Хранители Братства

Глава 7

Настало время воскресной мессы. У нас не было постоянного предстоятеля, и разные священники из церкви святого Патрика по очереди проводили мессу в нашей маленькой часовне. Сегодня службу вел молодой клирик из епархиального управления. Прочитав проповедь, он, по просьбе брата Оливера, призвал нас задержаться после мессы и прослушать объявление.

Даже сквозь лихорадочный туман, окутавший мое сознание после вчерашнего происшествия с участием Эйлин Флэттери Боун, я ощущал гнетущую атмосферу, заполнившую часовню пока мы ждали окончания мессы. Те из нас, кто уже догадывался о содержании объявления, были опечалены и обескуражены, в то время, как те, кто еще не знал подробностей, по лицам брата Оливера и некоторых других братьев могли понять, что объявление не сулит ничего хорошего.

Для меня ситуация была удручающей по двум причинам. Я чувствовал, что теряю обитель не только из-за угрозы сноса, но также из-за собственной беспомощности. Ни Эйлин, ни я не произнесли ни слова вчера по дороге домой, за исключением момента, когда я вылезал из автомобиля в конце поездки, а Эйлин тихим невыразительным голосом пискнула: «Спасибо». Я не нашелся с ответом и, спотыкаясь, направился внутрь. Брат Оливер, конечно же, ожидал меня, надеясь узнать, зачем приезжала дочь Дэниела Флэттери, но я сослался на усталость и душевное потрясение. Я до сих пор ничего не рассказал ему, но сделаю это после мессы и объявления. Может, брат Оливер поможет мне решить, что делать дальше.

Странно было задумываться о своем будущем. На протяжении десяти лет мое будущее являлось просто бесконечно повторяющимся настоящим, и я был счастлив и доволен. Теперь, без всякой подготовки, я столкнулся с неизвестным и непознаваемым грядущим. Вся моя жизнь рушилась. Какая судьба ожидает наш монастырь, будет ли он отторгнут и снесен до основания? Придется ли мне из-за перемен в самосознании покинуть обитель, даже если здание будет спасено от сноса? Что ждет меня завтра? С чем я хочу встретиться завтра?

Я почти не спал прошедшей ночью, эти вопросы беспрестанно крутились в голове, но я по-прежнему не находил ответа. Привычка к медитации, приводящей мой разум в такой же порядок, в каком пребывала моя комната, подвела меня в час нужды. Мой разум сегодня уподобился желе. Хуже – он напоминал прошлогодний салат из макарон, забытый в летнем коттедже на всю зиму и обнаруженный лишь весной.

Месса подходила к концу. Когда я выложу всю правду брату Оливеру, как мне без сомнения придется поступить, укажет ли он мне на дверь? Возможно, и я не буду его за это винить. Он может велеть мне вернуться во внешний мир, пока я вновь не обрету уверенность в своем призвании. Я уже обдумывал такую возможность, не испытывая ни малейшего удовольствия или предвкушения.

Чего я хотел – чего я действительно хотел для себя? Я хотел, чтобы последняя неделя перестала существовать; чтобы она исчезла из истории. Я хотел перенестись из субботнего вечера неделю назад, когда я в блаженном неведении принес газету в стены обители, прямо в это воскресное утро, без какого-либо промежутка между этими днями. Никакого Странствия, ни Эйлин, ни угрозы сноса монастыря, ничего из этого. Вот чего я желал и, если я не мог этого обрести, значит, никакого выбора для меня не было.

– Идите, месса окончена.

Но мы остались. Приходящий священник покинул часовню, а брат Оливер встал со своего места в первом ряду и повернулся к нам. Он выглядел более старым, сгорбленным и измученным, чем обычно, и когда заговорил, голос звучал так тихо, что я едва мог его расслышать.

Честно говоря, я даже не прислушивался. Я знал, что он скажет – каменное ядро фактов, смягченное слоями сомнений и вероятностей. Вместо этого, я разглядывал часовню и собравшихся в ней людей.

Наша часовня, как и остальное здание, была создана Израэлем Запатеро и могла вместить не более двадцати человек. Продолговатая, похожая на обувную коробку комната, с каменным полом и стенами, грубым дощатым потолком и узкими оконцами – таков был изначальный проект. Но два столетия внесли кое-какие перемены. Единственный витраж аббата Джейкоба, кроме отправившихся на чердак, располагался здесь, прямо над простым столом-алтарем в передней части помещения, а абстрактный разноцветный узор появился, очевидно, после того, как какой-то благожелательный родственник прислал аббату Джейкобу циркуль и транспортир.

Другие дополнения представляли собой барельефы «Воздвижение Креста», украшающие обе боковые стены. Они были работой какого-то давно почившего аббата, имени которого я не запомнил, но он же, несомненно, сотворил барельеф со святым Христофором, несущим младенца Христа через воды, в нашей ванной комнате наверху. Электричество в это крыло монастыря провели лишь в двадцатые годы, и тогда же по углам потолка прикрепили латунные светильники в виде шлемов, дающие мягкий рассеянный свет, почти идеально заменяющий свет от пламени свечей. Благодаря узости окон в боковых стенах и нефункциональной природе витража аббата Джейкоба – он крепился к глухой стене – освещение было необходимо как днем, так и ночью.

Скамьи стали сравнительно недавним дополнением; приблизительно до 1890 года в часовне вообще не было мест для сидения, и присутствующие на мессе либо стояли, либо преклоняли колени на каменном полу. В то время, согласно истории, однажды рассказанной мне братом Иларием, в одной церкви в Бруклине случился сильный пожар, после чего обгоревшие остатки нескольких скамей передали нашему монастырю. Предшественник нашего брата Джерома сохранил части скамей, на каждой из которых могли разместиться два человека, и установил десяток из них в часовне – по пять с каждой стороны центрального прохода. Поскольку сейчас нас было шестнадцать, последний ряд оставался пустым.

