Хранители Братства

Глава 8

Мы с братом Оливером встретились после завтрака и прогулялись по крытой галерее монастырского двора мимо трапезной и кухни. Высокая стена, отделяющая двор от улицы, обозначала пределы нашей прогулки с одной стороны, часовня и кладбище – с другой; символика, показавшаяся мне одновременно банальной и туманной.

Первый круг мы прошли в молчании. Я заметил, что брат Оливер время от времени искоса поглядывает на меня, но он сохранял терпение и не произносил ни слова, пока мы не миновали нашу исходную точку, а затем произнес:

– Да, брат Бенедикт?

– Не знаю, с чего начать, – сказал я.

– Почему бы не начать, как принято, с начала?

– Да, конечно. – Я нахмурился, поморщился, задержал на несколько секунд дыхание и, наконец, выпалил: – Брат Оливер, я эмоционально увлечен той женщиной!

– О чем ты говоришь?

– Об Эйлин Флэттери.

– Я знаю о какой женщине речь, – сказал мне аббат. – Но что ты имеешь в виду под словами «эмоционально увлечен»?

Что я имел в виду? Разве это был не тот же вопрос, что я задавал сам себе? Мы дошли до стены, за которой шумела улица, потом повернули обратно.

– Я имею в виду, – сказал я наконец, – что мой разум в смятении. Она в моих мыслях и когда я бодрствую, и когда сплю. Я уже не совсем понимаю – кто я теперь.

Брат Оливер выслушивал меня молча, устремив мрачный взгляд на пальцы ног в сандалиях, выглядывающие из-под края рясы во время ходьбы. Когда я закончил, он медленно кивнул и сказал:

– Другими словами, она завладела твоим вниманием.

– Да, – согласился я.

Аббат снова кивнул, продолжая разглядывать пальцы своих ног, и мы прошли по крытой галерее весь путь до арки, ведущей к часовне и кладбищу. Затем мы повернули обратно, и он спросил:

– Это сексуальное влечение?

– Должно быть так, – ответил я. – Я хочу прикоснуться к ней, как младенец хочет потрогать золотые часы.

Наверное, я говорил несколько возбужденно. Брат Оливер бросил на меня быстрый удивленный взгляд, но ничего не сказал.

– Вчера вечером, – продолжил я, – я и правда потрогал ее.

Брат Оливер остановился, как вкопанный, глядя на меня.

– Не очень сильно, – уточнил я.

– Полагаю, тебе стоит рассказать мне об этом, – предложил аббат. Он продолжал стоять, так что я тоже остановился.

– Вчера вечером она взяла меня покататься, и мы остановились в Центральном парке. Там два молодых парня попытались нас ограбить. После того, как я прогнал их, она…

– Ты прогнал их?

– Так получилось. А потом я обнял ее, потому что она дрожала.

– Ясно, – сказал брат Оливер.

– Я давно ни к кому так не прикасался, – признался я.

– Ага, – согласился брат Оливер. – И на этом все?

– Да, брат.

– Понятно.

Он зашагал дальше, я пристроился рядом. Мы молча дошли до стены и снова повернули обратно.

– Похоже, она тоже эмоционально увлечена мной, – сказал я. Затем поморщился, оглядел двор, сделал неопределенный жест рукой и добавил: – Во всяком случае, я так думаю. Я не уверен, но мне так кажется.

– Жаль, что ты не подобрал более короткую фразу, чем «эмоционально увлечен», – сказал, качая головой, брат Оливер. – Такое ощущение, словно я разговариваю с некой легкомысленной версией брата Клеменса.

– Я знаю более короткую фразу, брат Оливер, – сказал я, – но боюсь ее использовать.

– О. – Аббат смерил меня задумчивым взглядом, прежде чем снова уставиться на свои ноги. – Что ж, тогда поступай так, как ты считаешь правильным. – Его голос звучал приглушенно, словно он говорил сквозь поднятый воротник водолазки.

– Спасибо, брат Оливер, – поблагодарил я.

Мы продолжили прогулку. Дошли до арки, ведущей на кладбище, повернули обратно.

– Итак, – сказал брат Оливер, – ты полагаешь, она тоже эмоционально увлечена.

– Я не уверен, – ответил я. – Может, она просто запуталась в своих чувствах, как и я.

– Именно об этом она хотела поговорить с тобой тем вечером?

– О, нет, вовсе не об этом. Она хотела поговорить о судьбе монастыря.

– И что же она сказала, брат Бенедикт?

– Сперва она выложила доводы, которыми ее отец оправдывал продажу, – ответил я.

– Его доводы? – Брат Оливер казался скорее заинтригованным, чем удивленным. – Не думал, что ему придется искать доводы, оправдывающие сделку.

– По-видимому, пришлось, брат. Во всяком случае, в семейном кругу.

