И посади дерево...

1.

На бревне сидел Шкатов. Сигарету покуривал, смотрел, как парни кроют крышу листами шифера. К обветрелому лицу и роскошным «чапаевским» усам Шкатова больше, пожалуй, подошла бы трубка. Но он курил сигареты «Прима». Шкатов на острове Байдукова человек был всем известный, уважаемый. И студентам нравилось, что рыбацкий бригадир уже который раз за последнюю неделю приходит поглядеть, как ловко они плотничают.

Добрая погода стоит нынешней осенью, солнце греет, как в августе. Гнуса нет — над Татарским проливом, над безлесым островом Байдукова веет ровный теплый ветерок. И по этой-то благодатной погодке пятнадцать студентов из Уральского политехнического института меньше, чем за два месяца сотворили из деревянных брусьев добротный одноэтажный корпус общежития будущих колхозников. И пусть смотрит Шкатов — студенты из УПИ без брака работают.

Сегодня начали крышу; Аркадий Токарев и Юра Пацук едва успевали брать из штабеля квадратные гофрированные листы шифера и подавать наверх. Двенадцать голых до пояса, загорелых парней быстро, без лишней суеты подхватывали листы, прибивали к пахучим сосновым доскам. Работа шла к завершению, и близость отъезда убыстряла дело.

Пятнадцатый член отряда, «штрафник» Вадик, ушел в распоряжение поварихи, колоть и таскать дрова. Вадика все еще держали в ежовых рукавицах и черном теле. Проштрафился он так примитивно и нахально, что именно эта примитивность проступка разозлила ребят. Он захворал, улетел вертолетом на Сахалин, а там чудесным образом исцелился и три дня гулял. Он, наглец, гулял, в кино ходил, танцевал с девушками, а его отряд в это время работал. Парни, узнав, здорово разозлились. И приговорили Вадика к немедленному изгнанию домой. Это была «высшая мера». Нарушитель чуть не плакал, каялся, клялся костьми лечь на этой стройке, но искупить свой позор. Он так лупил себя кулаком в грудь, что ребята понемногу стали его жалеть, заколебались насчет «высшей меры». Последнее слово оставалось за командиром отряда Володей Стебловым.

— Ладно, оставайся, — решил Стеблов, чувствуя настроение отряда. — Но учти, будем держать в ежовых рукавицах и в черном теле.

— Ребята, честное слово! Искуплю вину кровью и потом!

Он безропотно искупал вину на малопочтенной работе: носил дрова, помогал поварихе, мотался на рыбозавод за кетой. Его «самоволка» так и осталась единственным нарушением дисциплины за сезон. Командир Володя Стеблов, студент с радиофака, имел опыт: три сезона командовал студенческими отрядами на целинных землях. Его уважали за толковость. И за демократизм. Умел выслушать и, если дельно говорят, изменить свое мнение. Стеблов хоть остальным и ровесник, но единственный в отряде женатый. Сама по себе женатость еще не заслуга, но все же добавляла Володе авторитета — а как же, он умудренный опытом мужчина, глава семьи.

— Командир! Перекурить бы, а?

— Лады. Перекур, братцы!

Кто работал наверху, сошлись на середине крыши, сели, закурили. Пошучивали, посмеивались, поглядывали сверху на кровли поселочка, на трубы рыбозавода, на солнечную рябь пролива. Юра Пацук прислонил к стене очередную плитку шифера, сел на бревно рядом со Шкатовым.

— Кончаете, однако? — щурился на стройку Шкатов.

— Завтра кончим.

— Чего ж стекла не везде вставлены?

— Не завезли стекла.

— Худо. Это кто ж такой у вас руководитель-то?

— В самом начале прораб сделал разметку и уехал, больше начальства не видели. Чего надо — звоним по телефону, снабжают. Вот и все руководство.

— Робите вы хватко.

— Так привыкли.

— Ну и правильно. Через пень-колоду робить — самому противно.