Я сидел в четвертом ряду у самой правой стены, откуда мог наблюдать за всеми своими собратьями. Дальше всех от меня, слева в первом ряду, сидел брат Декстер. Выражение лица бывшего банкира было не столь уверенным, как обычно, пока он слушал брата Оливера, чье место находилось рядом. Через проход, по правую сторону, сидели братья Клеменс и Иларий. Клеменс смотрел на брата Оливера, а Иларий склонил голову, скрыв лицо.

Во втором ряду сидели те, для кого вся эта история стала новостью. Братья Валериан и Перегрин слева, Мэллори и Джером справа. Валериан, чье мясистое лицо я часто считал капризным, и чью оранжевую ручку «Флер» я украл с досады, выглядел таким ошеломленным, что я больше не мог винить его за то, что он разгадал мой кроссворд. Перегрин с его тонко очерченным актерским лицом (хотя в прошлом он был декоратором и управлял летним театром, а не выступал на сцене), казалось, не мог поверить в то, что слышал, как если бы ему сообщили, что представление не состоится.

На своей стороне от прохода я видел только широкие спины и плечи братьев Мэллори и Джерома, бывшего боксера и нынешнего мастера на все руки. Они напоминали пару футболистов, сидящих на скамейке запасных.

В третьем ряду лица были более выразительными. Братья Квилан и Лео сидели слева, и если Квилан выглядел совершенно подавленным, то Лео казался разъяренным, словно он вот-вот вскинет свою массивную толстую руку и собьет кого-нибудь с ног. Справа, прямо передо мной, сидели братья Сайлас и Флавиан. Сайлас, бывший вор-домушник, автор своей криминальной автобиографии, съеживался все больше с каждым словом брата Оливера, словно его арестовали по ложному обвинению, но он не мог найти ни слова в свое оправдание. Брат Флавиан, горячая голова, почти сразу начал подскакивать на скамье, горя желанием высказаться; так же он вел себя, когда осуждал мою газетную «цензуру», а брат Клеменс довел его до изнеможения своими юридическими формулировками.

Слева от меня, через проход, расположились два самых наших древних брата – Тадеуш и Зебулон. Тадеуш, крупный коренастый мужчина, много лет плававший моряком торгового флота, под старость стал каким-то расхлябанным и расползающимся, словно изношенный механизм, о котором плохо заботились. Брат Зебулон, напротив, с возрастом усох, становясь все меньше и тоньше с каждым днем. Они оба смотрели и слушали, сосредоточенно нахмурившись, словно затруднялись по-настоящему осмыслить то, о чем шла речь.

Рядом со мной находился брат Эли, чье лицо выражало бесстрастность очевидца автомобильной аварии. Но мне казалось, что под его маской бесстрастности я могу различить фатализм и нигилизм, с которыми брат Эли отчаянно боролся – убеждение его поколения, что невежество и разрушение неизбежны, а борьба – бессмысленна. Я чувствовал, что вера брата Эли была столь же хрупкой, как моя собственная, и в то же время он нуждался в ней, как и я.

Брат Оливер закончил свою речь приличествующими словами: «И, пожалуйста, вознесите за нас молитвы». Прежде чем он успел сесть или хотя бы сделать вдох, брат Флавиан вскочил на ноги так стремительно, что чуть не перелетел через спинку передней скамьи и не приземлился на брата Джерома.

– Молитвы! – вскричал он. – Конечно, мы вознесем молитвы! Но мы должны сделать больше!

– Мы делаем больше, брат, – сказал брат Оливер. – Я только что рассказал, какие шаги мы предприняли.

– Нам нужно привлечь на нашу сторону общественное мнение! – воскликнул брат Флавиан, потрясая воздетыми руками.

– Размахивать кулаками в церкви – не лучшая идея, брат Флавиан, – мягко заметил брат Оливер.

– Мы должны что-то предпринять, – продолжал настаивать брат Флавиан.

Брат Клеменс поднялся с усталым видом, как Кларенс Дэрроу в Теннесси.[35]

– Если вы позволите, брат Оливер, – сказал он. – Брат Флавиан, как уже сказал брат Оливер, мы предприняли определенные шаги. Ты хочешь, чтобы я повторил все пункт за пунктом?

Брат Флавиан взволнованно отмахнулся, но хотя бы разжал кулаки.

– Мы должны сделать больше. Почему бы нам не устроить пикет? Обратиться в СМИ, выйти на тротуар с плакатами, донести наше послание до общества. Они не посмеют выступить против нас! Против монахов в монастыре.

– Боюсь, посмеют, – сказал брат Оливер. – Мистер Сноупс сказал мне, что его не волнует общественное мнение, поскольку он не собирается избираться, и я ему верю.

Вскочил брат Перегрин.

– Неужели мы не можем как-то собрать деньги и выкупить этот участок сами? Мы могли бы, ну, я не знаю, поставить пьесу?

– Речь идет о слишком больших деньгах, – сказал брат Оливер, обратившись к брату Декстеру за подтверждением.

Брат Декстер не стал вставать, но повернулся вполоборота на скамье, кивнул всем нам и сказал:

– Стоимость земли в этом районе составляет около двадцати тысяч долларов за погонный фут. Один только наш участок обойдется в два с лишним миллиона долларов.

Это число возымело отрезвляющий эффект, на миг воцарилось печальное молчание, прерванное братом Лео:

– Как такое вообще могло произойти? – потребовал он ответа. – Если срок аренды истек – почему мы не узнали об этом заранее?

– Мне ничего не остается, как взять эту вину на себя, – сказал брат Оливер и беспомощно развел руками.

– Не стоит, – вступил брат Иларий. Поднявшись, он обратился к брату Лео: – Девяностодевятилетняя аренда – это не варка яйца всмятку, когда ты следишь за ним с часами в руках.

Брата Лео это не успокоило.

– Кто-то должен был помнить, – настаивал он. – Где вообще этот договор об аренде? У кого он хранится?