– Ага. – Брата Оливера, очевидно устроило объяснение.

– Кстати, эти доводы были в основном практичные.

– А?

– Практичные, – повторил я. – Утверждение, что полезность есть главная добродетель, что остальные соображения второстепенны, и что от офисного здания, возведенного на этом месте, будет куда больше прока, чем от нас.

– Варварская система ценностей, – заключил брат Оливер.

– Да, брат.

Аббат погрузился в раздумья, затем спросил:

– А мисс Флэттери пересказывала эти доводы с одобрением?

– Нет. Она хотела, чтобы я их опроверг.

Брат Оливер приподнял бровь:

– Правда? Почему же?

– Она сказала, что хочет помочь нам, – объяснил я, – но не станет этого делать, пока не убедится, что поступает правильно, выступая против воли отца.

– Помочь нам? Каким образом?

– Этого я не знаю, брат. Она не стала вдаваться в подробности, только сказала, что наверняка сможет помочь нам, если захочет. Но сначала я должен был опровергнуть доводы ее отца.

Аббат понимающе кивнул.

– И ты это сделал?

– Нет, брат.

Мы снова дошли до стены, отделяющей монастырь от улицы, и повернули.

– Из-за твоей эмоциональной увлеченности, брат Бенедикт?

– Возможно, – признался я. – А потом на нас напали грабители, – добавил я, словно это нападение прервало мою блестящую полемику в самом разгаре.

– Да, конечно, – сказал брат Оливер. – Но ты предложил ей поговорить с кем-то из нас, живущих здесь?

– Да, брат.

Ответ удивил его.

– В самом деле?

– Я правда не желал ничего из того, что случилось, брат Оливер, – сказал я.

– Я знаю, – ответил он, и в его голосе вновь зазвучала симпатия. – Все это обрушилось на тебя слишком внезапно и слишком сильно. Ты оказался не готов.

– Отец Банцолини назвал это культурным шоком, – сказал я.

– Ты обсуждал это с отцом Банцолини?

– Только некоторые моменты, – ответил я. – На исповеди.

– О как.

– Отец Банцолини считает, что я временно сбрендил.

– Что-что? – Брат Оливер посмотрел на меня в крайнем изумлении.

– Ну, он выразился не совсем так, – поправился я. – Он просто сказал, что в данный момент я не несу ответственности за свои действия.

Брат Оливер покачал головой.

– Не совсем уверен, что священник-психоаналитик – жизнеспособный гибрид.

– Может, я и правда не сбрендил, – признал я, – но определенно в замешательстве. Не имею никакого представления, что мне делать дальше.

– Делать? В каком смысле?

Я развел руками:

– В смысле моего будущего.

Аббат остановился, нахмурившись.

– Ты всерьез рассматриваешь возможность отношений с этой женщиной? И я сейчас имею в виду не эмоциональное увлечение, а именно отношения.

– Я не знаю, – ответил я. – Я хочу остаться здесь, хочу, чтобы все было, как прежде, но просто не знаю, что делать. Мне нужен ваш совет, брат Оливер.

– Мой совет? О том, что делать со своей жизнью?

– Да, пожалуйста.

Мы в очередной раз подошли к арке. Брат Оливер остановился, но не поворачивал обратно. Вместо этого, он простоял минуту-другую, рассматривая надгробия над могилами давно ушедших в мир иной жителей монастыря. На нашем кладбище было около тридцати захоронений, все девятнадцатого века. В наши дни мы хороним умерших братьев на католическом кладбище в Куинсе, недалеко от железнодорожной ветки Лонг-Айленда. Связи между Странствиями печальны, но неизбежны.

Брат Оливер вздохнул. Повернувшись ко мне, он сказал:

– Я не могу сказать тебе, что делать, брат Бенедикт.

– Не можете?

– Никто не может. Лишь твой собственный разум должен подсказать тебе.

– Мой разум ничего не может мне подсказать, – сказал я. – Не в том состоянии, в каком мы с ним находимся.

– Но как кто-то другой может решить: утратил ты свое призвание или нет? Эта женщина испытывает твою преданность Богу и той жизни, что ты вел до сих пор. Ответ должен прийти изнутри.

– Во мне нет ничего, кроме мешанины из мыслей, – сказал я.

– Брат Бенедикт, – произнес аббат, – ты не связан обетами, как священник. Это дает тебе больше свободы, но накладывает и больше ответственности. Ты должен сам принимать решения.

– Я давал обет послушания, – напомнил я.

– Но это единственный твой обет, – ответил брат Оливер. – Ты не давал обетов целомудрия[46] или бедности. Ты поклялся лишь оставаться послушным законам Божьим и нашего Ордена, а также аббату.

– То есть вам, – сказал я.

– И мое повеление тебе, – произнес аббат, – заключается в том, чтобы изучить свой разум и сердце, и поступить так, как лучше для тебя. Если это подразумевает временно или навсегда покинуть Орден – ты должен это сделать. Решение за тобой.

