, но и многие из окрестных селений туда в полнолуние за водой ходили, большие целебные свойства она, якобы, имела.

Когда живёшь рядом, всё это тебе известно, и ты это часто слышишь, то с этим как-то сживаешься и можешь вообще не об­ращать внимания. Но Макута представил себе чужака с хорошо кумекающей головой, которому пособирают все были и небыли, все сказки, страшилки и поверья, и он быстро смекнёт, где следу­ет искать лаз в эту самую Шамбалу.

А сейчас, после стрельбы, да после того, как явно не один Юнька из того подземелья выбрался, вся округа только про этот водо­пад и говорит. Вон посыльные не успевают доносить. Конечно, баек на эту тему и до вчерашней стрельбы в их краях хватало. Почти в каждом селе и улусе есть люди пропадавшие, а позже находив­шиеся, они, как правило, со временем юродивыми становились, не сподручными для нашей повседневной жизни. Отчего так с ними происходило, никто разгадать не мог, сами же они помалкивали.

— Где этот Юнька? Его же дорасспросить следует. — Атаман дал команду искать молодого разбойника, сам зашёл в светёлку, решив получше рассмотреть выкупленный трофей, однако, вол­шебной накидки в его сумке не было.

«Что за чертовщина, не могли же её у меня спереть? Хотя чем ты лучше, чем та девка, у которой умыкнули этот кусок стран­ной марли? — атаман озадаченно поскрёб седой затылок. — Вот это ты влип в историю, такого с тобой ещё не случалось ни разу, и как выкрутиться из этого переплёта с наскоку не решишь».

Разбойник походил по комнате, ещё раз перевернул всё в сво­ей перемётной сумке, не обнаружив пропажи, с раздражением пнул кожаный мешок ногой.

«Ну и дела, выйди и расскажи кому-нибудь, что Макуту-Бея обчистили, как последнего затрапезного мужичонку, — засмеют. Да и негоже грозному атаману в своих слабостях расписываться. Народ прознает, смешок пустит. Нет ничего более коварного для держателей власти и громких титулов как этот самый смешок, пренебрежительная ухмылка, коль они пойдут гулять по ватаге, можно на атаманстве крест ставить и уходить на пасеку, не до­жидаясь, пока в спину пнут. Это уж как пить дать! Как ни крути, что это за разбойничий вождь, когда его обобрали, да ещё чуть ли не в своём собственном доме! У Сар-мэна что-то выпытать в ближайшее время будет, считай, бестолку. У них с покойным папашей печаль по бабам наследственная. Тот тоже, помнится, влюблялся в кого ни попадя, а потом неделями страдал, если из­бранница рога ему наставляла или сбегала обратно в свою без­вестность, откуда он её пытался извлечь на свет Божий.

Ладно, разберёмся. Чужой, вроде, в дом зайти не мог, а свой поостерёгся бы в мои сумки соваться! Непонятный какой-то вор меня облапошил. Сумки не взял, а там добра и нужностей полно, а вот незатейливый кус материи невзрачной тиснул. Странно! Вот и выходит, что сделал это, скорее всего, Юнька, а больше некому!»

— Митрич! — позвал Бей, выглянув на террасу. Верный нукер всегда был рядом, несмотря на то, что они были с атаманом почти одногодки, выглядел он намного моложе, небольшого росточка, сухой, поджарый, подвижный и гибкий, как рысь, он неотступной тенью следовал за хозяином, готовый в любое мгновение придти на выручку. — Узнай, где Сар, что делает, в каком состоянии, толь­ко тихо, неприметненько. И ещё, сыщи того мальца, с коим мы сегодня здесь разговаривали, пока вся эта катавасия со стрельбой не затеялась. И ко мне его, но тоже без лишней суеты... — Макута запнулся на полуслове и прислушался, ниже в посёлке, где рас­полагались жилища разбойников, что-то явно стряслось: в голос выли бабы и матерились мужики, их урезонивая. — И с этим пере­полохом тоже разберись, — махнул он рукой. — Не зря, видать, старики говорят — беда в одиночку бродить не привыкла.

Не успел ещё Дмитрий двинуться выполнять поручения, как к крыльцу подбежала, отбиваясь от пытающихся её задержать двух бандитов, взлохмаченная и явно перепуганная баба. Увидев Бея, она упала на колени и заголосила противным писклявым голосом:

— Батюшка, совесть ты душ наших окаянных, не отдай на поругание хоть тела-то убиенных! Не по-божьему это и не по- каковскому! Останови, уйми...

— Тихо, женщина! Не перестанешь блажить, велю выпороть и в ручье охолонуть, — приняв разинскую позу справедливого судьи, изрёк Макута. — Митрич, дай ей воды!

Пока несчастная, глотая воду, стучала о края кружки зуба­ми, преследовавшие её мужики, один из которых оказался ей мужем, а второй родным братом, невпопад, перебивая друг дру­га, принялись было объяснять главарю, что там, у них в посёл­ке, приключилось.

— Бабы все всполошились, а заводилы — старухи, некоторые волосы на себе дерут, а он её схитил... — блажил брат таким же въедливым и тонким, как у сестры, голосочком, хотя сам из себя был подобен медведю.

— Да никого он не исхищал, — вклинился басами муж, по фигуре и повадкам полная противоположность шурину, — он её сам решил схоронить, оттого, что любовь в нём ещё...

— Нехристи, супостаты, кары на вас никакой нет, — не вы­держала женщина, — кака така любовь, коли тело уже остыло и погребения требует...

Из посёлка всё подходил и подходил народ. Страшась ата­мана, шли молчаливо, бочком, насупленно да набычась, только бабы негромко скулили и всхлипывали, уткнувшись в спины мужиков.

«Только мне смуты сегодня и не хватало!» — подумал Ма­кута, оценивающе оглядывая собравшихся. Судя по всему, дело начинало приобретать серьёзный оборот.

— Так, вы трое, с глаз моих вон! Вот ты, старая, — он ткнул пальцем в стоявшую с краю высохшую и сгорбленную временем старуху — подойди ближе, мать. Чья ты будешь?

— Пуркина я! Вдовствующая атаманша, мать бандита, дочь бандита, бабка бандита и пробабака бандитская.

— Ну, здорова честная жена, почёт и уважение твоему роду, выходит, я когда-то у отца твоего, Гульсараса, в подруч­ных хаживал.

— Может, оно и так, атаман, только не по-нашенски ныне твой любимец Сар-мэн поступил! Нехорошо это, и люди все видели.

— Да что ж это вы меня ныне мутузите! Что стряслось-то у вас, почто такой переполох? Хоть ты, мать честных разбойников, мне разъясни толком! Где сам Сар-мэн?

— Не крути головой, ватажник, нет его среди нас! Небось, где-то в укромном местечке твой любимец со своими подручны­ми, а что оне там вытворяют с телом бедной бабы, одному Госпо­ду известно, — народ за её спиной неодобрительно загудел.

Не любил Макута этого шуму, потому как очень хорошо знал ему цену и, не перебивая старуху, грозно поднял вверх руку.

— Токмо мы обмыли эту девку, с которой намедни атаман ночью миловался, обтёрли её маслицем пахучим и уже обряжать собрались, яко двери нашей баньки настежь бряк — и сам атаман ввалился, на всех волчьими очами зыркнул, молча накрыл девку какой-то тряпкой навроде марли, взвалил на себя и ходу. Мы в крик да за ним, а хрен — там двери подпёрли. Все-то воют, а я к оконцу, гляжу — трое их: охальник наш, пленник, что в Чулым наместником послали, и ещё один мне не знакомый, но позже его обознали яко холопа помещицы Званской. Вот они и уволокли бедное тело...

— А куцы? — удивлённо воскликнул атаман.

— Да суды, к задам энтого дому! — указала морщинистым пальцем старуха.

— Митрич, троих с собой и обшарь жилище. Кого найдёшь, мигом ко мне. А вы, честной лесной народ, расходитесь по своим нуждам, оставьте старуху Пуркину и двух-трёх десятников, еже­ли что важное будет, в набат кликну.

Толпа хоть и нехотя, но помалу стала разбредаться, и минут через пять у крыльца, словно сиротливые листвяки, на сопке остались лишь те, кому велено было остаться.

— Ну чё вы там, как неродные, внизу трётесь, подымайтесь ко мне да присядьте, — устало поднял руку атаман. — Ну так с чего эт ты придумала, что для надругательств атаман девку-то уволок?

— А чё ж мне думать-то, коли он как заграбастывал её, всё шептал, как не в себе: ...прости, прости, мол, не долюбил я тебя, милая, потерпи малешко, потерпи я всё исправлю...» — умом он, видать, тронулся, а тех двух силком принудил! Ох, чует моё серд­це, добром это не кончится.

«Да, час от часу не легче, одно хоть радует — накидка на­шлась, без позора обойдётся, — выслушав почётную разбой­ницу, прикидывал Бей. Остальное им услышанное ну никак не желало укладываться в голове. — Зачем Сар-мэну понадобился труп девушки? Что значат его слова про то, что он её долюбит? И главное, где они? То, что их в доме нет, он был почти уверен. Уж не такие это хоромы, чтобы в них можно было затаиться, да и как человек тайги и гор он бы обязательно учуял их, будь они здесь».

Через какое-то время прибежали запыхавшиеся бандиты.

— Пусто, атаман! — был их вердикт.