– У меня, – признался брат Оливер. – Но он пропал. Я обыскал все, что только можно.

– Если кто-то случайно знает, где договор, – добавил брат Клеменс, – будьте добры об этом сообщить. Я бы хотел уточнить формулировки.

Брат Сайлас, невольно выдавая свое криминальное прошлое, предположил:

– Может, его украли.

Брат Клеменс поморщился.

– Зачем?

– Чтобы нельзя было уточнить формулировки.

Нетерпеливо вмешался брат Валериан:

– Братья, послушайте, нет повода впадать в паранойю. Похоже, у нас и без того хватает проблем.

Брат Тадеуш, чьи многолетние Странствия в торговом флоте, возможно, сделали его более устойчивым к новостям о резких переменах, спросил:

– Брат Оливер, что произойдет, если нам не удастся отстоять это место? Куда нам податься?

Брат Квилан неодобрительно покачал головой в адрес брата Тадеуша и произнес:

– Это крайне упаднический настрой, брат. Мы должны мыслить позитивно.

– Мы должны учитывать погоду на горизонте, – грубовато ответил брат Тадеуш, – какая б она ни была.

– Воистину так, – сказал брат Оливер. – ДИМП обязался найти для нас подходящее помещение и помочь с переездом. Сперва они предложили бывший кампус колледжа на севере штата, а сегодня утром посыльный привез предложение и фотографии здания в Пенсильвании, в котором когда-то располагался монастырь.

Брат Флавиан, полный злобы и подозрений, спросил:

– Где именно в Пенсильвании?

– В маленьком городке под названием Хигпен.

– Хигпен? – переспросил брат Сайлас. – Вы говорите про Ланкастерское аббатство?

– Тебе знакомо это место? – сказал брат Оливер.

– Да, я жил там некоторое время. Поверьте, оно никуда не годится. По сравнению с нашим монастырем – это дыра.

– Расскажи о нем подробней, брат, – попросил брат Квилан.

– Конечно.

Брат Сайлас встал и повернулся, чтобы все могли его видеть. Его рост был чуть ниже среднего – вероятно, в самый раз для вора-домушника – а лицо являло собой набор мелких заостренных черт, собранных воедино. Такую внешность я всегда представлял у букмекеров на ипподроме.

– Ланкастерское аббатство, – начал рассказ брат Сайлас, – было частью Ордена Дисмаситов. Ну, вы знаете, посвященного святому Дисмасу, Раскаявшемуся Разбойнику, что был распят справа от Христа.

Все мы склонили головы при упоминании Имени.

– Я присоединился к ним, – продолжил брат Сайлас, – когда впервые встал на верный путь. Мне показалось, что мы – одного поля ягоды. Большинство из них раньше тоже промышляли воровством и грабежами. Но, как оказалось, все, чем занимались эти парни – день-деньской сидели и рассказывали друг другу, какими талантливыми ворами они были, рассказывали о делишках, что они проворачивали, о том, как влипали и выкручивались из всякого-разного. Я уж начал думать, что эти парни не столько исправились, сколько ушли на покой, понимаете? Поэтому я ушел от них сюда.

Брат Оливер откашлялся:

– Думаю, наш главный интерес, брат Сайлас – это само здание.

– Верно, брат. – Брат Сайлас покачал головой: – Оно вам не придется по вкусу. Видите ли, эти парни провели бо́льшую часть своей взрослой жизни, мотая срок, понимаете, о чем я? Обитель в их представлении – это нечто с рядами запирающихся камер и внутренним двором для прогулок. Поэтому то, что они выстроили там, в Пенсильвании, напоминает детский Синг-Синг.[36] Выкрашенные в серый цвет стены, металлические двери, утоптанная земля во дворе. Вам такое совсем не понравится.

– Большое спасибо, брат, – сказал брат Оливер. Полученные сведения, похоже, огорчили его, но аббат бодро обратился к остальным: – Конечно, ДИМП обещал продолжать поиски, пока не подберет что-то, заслуживающее нашего одобрения.

Брат Квилан, чей голос звучал довольно визгливо, вскричал:

– Как мы можем одобрить что-то другое? Взамен этого... Взамен нашего дома!

– Мы все так считаем, – заверил его брат Оливер.

– Простите, – сказал брат Клеменс. – Позвольте мне еще раз затронуть вопрос о договоре аренды. Никто его не видел и не имеет представления, где он может быть?

Настала тишина, пока мы смотрели друг на друга в ожидании, что кто-то другой заговорит.

Брат Клеменс развел руками.

– Ну, тогда все, – сказал он.

И тут вдруг маленький брат Зебулон подал голос:

– А почему бы не посмотреть копию?

Этой фразой он привлек к себе больше внимания, чем удостаивался за последние сорок пять лет. Брат Клеменс вышел в проход и сделал шаг к брату Зебулону.

– Копия? – спросил он. – Какая копия?

– Копия брата Урбана, конечно, – ответил брат Зебулон. – Какая же еще?

– Копия брата Урбана? – брат Клеменс огляделся вокруг, его растерянное выражение лица говорило яснее слов, что среди нас нет брата Урбана.

Заговорил брат Иларий:

– Бывший аббат, – пояснил он. – Кажется, тот, что был до Уэсли.

– Воистину! – воскликнул брат Валериан. – Теперь я вспомнил. Он увлекался иллюминированными рукописями.[37] Одна из них висит в рамке на кухне, возле раковины – иллюминированная версия Первого послания коринфянам, глава 7: «Каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе».

Брат Клеменс выглядел потрясенным.

– Иллюминированные рукописи?[38]

– Он делал иллюминированные рукописи из чего угодно, – объявил брат Зебулон, внезапно разразившись смехом. – Вы бы видели его иллюминированную версию первой страницы «Дейли Ньюс» в тот день, когда Счастливчик Линди приземлился в Париже![39]

Брат Клеменс помотал головой.