На этом тема была исчерпана.

– Да, брат, – сказал я.

В монастырской жизни есть своя рутина, циклическое движение, и точки этих циклов связаны в основном с религией и работой. Наши религиозные обряды – месса, молитвы, время медитации – повторяются изо дня в день, но наши хозяйственные обязанности приходят, как правило, в более спокойном темпе. Хотя некоторые задачи постоянно выполняются одними и теми же пребывающими в монастыре людьми, особенно если они обладают соответствующими способностями. Например, брат Лео – наш повар, брат Джером – разнорабочий, мастер на все руки, брат Декстер занимается нашей документацией. Но большинство дел по хозяйству распределяется между всеми нами.

Я был свободен от работы на протяжении почти двух недель, а тут вдруг настала моя очередь выполнять обязанности дважды за три дня. Во время воскресной вечерней трапезы, спустя несколько часов после разговора с братом Оливером, я дежурил по кухне вместе с братьями Лео и Эли, а во вторник мне предстояло работать в канцелярии.

Работа на кухне была проста, но неприятна; приходилось выполнять резкие команды брата Лео: взбить тесто, вскипятить воды и так далее, а после трапезы мыть посуду. Такие задачи оставляли достаточно времени для размышлений, а у меня в последнее время появилось немало вопросов, что требовалось обмозговать. Мытье шпината для салата, безусловно, должно способствовать беспристрастному рассуждению.

Во внешнем мире принято питаться три раза в день, мы же довольствуемся двумя. Мы никогда не завтракаем, пока не проведем не меньше трех часов на ногах, и тогда этот первый прием пищи становится достаточно сытным, чтобы продержаться до второй, вечерней трапезы. Это здоровый режим, гарантирующий нам хороший аппетит каждый раз, когда мы входим в трапезную.

Брат Лео постоянно занимается готовкой не потому, что остальные не хотят выполнять эту работу, а потому что он не желает есть ничего из того, что могли бы приготовить мы. Он ясно дал это понять в нескольких незабываемых беседах вскоре после вступления в Орден (незабываемыми они были для живущих в монастыре в то время, и они почти дословно пересказывали ремарки добряка брата Лео новым членам Ордена, таким, как я). Тем не менее, наш повар всегда был не прочь взять кого-нибудь себе в помощники и угнетать их. Например, Тадеуша и Перегрина – во время завтрака, меня и Эли – во время ужина.

Я сразу же попал в немилость к брату Лео из-за того, что, как он ворчливо выразился, «витаю в облаках». И, ей-богу, он был прав. Я даже не погружался в думы о своих проблемах, отнюдь. На самом деле, я просто отрешенно стоял, наблюдая, как брат Эли чистит морковь. Он занимался этим так, словно резал по дереву, маленькие морковные завитки разлетались вокруг него в точности, как стружки, и я начал внушать себе, что этот пучок моркови скоро превратится в двенадцать апостолов; двенадцать маленьких оранжевых апостолов, съедобных и хрустящих.

– Брат Бенедикт! Ты витаешь в облаках!

– Ах! – ахнул я и вернулся к шпинату для салата.

Апостолы в итоге так и не появились, как и решение моей проблемы. Еду приготовили, ее съели, посуду помыли, но в моей голове по-прежнему царила сумятица. Каждый раз, стоило мне подумать об Эйлин Флэттери Боун, мой мозг начинал дрожать, а перед глазами вставал туман, как на экране телевизора, когда в небе над ним пролетает самолет. И каждый раз, когда я пытался представить свою будущую жизнь за стенами этого монастыря, мой разум превращался в снежный ком, который затем таял. Чересчур для медитации, и чересчур для воскресенья.

В понедельник я был свободен от занятий; это означало, что я могу ходить кругами по двору и безуспешно думать. Еще я мог зайти в часовню и попросить Бога о помощи, а затем осознать, что я даже не понимаю в какой помощи нуждаюсь. В силе, чтобы остаться? Или в силе, чтобы уйти?

Для остальных членов нашей общины, понедельник стал днем, когда мы узнали, что нам нечего рассчитывать на помощь Комиссии по достопримечательностям. Брат Иларий провел бо́льшую часть дня на телефоне и сообщил нам результат переговоров за ужином. Даже брат Лео и его сегодняшние помощники – Клеменс и Квилан – вышли из кухни с мыльными руками, чтобы послушать. Брат Иларий начал с того, что рассказал нам: мы не можем надеяться на присвоение монастырю статуса достопримечательности, поскольку Комиссия семь лет назад уже отклонила нашу заявку.

Многие из братьев наперебой воскликнули: «Этого не может быть!»

– Мы бы об этом знали, – заявил брат Оливер. – Почему мы ничего не знали?