Юре приятно одобрение Шкатова. Юра скромно похвалился:

— По договору мы обязались только стены возвести. Потом видим: за этот же срок можно и все здание построить, был бы материал. Ну и… Неприятно оставлять дело незаконченным. Если бы еще стекло сегодня доставили на остров, тогда можно уезжать со спокойной совестью.

— Домой, значит?

— Да, время уж. Скоро занятия в институте начнутся.

— Это вы кем будете? После учения-то?

— Кто кем. Я, к примеру, доменщиком.

— Прежде-то робил? Или прямо со школы в институт?

— Работал. Дома, в Нижнем Тагиле. На металлургическом комбинате. После ремесленного направили машинистом крана.

— На этой… на домне?

— В прокатном. Я и учиться собирался на прокатчика. Но в нашем наборе оказалось всего двое, которые на доменщиков хотели. Тогда ректор взял список, отчеркнул половину. И стали мы, кто до черты — прокатчики, а кто после — доменщики.

— Во как! Ловкий мужик ваш директор.

— Ректор, — поправил Юра. — Он по-своему прав: горновые да сталевары в то время очень были нужны, они и сейчас нужны. Мы, конечно, повозмущались, пошумели, да так и остались в доменщиках и сталеварах.

Со стороны материка неторопливо шел к острову вертолет. Шкатов проводил его прищуренным взглядом.

— Газеты приволок… — из кармана клеенчатой рыбацкой куртки Шкатов вынул пачку «Примы».

— На, закуривай.

— Некурящий.

Бригадир оглядел крепкую фигуру уральского парня.

— Легкие слабые, что ли?

— От домны копоти хватит. Мальчишкой пробовал, да спасибо отцу — вовремя ремнем выдрал: сперва, говорит, выучись зарабатывать на табак, а потом уж, если не поумнеешь, кури.

— Зарабатывать ты, видать, научился. Добровольно сюда или как?

— Ясно, добровольно. Я каждые каникулы в студенческом отряде работаю. Позапрошлый год — на целинных землях, за Актюбинском, камень ломал в карьере для новостройки. Прошлый год — в Магадане гараж строили и для силового кабеля траншею рыли. Нынче вот у вас. Интересно мир посмотреть. Ну и заработать не вредно. Студенту лишняя сотня — не лишняя.

— Родители не помогают?

— Я ж не хворый — с родителей тянуть.

— Другие ничего, тянут… Э, гляди, к вам с материка заявился ктой-то. — Он поднялся с бревна и стал смотреть из-под ладони в сторону посадочной площадки для вертолетов. Парни на крыше тоже заметили идущего к ним человека и заинтересованно смолкли.

— Наверно, из Александровска, общежитие принимать.

— Навряд ли. Приемочная комиссия — не один человек.

Юрий крикнул вверх:

— Володь, не знаешь, кто это?

— Инструктор райкома комсомола из Александровска.

Шкатов толкнул локтем:

— Вон какой залетка к вам! Хвалить, наверно.

Инструктор, такого же студенческого возраста паренек, в аккуратном сером костюме, в белой рубашке и при галстуке, издали еще снял велюровую шляпу и, словно дипломат с самолетного трапа, помахал ею.

— Привет славному строительному отряду!

Несколько ошарашенные этакой плакатной торжественностью, парни ответили с крыши нестройно:

— Привет…

— Здрасте…

Володя Стеблов проехал на заду по шиферу и спрыгнул с крыши.

— Здравствуй, Стеблов, — горожанин, задержав взгляд на грязной ладони Володи, все-таки пожал руку. — Ну как тут у вас?

— Кончаем завтра. Послезавтра на барже придем на материк.

— Торопитесь?

— А как же. Надо ребятам хоть на пару дней заехать домой, а к первому сентября быть в институте.

— Ага! Товарищи! Прошу всех сюда. Есть один оргвопрос.

Кое-кто приземлился. Иные остались на крыше.

— На галерке студентам привычнее!..