– Уж не хочешь ли ты сказать, – произнес он, – что брат Урбан сделал иллюминированную версию нашего договора аренды?

– Именно! – воскликнул брат Зебулон. Он хлопал себя по коленям и хохотал, словно находился в каком-нибудь кабаке, а не часовне. Полагаю, от волнения он просто забыл о таких мелочах. – Этот брат Урбан, – кричал он, – был самым двинутым из всех, а они все были не в своем уме! Стоило ему увидеть лист бумаги с текстом, он хватал его и делал копию, украшал ее рисуночками, большими витиеватыми заглавными буквами, золотой каймой по краям и всяким в таком роде!

Никто больше не смотрел на брата Оливера. Я тоже на него не смотрел, так что не могу сказать, как он воспринял эту новость. Но брат Клеменс воспринял ее с восторженной радостью скупца, которому на голову упал золотой слиток.

– Где же эта копия? – потребовал он от брата Зебулона. – Копия договора аренды, где она?

Брат Зебулон развел костлявыми руками и пожал костлявыми плечами.

– Откуда мне знать? Где-то с остальными его работами, полагаю.

– Хорошо, а они где?

– Этого я тоже не знаю.

Но брат Иларий догадался.

– Брат Клеменс, – позвал он, а когда брат Клеменс повернулся к нему, добавил: – Ты знаешь, где они.

Клеменс задумался. Мы все задумались. Затем с лица Клеменса исчезло озабоченное выражение.

– А, – произнес он. – Чердак!

– Где же еще, – сказал брат Иларий.

Чердак. Единственное место под двускатной крышей, где можно было встать во весь рост, находилось точно по центру, под коньком. И то, если ваш рост не превышает пять футов шесть дюймов. И вы босиком.

Эта относительно высокая центральная зона оставалась свободной для прохода, но треугольные пространства по обеим сторонам были заполнены невероятным количеством разнообразных артефактов. Рождественские ясли из спичек аббата Ардварда и его же три полуразвалившихся спичечных собора образовывали что-то вроде раскинувшегося поселения лилипутов, окруженного старинными потрескавшимися кожаными чемоданами, рощами потускневших канделябров, стоящими под углом образцами витражного искусства аббата Джейкоба, фотоальбомами аббата Делфаста, на помятых страницах которых он запечатлел смену времен года в нашем монастырском дворе, грудами одежды и обувными коробками, небольшими холмиками разбитых кофейников и треснувшей посуды, и никому не ведомо чем еще. Там же покоился четырнадцатитомный роман аббата Уэсли – жизнеописание святого Иуды Безвестного – который теперь служил пристанищем для мышей. Старые стулья, маленькие столики, бревенчатая скамья и что-то, что я принял за коновязь. Керосиновые лампы, свисающие с гвоздей, вбитых в старые балки, повсюду втиснутые барельефы на библейские темы, и свернутый ковер без Клеопатры внутри.[40] Скитания евреев по пустыне в виде мозаики из крошечных плиток, приклеенных к широким доскам; клей высох и часть плиток отвалились, неприятно похрустывая под ногами. Старые газеты, старинные гравюры с парусными кораблями, старые фетровые шляпы, старые стереоскопические наборы и старые школьные галстуки.

Все, чем только можно забить чердак за сто девяносто восемь лет.

И теперь мы, все шестнадцать человек, ворвались на чердак, словно сбежавшие военнопленные. Мы разделились и, согнувшись в три погибели, приступили к поискам. Плитки, нафталиновые шарики и мышиный помет противно шуршали под ногами. Головы то и дело стукались о балки, после чего слышались болезненные вскрики или невнятное бормотание. Единственным источником света служила сорокаваттная лампочка возле лестницы; от нее и так было немного толку, а наши мечущиеся по всему чердаку тени еще больше усугубляли ситуацию. Брат Лео нечаянно раздавил коленом собор из спичек, брат Тадеуш поцарапал висок о торчащий гвоздь, брат Джером уронил с полки роман аббата Уэсли, а брат Квилан споткнулся о Джерома, пытаясь поставить книги обратно. Брат Валериан нашел огарок свечи, воткнул его в канделябр зажег, а свеча выпала и, продолжая гореть, покатилась в лилипутский пригород из газет и старых рубашек. Возник переполох, но пожар потушили, прежде чем он успел нанести значительный урон.

И пыль! Один человек, просто небрежно осматриваясь по сторонам, мог за пять минут поднять столько пыли, что пришлось бы спуститься вниз отдышаться. Шестнадцать человек, в той или иной степени отчаяния копаясь в самых отдаленных уголках скопившегося хлама, создали на Земле точное подобие атмосферы Меркурия. Мы кашляли и чихали; пот, смешиваясь с пылью, превращался в грязь; под шерстяными рясами свирепствовал невыносимый зуд; глаза чесались, а половина вещей, что мы брали, разваливалась прямо в руках, порождая еще больше пыли.

Когда добрый католик страдает и терпит неудобства, его страдания могут быть зачтены душам в чистилище, чтобы сократить их пребывание там и поскорее отправить в рай. Если мы, шестнадцать монахов, не освободили из чистилища всех, кто там находился в этот день, то я даже не знаю…

– Есть!

Голос принадлежал брату Мэллори и, всматриваясь сквозь вихрящийся мрак, я увидел его атлетическую фигуру в боевой стойке под нависшими над ним стропилами. Он держал в руках большой лист плотной бумаги.

Мы скопом ринулись к нему, давя ногами безымянные хрупкие предметы. Брат Клеменс, кашляя и отплевываясь, выкрикивал:

– Договор? Это договор аренды?

– Не совсем! – крикнул в ответ брат Мэллори. – Но мы на верном пути. Тут их много! – И он протянул лист бумаги нам для осмотра.