— Бесовщина какая-то! Берите выборных и ещё раз обшарь­те всё, с подвалов до чердака! Ищите, коль люди видели, что они в дом побегли, знать, где-то здесь и упрятались, ищите, мать вашу! — Макута раздражённо топнул ногой и онемел. Из горни­цы, откуда только что вернулись после безрезультатных поисков его люди, вышел похудевший, какой-то загадочно просветлён­ный Сар-мэн и два его подельника.

— Где девка? — севшим от неожиданности голосом спросил атаман.

— Похоронил, как она меня просила, воля у ней такая была, — устало ответил разбойник, — они свидетели. Ты, мать, извини, что я вас там всех перепугал, — обратился он к старухе, — на вот, возьми и со своими товарками поделись, — он положил на стол несколько золотых монет. Только мужиков особо не поите, вишь, начальство здесь, да и дело может вскорости определиться.

Бабка ловко смахнула деньги, недоверчиво глянула на окру­жающих и подалась вниз, где её у кустов ждали особо шустрые подруги. Вслед за ней подались и разбойники, в недоумении по­жимая плечами и покачивая ничего не соображающими голова­ми. Никак не могли они взять в толк, как из дома, где никого не было, — они это точно видели своими собственными глазами, — могли выйти трое взрослых людей. Как?

18

— Ваша Всемирность! Опять полный беспорядок в этой стра­не, — на чистейшем американском наречии докладывал кому-то по телефону Джахарийский, — вашего посланца, посредством женских чар и чародейных грибков, совратили с пути истинного, и он в настоящее время развратничает с секретаршей Сучианина, который, я же вам уже давно сигнализировал, является тайным алкоголиком и вконец разложившимся, преотвратнейшим ти­пом. Так же особо хочу подчеркнуть, в последнее время, впадая в старческий маразм, он становится прямой угрозой всемирной демократии. Я уже молчу о его неблаговидном влиянии на нашу действительность, на внутренний мир Августейшего Демократа и всей лекторальной зоны в целом. Доколе, Ваша Всемирность, терпеть мы будем этого супостата, ведь вокруг его вьются нездо­ровые силы, реакционеры, а главное, милитаристы, а у нас ведь как-никак три ракеты и восемь боеголовок с ядерными зарядами тоталитаризма остались-таки. Отметьте, пожалуйста, что я лич­но, подвергая свою жизнь неимоверной опасности, неоднократ­но проникал в чертоги хранения этой угрозы и, как мог, портил всё подряд. Вот в последний раз я даже на ржавом крыле ракеты написал алой губной помадой: «Да здравствует демократия!», а до этого разрисовал пацифистскими граффити стену в одном из наиболее посещаемых помещений ихнего штаба. Извините, из­вините, нет более не изволю уклоняться от магистральной линии доклада. Что-что? Стало ли известно содержание послания по­сторонним? Вот чего не знаю, того не знаю, но я мигом. Алё. алё! Ну, вот трубку бросил! Всё же неблагодарные люди ныне управляют миром! В былые времена, когда Родина наша была ещё богатой, они так с нами себя не вели. Преемников что ни год людьми года делали, премии миротворные выдавали, а за Пре­емниками и нам, недостойным, перепадало.

И вот в эту самую минуту Владисур наконец сообразил, что он продолжает говорить всё это в пиликующую гудками труб­ку. Мертвенная бледность покрыла его лицо, и на лбу выступил холодный пот. Голова закружилась, он на мгновение представил себе последствия, которые неотвратимо наступят, если операто­ры с той стороны не отключились вместе со Всемирным. Это конец! — отчётливо представив себе картинку изгнания из власти, что для всякого чиновника страшнее смерти, царедворец лишил­ся сознания.

Ибрагим Иванович в приподнятом настроении пил обычный чай с заморским посланником, источая всем своим естеством такую подобострастность, что не только человек, а и предметы неодушевлённые лучились признательностью ему в ответ. По­слание Высочайших, нарочно тайным образом извлечённое Ека­териной из шефова сейфа, было передано Пафнутию Смитовичу, коему, судя по его жестам и горящим желанием глазам, было явно не до исполнения своей миссии, однако же долг требовал, и он решил временно наступить на горло своей любовной песне. Прорезиненный и профольгированный конверт с подачи добрей­шего канцеляриста был вложен в прекрасную кожаную папку с тиснутыми на ней картинами крепостного быта, напылением чистейшего золота и осыпанную драгоценными камнями.

— А папочку после аудиенции оставьте себе как приятный пустячок в память о посещении Августейшего Демократа и на­шей гостеприимной страны, — вкладывая в неё конверт, пояснил столоначальник.

Пафнутий хоть и продолжал видеть мир исключительно сквозь прорезь Катькиных грудей, но подарочек оценил, и посе­му воссиял искренней симпатией к стражу августейшего входа.

Вдруг в сей момент произошло некое едва заметное движе­ние воздуха, и Сучианин напрягся, словно пружина. Появление в тронном кабинете первого лица государства он чуял всем сво­им естеством, приводя тем самым в смятение не только охрану, но и самого Преемника.

— Ну, вы уж тут с Катенькой допивайте чаёк, а я на доклад, на доклад. — по всему было видно, что мысли хозяина приём­ной уже далеки от места чаепития.

И только зазвонили куранты на единственной, сохранённой по требованию ЮНЕСКО главной башне Кремля, а на них ото­звались все колокола церквей, соборов, храмов, гонги и трещотки дацанов, сквозь треск динамиков воззвали к небесам минареты, о вечном забубнили синагоги, в горны затрубили «Идущие Наши», в Охотном ряду на все лады зарычали медведи, из миллионов громкоговорителей над землёй разнеслось: «Слушай, страна!

Благодать над тобой воссияла! Сеятель вечный, Преемник на­родный, взор на тебя обратил.» — как Ибрагим Иванович уже отворял высоченную двустворчатую дверь в тронный зал демо­кратии, миновав который, знающий человек попадал в повсе­дневные покои Вседемократа. Именно их интерьер и демонстри­ровали преданному народу наши гденадосущие служители мас­совых коммуникаций.

Рабочий кабинет Преемника был обставлен с подобающим вку­сом, достоинством и скромностью. Немного малахита, немного зо­лота, приличные шпалеры, добротная старая мебель, удобный, но уже потёртый от времени и непосильной работы письменный стол, неизменный чернильный прибор, на правой стене обязательный по этикету портрет предыдущего Преемника — вот, вроде, и всё, хотя нет — в дальнем углу раздвижная ширма, на шёлковых створках которой изображены двуглавые державные медведи с широко рас­пахнутыми лапами, готовые удушить любого в своих дружеских объятиях. Нижние лапы у них были слегка поджаты, правая — ког­тисто вцепилась в древнюю державу, символ самовитой власти, ле­вая — крепко держала масленичную, изящно изогнутую лавровую ветвь, обозначаюшую свободу, мирные устремления и всеобщее благоденствие. Верхние лапы держали соответственно щит и меч, на двух отвёрнутых друг от друга головах расположились три скор­пиона, держащие на своих хвостах контуры Сибруссии.

Так вот из-за этой ширмы неизменно выглядывал угол про­стой железной кровати с никелированной дужкой, застеленной обычным синим солдатским одеялом с тремя тёмными поло­сами. Иногда камера могла скользнуть и глубже, за ширмочку, и тогда народ, к своему удовольствию и восхищению, мог наблю­дать на скромном сервировочном столике со старинным медным чайником и простой эмалированной кружкой остатки чёрного хлеба и оболочки докторской колбаски, недоеденный бутерброд с сайрой, а иной раз половинки луковицы, а то аккуратно обгло­данный селёдочный скелетик или надкушенное яблоко. И все эти остатки завтрака неизменно покоились на грубой фаянсовой та­релке с затёртой синей надписью «Общепит». Да, именно так, по спартански, на износ, не щадя сил и здоровья трудится денно и нощно любимец народный, стопроцентно избранный Само­державный Демократ. Может, для кого-то такие подробности и пустяк, а вот народонаселению державы в подавляющем боль­шинстве приятно, что у них сегодня семейный завтрак был куда круче и калорийнее, чем у самого Гаранта.

Сучианин бочком и по косой вошёл в кабинет, ещё полный девственной тишины и спокойствия. Преемник сидел к нему спиной на своём вертящемся кресле и переобувался в кабинет­ные туфли. Канцелярист негромко чихнул.

— Вечно ты, Ибрагим, как привидение, появляешься и меня всегда пугаешь. Скоро во второй срок этой неблагодарной пахо­ты войду, а вот к твоей кошастости никак не привыкну. Покажи, что у тебя за подошвы на ботинках?

— Извольте-с, самые, что ни на есть обычные и, прошу отметить — отечественного производства, как вы того требуе­те, — согнув ногу в коленке и прихватив её рукой, он поскакал к столу Повелителя.

—Действительно обычные, да ещё и с набоечками! А чего же они у тебя, братец, не цокают? Вот у меня, слышишь, — он про­шёлся по кабинету, стуча каблуками о паркет — слышишь, как стучат?!

— А моим башмакам в вашем кабинете цокать не положено, рылом не вышли, так что субординацию они знают.

— Умеешь ответить, умеешь, за что и ценю, — царственным жестом выразил свою благосклонность Преемник. — Ну, давай докладывай, я ведь уже с четырёх часов утра как на ногах.

«Мне-то не надо загибать, скажи ещё — спал вон там, за ширмочкой», — мысленно съязвил чиновник и, напустив на себя важный и серьёзный вид, театральным голосом возвестил:

— Позвольте начать свой скромный доклад с приятной ве­сти: весь ваш народ коленопреклонённо благодарит вас за то, что солнце встало над вашей благословенной страной!