Парень, должно быть, работал инструктором недавно и свою неуверенность старался скрыть за маской этакой деловой рассеянности. Дескать, у работника райкома масса важных дел, но, как видите, студенческому отряду уделяется пристальное внимание. Он видел, что его явление народу принимается с веселой иронией, и потому держался еще солиднее. Поправил галстук, сунул руку в карман, вынул бумажку. Бумажка оказалась билетом на вертолет, и он отправил ее обратно в карман. Но все равно заговорил, как по шпаргалке:

— Товарищи! Трудящиеся нашей страны, охваченные небывалым подъемом…

Его слушали покладисто, не перебивали: пускай. Немного затянулся перекур, только и всего. Лишь когда он умолк, чтобы вытереть платочком вспотевшее лицо, сверху спросили:

— Слушай, а стекло привезут?

— …Откликнувшись на призыв комсомола, ваш отряд показал высокую сознательность, отличную организованность, что дало возможность в сжатые сроки завершить порученную вам стройку. Но, товарищи!..

Ребята на крыше переглянулись и попрыгали вниз.

— …В нашей акватории наступает сезон лова кеты. На острове обычно трудятся две рыболовецкие бригады. Одна из них будет скомплектована из прибывших по вербовке. Вторая бригада…

— Так бы сразу и говорил, — проворчал кто-то.

— Минуточку, товарищи, я еще не кончил!

— Все ясно и так. Пойми, друг, нам ехать пора. Домой ехать, понял? Что по договору, то мы выполнили и, как видишь, перевыполнили. А рыбачить — не договаривались.

— Товарищи! Наша славная молодежь проявляет…

— Да проявили мы, проявили! Уезжаем и — точка!

Стеблов крикнул:

— Тихо! Пусть доскажет.

Но тут неожиданно вмешался рыбацкий бригадир Шкатов:

— Хлопцы, давайте я тоже маленько скажу. Хлопцы, тут такое дело, со дня на день ждем — кета пойдет. Она, понимаешь, пойдет, а ловить некому. Она, понимаешь, идет недели две-три. А потом все, амба, кончилось. И ежели мы ее прошляпим, она уже не вернется! А у нас план. Это как, по-вашему? План-то не выполнив, как мы будем? Ни нам заработка, ни людям рыбки. Кета, она ж, сами знаете, какая рыба…

— До чего ты ушлый, Шкатов! Пришел, сидит, глядит… Понятно, почему ты к нам запохаживал…

— Как вы работаете, хлопцы, глядеть приятно. С такой бригадой я два плана сделал бы. Ну так как? Надо, хлопцы.

— И к первому сентября чтоб явились — тоже надо!

— Да будет вам, — засмеялся бригадир. — С первого числа все одно учиться не станете, верно?

— Ну и что? На картошку поедем, в свои совхозы.

— Совхозы везде свои, не заграничные. Только на Урале народу много, без вас выроют. А у нас вы — вся надежда. Без вас-я — бригадир без бригады…

Молчали. Переглядывались. Стеблов сказал:

— Топором, пилой, лопатой орудовать мы умеем. Но кету отродясь не лавливали.

— Не боись — сработаемся! А насчет картошки… Дадут вам справку, что задержали здесь на путину. Дашь справку, инструктор?

— Все будет оформлено.

Не столько в институт, сколько домой хотелось. Для дома и выкраивались считанные деньки. Но, с другой стороны…

— Как решим, ребята? — Володя Стеблов оглядел своих.

— Командир, а ты хоть помнишь, что у тебя семья есть?

— Но у вас-то нету. А один без вас я разве уеду? Или не останетесь?

— Выручайте, хлопцы, — тихо сказал Шкатов.

Кто-то вздохнул.

2.

Принимать стройку так никто и не приехал. Звонил прораб:

— Знаю, все знаю. Молодцы! Спасибо! Удачной вам путины!

— К черту! — искренне ответил Стеблов.

После ужина пришел Шкатов. Сидели на бревнышке возле барака-развалюхи, где студенты жили. Курили, трепались о том о сем. А потом Шкатов стал спокойненько «забирать бразды правления»:

— Вот что, хлопцы, договоримся на берегу. Что работа тяжелая будет, про то уж нечего… Про другое скажу. Запомните крепко: я бригадир, и мое слово — закон. Прикажу — хоть сутки подряд вкалывать будете. В дождик ли, ночью ли крикну — и чтоб как штык! Чтоб без волынки, быстро.