Никогда прежде я не видел столь превосходного изображения надписи: «НЕ КУРИТЬ». Буква И, напоминающая вьющуюся струйку дыма, прекрасно сочеталась с обвивающими ее побегами зеленого плюща, а эффект, создаваемый решительной Т, похожей на крепкий ствол дерева, смягчался клумбой лилейников, из которой она брала начало. Другие буквы представляли собой образцы четкой, но мягкой каллиграфии, окруженные виноградными лозами, листьями и цветочными композициями. По краям располагались изящные миниатюры, изображающие ремесленников, занятых их работой – письмом, ткачеством, починкой обуви, и первое, что бросалось в глаза – ни у одного из этих работяг не было сигареты.

– Здесь целая стопка такого, – сообщил нам брат Мэллори. – Все разные. – Обернувшись, чтобы показать нам еще несколько работ, он ударился головой о стропило и уронил табличку «НЕ КУРИТЬ». – Будь проклята эта жердина! – не сдержался он, но добавил для брата Оливера: – В теологическом смысле, конечно.

– Договор аренды. – Брат Клеменс нетерпеливо протиснулся вперед. – Все остальное неважно, главное – найдите этот договор.

Как и многие другие, он поднял капюшон, чтобы хоть немного защитить голову от ударов о стропила, и я вдруг осознал, что в этом полном пыли тусклом желтоватом свете, в этом тесном помещении с деревянными стенами, окруженные причудливым хламом, мы – шестнадцать фигур в рясах, многие со скрытыми капюшонами лицами – должно быть, выглядим как одна из самых зловещих картин Питера Брейгеля Старшего. Она могла бы называться «Монахи в аду» или как-то так. Я почти ожидал, что какой-нибудь мелкий чертенок, наполовину жаба, наполовину человек, выскочит из стоящего поблизости спичечного собора.

К счастью, этого не случилось, чертенок остался внутри. С другой стороны, брат Мэллори принес целую кипу бумаг.

– Я без понятия, как выглядит этот ваш договор, – пожаловался он. – В любом случае, при таком освещении и с этой пылью в глазах ничего не разглядеть.

– Отнесем все вниз, – решил брат Клеменс, – и разберемся там.

– Это еще не все, – сказал брат Мэллори. – Их тут сотни. – Протянув кипу бумаг брату Лео, он сказал: – Вот, держи. Я принесу остальное.

Брат Лео схватил бумаги в охапку и ударился головой о стропило. Он вскрикнул, и я думал, что сейчас последует что-то гораздо хуже теологического комментария брата Мэллори. Но брат Лео сдержался. Несколько секунд он стоял, закусив губу от боли, а затем задал вопрос:

– Брат Иларий, благословенный Запатеро был высоким человеком?

– Нет, не очень высоким, – ответил брат Иларий. – Ниже пяти футов.

– Жаль, – заметил брат Лео.

Брат Мэллори принес еще одну кипу бумаг и передал брату Перегрину. Листы сыпались на пол то с одной, то с другой стороны. Я успел разглядеть прекрасно выполненную копию афиши боя «Луис против Шмелинга»,[41] где буквы искусно переплетались с узлами на канатах ринга. Увеличенная копия чего-то похожего на врачебный рецепт была украшена стетоскопами, кадуцеями,[42] латунными спинками больничных кроватей и мензурками, разбросанными в свободном стиле вокруг скрупулезно воспроизведенной надписи совершенно неразборчивым подчерком. Другие листы были так густо украшены рисунками, увитыми плющом заглавными буквами, каллиграфическими завитушками и прочими финтифлюшками, что без внимательного осмотра ясным взглядом об их содержании можно было только догадываться. Но выглядели они довольно занятно.

И этих листов были тонны. Когда мы, наконец, спустились с чердака вниз, охапки бумаг несли братья Мэллори, Лео, Джером, Сайлас, Эли и Клеменс, а я шел следом, подбирая те листы, что выскользнули из объятий братьев и упали на пол. Ни одна из этих рукописей не оказалась копией искомого договора аренды, но я все равно захватил их с собой и последовал за остальными на первый этаж, в кабинет брата Оливера, подбирая по пути другие обороненные листы.

Воистину удивительно, как напряженная работа в команде может отвлечь человека от самого себя. С того момента, как началась эта великая охота за договором аренды, я полностью выкинул из головы свои личные проблемы, затруднения и сомнения в своем будущем. Только когда я остался один, идя по бумажному следу, оставляемому другими, размышления о моей судьбе вернулись ко мне. Я ощутил, как наваливается уныние, беспокойство и неуверенность, и поспешил влиться в безопасность толпы, где не было место «я».

Кабинет брата Оливера выглядел, как воплощение бюрократического рая: повсюду бумаги, колышущимися стопками наваленные на стулья, столы и шкаф, и норовящие упасть на пол. Братья Клеменс, Оливер, Флавиан, Мэллори и Лео все вместе пытались навести порядок, но в результате создавали хаос. Братья Валериан, Эли, Квилан и Тадеуш наперебой протягивали брату Клеменсу отдельные листы и разноголосо кричали: «Это он?» Брат Декстер посмотрел сквозь толпу на меня, покачал головой и закатил глаза. Я был полностью с ним согласен.

Брат Перегрин, наконец, решил упорядочить хаос. Сопровождаемый удивленным и не слишком довольным взглядом брата Оливера, он вскочил на трапезный стол, словно собираясь отбивать на нем чечетку, хлопнул в ладоши и закричал, как хореограф на съемках мюзикла:

– Народ! Народ!

Думаю, сработало именно обращение «народ» вместо «братья». Через пару секунд наступила тишина, и все уставились на брата Перегрина, который тут же нарушил безмолвие громкими словами:

– Нам нужно все как следует организовать!

Два-три человека были не прочь вернуть хаос, в то же время согласившись с братом Перегрином, но он перекричал их и неумолимо продолжил:

– Итак, брат Клеменс – единственный из нас, кто точно знает, что мы ищем. – Он указал на брата Клеменса и попросил: – Брат, не мог бы ты подойти к другой стороне стола… Ну же, давай.