– Мы не владельцы, – сказал брат Иларий. – Флэттери были в курсе и присутствовали на слушаниях, чтобы опротестовать присвоение статуса. По идее, они должны были сообщить нам, но спустя семь лет вряд ли мы сможем что-то доказать с помощью этого аргумента.

Брат Клеменс, вытирая мыльные кисти и предплечья о чьи-то салфетки, спросил:

– По какой причине нам отказали?

Брат Флавиан, по его мнению, уже знал ответ:

– Похоже, у Флэттери есть друзья в верхах, да?

– Не в этом дело, – ответил брат Иларий.

– Тогда в чем же?

– У нас скучный фасад.

Все посмотрели на него.

– У нас тут монастырь, а не варьете, – сказал брат Перегрин.

– Но причина была именно такова, – подтвердил брат Иларий. – И, если подумать, все верно. У нас и правда скучный фасад.

Ну и придирка – скучный фасад! Брат Квилан, обладатель, кстати, отнюдь не скучного фасада, в недоумении спросил:

– Что это означает? При чем тут фасад? Я просто не понимаю.

– Закон о достопримечательностях того времени, – объяснил брат Иларий, – требовал от Комиссии рассматривать только фасад здания или внешние стены, выходящие на улицу. Внутреннее пространство можно было превратить хоть в каток для катания на роликах, но если сохранялся красивый исторический фасад – то все в порядке.

– Постой, позволь мне разобраться, – сказал брат Оливер. – Комиссия по достопримечательностям заботится о сохранении зданий, или только их фасадов?

– Фасадов. – Брат Иларий развел руками. – Комиссия и рада бы сделать больше, но бизнесмены, занимающиеся недвижимостью, вмешиваются и продавливают выгодные им решения, поэтому приходится идти на компромиссы. В данном случае, закон гласил, что Комиссия по достопримечательностям не может присвоить зданию соответствующий статус ни на каком основании, кроме оценки его уличного фасада. Ни интересный с точки зрения архитектуры интерьер, ни полезное предназначение, вообще ничего не имеет значения, кроме фасада. А наш фасад – скучный.

Теперь, после его объяснений, никому уже не хотелось спорить. Откровенно говоря, фасад монастыря и правда был скучным. Поскольку благословенный Запатеро строил убежище от мира, он и его соратники-строители сосредоточились главным образом на интерьере. А на Парк-авеню смотрела просто серая каменная стена длиной сто футов и высотой двадцать пять. Внизу в ней было два дверных проема, а выше, на уровне второго этажа, три небольших окна, и это все. С улицы нельзя было ни увидеть, ни даже представить наш двор, крытые галереи, часовню, кладбище и все прочее.

Брат Клеменс, превративший чужие салфетки в мокрые тряпки, нарушил мрачное молчание:

– Минуточку. Иларий, ты, кажется, упомянул, что таков был закон того времени?

– Ну да.

– Значит, он поменялся?

– Ни в коем случае не в нашу пользу.

– Что же изменилось?

– В 1973 году в законе появилось дополнение, допускающее рассмотрение некоторых интерьеров, – ответил брат Иларий.

Брат Клеменс оживился.

– О, правда? Что же это за закон такой, допускающий рассмотрение некоторых интерьеров, и при этом игнорирующий этот интерьер?

Его широко раскинутые (теперь уже сухие) руки намекали на величие окружения, хотя, возможно, оно было слегка преувеличено.

Многие из нас разделяли убеждение брата Клеменса, и я видел, как на лица возвращается надежда. Но брат Иларий помотал головой.

– Интерьеры, подлежащие рассмотрению, – сказал он, – согласно тексту закона должны быть регулярно открыты и доступны для публики. То, чем является наш монастырь, брат Клеменс, это полная противоположность месту, открытому и доступному для публики.

– Тогда, похоже, мне придется спасать нас с помощью вторичных документов, – сказал брат Клеменс.

Кое-кто повернулся к нему с вопросами, как продвигается работа, и брат Клеменс заверил:

– Все идет своим чередом. Вопрос просто в воссоздании предельно убедительного образа.

Но почему-то его уверенность в себе не производила впечатление предельно убедительной.

Во вторник я нес дежурство в канцелярии – работа, оставляющая мой разум свободным для размышлений. Хотя в моем случае «размышление» – сильно сказано. Скорее, это был просто сумбур в голове.

В монастыре имелось два кабинета: принадлежавший аббату и служивший канцелярией. В кабинете аббата мы проводили собрания, и именно там сейчас брат Клеменс пытался воссоздать порядок из хаоса нашей системы хранения документов. Монастырская канцелярия, также называемая скрипторием (тоже не совсем подходящее слово; в старые времена скрипторием называлось помещение, где монахи вручную переписывали рукописи), располагалась в угловой комнате в передней части здания. Там стоял стол с телефоном на нем и скамья для посетителей. В этой комнате занимались редкими личными визитами и входящими звонками. Здесь же хранились наши наличные (исключительно мелочью), из которых я брал по субботам деньги на «Санди Таймс». Обычно кто-то из братьев дежурил здесь после обеда и вечером, и во вторник подошла моя очередь.