— Чушь, братец, полная, но приятно, приятно! И как это ты умудряешься всякий раз отыскать новые поводы для благодар­ности, то за обильную росу, то за прилёт грачей! Затейник, за­тейник. И что там у нас далее? Только, чур, об экономике и труд­ностях ни слова, пусть об этом у правительства голова болит.

— Об экономике только два слова...

— Не-не, я же тебя просил!

— Полтора, для международного отчёта!

— Полтора — валяй!

— У нас самая лучшая экономика в мире! Всё! — на едином дыхании выпалил Ибрагим.

— Ай, молодец, ай, молодец! Дай я тебя расцелую! — засме­ялся Великий.

— Ваша Всемилостивость, позвольте считать ваш поцелуй го­сударственной наградой и занести его в свой послужной список!

— Очень дельная мысль, очень дельная, а главное, награда сия для казны стоить ничего не будет, надо бы всё хорошенько обду­мать, ты подготовь-ка проект указца, хорошо? Что там далее?

— А далее у нас идёт полная интрига против вас!

— Кто, как, каким образом посмел? Измена! Где, куда смо­трят опричники? Всех, всех на дыбу! — задыхаясь от ярости, за­рычал властитель.

— Извините, что с утра и с неприятностями, виноват, виноват. Доложу, можете казнить как вестника скверных новостей. Однако молчать не могу. Интригу в очередной раз заплёл ваш главный со­ветчик Джахарийский. Плетёт он против вас, ой плетёт! Мне, ко­нечно, не с руки всякие там сплетни собирать и вам их подносить, но уж очень многие об этом говорят, а главное, есть такие вещи, о которых промолчать ну просто невозможно. Вот что он вчера по пьянке наболтал и о вас, и об Всевеликом Курултае, и о гербовой партии. Чтобы не быть голословным, я вот всё это зафиксировал на диктофон. Вот извольте.

Демократичнейший из сограждан всунул в уши наушники и с интересом углубился в прослушивание. Лицо его являло со­бой живой экран происходящих внутри борений и негодований. Надо отметить, что с записью вчерашнего разговора хорошень­ко поработали соответствующие специалисты, которые убрали неудобные для Ибрагима Ивановича места, а отдельные фразы и вовсе переозвучили голосом Владисура, к примеру, рассужде­ния о Преемниках и мастерящих их папе Карло.

— Подлец, подлец! Моё терпение наконец лопнуло, и я не посмотрю на поддержку Всемирных, уволю, уволю! Ты передай, пусть даже и на порог ко мне не показывается. Всё, больше ниче­го слушать не буду! На больничный, в горы, в санаторий!

— Никак нельзя! — с металлом в голосе произнёс канцеля­рист. — К вам личный посланник Всевеликих с тайным посланием!

— Может, завтра, а? Ну расстроился я очень! Всё во мне дро­жит и вибрирует. Кальян мне, кальян! Нет, постой! Давай посла, он хоть в ранге?

— В ранге, ваша Вседержавность! И со скорпионьей биркой, и мною, по вашему поручению, жалован вчера троекратным госпоцелуем. Протокол соблюдён. Вот краткое содержание послания...

— Вот ты даёшь! Хорош, однако, хорош! Но ты только по­читай вслух, голуба, а то что-то глаза ломит прям с самого утра.

— С превеликим удовольствием! — Ибрагим Иванович с вы­ражением, как в старые добрые времена в школе, начал читать информацию о Шамбале, мерах по её разысканию и сохранению до прибытия самих Всемирных демократов.

— Ты чего-нибудь понял? Я лично ничего. Что такое Чулым? На хрена нам искать непонятно что? Дело слишком серьёзное, чтобы я мог взяться за его решение, очень серьёзное. Мне надо подумать хотя бы до завтра.

— Нет, ваша Августейшая Демократичность! Сначала сле­дует принять посланца, выслушать, так сказать, официальный доклад, а уж там что-нибудь придумаем. А Чулым это такая большая и длинная река в вашей державе, далеко на востоке. Вы, конечно, извините меня, но я рискну дать вам маленький совет...

— ?..

— А вы с этим супостатом и не говорите вовсе, возьмите пакет, распечатайте, подержите бумаги перед глазами и скажите, что всё, дескать, будет исполнено, ступай-де с миром и сие пере­дай Всевеликим. А уж всё остальное мы устроим.

На лице Властителя отразилось явное удовольствие.

— Хитёр, бестия! Ну что же, так действительно неплохо бу­дет. Ладно, давай его сюда, минут. через десять.

В канцелярии дожидался своей очереди Джахарийский. Из затёртой коричневой папки предательски выглядывали проводки наушников. Сучианин это сразу узрил, отметил про себя, мол, «поздно, голуба, дело уже сделано» и, не удостоив вчерашнего собутыльника даже взглядом, вежливо пригласил на аудиенцию заморского гостя. Проводил его в чертоги. Возвратился и только после этого, не поднимая головы, холодно произнёс:

— Вам, господин советник, отказано в аудиенциях до осо­бого распоряжения.

— Ибрагим, дружище...

— Давайте официально, я скот с вами не пас! И, знаете, за­суньте ваши наушники куда-нибудь поглубже. А то, я гляжу, мно­го слишком охотников развелось меня на пенсион спровадить! Не выйдет! И совет вам бесплатный: не зовите старца Хиню и не заказывайте ему очередную чернушную книгу про злые козни смутных сил против престола, который вы, единственный, и обе­регаете. Хватит, наберегли уж. Не смею вас больше задерживать.

Советник, весь красный от гнева, выбежал из кабинета и чуть было не столкнулся с Екатериной, обсуждавшей свои вчерашние похождения с товарками из других приёмных. Вскорости из кан­целярии вышел и спецпосланец, весь довольный и с золочёной папочкой под мышкой.

— Ну, всё, девки, — тряхнула кудрявой головой Катя, — по­бегу я к своей швейной машинке Зингер — строчит неплохо, но уж слишком быстро нитки кончаются, так что ни кайфа, ни выгод особых нет.

Ибрагим Иванович застал Гаранта старательно крутящим ручку прямого телефона министра обороны.

— Безобразие! Где министр? — повернулся он к старому со­ветнику.

— Так он уж третий месяц как на охоту у вас отпросился...

— Да что же это за охота такая, и на кого, интересно, надо так долго охотиться? Не понимаю я этих военных, ну хоть убей ты меня, не понимаю! Три месяца по лесам и полям, ужас! И от­куда только здоровье берётся?

— Ну, это особая инспекторская охота, она затяжная и очень трудная. А зачем вам министр этот сдался?

— Как же зачем? Приказ хочу отдать — разбомбить этот Чу­лымский окуём, и дело с концом. Пусть туда какой поядрёнее заряд фуганут! — Гарант вышел из-за стола и с раздражением прошёлся по кабинету. — Слушай, а может, и без бомбёжки этой обойтись? Пусть лучше ханьцам в плен эти земли лет на сорок отдадут. Только ты проверь, правильный ли тайный протокол они там подпишут, а то от этих «поднебесников» всякой пакости ожидать можно. Скан­дал, конечно, грянет, ну ничего, не впервой, проморгаемся. Мы ми­нистра из министров выгоним и назначим его нашим главным лес­ничим, пусть по лесам шарится, пока совсем не одичает.

— С министром это вы, Ваше Величество, гениально при­думали, — начал издалека заплетать Ибрагим Иванович — хотя человек он вам лично преданный и спину всегда готов прикрыть. Вы только вспомните, когда к нам негласная проверка по разору­жению нагрянула оттуда, — Ибрагим ткнул старческим пальцем в потолок, — так именно он успел четыре неучтённых боезаряда из хранилища выкатить и у себя в сортире спрятать, вот. Выходит, благодаря ему вы сегодня самый вооружённый правитель.

Лукавый бюрократ знал, куда и как надо поворачивать по­добные разговоры, тем более, что обороный министр приходился близким родственником премьеру, премьер, был деверем генпро­курора, а тот, в свою очередь, являлся сватом самого Сучианина, внук же Ибрагима доводился зятем Преемнику Третьему, дочь се­стры жены которого была второй женой сына нынешнего Прави­теля. Да и вообще в высших сферах давно уже случайных людей не существовало, ежели кто кому не родня, так приятель, земляк, любовник, студенческий товарищ, дачный сосед или на худой конец молочный брат. Это повелось так давно, что стало уже не просто привычкой, а естеством, сутью кадровой политики наших высших эшелонов. Бороться с подобными пережитками брюжневской клановости, (а именно он, Брюжнев, когда-то первым привёл во власть команду днепропетровских, и с тех пор каких только команд не перебывало в Кремле!) периодически, конечно, пытались. Были этими борцами, как правило, люди обиженные, обойдённые властью и чинами, пытаться-то они пытались, да что толку, выхо­дило, только себе и вредили. А если и удавалась кого сковырнуть, так исключительно для того, чтобы на место, ещё не остывшее, свою родню или знакомца усадить.