— Круто берешь, Леша!

— А как же еще? Вы сами без пяти минут начальство. Станете инженерами, станете тоже требовать…

— У нас так не требуют. Восемь часов и…

— А ежели авария? Допустим, что-нибудь там прорвет в вашей домне? Соблюдать будете «восемь часов»? У нас тоже прорвет — кету. Успевай лови. И еще: в море должен быть один командир. Иначе пока будем созывать производственное собрание да дебаты разводить — потонем к черту. Так что подчиняться беспрекословно.

— Абсолютная монархия?

— Нет, единоначалие.

— Ну-ну, учтем.

Парни в отряде сами грамотные, цену себе знают, крутого над собой властвования не потерпели бы. Все лето рыли котлованы, вкатывали на стены бревна, месили раствор для кладки — и знали, что все равно через какое-то время будут не плотниками, не каменщиками, а инженерами. Но зная это и будучи пока рядовыми, уже заинтересованно присматривались к руководителям.

На жесткое единоначалие Шкатова обидеться надо бы. Но не получилось обиды почему-то. Ладно, пусть пока, там поглядим по ходу дела, стоит ли он, чтобы ему этак подчинялись почти инженеры.

Утром приходил моторист с рыбозавода, цыган Коля. Рассказывал:

— Леня Шкатов — мужик правильный. На все руки мастер — лодку смолить, сеть чинить, уху варить. Хоть что умеет делать и смелый. Года два тому, зимой, к нам на остров забрел с материка шатун. Ну, медведь, который на зиму в берлогу не залег, бродит, злится. Опасный зверь шатун. Леха с бригадой тогда в прорубях навагу ловил, с промысла шел один да и нарвался на медведя. Ружье при нем всегда, он и стрелил — если на шатуна нарвешься, то уж стреляй, иначе труба твое дело. Леха и стрелил и как назло подранил только. Перезарядить некогда — шатун вплотную прет. Если бы струсил Леха, растерялся — все, хана. Но, говорю, смелый он: ножом медведя кончил. Шкура и сейчас над кроватью у него висит. Не-ет, повезло вам с бригадиром, правильный мужик.

3.

…Князь Александр, стоя по колено в воде, оглянулся. Татарские конники хлестали нагайками мужиков. «Эй, чего вы орете! Рыбу испугаете!» Князь пошел на берег. И так он шел по-княжески бесстрашно, что, почуяв в нем вождя, опустили ордынцы нагайки. Мурза сощурился: «Ты кто будешь?» — «Князь здешний, Александр». — «Тот, что на Неве шведов бил?» — «Он самый». — «А теперь чем занимаешься?» — «Рыбу ловлю». — «Али другой работы не нашлось?» — «А эта чем плоха?»

В самом деле, чем плоха работа? И из князя хороший бригадир…

Вдруг, заглушая голос князя Александра, раздался в зале зычный голос бригадира Шкатова:

— Механик, стоп! Погоди крутить! Кто тут есть студенты? Выходи бегом! Кета пошла!

Через полчаса Шкатов привел бригаду на морской берег.

— Долго собираетесь, однако. Другой раз быстрей надо. Вон она, голубушка, иде-ет!..

Море как море. Звезды над ним. Ветерок небольшую волну гонит. Где кета?

— Хлопцы, на кунгас! Быстро! Вы двое на берегу останетесь, пятовыми, будете у закрепленного конца сети. Ну, хлопцы, начали путину!