Первый час или около того я провел, сидя за столом и листая авиационные журналы, что брат Лео хранил в нижнем ящике. Время от времени я устремлял задумчивый взгляд вдаль, а мысли в голове беспокойно крутились по кругу, словно собака, пытающаяся улечься поудобнее.

Все эти размышления были всецело сосредоточены вокруг меня и моего будущего. Я почти перестал думать о ДИМП и надвигающейся угрозе сноса. У нас оставалось всего шестнадцать дней на спасение, но едва ли я сейчас уделял этому факту хоть какое-то внимание.

Мое подозрение, что оригинал договора аренды украл, вероятно, один из жителей монастыря, также не получило никакого развития. Я ни с кем не поделился этой мыслью и, честно говоря, сам не особо задумывался над ней. Слишком уж безрадостным было это предположение, чтобы его обдумывать.

Кого из пятнадцати моих собратьев-монахов я мог заподозрить? Брата Оливера? Братьев Клеменса, Декстера или Илария? Брата Зебулона? Братьев Мэллори или Джерома? Валериана, Квилана или Перегрина? Лео или Флавиана? Братьев Сайласа, Эли или Тадеуша? Никого из них я не мог подозревать. Как я мог даже помыслить о таком?

И мои собственные проблемы казались мне более острыми. Размышляя над ними, я поймал себя на мысли, что совсем не задумывался над душевным состоянием Эйлин Флэттери. Мне ведь не должно быть безразлично, что она думает? Возможно ли такое, что я покину ради нее монастырь, и после этого выяснится, что я ее совершенно не привлекаю?

Ну уж нет. Странно звучит, но Эйлин и правда не имела значения. Брат Оливер был прав: ее появление являлось лишь формой испытания, через которое мне предстояло пройти, но предметом испытания было мое призвание. Нравлюсь я Эйлин Флэттери или нет – в конечном счете не имело отношения к тому, решу ли я остаться в монастыре или покину его. Вопрос состоял в том: останусь ли я братом Бенедиктом или вновь стану Чарльзом Роуботтомом? Все остальное тлен и суета.

Конечно, было неплохо четко определить вопрос, но было бы еще лучше, если б к нему прилагался готовый ответ. Я продолжал размышлять об этом маленьком, но бездонном провале, когда входная дверь вдруг распахнулась, и в помещение вместе с невысоким энергичным мужчиной ворвался громкий уличный гул. Посетитель захлопнул дверь, отсекая шум, и произнес:

– Хорошо, вот я и здесь. Я занятой человек, так что давайте побыстрее покончим с этим.

Мою медитацию и раньше прерывали мирскими делами, но никогда – столь бесцеремонно. Во-первых, эта входная дверь почти никогда не отворялась; для редких выходов наружу мы чаще всего пользовались дверью во внутреннем дворе. Во-вторых, я полагал, что дверь заперта, обычно так и было. В-третьих, кто этот подвижный коротышка?

Должно быть, я выглядел изумленным. Невысокий мужчина нахмурился, глядя на меня, и спросил:

– Вы чем-то расстроены?

Он разбросал быстрые нетерпеливые взгляды по всей комнате, очевидно высматривая кого-то более сметливого для продолжения разговора.

– Где ваш главный? Оливер.

– Брат Оливер? – выдавил я. – А вы кто?

Взгляд коротышки стал еще более нетерпеливым.

– Дворфман. Ваш аббат хотел со мной встретиться. Я здесь.

Он постучал по циферблату наручных часов, на которых нервно подрагивали тонкие красные цифры на черном фоне: 14:27.[47] Цифры мигнули, пока короткие пальцы быстро постукивали по экрану, и часы передумали: 14:28.

– Время летит, – заметил Дворфман.

Дворфман? Дворфман! Я вскочил на ноги, разбросав журналы.

– Роджер Дворфман?

Он, похоже, не мог поверить, как бесстыдно я трачу его драгоценное время.

– Вы ждете сегодня еще каких-то Дворфманов?

– Никаких, – промямлил я. – Постойте-ка. Да-да, конечно. Мистер Дворфман. Почему бы вам… эээ… не присесть.

Я лихорадочно огляделся, пытаясь сообразить, на каком предмете мебели люди обычно сидят.

– Вон там, – сказал я, указав на скамью для посетителей, но мне пришлось еще вспоминать, как она называется. – На ту скамью. А я пойду скажу… эээ… то есть, найду брата… Я скоро вернусь.