— Видишь, ты опять прав оказываешься, — кивнул Преем­ник, снова усаживаясь в кресло. — Не следует нам отставлять верного вояку. Этого отставишь, неизвестно ещё кого подсунут. А что же тогда нам с этой Шамбалой делать, что делать-то, а? Открыть-то мы её откроем, тут, черномазый сказывал, — Высо­чайший ткнул пальцем в депешу, — и примерное место входа поименовано, так что на сие великой мудрости не надобно, а вот как уберечь от растаскивания и ограбления, вот в чём заковыка! Народ, сам знаешь, дикий, кого охранять ни поставь, они пер­выми же переть и начнут. И ведь главное, что там в этой пещере скрыто, одному вселенскому Архитектору и ведомо! Ты-то сам, часом, не знаешь?

— Да откуда мне, Ваше Мудрейшество! Правда, люди раз­ное говорят и пишут на эту тему: кто о гробницах последних людей донашенской расы, которые какими-то тайными знания­ми обладают...

— Масонов что ли? — с явным разочарованием произнёс Вождь, опять вставая с державного кресла и прохаживаясь по кабинету.

— Да нет, братья каменщики только ищут крупицы того, что некогда было всеобщим, — пристроившись у окна и без надоб­ности теребя бархатную портьеру, продолжил Ибрагим, — иные утверждают, что там сокрыто хранилище древних книг, изучив которые человек может стать бессмертным, кто-то уверен, что это один из лазов в иной подземный мир, куда и сгинула чудь белоглазая...

— Вот-вот, а налоги она, эта чудь, платит за пользование на­шими земными недрами? Это уже серьёзное дело, ты фискалам задание дай, пусть все недоимки взыщут и чтобы с процентами, с процентами! А откажутся платить — газом их, газом, благо, бежать из пещер некуда! Но ты меня успокоил, успокоил, — возвращаясь в кресло, уже равнодушно сказал хозяин кабинета, — хотя объясни, а то я никак в толк не возьму: из-за чего, собственно, такой перепо­лох? Ну, откроется какое-то древнее кладбище, или полки с поеден­ными мышами книгами, или схрон этих, как ты их там назвал, чуди­ков подземных, польза нам и Всемирным от этого какая?

— Об пользе мне не ведомо, а вот поручение Высших сил выполнять надо. Я вот вас внимательно послушал, хоть старик- то здесь я, а вот мудростью блещете вы! Воистину правы гово­рящие: «Молчи при солнце, за луну сойдёшь!» А не изволите ли вы поручить это щекотливое дельце провести по линии братских лож? Пусть-ка братья вольные каменщики хоть однажды послу­жат родному отечеству на деле, а не братской интригой. Да и на­местник у вас там боевой, сам генерал Воробейчиков, стреляный, так сказать, воробей, простите за каламбур.

— Опять ты прав! А знаешь, братец, назначу-ка я тебя с сего дня ещё и главным своим Советчиком, — и с этими словами он взял неумелыми пальцами вечное перо и вывел на пустом бланке Все­народных Указов свою замысловатую подпись. — Ну вот, теперь порядок, — любуясь своими вензелями и завитками, произнёс Вла­ститель и протянул покрасневшему от удовольствия подчинённому гербовую бумагу, — держи, текстец сам присобачишь.

Совершив сие государственной важности деяние, Всеобщее Величество встал и неторопливо подошёл к окну.

— Так, говоришь, масонов припахать? Хорошая идея, хоро­шая, а то они всё нас пытаются учить щи варить, да у посольств шакалят, вот пусть попотеют. Срочно рескрипт Наместнику. и, знаешь, ступай-ка ты, братец, устал я больно, устал. Да, не­пременно ещё кого-то пошли туда для пущего соглядатайства, да и не одного! Только чтобы не из опричников, совсем псы опар­шивели, совсем. Будем чистить, будем чистить. Хотя всё же бом­бой, мне кажется, было бы сподручнее. Нет пещеры и спросу нет. Можно подумать, семёрочники уж больно охочи книжки читать да чужих советов слушаться. Ну, ступай, ступай.

Не успела затвориться за осчастливленным столоначаль­ником дверь, как Правитель схватился за трубку прямой связи с грозным начальником пёсьих голов.

19

Макута был поражён услышанным. Вход в Шамбалу почти прямо под ним! Как уж здесь не опешить, получается, что ходов этих может быть сколь угодно!

— И кому эта светлая идея пришла в голову, покойницу в катакомбы запихнуть? — строго спрашивал Сар-мэна атаман, усевшись по-восточному на белой кошме, покрывавшей низень­кий широкий диван в личных покоях хозяина дома. Все осталь­ные участники этого скорее допроса, чем дружеского разговора, понуро стояли перед вожаком. За их спинами, прислонившись к дверному косяку, с безразличным видом скучал Митрич.

— Вон его невесте, — кивнул головой на Еноха Сар-мэн. — Она про эту Шамбалу столько всякой-всячины, оказывается, знает, у неё подружка в каком-то тайном обществе «Праведного Беловодья» состоит...

— И где эта невеста сейчас? Пусть всё мне сама и поведает, а то от вас никакого толку, битый час какую-то ахинею невпопад несёте, уже голова кругом идёт. Зови сюда даму. А вообще, атаман, ничего я в твоём борделе не разумею, кто с кем, что почём? Этого, — Бей показал рукой на Понт-Колотийского, — в плен забрали с ныне по­койной, как оказалось, твоей сорбонской зазнобой, никакой другой невесты при господине чиновнике не имелось. Так?

В ответ раздавалось лишь сопящее молчание.

— Молчите? Хорошо. В ту же ночь захватили ещё двух де­вок — дочку барыни Званской и ейную служанку, Дашку, кажется. Дашка эта женихается с Юнькой, который, бродяга, всю эту кашу с подземельями и заварил, — вожак проворно вскочил и хватанул Юня за правое ухо. — Верно я говорю, олух царя небесного?

— Верно, гражданин атаман-баши! Ой, больно, дядечка! Больно! Пусти, пусти! — парнишка, вывернув шею, почти висел на своём ухе.

— Пусти, говоришь? Я те счас пущу! Митрич! Камчу мне! — и выпустив ухо молодого разбойника, принялся охаживать его по­данной телохранителем нагайкой. — Вот я тебе пущу! Это тебе за девок! Будешь знать, как их по ночам из дома сводить! Это — за воровство чужих накидок! А это за тягу к разбойничьей жизни!

— Так где же ваша невеста? — бросив на пол камчу и по- отечески приобняв всхлипывающего Юньку, спросил атаман Еноха Миновича. — Боюсь, что о вашем сватовстве к девице Званской, матушка её не осведомлена, и родительского своего благословления на сие не давала.Енох стушевался и не нашёлся, что ответить буравящему его взглядом атаману. Признаться, с ним никогда в жизни подобным образом не разговаривали, разве что покойник-дед, да и то в глу­боком мальчишестве.

— Что молчишь, барчук? Может, и тебя камчаком угостить или для вящей острастки велеть повесить на ближайшем кедра­че? Ты не зыркай на меня так, не зыркай, не я у тебя в застенке на дыбе вишу, а ты у меня гостюешь пока. Хотя, думаю, ты бы ко мне в застенок, пожалуй, побрезговал бы спуститься, небось, счёл бы, что не по чину. Так где барынька Званская? Ты что, со страху оглох что ли? Сар-мэн, — развёл руками Макута, выпу­ская притихшего Юньку и поднимая плётку, — давай тогда ты отвечай, а этого отправь в чулан, пусть повспоминает вместе с крысами правила хорошего тона.

— Атаман, он мой гость, — набычился разбойник, — отве­чать ему нечего, всю эту кашу заварил я, с меня и спрос. А ежели к крысам, то и я с ним пойду.

— Да хоть в ж...пу иди! Бестолочь! Я же от тебя так путнего ничего и не добился. Единственное, чего дознался — что ты тело баронессы этой, прости господи, в какой-то колодец в своём под­земелье бросил, а мне мозги пудришь, что в Шамбалу её спро­вадил для лечения от смерти. Зачем подстилку у меня Юнькину спёр? А главное, куда Званскую дел? Мать скоро за ней прибудет.

— Да они же её, окаянные, в бездну и ввергли! — распахнув дверь, с рыданиями ввалилась в комнату подслушивающая с дру­гой стороны Даша.

— Что? Живую в пропасть?! Митрич! Верёвки, доску и лю­дей, мигом! — выхватывая пистолет, приказал Макута. — Сто­ять, голуби, тихо, кто дёрнется — убью, как суслика! Юнька, бы­стренько взял кандалы и сковал этим извергам ноги. Не мешкай, а то и тебя повешу.

— Бей, Бей, не надо спешить! Никого мы жизни не лиша­ли, так надо было, слышишь! — замерев по стойке смирно, орал Сар-мэн, который хорошо знал, что шевельни он хоть мизинцем, атаман застрелит тут же.

Митрич, чуя щекотливость вопроса, призвал на помощь только четверых своих людей, да и те в избу не вошли, а стали во­круг дома у окон. Стреноженных и связанных подельников уса­дили на лавку у дальней стены, Макута присел у окна и пустыми глазами смотрел на улицу. Распогодилось. Солнце расцвечива­ло мир, в котором казалось, не было горя и смерти. На небе ни облачка, жужжащие и попискивающие божьи твари парили над входящим в силу разноцветьем. Внизу, у посёлка, детвора затея­ла игру в лапту. «И кто их только научил этой старой и азартной забаве? — грустно думал атаман, не желая поворачиваться и воз­вращать себя к невесёлым обязанностям судьи и палача. Что он скажет помещице, свято верящей в его справедливость, как по­смотрит ей в глаза? Как убить сына лучшего друга, своего крест­ника, а может, в недалёком будущем и преемника?»