Шкатов махнул рукой мотористу, взвыл мотор, лодка пошла, потянула за собой кунгас. Темный пологий берег отступал, с кунгаса к нему тянулся трос — «пятовый» конец сети. Бригадир показывал, как ловчей выбросить за борт сеть. Кунгас качало, дул холодный северный ветер. Накануне выдали всем шляпы-зюйдвестки, похожие на шляпы сталеваров, и клеенчатую робу, в которой тепло не держится, хотя и ветром не так прохлестывает. Но скоро тяжелая сеть нагрела парней — аж вспотели. Бригадир стоит на носу кунгаса, кету высматривает, где она там в черных ночных водах. И поглядывает, ладно ли хлопцы сбрасывают сеть.

Описав в море широкую дугу, кунгас плавно подворачивал к берегу. Там во тьме плыли сигаретные огоньки.

— Марченкова бригада выходит, однако, — заметил Шкатов. И «шкатовцы» молчком, каждый про себя, погордились: мы первые! Юра Пацук не утерпел:

— Долго они чухались.

Бригадир ответил без хвастливой нотки:

— Так и быть должно.

— Почему? Потому что ты нам с ходу самодержавную мораль прочитал?

— Чего мораль… Каждый бригадир одинаково требует. И Марченко — бригадир меня не хуже. Но со своим народом намучается, факт.

— А что?

— Вы — сработались. Вы — коллектив готовый. А у него вербованные — с бору по сосенке, из них сколотить работящую бригаду — длинная маета… Ну, хлопцы, прыгайте в воду. Тут мелко, к берегу кунгас не подойдет.

4.

Две бригады на острове. Студенты и вербованные. Вербованные начали появляться с неделю назад. Большинство шло на рыбозавод, разделывать и солить кету. Десять человек, молодых и крепких, Марченко отобрал к себе в бригаду. Но еще до начала путины половину пришлось выгнать — вербованным выдали подъемные, и Марченко, наблюдая, кто как прогуливает деньги, переформировал бригаду.

Вербованные — народ неустойчивый, выпить и подраться склонный. В первые дни они в клубе на танцах сунулись с кулаками на матросов с траулеров, да те дружно дали отпор. Драчуны утерлись и полезли к студентам. И опять ничего у них не вышло: студенты на провокации не поддавались. Ничего вербованным не оставалось, как драться меж собой. Что они и делали. И если уж они не умели дружно драться, то работать — тем более.

А бригадиры жили между собой дружно. Если одному посчастливилось притонить добрый улов, он не таил удачного места, советовал по-приятельски: валяй, спробуй со мной рядом. Но соперничество между ними всегда было, каждую путину: кто больше добудет рыбы.

Оба бригадира разные. Алексей Шкатов порывистый, непоседливый, рисковый. Марченко нетороплив, упорен. Шкатов любил закинуть сеть наудачу, где-нибудь на новом месте. Марченко выжидал и действовал наверняка.

Юре Пацуку по душе шкатовский риск, активный поиск. Однажды он спросил бригадира:

— Почему Марченко сидит на берегу, ждет, когда косяк сам к нему придет? Много ли так-то наловит?

Бригадир подумал, почмокал сигаретой.

— Каждый должен так робить, как ловчее ему свой характер использовать на полную катушку. Личные, значит, качества. Я ведь нездешний родом. В детдоме рос, от моря далеко. Вполне уж взрослым сюда приехал. И поглянулось оно, море-то. Промысловое дело завлекло. На всю жизнь, однако. Вот Марченко, тот и родился здесь. Старший брат рыбак был не нам чета, да в шторм затонул кунгас, вся бригада погибла. Сам Марченко с сопливых годков на путине, море и рыбу нутром чует. Вот потому я ищу кету, а он ее ждет.

Шкатов пригнулся от ветра, прикурил сигарету. Добавил:

— Еще вот что учти, Юра, начальник будущий. Допустим, кинули мы сеть на пробу. Притонили, а в сети нет ни черта. Бывает у нас такое, верно? И вы ничего, бригадира матом не крестите, что зряшную работу пришлось делать. Потому что вы коллектив крепкий, устойчивый. Знаете: в другой раз рискнем, вдвое больше возьмем. А марченкова братия другого раза, удачного-то, ждать да искать не захочет, раскиснет от пустых сетей. Вот так, Юра. Всегда учитывай, с каким коллективом дело имеешь. И еще: когда неудачи на тебя косяком прут, умей не раскисать и людей к тому приучай…

Сам Шкатов неудачи переносил легко. Дескать, не все коту масленица, бывает и великий пост. Пословицей вовремя, прибауткой умел сгладить у ребят досаду от пустой сети. Может быть, поэтому все и считали Шкатова везучим.