С хореографом не поспоришь. Брат Клеменс после короткой заминки осознал это, затем протолкнулся через толпу и послушно встал у дальнего конца трапезного стола.

– Отлично. – Внезапно оказалось, что брат Перегрин настолько хорошо управляет ситуацией, что ему не приходится никого уговаривать. Достаточно выкрикивать имена и говорить, что делать. – Теперь брат Оливер, брат Иларий, брат Бенедикт и я будем просматривать эти бумаги. Вполне достаточно четырех человек. Я понимаю, что остальные тоже хотят помочь, но если мы будем заниматься поисками все вместе, то никогда ничего не найдем. Если хотите наблюдать, пожалуйста, встаньте вон там, за дверью. Брат Флавиан? За дверь, пожалуйста.

Поразительно. В мгновение ока брат Перегрин набрал исполнителей и управился с аудиторией. Я заметил, что он назначил сам себя на главную роль, но, поскольку он сделал то же самое для меня, я не собирался жаловаться.

Все безропотно подчинились. Даже брат Флавиан, пусть и после колебаний, решил держать рот на замке и присоединился к наблюдателям. Пока наши запасные игроки столпились в коридоре за дверью, брат Перегрин завершил свою постановку:

– А сейчас, – сказал он, – мы четверо возьмем по стопке рукописей и просмотрим их по одной. Если найдете что-то заслуживающее внимание – несите брату Клеменсу для уточнения. Все ясно?

Я отметил, что он не спрашивал нашего согласия, он спросил – поняли ли мы задачу? Нельзя ответить на вопрос, который вам не задали, поэтому мы кивнули и пробормотали: «Да». Брат Перегрин ловко спрыгнул со стола, и поиски начались.

Мы с братом Иларием обрабатывали кипы бумаг бок-о-бок, и вскоре я заметил, что брат Иларий совершенно утратил направление поисков. В нем проснулся историк, и он решил повосхищаться рукописями.

– Какая красота, – сказал он, рассматривая изображение с лицевой стороны коробки от кукурузных хлопьев «Келлог». – Необычная комбинация каролингских и византийских деталей. – Или по поводу рекламной листовки супермаркета, предлагающей стейки по сорок девять центов за фунт: – Прекрасный образец османского ренессанса.

Это мешало мне сосредоточиться на собственной стопке, но я прикладывал все усилия. И каким же поразительным трудолюбием обладал аббат Урбан со своим пером! Все, что было напечатано на бумаге и попалось на глаза этому человеку, буквально все, копировалось в том или ином стиле иллюминации. Лист за листом просматривал я, не находя того, что нужно, задерживая взгляд на меню, где заглавные буквы изображались в виде животных, из мяса которых состояло блюдо: рыбы, коровы, овцы.

– Ты только взгляни, – сказал брат Иларий. – Посмотри на эти презанятные картины.

Мне они не показались такими уж занятными. Сцены повешения, распятия, казни на электрическом стуле и другие формы насильственной смерти украшали собой поля объявления о розыске.

– Занятные? – переспросил я.

– Презанятные, – поправил меня брат Иларий. – Так называются эти изображения, характерные для готического стиля начала шестнадцатого века.

– О, – ответил я, возвращаясь к моему набору не менее презанятных картинок.

– Этот аббат Урбан, – продолжал брат Иларий, – был не только талантливым художником, но и ученым. Он разбирался в различных стилях и направлениях иллюминации и довольно остроумно сочетал их в своих работах.

– Чудненько, – ответил я, откладывая в сторону список белья для прачечной, выполненный в красно-золотых тонах.

– Это он? – воскликнул брат Перегрин, вскакивая и рассыпая листы с колен.

Он бросился к брату Клеменсу со своей находкой. Мы все застыли в ожидании, не сводя глаз с лица брата Клеменса. Он изучил текст, который, как и на множестве других этих рукописей с трудом поддавался чтению, и покачал головой.

– Скидка семь центов на кулинарный жир «Криско», – объявил он.

Сокрушенный тем, что его звездная роль свелась к комическому эпизоду, брат Перегрин молча вернулся на место. И почти сразу же последовало мое собственное унижение.

Я был уверен, что нашел договор, полностью уверен! Но брат Клеменс, едва взглянув на документ, отверг его.

– Свидетельство о рождении кого-то по имени Джозеф, – сказал он.

Мы продолжили, теперь уже более осмотрительно; никто не хотел стать третьим в этом конкурсе неудачников. И тут я наткнулся на что-то, что вовсе не смог прочитать. Буквы были – это я видел – но я не мог разобрать ни слова. Это Л? Лозы обвивали ажурный шрифт, трепетали листья, птицы с длинными шеями устремлялись в небеса, вокруг были щедро рассыпаны звезды и луны, а от попыток охватить цельную картину у меня разболелась голова.

В конце концов, мне пришлось обратиться за помощью. Но не к брату Клеменсу, пока еще нет.

– Брат Иларий, – позвал я, – как ты думаешь, что это?

Он взглянул и расхохотался.

– О, это бесценный шедевр! – заявил он.

– Правда?

– Очень забавно, – сказал мне брат Иларий. – Какая дивная шутка. Разве ты не видишь, что сделал автор?

– Не имею ни малейшего представления.

– Он смешал ирландский стиль, – объяснил брат Иларий, – прямо как в Книге из Дарроу[43] – обрати внимание вот сюда, на эту букву С.

– Это С?

– Конечно, это С. – Брат Иларий склонился, посмеиваясь, чтобы разглядеть рукопись получше. – Так вот, он смешал ирландский стиль с арт-нуво![44]

– Неужели?

– Арт-нуво! Разве это не бросается в глаза? Арт-нуво существует меньше ста лет, этот стиль появился гораздо позже эпохи иллюминации. Взгляни на изгиб этого отростка.