— Дядька Макута! — прервала его невесёлые мысли шмы­гающая носом Дарья. — В ямку ту барыня сама согласилась бул­тыхнуться...

— Ну-ка, девка, расскажи хоть ты мне всё по порядку, — нехотя повернулся Бей, поставив пистолет на предохранитель и сунув его себе за пояс. — Только вот всё по самому что ни на есть порядку — как покойницу забрали, куда понесли, что дальше было, хорошо?

Заметив, что девчонка украдкой косится то на своего сужено­го, то на связанных пленников, Макута едва заметно мотнул в их сторону головой. Митрич щёлкнул пальцами, в опочивальню теня­ми скользнули два молодца и, растворив широкие двери простор­ной светлицы, где на ломберном столике лежали ещё не вскрытые карты горе-любовников, зашвырнули туда обоих, словно мешки с картошкой. Когда двери закрылись, шум и ругань затихли, ата­ман подозвал обоих, парня и девушку, и велел говорить.

— Всё случилось негаданно, — заслоняя собой невесту, начал кавалер. Он с достоинством пригладил волосы, одёрнул кургузую рубашку, подпоясанную не то кушаком, не то скрученным в жгут женским платком и машинально потёр левой рукой нос. — Моло­да госпожа лежали и спали, уцепившись за руку Еноха Миновича, Дашка сидела рядом и плакала по убиенной. Она завжды плачет, ежели кто где неподалёку помрёт. И тут вбегает атаман и кличет Миновича. Ну они ушли вот в эту комнату, а мы остались там, — он указал на дверь, за которую только что вышвырнули главных героев его повествования, — об чём оне гутарили, я не слыхивал. Только вскорости они возвернулись...

— Машенька проснулась и пить попросила, — дополнила осмелевшая девица, выглянув из-за спины молодого человека, её лицо было каким-то странным образом ещё не тронуто ни мон­гольской раскосостью, ни китайской желтизной. Большие серые глаза смотрели наивно и доверчиво.

— Да, Мария Захаровна проснулись и говорили с нами, — за­талкивая суженую от греха подальше, согласился Юнь, — а когда господа вернулись, барынька кинулися на шею Еноху Миновичу и их поцеловали.

— А когда же это оне замиловаться-то успели? — полюбо­пытствовал атаман.

— А кады на гору утром бегали да с её стреляную Митрадору принесли, — опять вклинилась девушка и вдруг, словно спохватившись, отпрянула обратно за спину своего дружка и уже оттуда, правда, не так бойко добавила: — А Юньки тогда ещё и не было, он к старой барыне с письмом ездил.

Юнька толкнул её локтем и раздражённо цыкнул.

— По поручению атамана я в село мотался, насчёт выкупу и на разведку. Войско в старую крепость пригнали, ворота затво­рили, пушки ладить стали, а старого Прохора произвели в комен­данты крепости и приказали вас изыскать и закандалить.

— Ну, и пусть себе кандалят, ты только это, паря, от главного- то не уюливай. Так что дальше было?

— А дальше оне втроём уж какой-то непонятный разговор завели, и слова навроде ненашенские, мы-то ни шиша так и не разобрали. И там ещё более барынька наша говорила, а мужики молчали, да каки-т вопросы задавали.

— Правда, дядечка! — как авторитетный свидетель под­твердила девушка. — Я хоть и не знаю нового языка, но учила малешко, так я смогла разобрать только, что они говорили про синь-камень и про каких-то чародеев, которые, вроде как, в этой горе живут...

— Одним словом, — перебил невесту парень, — пошли мы втроём к скорбной избе, где бабка Пуркина народ к загробной жиз­ни готовит, атаман зашёл, забрал голую покойницу, прикрыл её моим трофеем, и оне с Миновичем побежали к дому, а я двери в избе-то подпёр за ними. Потом мы отворили потаённый лаз — он там, в дровнике — и, затеплив факелы, стали под землю спускаться. В пещоре страшно было. Вскорости добрели до подземного казема­та, большого такого — ни стен, ни потолка не видать. В серёдке, а, может, где и в другом месте на полу больша така голубая каменюка лежит, ровно как под водопадом, куда мы со старцем да евонными девками на ладье улетели. Енох постлал на камень ну ту марлю, ка­мень, вроде, даже как засветился. Взял тряпку крепко за края и ве­лел мне на неё каменёк увесистый бросить. Я всё сполнил, и камень ушёл в камень, а материю он выдернул в обратную.

Постлали они ещё раз тряпку, да за один край вдвоём держат, а мне с девками велели на неё покойницу приладить...

— Тяжеленько это было сотворить. Никак она, бедняга, не умещалась на том лоскуте, — вставила своё свидетельство Даша. — Вот всё же усадили, а чуда нет. Тогда наша барынька и говорит, это её, дескать, грехи не пускают, надо чтобы невинной она была, а так не разверзнется.

— Невиновной в чём? — перебил её Макута.

Даша залилась румянцем и потупилась, не зная, что и отве­тить взрослому мужчине.

— Да, чтобы она мужика не пробовала, — пришёл ей на вы­ручку Юнь, довольный тем, что самому Макуте что-то растолко­вал. — Сняли мы убиенную, положили в сторонке, а Енох Мино­вич хвать Дашу и на лоскут этот, я её за руку едва успел хватить, а она тоже не проваливается. Тогда Маша встала на колени, об­локотилась на тот камень, тут руки ейные туда и погрязли. Она спужалась и отпрянула.

«Видите, меня они пускают, — говорит, — я сейчас, мол, возьму Митадору, обниму, вы её ко мне ремнями привяжите, и я прыгну. А там будь что будет. Верю, — говорит, — оне добрые и нам помогут». Так всё и сделали. Теперь оне обе там, — шумно выдохнул Юнька.

— А что же ейный жених? — медленно вставая и поглаживая усы, спросил атаман. — Неужто так спокойно и бросил свою за­знобу в пасть чёрт-те чего? Хорош гусь. Али это его Сар-мэн припугнул?

— Да что вы, дядечка атаман! — всплеснула руками совсем осмелевшая Дашка. — Они на том камне и сами все прыгали и Юньку заставляли, и всё ни в какую. А потом Енох Минович и Машенька долго целовались и клялись друг другу в любви, и что всегда будут ждать друг дружку. Так красиво было, что я даже заплакала. Вот теперь всё.

— А тряпка та где ? — как бы невзначай спросил атаман, про­должая гладить усы.

— Так она же в том камне и застряла. Как барышня с по­койницей сгинули в синем-то камне, он потемнел, и тряпка там замуровалась. Мы сколько не тянули, сколь не пытались резать, даже топором рубили. Всё нипочём!

За окном уже помалу стал собираться вечер. Горы потемне­ли, кедрачи насупились, лёгкой дымкой по низинам и распадкам забелёсился юный прозрачный туман. Солнце ещё продолжало цепляться своими лучами за высокие вершины гор, розово ис­криться на далёких снегах и глетчерах, в тёмно-голубом безоб­лачном небе зажглись первые звёзды, далёкий костёр стал ярче, неярко засветились подслеповатые на закате окна в крайних из­бах посёлка, а короткий сумрак уже набрал силу, вот ещё чуть- чуть и призовёт он на землю свою повелительницу — ночь.

Люди, уставшие друг от друга, спешили поскорее юркнуть в своё одиночество, чтобы хоть несколько недолгих часов побыть наедине с самим собой и ощутить себя человеком.

20

Воробейчиков был как всегда неутомим. Застоявшись в бю­рократическом ничегонеделании, он, что называется, рыл землю носом. За неполные четыре дня, прошедших с приснопамятного собрания вольных каменщиков, административный округ был превращен в военный, а народонаселение, включая бродяг, уйсуров, нелегализованных ханьцев и всех прочих, было безжа­лостно поставлено под ружьё. В каждой захудалой деревеньке в спешном порядке учреждались военные комендатуры, полевые трибуналы и открыты порочные пункты для провинившихся. В отдельных местностях, ввиду явной нехватки мужиков, под ру­жьё были поставлены бабы и незамужние девки. Однако вскоро­сти от этакой затеи пришлось отказаться, ибо войсковые казармы и баракоподобные длинные защитного цвета палатки превраща­лись ночами в форменные Содомы и Гоморры, где даже с фо­нарём невозможно было отыскать жалкого подобия Лота. Видя этакое издевательство над святыми устоями армейской казармы, Наместник разразился громким и подробным приказом, гласив­шим: «Сие форменное скотство, расплодившееся в последнее время в подчинённых мне войсках, не токмо ведёт к невыспанности личного состава, но и отрицательнейшим образом сказы­вается на моральном духе бойцов, коие в течение всего дня на­ходятся в неприязненных отношениях со своими сослуживцами на почве взаимной ревности и перманентной тяги к всевозмож­ному разврату. Во вверенной мне армии получили распростране­ния рукоприкладство, мордобитие, а также невиданные доселе в армейском коллективе инциденты, как то: таскание за космы, плескание кипяткоподобной жидкостью (чаем) на грудь сослу­живицы, поцарапывание мягких тканей лица и прочих мест. А посему...» — и далее шёл подробнейший перечень мер по на­ведению повсеместно образцового порядка. Женская составляю­щая армии была срочно распущенна по домам, их место заняли мужики из более густонаселённых уделов и дорожные рабочие. Правда, в каждой местности из числа социально активных девок и баб, не обременённых узами брака, были сформированы спе­циальные женские батальоны, в обязанности которых входили карательные и поощрительные функции. После чего армейская жизнь вошла в своё привычное повседневное русло.