Я выскочил из комнаты; Дворфман нахмурил брови, провожая меня взглядом. Не моя вина, что ему показалось, будто я расстроен, когда я просто опешил. Я не очень хорош в этом деле. За последние десять лет, прежде чем началась нынешняя суматоха, я утратил все навыки опешивания. В монастыре слишком редко происходят внезапные события. Однажды, лет шесть назад, брат Квилан запнулся о дверной порог, входя в трапезную, и опрокинул на меня поднос с дюжиной порций мороженого. Ну и на прошлой неделе брат Джером уронил мне на голову влажную тряпку. Не считая этих досадных происшествий, моя жизнь протекала спокойно на протяжении очень долгого времени. Я же таксист какой-нибудь.

Брата Оливера не было в его кабинете, хотя братья Клеменс и Декстер работали там по локоть в бумагах и выглядели на грани истерики. Я спросил их про брата Оливера, и брат Клеменс посоветовал:

– Попробуй поискать в библиотеке.

– Спасибо.

– Или в калефактории, – добавил брат Декстер.

– В калефактории? – с удивлением посмотрел на него брат Клеменс. – Что ему там делать?

– Я видел его там на днях, – сказал брат Декстер.

– Но что ему там делать сейчас?

Я еще раз поблагодарил их обоих, но они не обратили на меня внимания. Брат Декстер обратился к брату Клеменсу:

– Я просто предположил, что он может оказаться там.

Я поспешил дальше, слыша, как их голоса за спиной становятся все громче.

В библиотеке брата Оливера не оказалось. Там сидел брат Сайлас, читая собственную книгу – присоединившись к Ордену он пожертвовал нашей библиотеке пятнадцать завалявшихся у него экземпляров мемуаров «Я не святой», о его жизни профессионального преступника, и частенько приходил сюда полистать то один, то другой экземпляр. Я спросил его о брате Оливере, и брат Сайлас ответил:

– Он был здесь. А потом, думаю, поднялся наверх.

– Наверх. Ясно.

Я повернул обратно, но вдруг понял, что к лестнице мне придется пройти через канцелярию,[48] где ждет Роджер Дворфман. Ну что ж, ничего не поделаешь.

Когда я возвращался, из-за двери кабинета все еще доносился шум спора братьев Клеменса и Декстера. Я торопливо вошел в канцелярию и обнаружил, что Роджер Дворфман не сидит, а расхаживает, посматривая на часы с дрожащими красными цифрами. Он остановился, сурово глядя на меня, но я не стал задерживаться.

– Наверх, – сказал я en passant.[49] – Я мигом… – И поднялся по лестнице.

Комната брата Оливера была второй слева. Я видел через приоткрытую дверь, что она пуста, но все равно постучал. Из своей комнаты на другой стороне коридора выглянул брат Квилан и спросил:

– Ты кого-то ищешь?

– Брата Оливера.

– Думаю, он в калефактории.

Вот уже двое склоняются к этому предположению.

– Угу, – сказал я.

Брат Квилан вернулся к себе, оставив дверь открытой. Проходя мимо нее к лестнице, я остановился, заглянул к нему и поинтересовался:

– А что он там делает?

– Прошу прощения? – смутился брат Квилан.

– Брат Оливер. В калефактории.

– О, занимается гимнастикой.

– Гимнастикой? В калефактории?

– Брат Мэллори решил, что во дворе слишком прохладно.

– А, ясно. Спасибо.

И я поспешил вниз по лестнице, беспокойно гадая, какие маленькие красные цифры показывают сейчас часы Роджера Дворфмана. Но, если честно, я не хотел этого знать.

Дворфман снова расхаживал по комнате. Остановился, сердито глянул на меня, поморщился, как разлом в скале.

– Калефактория, – сказал я. – Я… эээ… пойду туда. – И снова вышел в коридор.

Ссора братьев Клеменса и Декстера набирала обороты. Я остановился и прикрыл дверь в кабинет, не желая, чтобы Роджер Дворфман услышал, как монахи орут друг на друга. Затем поскорее направился дальше по коридору в калефакторию.

Изначально идея калефактории состояла в том, что зимой это было единственное отапливаемое помещение. До начала этого века большинство помещений во многих зданиях не отапливались, и в монастырской калефактории можно было согреться, когда необходимо. Большой камин, встроенный в одну из стен, свидетельствовал о том, что когда-то эта комната использовалась в соответствии со своим названием, но за прошедшие годы она превратилась в нашу общую гостиную, комнату отдыха братства. Особенно мы любили проводить там время летом, когда помещение становилось одним из самых прохладных в монастыре.

Брат Мэллори, похоже, потихоньку отжимал площадь комнаты для своих нужд, превращая ее в спортивный зал. В прошлую субботу он проводил здесь боксерские поединки, а теперь члены гимнастической группы разлеглись на полу, с громким шелестом ряс задирая то одну, то другую ногу. Братья Валериан, Перегрин и Иларий походили на опрокинутые заводные куклы, а брат Мэллори прохаживался вокруг них, отсчитывая ритм.