Впрочем, случилось Юрию однажды увидеть бригадира сильно приунывшим. В этот день Юрий в море не ходил, его оставили на рыбозаводе выгружать кету. Лов шел удачно, к пирсу завода подходили кунгасы, разгружались и уходили за новым грузом. Все шло нормально. Но после полудня задул норд, на море разгулялась волна, и кунгасы уже не появлялись. Директор рыбозавода то и дело выходил на пирс, тревожился:

— Синоптики обещают шторм. Кабы не сплоховали ребята в море.

На волнах запенились белые барашки. А к сумеркам шторм достиг шести баллов — для маленьких кунгасов опасно. Пацук несколько раз бегал к себе в барак — ребята еще не вернулись. Пришли они ночью, пешком, — кунгас шторм выбросил на отмель далеко от поселка. Шкатов, мрачный, смолил сигаретой беспрерывно.

— Брось ты, — утешал его директор рыбозавода. — Легко еще отделались, сами целы.

Усталые, промокшие парни жалели улов.

— Какая рыба шла! Одна к одной!

Шкатов покачал головой:

— Не в рыбе дело. Кета все равно погибает, когда в Амуре отнерестится. Икра — вот чего до слез жалко! И людям не досталась, и рыбы из нее не выйдет, пропала зря.

В ту ночь Шкатов домой не пошел и спать не мог. Сидел глядел на огонь в печке. Маялся, все икру жалел. Чуть свет побежал на рыбозавод, взял трактор с волокушей и поднял невыспавшуюся бригаду. Безропотно встали и пошли за бригадиром к оставленному ночью кунгасу.

После отлива он оказался метрах в тридцати от воды. С него рыбу разгрузили в волокушу, хоть часть улова спасли. И все-таки много протухшей кеты пришлось зарыть в землю.

5.

Второй раз за это утро они притонили сеть к берегу, сошли с кунгаса. Шкатов насторожился вдруг, прислушался. Метров на сорок от воды желтела песчаная полоса, а дальше, куда не достигал прилив, шел бурый кустарник. Едва смолк лодочный мотор, из-за кустарника послышались крики, ругань.

— Вот дьяволы! — Шкатов сплюнул на песок.

— А кто там?

— Да марченкова бригада шумок устроила. Пойти поглядеть. — Заметив, что парни тоже намереваются вслед за бригадиром, приказал: — Никто никуда. Пока без меня выбирайте сеть помалу. Володя, ты тут командуй.

— Ты что же, Леша, один на рожон полезешь?

— Не один, там Марченко. А вы — никто никуда. Поняли?

И побежал к кустам.

Вернулся через полчаса. Парни бросали в кунгас кету. Но прервали работу и, стоя по колено в воде, смотрели вопросительно на бригадира.

— Вы чего, как ровно столбняк на вас нашел? — укоризненно сказал Шкатов. — Живей, хлопцы, живей! Рыба — продукт скоропортящийся.

Он тоже полез в воду. Лишь когда моторка увела на буксире полный до края борта кунгас, бригадир сел на песок, закурил свою «Приму». Покрутил головой:

— Вот дьяволы, а!

— А чего они там?

— Дурной народец, такого еще вроде у нас не подбиралось. Вчера план сделали.

— Какой? Месячный?

— У нас месячного нету. Сезонный. Его они и сделали. Марченко им и сказал, подбодрить хотел. А те по-своему сообразили: раз, мол, план сделан, то и конец, отметить надо. Тут косяк идет богатый, знай бы лови, а они — по зубам друг дружку лупят.

— Почему же ты нам не велел вмешиваться?

— А не ваше то дело.

— Только твое, что ли?