Ханьцы и кипчаки, видя такую нешуточную милитаризацию граничащего с ними округа, не на шутку струхнули и от греха по­дальше откатились километров на пятнадцать в глубь своей террито­рии, тем самым освободив не только наши кровные земли, которые они умудрились тихой сапой оттяпать, но и своей земли не менее пяти, а то и более километров оставили, вроде как в порядке компен­сации. Воробейчиков, видя такой коленкор, в момент перенёс по­граничные столбы и закрепил новую границу обширной пьянкой да вечным договором с начальствующим составом сопредельной сто­роны. Землицы, кстати, набралось прилично! Это когда отдаёшь её, не видно, а вот когда забираешь, прибыток сразу ощутим. К тому ж и демография от всего этого только улучшилась.

Не дождавшись вызволения своего наместника из бандитско­го плена, Генерал-Наместник сам пожаловал в Чулым в порядке инспектирования караульно-постовой службы, и, остановив ма­шины с сопровождающими его лицами недалеко от администра­тивного центра, сам решил пройтись по небольшой пригородной деревеньке.

Всему миру ведомо извечное убожество нашего села. Серые, крытые латаным-перелатаным шифером замшелые крыши вы­бежавших из дикого прошлого подслеповатых домишек, такие же серые от старости и безысходности, покосившиеся изгороди, гор­батенькие сараюшки. Кажется, ничего здесь не изменилось со времён Иоанна Грозного, только ещё сильнее разрушилось и запу­стело. Утренний туман неспешно выползал из пологой поймы по­блескивающей металлом реки на просёлочную дорогу, которая чуть дальше обращалась в деревенскую улицу. Солнце ещё не взошло, а только обозначило восток, мир был напитан грустной прохладой, и оттого нестерпимо тоскливой казалась одинокая фигура Генерал- Наместника на этом диком и патриархальном шляхе.

Воробейчиков вполголоса чертыхался, он уже в третий раз вляпывался в коровью лепёху. В горных поселениях скотина жи­вёт своей весьма независимой жизнью, особенно молодняк, кото­рый и на ночь в стойло приходит редко. Посему, заметив впереди размытые туманом контуры больших, бурых, как ему показалось, камней, инспектирующий отметил смётку местного военного на­чальника, воздвигшего непреодолимые препятствия для передви­жения механизированных частей противника. И каково же было его удивление, испуг, а главное разочарование, когда один из этих камней с громким вздохом поднялся и двинулся ему навстречу.

Урза Филиппович лихорадочно зашарил в карманах сюртука в поисках очков, которые не носил постоянно из-за армейского форса. Водрузив окуляры на положенное место, он с облегчением вздохнул: на него, медленно раскачиваясь, шла мирно жующая бурёнка.

— Вот напугала, скотина рогатая! — произнёс генерал, и, чуть посторонившись, снова вляпался в лепёшку. Правая нога, обмазанная вонючим зелёным желе, предательски заскользила по мокрой от росы траве, и опора свободолюбивой монархии, нелепо взмахнув руками, рухнул прямо на свежее коровье дерь­мо. И надо же такому случиться, именно в эту минуту из тумана послышался грозный окрик:

— Стой, кто идёт! Сказывай пароль, не то стрельну!

— Неправильно, неправильно! — поднимаясь и брезгливо вытирая платком перепачканное платье, отозвался генерал. — Первая команда подана правильно, а всё остальное отсебятина! Незнание уста...

— Ты счас у меня Господу свой устав глаголить будешь! — в тумане зло лязгнул затвор.

— Стреляй, стреляй, Семёныч, больно справные у него боты и одёжа, — подбадривающе раздалось где-то сбоку.

— Не сметь, я сам Воробейчиков...

— Да мне всё одно, что воробей, что куропатка, что какой крокодил, руки в гору вздымай и иди до мене.

Не известно, чем бы завершилась эта конфузия, не подоспей к месту стычки генеральская охрана.

«Всё же хоть и коряво, но служба на подступах к Чулыму поставлена неплохо, — отметил про себя старый вояка, умыв­шись холодной колодезной водой и вытираясь чистым вышив­ным рушником.

— А скажи ты мне, служивый, кто у вас воинский началь­ник? — возвращая полотенце, поинтересовался главком.

— Так, вестимо ж, их сокородие оберкаптинармус Званский, комендант местной крепости! За ним уже мной и посыльный снаряжён.

— Хорошо, молодец! А звать как?

— Кого-сь, коменданта? Так Прохом... Звиняйте, Прохором Захаровичем.

— Да нет, тебя, воин, как зовут? — оглядывая здоровенного детину, спросил Наместник, подставив вытянутые назад руки но­вому, принесённому из обоза мундиру с золотыми генеральски­ми погонами.

— Мяне-то Опанасом Вановичем Джексенко кличут...

— Рядовой Джексон! — застегнувшись на все золотые пуго­вицы, громогласно возвестил генерал, — за рвение и проявлен­ную бдительность присваиваю тебе очередное воинское звание подъефрейтор. Служи, сынок, глядишь, как и я, до генерала до­служишься.

— Служу мировому добру!

Большое служебное совещание было назначено в солдатском клубе Чулымской крепости, на которое, кроме местного началь­ства, ввиду важности и особой секретности вопроса, были также приглашены окрестные помещики, духовенство, поэты, и един­ственный местный композитор, для запечатления, так сказать, монументальности момента.

Конечно, называть клубом длинную приземистую избу было бы слишком смело, но чего-чего, а смелости нашей армии в тылу, да ещё и в мирное время, не занимать. Правда о клубе заключа­лась в том, что изба эта была многофункциональной и исполь­зовалась всякий раз по разному назначению: то для передержки молодняка в особо лютые зимы, то как казарма, то отдавалась под общежитие молодым специалистам, то под приют для туристов, промышлявших сбором дикоросов, в основном анаши, то дей­ствовала как клуб, а одно время даже была лазаретом и столовой в одном лице. Старанием местных и прибывших начальников, к обеду её привели в надлежащий культурному заведению вид. Над входом вывесили флаги и портрет Августейшего Демократа. Местные остряки и злословы прыскали в кулак, дескать, больно уж на портрете нынешний Преемник похож аж на позапрошлого, но всё это не из-за крамолы какой или вредности, а исключитель­но по причине местной скуки и бедности светской жизни.

Крепость же несказанно преобразилась: всё было выкрашено, выбелено, выметено, обновлено и отремонтировано. Повсюду был виден хозяйский глаз и отеческая забота. Генерал-Наместник инспекционым обходом фортификации остался весьма доволен. Осо­бый восторг у него вызвало состояние крепостной артиллерии. Где Прохор за такой короткий срок насобирал этакую уйму музейного хлама, одному богу известно! Главное, что вся эта историческая от­сталость исправно палила, сияла латунью и свежей краской и могла ещё послужить отечеству и демократии. За этакое рвение комендан­ту, на радость Глафире, было присвоено внеочередное звание «под­прапорщик» и обещана высокая державная награда.

Совещание началось со всеобщего исполнения державно­го гимна «Слушай, страна! Благодать над тобой воссияла!» Не скрою, у многих после единодушного пения в горле встал комок, а некоторые и вовсе украдкой смахнули с повлажневших глаз па­триотическую слезу.

— Други моя! Люди обильной Чулымии! Солдаты! — театраль­но простирая перед собой руки, вдохновенно начал Урза Филиппо­вич. — Только железная армейская дисциплина и строгое соблюде­ние приказов старших начальников может быть основой суверенной демократии и обеспечить процветание нашего великого Отечества. У нас для этого есть всё: и нефть, и наш воистину всенародный газ, и обильные леса да, слава Архитектору, полноводные реки и ещё многое множество всевозможных ископаемых и сырья. Но главное наше богатство, — он высоко поднял над собой руку, а потом резко опустил, ткнув указательным пальцем в зал, — это вы, народ! Не­истребим ваш гордый дух и преданность отцу и благодетелю наше­му — Преемнику Шестому! Ура, братья!

Зал в едином порыве сорвался со своих мест, в воздух по­летели шапки, фуражки, картузы, панамы, будёновки, лифчики и пилотки, а громогласное «ура!!!» заставило содрогнуться древ­ние стены цитадели. С соломенных крыш, выкрашенных зелёной краской, в небо испуганно взмыла вся пернатая живность, каза­лось, что и эти бессловесные твари единодушно хлопали своими крыльями и на все лады славили Всескромного и Вселюбимого отца сибруссов.

Дождавшись, пока народ отдышится, придёт в себя и расся­дется по местам, Воробейчиков, отхлебнув из заветной бутылки, продолжил:

— Вот живёт человек и не ведает своего истинного предна­значения. Он так и помереть может, не узнав об этом, но при­ходит в родной край время испытаний, время нужды и военной невзгоды, и расцветает его душа, и к героизму спешат его мысли, и осознанно он делает тот единственный шаг, который сохранит его имя в народной памяти на века. Главное, что подобные люди есть и среди вас! — зал от неожиданности замер, публика завер­тела головами, ища своих героев. Оставшись довольным произ­ведённым на слушателей эффектом, и снова хлебнув из заветной, генерал продолжил:

— Вы вот сразу принялись глазами искать героя! Этакого молодца, мастера, как там его, билди-болдинга, понимаешь ли, заокеанскую картинку, а ведь настоящий герой он неприметен, а зачастую и неказист. Хотите, я вам его покажу?