Но брата Оливера тут не было. Я выкрикнул свой вопрос, нарушив счет брата Мэллори, и, пока трое на полу давали своим ногам немного отдыха, брат Мэллори задумался и сказал:

– Кажется, я видел, как он шел в часовню.

Неужели этому не будет конца?

– Спасибо, брат, – сказал я и выбежал через боковую дверь калефактории, миновал гардеробную позади ризницы, и попал в часовню через дверь за алтарем, где громкий треск коленей оповестил меня о присутствии брата Зебулона задолго до того, как я его увидел.

Да, это был он, занятый подметанием пола и преклоняющий колени каждый раз, выходя в центральный проход. Тр-р-р! Щелк! Чпок! Он словно озвучивал события Гражданской войны.[50]

Брата Оливера, конечно же, здесь не оказалось. Я подскочил к брату Зебулону со спины – преклонив по пути колени и добавив свою собственную перестрелку к общему звуковому фону – и прошептал:

– Где брат Оливер?

Брат Зебулон не обратил на меня внимания. Не думаю, что он даже заметил мое появление.

М-да. В церкви положено говорить тихо, но шептать тугоухому старику – дохлый номер, поэтому я повысил голос:

– Брат Зебулон!

Он уронил метлу и подскочил на фут в воздух.

– Что? – вскричал он, повернувшись. – Что?

– Брат Оливер, – сказал я. – Где он?

Брат Зебулон так рассердился на меня, что не отвечал, пока не поднял метлу. Затем произнес:

– Попробуй поискать на кухне. – И повернулся спиной.

Я покинул часовню через заднюю дверь, намереваясь пройти через кладбище в крытую галерею, а оттуда – на кухню, но, выйдя из ведущей на кладбище арки, остановился, насупился и решил: хватит! Судя по тому, как развивались события до этого, брата Оливера не окажется и на кухне, зато там будет брат Лео, который посоветует поискать в трапезной. Там какой-нибудь другой брат направит меня на второй этаж этого крыла – у нас два отдельных вторых этажа, не соединяющихся между собой – где еще один брат предложит поискать в башне, а оттуда пролетающий голубь отправит меня в подвал на противоположной стороне здания. Прямо под местом, где расхаживает Роджер Дворфман.

Нет уж! Я сыт по горло! С кладбища я направился прямо во внутренний двор – просторное, поросшее травой пространство, пересекаемое дорожками, вымощенными камнями, усеянное платанами и несколькими чахлыми соснами, украшенное парой купален для птиц, клумбами с уже завядшими цветами и увитой диким виноградом беседкой возле стены часовни.

И вот я вышел в центр этого пространства, задрал голову и завопил:

– Брат Оливер!

– Да, брат Бенедикт?

Он оказался рядом со мной. Брат Оливер вышел из-за ближайшей сосны с кистью и палитрой в руках, и кротко моргнул, ожидая, пока я объясню – что мне от него понадобилось.

– Наконец-то, – выдохнул я. – Сейчас, наверное, уже 14:43, а то и 14:44.

– Брат Бенедикт? С тобой все в порядке?

– Все в порядке, – солгал я. – Там Роджер Дворфман.

Брат Оливер выглядел приятно удивленным, но не более того.

– Он позвонил?

– Он пришел! Он здесь и сейчас, бродит по кабинету!

– Он уже здесь? – Брат Оливер засуетился, не зная, куда положить кисть и палитру. – В моем кабинете?

– Нет, в другом. В канцелярии. В вашем кабинете братья Клеменс и Декстер, и я подумал, что не стоит…

Я замолк, потому что брат Оливер вновь исчез за стволом дерева. Последовав за ним, я увидел, как он сложил палитру и кисть к ногам своей последней сумрачной Мадонны, написанной, как ни странно, под явным влиянием Пикассо – думаю, сходство в изображении глаз не могло быть случайным – затем подобрал полы рясы и засеменил к боковой двери, ведущей в скрипторий. Я припустил следом.

Дворфман все еще мерил шагами пол канцелярии. Он остановился при нашем появлении, и я попытался рассмотреть мигающие красные цифры на экране часов, но его руки и предплечья все время пребывали в движении.

– Итак? – сказал Дворфман, глядя на меня поверх плеча брата Оливера. – Итак?

Очевидно, мне следовало представить их друг другу.

– Брат Оливер, – сказал я, – это Роджер Дворфман.

– Вот и вы, наконец, – сказал Дворфман.

Он привстал на цыпочки, стараясь казаться выше, и сурово нахмурился, глядя в живот брату Оливеру.