– Анахронизм, – предположил я, стараясь понять соль этой шутки.

– Замечательное сопоставление.

– Возможно, – согласился я. – Вопрос в том – является ли это договором аренды?

Брат Иларий нахмурился, отвлекаясь от восхищения юмором аббата Урбана.

– Что?

– Это договор аренды?

– Аренды? – брат Иларий был так изумлен, словно вообще забыл, что мы ищем какой-то договор аренды. – Конечно, нет.

– Эх.

– Смотри! Смотри! Прочитай сам. – его палец скользил по лабиринту на листе бумаги. – «Линди приземлился», – сказал он.

– Линди приземлился?

– Линдберг. Это передовица «Дейли Ньюс»!

Брат Зебулон, с характерным для пожилых людей пренебрежением к правилам, покинул зрительный зал и вышел на сцену. Он встал по другую сторону от брата Илария, склонившись и разглядывая рукопись, лежащую у меня на коленях.

– Да, все верно. Линди вернулся задолго до того, как брат Урбан закончил работу.

– Не сомневаюсь, – заметил я.

Затем брат Зебулон, прищурившись, оглядел кабинет, явно что-то ища.

– А где свитки? – спросил он.

Мы с братом Иларием в полном согласии переспросили:

– Свитки? – В моей голове пронеслось видение рулета.

Брат Зебулон сложил пальцы вместе, затем развел руки в стороны, словно растягивал невидимую ириску.

– Свитки, – повторил он. – Брат Урбан выполнял все длинные тексты на свитках.

– Папирусные свитки? – недоверчиво спросил брат Иларий.

– Скорее, бумажные свитки, – сказал брат Зебулон. – Он склеивал вместе несколько листов бумаги, а затем сворачивал их.

Брат Клеменс, буквально мающийся от безделья за трапезным столом, оживился и обратил на нас внимание.

– Что там у вас?

– Должны быть свитки, – пояснил брат Иларий.

Брат Клеменс раскинул руки, пытаясь охватить всю захламленную бумагами комнату:

– Хочешь сказать, что есть еще?

Договор-таки оказался на одном из свитков. Специальная поисковая группа, включающая братьев Илария, Мэллори, Джерома и Зебулона обнаружила свитки среди оконных штор и карнизов, за четырнадцатитомным жизнеописанием Иуды Безвестного. Потребовалось не так уж много времени, чтобы найти среди них документ, украшенный великолепной заглавной А в виде башни, увитой плющом, и следующими за ней изящно прописанными Р, Е, Н, Д и А. Фоном служили детальные миниатюры, изображающие различные хозяйственные постройки.

– Хорошо, – сказал брат Клеменс. – Давайте же развернем его и ознакомимся с содержанием.

Легче сказать, чем сделать. Свиток предпочел оставаться свитком, а не превращаться в лист. Стоило выпустить из рук его конец, как он тут же сворачивался в изначальную форму. Если удерживали конец, то свернуться стремилось начало документа. Не помогало даже удерживание свитка за оба конца, тогда середина текста выгибалась горбом.

В конце концов нам пришлось держать его вчетвером, словно моряка, которому в фильме про пиратов собираются ампутировать ногу. Я держал один из углов ближе к концу, рядом со мной стоял брат Перегрин, а братья Мэллори и Джером оказались ближе к началу.

Когда мы расправили таким образом документ, брат Клеменс смог начать его изучение. Читал он медленно, слово за словом с мучениями продираясь через двухсотлетнюю орфографию, двухсотлетние юридические формулировки и девятисотлетнюю каллиграфию.

Хоть я и устал, но не сдавался, и даже спас положение, когда брат Перегрин поскользнулся, на миг ослабил хватку, и свиток попытался свернуться. Я вцепился в свой угол, и брат Перегрин быстро схватил свой. Но все же брат Клеменс бросил на него раздраженный взгляд и буркнул:

– Держи крепче, приятель.

– Извини.

Брат Клеменс продолжал читать. Остальные сгрудились вокруг, следя за выражением его лица. В комнате не было слышно ни звука.

Затем брат Клеменс произнес:

– Хм.

Все мы вперились в него глазами и привстали на цыпочки. Брат Клеменс, отмечая путь пальцем, не спеша перечитал отрывок текста и, закончив, кивнул.

– Да, – сказал он, подняв голову и оглядывая нас с мрачным удовлетворением. – Я кое-что нашел.

Теперь брат Оливер взял на себя роль задавать вопросы, и остальные инстинктивно уступили ему.

– Что ты нашел, брат? – спросил брат Оливер.

– Позвольте мне прочитать вслух, – сказал брат Клеменс. Вновь склонившись над договором аренды и с некоторым трудом найдя нужное место, он огласил: – Сугубо рентер[45] есть обладающий опционом на продленье.

Брат Оливер слегка повернул голову набок, словно прислушиваясь тем ухом, что лучше слышит.

– Кто чем обладает?

– Я прочту еще раз, – предложил брат Клеменс и прочитал: – Сугубо рентер есть обладающий опционом на продленье. – Брат Клеменс улыбнулся и, обратив эту улыбку в сторону брата Оливера, добавил: – Вы понимаете, что это значит?

– Нет, – сказал брат Оливер.

– Там говорится, что мы можем продлить договор, – пояснил брат Декстер.

– Там говорится, – уточнил брат Клеменс, – что опцион на продление аренды только у нас. Сугубо.

Покачивая головой, брат Оливер сказал:

– Опять это слово «опцион».

– Выбор, – объяснил брат Клеменс. – На этот раз, брат Оливер, это слово означает выбор. В договоре говорится, что у нас есть выбор: продлять его или нет.

В глазах брата Оливера вспыхнула надежда.

– Правда?