— Хотим! Хотим! — с новой силой взорвался зал, опять под­бросив в небо присевших было голубей и ворон.

— Ну, так смотрите! — царёво око неожиданно проворно со­скочил со сцены и остановился перед сидевшим в первом ряду Прохором, — вот он ваш герой! Надежда отечества и оплот Са­модержавного Демократа! Я должен наградить тебя однократ­ным госпоцелуем, брат ты наш любезный!

Ликованию народа не было предела, даже барыня Званская и та умилённо всплакнула, не взирая на своё искреннее презре­ние к столичному выскочке и краснобаю. В нарушение регламен­та в зале образовалось стихийное чтение патриотических стихов и пение гимнов. Композитор, не имея при себе музыкального ин­струмента, принялся напевать, насвистывать и пританцовывать только что сочинённую ораторию. Невесть откуда взявшиеся певчие грянули псалмы, а сидевшие в зале батюшки, раскочега­рив кадила, запели величальные молитвы, пустив по залу сог­бенных служек с подносами и полуведёрными кружками для по­жертвований.

Увидев подобную наглость, Ирван Сидорович чуть было не поперхнулся водкой, которую втихаря отхлёбывал из заветной генеральской бутылки. «Вот наглецы, ещё кесаревы и толики ма­лой не цапнули, а они уже вёдрами гребут», — как человек све­дущий в поборах, Ирван знал, что народ наш щедр на подаяние только в первый раз, а уже во второй и третий обнос может и в кружку плюнуть, и сборщику меж глаз засветить.

Насилу уняв всенародные страсти, готовые уже перейти в массовые беспорядки, Генерал-Наместник вернул совещание в рабочее русло.

— Прежде чем мы перейдём к главному вопросу — тайно­му отысканию и сбережению всемирного культурного наследия, называемого Шамбалой, мне бы хотелось поделиться с вами не­большими личными наблюдениями, почерпнутыми на ближних подступах к вашему славному граду. Надеюсь, вы не против?

Гул одобрения пробежал по залу, народ, перевозбудившийся от недавнего ликования, приготовился самую малость вздремнуть.

— Так вот сегодня рано утром я вляпался, простите за пря­моту офицерской речи, в говно! — сонливость в зале как языком слизало. — Да, да, в самое настоящее коровье дерьмо и притом не единожды, — на задних рядах кто-то хихикнул. — Смеётесь и правильно делаете. Хорошо, что вляпался я, боевой генерал, по­видавший на своём веку всякое. А вот представьте, что на моём месте мог бы оказаться молодой человек, спешащий на свидание, или, того хуже, романтически настроенная барышня, и что тогда, я вас спрашиваю? Молчите? Отвечаю сам — трагедия! Поломанная жизнь! Неизлечимая психологическая травма, комплексы непол­ноценности, и всё из-за какой-то разнесчастной лепёшки! А кто виноват? — как когда-то вопрошали наивные предвестники свобо­домыслия. Может, неразумная животина, к коей в полной мере от­носится весь крупнорогатый скот? Что «да»? Кто сказал «да»? — рыкнул в зал Наместник. — Не всякий раз следует утвердительно отвечать начальнику, даже такого высокого ранга как я. Так вот, я вам официально заявляю, что истинным виновником обилия мин животного происхождения на наших дорогах и улицах является в первую очередь не КаРээС, а косность нашего мышления, безала­берщина, ленность и прочее разгильдяйство!

Посмотрите, граждане, как устроены наши поселения! Ни порядка, ни плана, ни единообразия построек и фасадов. На этой убогой разномастности и взгляду культурного человека остано­виться негде. Так вот, после сегодняшнего утреннего инцидента решил я Всевеличайшему Преемнику отправить шифрограмму с предложением срочно издать указ о кардинальной перестройке наших сельских поселений, малых городов и местечек. Идеаль­ное сельскохозяйственное поселение должно выглядеть следую­щим образом: на переднем плане проходит парадная улица, име­ющая своё название и твёрдое покрытие, желательно асфальт. По ней запрещено движение гужевого транспорта, прогон скота и выгул птицы. На оную магистраль выходит единообразный шта­кетник палисадов, усаженный сезонными цветами и декоратив­ным кустарником, за ними утопающие в садах весело окрашен­ные типовые дома, затем огороды, после скотные дворы и прочие постройки, а завершает всё это, что? Отвечаю сам — тыловая дорога, по которой вольно передвигаются коровы, кони, бараны, птица и прочий скот, а также вывозится на поля навоз...

— И свиньи, — подобострастно вставил кто-то из первых рядов.

— Правильно, и свиньи! И как вам мой проект? Отвечать не надо, вижу, что тронул за живое!

Последние слова докладчика потонули в бурных аплодис­ментах, переходящих в оглушительные овации.

Воробейчиков стоял, как великий полководец, отставив вперёд левую ногу, заложив кисть правой руки за обшлаг мундира, наслаж­даясь своей славой и восхищаясь глубиной данного ему Всевышним ума. Это был настоящий триумф. А потом посыпались многочис­ленные уточняющие вопросы — о дизайне и цвете оград, о расса­де, и прочее, прочее, прочее. Появилась большая грифельная доска, которую солдаты приволокли из школы, цветные мелки, маленькие флажки на присосках. Новый тип поселения с парадной и тыловой дорогами был явлен населению во всей своей красе.

— Главное, чтобы эта бестолочь не стала претворять в жизнь свои идеи в нашем уделе! — непростительно громко заявила По­лина Захаровна сидевшей рядом с ней Глафире. — Пойдём-ка мы отседа, Глаша, а то голова совсем опухнет и ночью не заснём во­все, да и о пленнице сердечко моё ноет. — Она демонстративно встала и подалась вон, а за ней, словно гусыня за гусаком, пере­валиваясь с ноги на ногу, засеменила верная товарка.

Наместник в это время чертил красными и синими стрелами пути вывоза коровяка и подвоза свежих кормов по тыловой до­роге. Заслышав шум в зале, он возмущённо обернулся.

— А вы это куда без докладу? И не выслушав Всевысочайшего послания о Шамбале? — постучал он указкой по грифельной доске.

— Где уж нам, батюшка, уразуметь твои шибко грамотные речи? Баба, она, ровно курица при непутёвом петухе, коего ты сечь велел за лишние яйца. Не взыщи, пойдём мы, скотина недое­на, делов невпроворот, да и за тыловую дорогу пора уже давно сбегать, а то ведь с утра с чаем в брюхе, терпечи, сидим, — слегка обернувшись, махнула рукой Званская.

— А. Шамбала? — не зная, как урезонить невоеннобязанную, растерянно воскликнул Воробейчиков.

— А что Шамбала? Она, когда ей время придёт, сама вскроется, так старики сказывают! — уже в дверях ответила помещица.

21

Москву потрясла весть об отставке Джахарийского. Все при­тихли, затаились в ожидании чего-то неизбежно-страшного. Всем, поголовно всем, а не только небожителям, казалось — вслед за громким увольнением лично на их головы непременно падёт не­поправимое, и участь сия не минует ни одного жителя великого города, втиснутого в древнюю радиально-кольцевую клетку. До­подлинно, отчего происходят подобные переполохи, науке пока не известно. Однако падение всякой крупной фигуры с отечественно­го политического Олимпа неизбежно повергает сначала столицу, а потом и всю страну в некий мистический ужас. Общегосудар­ственный ступор парализует остатки евразийской громады, слов­но грядущий конец света, страхом перед которым уже две тысячи лет с успехом торгуют славные и инославные попы.

Именно об этом пародоксе и рассуждал известный полито­лог, политтехнолог, телепрорицатель и скрытый колдун Кремля Павлин Тойотович Глебовский. Толстомордый, смахивающий на стареющего потасканного хряка, с аккуратным тройным под­бородочком, всегда сальными волосами, пустыми, как костяшки домино, глазами, он еженедельно голосом, похожим на органчик, вещал стране неутешительные пророчества и сыпал гневные проклятия в адрес многочисленных врагов суверенной свободы и Августейшего Демократа. Но даже его, прожжённого циника, искренне удивлял этот общенародный психоз.

— Для меня и иных насельников бездны госвласти, понятны причины нынешнего дурацкого трепета. Нам есть от чего тре­петать, — бормотал себе под нос демиург. — Я — другое дело! Без меня всё в Кремле встанет и закостенеет, я — паровой котёл государственного локомотива! Хотя паровой котёл это как-то ба­нально, не пафосно, что-то вроде скороварки. Плохое сравнение, гляди, где-нибудь его не ляпни на людях. Нет, я не котёл, а нечто другое, но всё равно лично мне есть что терять и от чего тре­петать. Понятно, отчего трепещут министры, их аппараты и до­мочадцы. Не надо долго объяснять, отчего трепещут начальники ведомств и департаментов с их экономическими командами, но отчего трепещут те, кто и трепетать-то не должен вовсе? Кто это может объяснить, кто ответит на этот простой вопрос?

Вот свежая статистика. — Глебовский разложил на столе листки с диаграммами. — Чудны дела твои, кто бы ты ни был там, на небесах! Но и даже ты мне внятно не сможешь ответить, почему отставкой Джахарийского так озабочены домохозяйки, работники ЖЭКов, милиционеры, учителя, а главное, пенсио­неры — сорок процентов! Во всех газетах, радиоприёмниках, телевизорах, утренних электричках и поездах метрополитена — везде шу-шу-шу: «а вы знаете .сняли?», «а вы слушали?...», «сегодня передали...», «да что вы говорите, какой ужас!» И глав­ное: — «ах, что теперь будет?... что будет?!»