– Я заставил вас ждать? Мне очень жаль, – сказал брат Оливер. – Я рисовал во дворе. Зимний дневной свет идеально подходит для…

Дворфман нетерпеливо отмахнулся. Я так и не сумел различить цифры на запястье.

– «Дни мои, – сказал он, – бегут быстрее челнока».[51] Давайте перейдем прямо к делу.

Я был уверен, что брат Оливер, как и я, озадачен совершенно неуместными образами в отрывистой речи Дворфмана. Но брат Оливер спросил с явным удивлением:

– Это из Книги Иова?

– Глава 7, стих 6, – бросил Дворфман. – Ну же, если у вас есть что сказать мне – говорите. «Ибо жизнь наша – прохождение тени».

– Я не знаком с апокрифами,[52] – сказал брат Оливер.

Дворфман одарил его легкой улыбкой.

– Вы знакомы с ними достаточно, чтобы распознавать их. Премудрость Соломона, глава 2, стих 5.

– В ответ я могу процитировать лишь Первое послание к фессалоникийцам, – сказал брат Оливер. – Глава 5, стих 14: «будьте долготерпимы ко всем».

– «С терпением будем проходить, – произнес Дворфман, или кто-то другой, кого он цитировал, – предлежащее нам поприще».

– Сомневаюсь, – сказал брат Оливер, – что в изначальном контексте стих имел такой смысл.

– Послание к евреям, глава 12, стих 1. – Дворфман пожал плечами. – Тогда как насчет Послания Павла к Тимофею, где смысл сохранен? «Настой во время и не во время».

Он снова постучал пальцем по маленьким красным цифрам на часах, и на этот раз я их разглядел: 14:51. Не знаю, почему я ощутил такое облегчение, узнав точное время – наверное, это было как-то связано с присутствием Дворфмана.

– Я занятой человек, – сказал он, и это не была библейская цитата. – Сноупс, мой сотрудник, предоставил вам всю нужную информацию. Мы готовы оказать вам всяческое содействие при переезде. Учитывая обстоятельства, мы делаем больше, чем требует закон. Но вам этого недостаточно, вы хотели услышать то же самое от меня лично. Хорошо, теперь вы слышите это от меня лично. Мы возведем здание на этом месте.

– На этом месте уже есть здание, – напомнил брат Оливер.

– Ненадолго.

– Почему бы вам не взглянуть на него? – Брат Оливер сделал приглашающий жест. – Раз уж вы здесь, почему бы не осмотреть место, которое вы собираетесь разрушить?

– «Красота суетна», – сказал Дворфман. – Притчи, глава 30, стих 30.

Брат Оливер, похоже, начал горячиться. Он сказал:

– «Или не знаете, что говорит Писание?». Из Послания к римлянам, глава 11.

С той же быстрой легкой улыбкой Дворфман ответил:

– «Что же говорит Писание?»[53] Из Послания к галатам, глава 4.

– «Погибели предшествует гордость, – заявил брат Оливер, – и падению – надменность». Притчи, глава 16.

Дворфман пожал плечами, сказав:

– «И не делать ли нам зло, чтобы вышло добро». Послание к римлянам, глава 3.

– «Горе тем, которые зло называют добром, и добро – злом». Исаия, глава 5.

– «Грех не вменяется, когда нет закона», – настаивал Дворфман. – Послание к римлянам, глава 5.

Брат Оливер покачал головой.

– «Кто спешит разбогатеть, тот не останется ненаказанным».[54]

– «За все отвечает серебро»,[55] – с непоколебимой уверенностью произнес Дворфман.

– «Напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то»,[56] – презрительно сказал брат Оливер.

– «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, – Дворфман с высокомерным выражением окинул взглядом комнату, прежде чем закончить, – а у неимеющего отнимется и то, что имеет».[57]

Еще один нетерпеливый взгляд на часы.

– Думаю, мы достаточно наигрались, – сказал Дворфман, повернувшись к выходу.

На щеках брата Оливера возникли два ярко-розовых пятна, а пухлые руки сжались в бесполезные кулаки.

– «К вам сошел диавол, – объявил он, – в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени».[58]

Рука Дворфмана легла на дверную ручку. Он оглянулся на брата Оливера, снова сверкнув легкой улыбкой, как бы говоря: «теперь мы друг друга поняли», бросил еще один взгляд по комнате, и произнес напоследок:

– «Не возвратится более в дом свой, и место его не будет уже знать его». Книга Иова, глава 7, стих 10.

И он ушел.

Брат Оливер с протяжным выдохом выпустил сдерживаемый в груди воздух.

Покачивая головой, я заметил:

– «В нужде и черт священный текст приводит».[59]

Брат Оливер недоуменно посмотрел на меня.

– Это из Нового Завета? Я такого не припоминаю.

– Эээ, нет, – ответил я. – Это Шекспир, «Венецианский купец». – Я откашлялся и добавил: – Простите.