— Да, мое. У нас на острове милиции нету, у нас — дружина. Мы с Марченко — дружинники.

— И вдвоем справились с целой бригадой?

— Какая, к черту, бригада… Каждый за себя. Ни работать, ни драться не могут по-человечески… Ну, Марченко сегодня ловить не придется, сегодня его бригады, считай, нету. Сколько рыбы упустили!

— Леша, они выполнили план, а мы? Неужели наша бригада хуже?

— Мы? Если так пойдет кета, мы завтра два плана закруглим.

— Два? Что же ты молчал!

— А зачем кричать? Разве в том смысл: план или два сделать? Надо так, чтобы работу до конца и — точка! Тогда и подсчитывать можно, сколько планов выполнено.

— Ты думал, что мы, узнав про два плана, тоже напьемся?

— Нет, этого не думал. Знаю, у вас в отряде сухой закон. Да ведь устали? Домой охота? Ну и поопасался. Сейчас сказал — так уж к слову пришлось.

— Перестраховщик ты, Леша. Не веришь нам.

— Верю, хлопцы. Но надо, как это по науке говорится, учитывать психологию. Ну, обиделись, что ли?

— Да ладно уж…

Часа через два кетовый косяк прошел. Парни повалились на песок отдохнуть, а бригадир ушел на моторке поискать рыбу в другом месте.

— А и правда — смелый он, — сказал Юрий. — Хоть на медведя с ножом, хоть на пьяную ораву с голыми руками!

— Леха — бригадир мощный, не спорю, — согласился Стеблов. — Но и Марченко не хуже. Понимаешь, не в руководителе дело, а в коллективе.

— От своей бабушки слыхал я пословицу: каков поп, таков и приход. Если бы Марченко так же круто заворачивал…

— …То и вовсе бы дело не пошло. Коллектив создать потруднее, чем кету поймать, и за месяц тут ни Марченко, ни Шкатов ничего не смогут.

Вадик приподнялся, сел.

— Кончайте проблемный спор, вон Леха бежит.

По отмели быстро шел бригадир.

— Хлопцы, а ну попробуем вон за тем мыском!

Студенты уезжали с острова в конце сентября — только-только к началу занятий в институте. Сделали три плана. Марченковы вербованные дали только полтора. Студенты втихомолку гордились собой, не хвалясь, не торжествуя явно, — Шкатов похвальбы не любит.

Перед разлукой он пригласил бригаду к себе домой на пельмени — жена состряпала их из какой-то даже для здешних мест редкостной рыбы. И сам бригадир, и жена, и сын-семиклассник удивлялись, почему это уральцам вроде бы не нравятся такие вкусные пельмени. Вежливые студенты отвечали: «Что вы, очень вкусно!» Но долго после этого ничего рыбного им и на дух не надо было.

Потом пили крепкий чай, со вкусом, неторопливо говорили.

А над семейной кроватью Шкатовых висела шкура медведя-шатуна.

6.

Это был последний «полевой» сезон Юры Пацука. Не довелось уж ему больше ездить в дальние края со строительными отрядами. Потому что кончалась его студенческая судьба, начиналась инженерская — доменная. И было немножко жаль ту, ставшую привычной, дружную студенческую жизнь — сложилась она удачливой, увлекательной, многое дала парню.

Ведь что он знал до этого? Нет, кое-что все-таки знал и умел — рабочая семья Пацуков прочно вложила ему в характер трудолюбие, честность, сметку в любом деле. Привычка, влечение ко всяким механизмам, к рудам и огню, к железному делу у уральцев, можно сказать, в крови. А Пацуки, несмотря на украинскую фамилию, полагали себя коренными уральцами: еще лет, может, двести тому назад далекий их предок, как гласит семейная легенда, выигран был в карты заводчиком Демидовым у малороссийского помещика.