Да какое вам собачье дело, вы-то здесь причём? Я, конеч­но, могу вам ответить, что будет с пенсионеркой тётей Шурой после неожиданной отставки моего всесильного шефа! А соб­ственно, ничего не будет, ровным счётом ничего! Как жила она в своей малогабаритной клетушке, так и будет жить ровно столько, сколько отпустит ей Бог на срок дожития! Как получала пенсию, начисленную по принятому только у нас в стране принципу: «От каждого — по возможностям, каждому — что дадут», так и будет получать. Как ходила голосовать, так и будет ходить голосовать, вот только выбрать она, болезная, никого не сможет. Потому что народ голосует, а выбирают другие и в другом месте. В этом и за­ключена великая истина суверенной демократии. Однако народ ничего этого не знает и даже не догадывается, слава великому Архитектору! Так что поводов у него для подобных беспокойств ровным счётом никаких нет. Ну отчего же тогда он вибрирует?

— А он боится, что у него и сегодняшнюю малость отберут, да ещё войну развяжут, пенсию урежут, проездные отнимут. На­дежду на халяву народную вы урежите, — услышал Павлин спо­койный голос недавно снятого шефа и вздрогнул.

Правая рука как бы невзначай скользнула в нишу между крышкой стола и тумбой с ящиками, вцепилась в большую, за­бранную в застеклённую рамку фотографию; левая — натянув рукав пиджака на внутреннюю сторону ладони, принялась вы­тирать невидимые на стекле пятна. Для пущей убедительности Тойотович пару раз на него хукнул, ещё потёр и, как бы любуясь, поставил фото на привычное место, слева от себя. Довольный уловкой, поднял голову, чтобы улыбнуться шефу и остолбенел — в кабинете никого не было.

Павлин Тайотович, как человек публично исповедующий мистику и метафизику, ещё с диссидентских времён своей юно­сти твёрдо знал, что мир материален, духов, монад и прочих ска­зочных персонажей в объективной реальности не существует, от­чего по настоящему испугался. На всякий случай он вышел из-за стола, заглянул в приёмную, споткнулся глазами о своего верно­го и в любой момент готового всё исполнить секретаря Ванечку Ван Блюма, вернулся обратно, толкнул для уверенности дверь комнаты отдыха — пусто.

«Это глюки! — мысленно вынес он неутешительный диа­гноз. — Доработался, мать твою! И в твои-то неполные пять­десят! Слуховые галюцинации, это даже для тебя уже слиш­ком! — Павлин Тойотович панически боялся болезней, особенно умственных, и на то были определённые, так сказать, наслед­ственные причины. Он сел обратно за стол, с раздражением взял фотографию, на которой был запечатлён в обнимку с улетевшим в никуда шефом, и сунул её обратно в нишу.

Однако нематериальные странности приняли материальный характер: массивная золотая авторучка, украшенная барельефом из снежного барса с рубиновыми глазами, душащего изумрудно­глазую серну, поднялась над столом, изготовилась для письма и, коснувшись белого листа, начала аккуратным школьным почер­ком бывшего начальника выводить слова:

«Павлин! Ты мудак! Такого даже я от тебя не ожидал! Мы все в этом доме подлецы, но чтобы вот так, сразу! Это слишком! Фотографию не мучай, лучше выкинь, она не казённый портрет и сдаче не подлежит! А я тебя из сердца своего выкину, гадёны­ша!» — даже по письму чувствовалось — Джахарийский не на шутку распалялся.

Политкомбинатор сидел бледный, как полотно. Пальцы его непроизвольно вцепились в подлокотники кресла и, казалось, прикипели к кожаной обивке, остатки сознания готовы были в любой момент покинуть гудящую пустотой голову.

«Да что же ты так бздишь? — продолжало поскрипывать веч­ное перо. — Водички попей. Не дрейфь, с ума ты не сойдёшь, пока я этого не захочу. И ещё, для твоего сведения, я — не ми­стика, не дух какой-то поганый, я — воля! Обычная воля сильно­го человека. Воля, Павлинчик, ничего, что я тебя как встарь на­зываю? Воля, она, недалёкий ты мой, субстанция материальная и вполне объективная, пугаться её не следует. А теперь слушай! Вернее, внимательно читай и запоминай. Указ, в котором пропи­сано небытие моё, недруг мой на сороковом году нашей лютой дружбы всё же протолкнул! Документы у меня отобрали, машины лишили, с дачи попёрли, перед Всемирными опозорили, а здесь ещё и ты.., да ладно! Одним словом, в полной я и, как говорится, в самой что ни на есть глубокой. Но и оттуда есть выход. Так вот, вся надежда на тебя, дружок. Преемник тобой очарован, и не без моей помощи, кстати. Жена Всевысочайшего говорит, что без твоих телебаек он и заснуть уже не может, пишет их себе на плей­ер и перед сном по два раза слушает. В этом и есть наше с тобой спасение. Я тебя не пугаю, но видится мне, что ты следующий на вылет. А как иначе? Ты ведь мой кадр».

Перо бегало по бумаге, как сумасшедшее. От спешки почерк становился небрежным и плохо читаемым. Павлин с трудом по­спевал пробегать глазами и переваривать прочитанное. Но по­нять, куда клонит бывший начальник, никак не мог.

«Так вот, я знаю, где спрятано яйцо с бессмертием Сучианина, и ты мне поможешь его достать, поможешь, займёшь его место, а я так и останусь по-стариковски пастухом медведей да удельных берложников, мне это ближе и роднее. Вижу, что со­гласен. Поговорить со мной можно всегда, только не в кабинете, наши кабинеты. сам знаешь! Ну и встречаться тоже рисковать не следует, как ни маскируйся, всё одно вынюхают. Лучше пере­писываться. Возьми другую ручку и напиши: «Согласен». Ну, да­вай же, не трусь, и у тебя есть, хоть и паршивая, но воля!»

Павлин Тойотович, словно в горячке, с трудом отлепил от подлокотника руку, вытащил из кармана свою любимую (ма­тушкин подарок ещё в пятом классе) чернильную авторучку с допотопной резиновой пипеткой для забора чернил «Радуга», и дрожащим почерком вывел на том же листе: «Согасен». Чужая невидимая рука тут же вписала пропущенную букву и добавила: «...вот так-то лучше, а фото верни на место, паскудник!»

Кабинетная реальность возвращалась медленно. Первое, что сделал Глебовский, ощутив возможность координировать свои движения, он достал злосчастное фото и отнёс его в книжный шкаф, стоящий в комнате отдыха, а на стол поставил фотографию Преемника с личной Вседержавной росписью. «Так оно будет правильнее. Воля не может быть материальной! — испуганной птицей билась в пустой голове одинокая мысль. — А врачу надо показаться обязательно».

Несколько придя в себя, Павлин решил перечитать началь­ственный бред. Акуратно завинтил колпачок мамашиного подар­ка и подвинул к себе дурацкую писанину. Никаких записей на девственно чистых листах бумаги не было. Только почти в самом низу, красовались его каракули «Согасен» и всё. Павлин, протя­нув руку с хищно растопыренными, полусогнутыми пальцами, схватил этот жалкий лоскут некогда живого, красивого древа и су­нул его в жадную щель бумагоизмельчителя. Чёрная пластмассина утробно заурчала, с завидным аппетитом перемалывая бумагу мелкими щучьими зубками в бесформенную труху. Остатки листа вывернулись в последнем смертельном изгибе, Павлин последний раз увидел свои закорючки и снова вздрогнул: над его пляшущими буквами красовалась выведенная рукой начальника, пропущенная им от волнения литера «л». Он протянул руку, чтобы выхватить это немое свидетельство неведомой ему реальности из бесчув­ственной пасти, но было уже поздно, ненасытные железные ножи завертелись быстрее в ожидании новой жертвы.

Из полукоматозного состояния его вывел заглянувший в ка­бинет Ванечка.

— Павлин Тойотович, к вам Ван-Соловейчик и всекурултаец Хиньша Стук-постук, — с любопытством разглядывая шефа, произнёс крашенный под известного в старые времена цирюль­ника Зверева смазливый молодой человек с чувствительными силиконовыми губами. — Им было назначено, — извиняющим­ся голосом добавил он и, плотнее прикрыв дверь, встревоженно спросил: — Милый, с тобой всё в порядке? — однако, натолк­нувшись на холодный и безразличный взгляд политколдуна, ка­призно поджав губы, распахнул дверь и мстительно произнёс:

— Проходите, господа, вас ждут!

«Ну, сучка! Теперь до вечера будет мочалить мне нервы. Завтра же поменяю его на обычную девку, надоел», — злился про себя Глебовский, нехотя подымаясь навстречу своим пиа­ровским коллегам.

Визитёры были как на подбор упитанные, холёные, мордастые, с одинаковыми выпуклыми глазами и довольно немолоды. Одеты гости были в одинаковые, казённого кроя костюмы заморского про­изводства, запястья правой руки окольцовывали оправленные брил­лиантами золотые хронометры, в галстуках алели крупные рубины, как вечный символ тайного братства, на ногах чёрным перламутром мерцали туфли тонкой ручной работы. В последнее время только по иностранному гардеробу и можно было отличить народных из­бранников от основной массы госслужащих, которых в столице, не без стараний всё того же приснопамятного Дионисия Козела, было процентов семьдесят от всего населения.