– Ядумаю, что правда, – сказал брат Клеменс. – Когда я узнал, что в 1876 при первом окончании срока аренды не было оформлено никаких новых документов, то подумал, что может быть предусмотрено автоматическое продление, поэтому мне было так важно точно узнать, что говорится в тексте договора. – Похлопав по свитку с договором, который мы вчетвером по-прежнему удерживали в развернутом виде, словно пациента под наркозом на операционном столе, он добавил: – И эта формулировка даже лучше, чем я надеялся. Я предполагал, в лучшем случае там будет сказано, что продление происходит автоматически, если ни одна из сторон не направит другой письменное уведомление о нежелании продлевать договор за определенный срок до даты его истечения. И этого было бы достаточно, поскольку мы никогда не получали такого уведомления. Но все даже лучше. Договор говорит, что арендодатель, владелец земли, не может отказать в продлении аренды, если таково наше желание.

– Тогда мы спасены! – воскликнул брат Оливер, и в общей радостной суматохе, последовавшей за этим, свиток выскользнул и свернулся, захлопнувшись на руке брата Клеменса, как медвежий капкан.

Высвободившись, брат Клеменс крикнул, требуя внимания.

– Нет, это не так, – сказал он затем. – Извините, но это не так.

– Что не так, брат? – переспросил брат Иларий.

– Это еще не наше спасение. – Подняв рукопись, теперь в виде плотно свернутого свитка, брат Клеменс пояснил: – Это не оригинальный договор. В нем не стоят подписи сторон. И это даже не копия в юридическом смысле; она не заверена нотариусом, и у нас нет оригинала, чтобы убедиться в точном совпадении текста. Эта бумажка не будет иметь достаточного веса в суде, чтобы окончательно решить дело в нашу пользу.

Брат Флавиан, вечный спорщик, вскричал:

– Но это доказывает, что мы правы! Разве мы станем лгать?

– Люди, как известно, лгут, – сухо заметил брат Клеменс. – Даже священники подчас наплевательски обращались с правдой.

– Ты хочешь сказать, что мы напрасно прошли через все это? – сказал брат Квилан. – И все, что мы выяснили – мы стали жертвой судебного произвола?

– Не совсем, – сказал брат Клеменс, и брат Оливер шумно вздохнул. Клеменс продолжил: – Хоть у нас и нет оригинального договора, у нас есть эта версия, и она может нам помочь. В судах бывали прецеденты, играющие нам на руку. Когда основной документ недоступен, его содержание может быть восстановлено по вторичным документам, и дело рассматривается так, как если бы основной документ был представлен в суде.

– О, брат Клеменс, – усталым голосом протянул брат Оливер и сел за трапезный стол, качая головой.

– Вот вторичный документ, – сказал брат Клеменс, размахивая свитком с иллюминированным договором. – В вашей запущенной картотеке, брат Оливер, могут найтись и другие вторичные документы, прямо или косвенно ссылающиеся на положения оригинального договора. Письма, налоговые счета, бухгалтерские книги, не знаю, что еще. Теперь, обладая этой копией, я представляю, что искать, могу просмотреть каждый документ, что у нас имеется, и составлю максимально полное представление об оригинальном договоре. Затем я попрошу своего друга, адвоката, вызвавшегося бесплатно помочь нам, связаться с адвокатом Флэттери, представить наше дело и предложить урегулировать его без суда.

– И ты и правда полагаешь, что у нас есть шанс? – сказал брат Оливер.

– Это зависит от того, – ответил брат Клеменс, – какие вторичные документы мне удастся обнаружить.

– И ты начнешь поиски немедленно?

– Как только приведу себя в порядок, – сказал брат Клеменс, – и прерву пост.

– Ах да, – сказал брат Оливер. – Конечно.

Да уж. Мы были настолько поглощены поисками, что все более обыденные вещи были отложены или забыты. Завтрак, например. Мы никогда не едим до утренней мессы, а сегодня мы вообще не ели. Я внезапно осознал, что умираю с голода, и видел те же мысли на окружающих меня выпачканных лицах.

Об этом и говорил брат Клеменс – после того, как мы копошились на затхлом чердаке, покрывались грязью, царапинами и синяками, изгваздались и перепачкались с ног до головы, мы выглядели больше похожими не на монахов, а на обитателей средневекового сумасшедшего дома.

Как и то, что нас окружало. Эта комната, кабинет брата Оливера, представляла собой бурлящий поток глубиной по колено из неопознаваемых бумаг. Пыль, что мы принесли с собой, висела в воздухе и оседала на всех поверхностях в комнате.

– Ну, здесь вряд ли можно что-то найти, – сказал брат Квилан. – Я приберусь.

– Я тебе помогу, – сказал брат Валериан.

– Здорово.

Наша сплоченная команда распадалась на отдельные группки. Брат Лео, наш повар, объявил:

– Я на кухню. Кто сегодня дежурит со мной?

Оказалось, что братья Тадеуш и Перегрин.

– Ну, тогда пошли, – проворчал брат Лео.

– Задержитесь на минутку, – сказал брат Клеменс и, когда все повернулись, уделив ему внимание, добавил: – Надеюсь, все понимают значение этого открытия.

– Значение? – переспросил брат Оливер. – Помимо очевидного?

– Все это означает, – сказал брат Клеменс, жестикулируя свитком с договором аренды, – что брат Сайлас, по-видимому, был прав. Оригинальный договор, возможно, украден, чтобы помешать нам доказать свое право. Поэтому, я думаю, никому из вас не следует распространяться о копии, которую мы нашли.

Мы все кивнули с мрачным видом, затем кухонное трио отправилось готовить завтрак, а остальные – умываться и переодеваться.

Брат Оливер ненадолго задержал меня у лестницы.

– Поговорим после завтрака, – сказал он.

– Да, брат, – ответил я.

Смывая с себя чердачную грязь, я задался вопросом: подумал ли брат Клеменс – или кто-нибудь из остальных – об еще одном значении нашего открытия? Если брат Сайлас прав, и договор украден кем-то, работающим на Флэттери или на ДИМП, то кто это мог быть? Кто, если не один из нас?