Отец, Яков Пацук, специально как-нибудь ребят не воспитывал, не произносил речей на моральные темы. Он вообще не речист. Придет, бывало, с работы, поест и обязательно найдет себе занятие по хозяйству. Скучающим, зевающим его не видывали. Про мать и говорить нечего — даже сейчас, в благоустроенных квартирах, матерям забот хватает. А в былые времена, в избе или в бараке, при многодетной-то семье? Дров наколоть, печь истопить, воды принести, убрать двор — все необходимо, повседневно, от жизни неотделимо, привычкой становится. И доставляет удовольствие, здоровое, нормальное удовольствие — видеть добрые результаты стараний своих.

И еще родители, тоже немногословно, приучали надеяться только на свои силы, не ждать и не требовать благ от других. В семье невелики были достатки, хотя все сыты и одеты. А если хочешь что-то сверх того — заработай сам. Задумал ты полезное дело — тебе люди помогут. Но помощь не означает, что за тебя сделают другие. Сам должен суметь. Если другие — какой же в этом интерес, радость какая? А уж что и за работа — без радости? Маета одна.

Ребята Пацуки, привыкшие всякое дело исполнять на совесть, и учились успешно. Закончив восемь классов, Юрий пошел в ремесленное училище при металлургическом заводе, на котором отец работал. Парень торопился профессию получить. А учиться, так это и в вечерней школе можно.

Но — не хватало чего-то. Чего же? Деньги — заработок для холостого хлопца достаточный. Профессия — тоже ничего, подходящая в общем-то. Или нет? Может, не по характеру профессия? Пока осваивал, все шло распрекрасно. Освоил — малость скучать стал. А скучать человеку вредно. Работа крановщика, она ведь кому как. Вот работает в одной с Юрой смене женщина-крановщица, отличная крановщица, и нисколько не огорчает ее монотонность, скуки нет. Потому, наверное, что дома, в семье, у нее хлопоты кипучие — ребятишки, больная свекровь, огородишко. В общем, хозяйство. И в монотонности крановой смены отдыхает она от суеты домашней. А в семье — от цеховой монотонности. Ей ладно, а Юрию надоедает вечное «майна — вира».

Кончилась смена — и уж он сам себе хозяин и командир. Взрослый же, рабочий и самостоятельный. Но и опять чего-то не хватает… Ну куда девать свою самостоятельность? Деньги тратить, время убивать? С разными компанийками, на танцы, на выпивки? Получалось — что-то вроде удовольствия. Но до того легкое, примитивное — «побалдели», потрепались, послонялись, время убили — скука берет, душа не принимает. Что-то такое сделать бы… А что сделаешь за бутылкой? Получается разлад: хочу одно, а делаю другое.

Конкурс в Уральский политехнический институт — восемь претендентов на одно место. Но выручила добросовестная учеба в школе, прочные знания.

Стал Юра студентом. И скоро понял: вот оно то, чего не хватало! Среди начитанной, эрудированной студенческой братии хочешь не хочешь, а расширяй кругозор, читай больше, соображай, делай выводы. Расширившийся кругозор раскрыл и массу самых разнообразных интересов. Чем дольше в этой среде вращался, тем больше знаний хотелось. Пошел в строительный отряд — дальние края повидал.

Теперь, приезжая ненадолго домой в Нижний Тагил, встречаясь с прежними приятелями, замечал — чужие они совсем, неинтересные. Вон двое из них работу бросили, бездельничают. «Как жизнь, парни?» — «Нормально». А какое уж «нормально»?

Да, серенькое житьишко. Раньше этого не замечалось. На многое глаза открыли студенческие годы.

Было жаль, когда по окончании института пришлось расстаться со студенческой братией. Разъехались парни по домам, чтобы после недолгого отдыха приступить к делу, которому их учили.

Напоследок Юрий и еще двое выпускников подрядились прорыть траншею для теплотрассы на Свердловском винном. Заработав денег, укатили в Гагры.

1.

Они сидят в сравнительно тихом и чистом помещении пульта управления. Разговаривают. На пятой печи, у опытного мастера Ивана Саввича Хорошего, должен Юрий пройти двухнедельную стажировку. Мало ли, что он дипломированный инженер. Диплом без практики — бумага. Вот стажировку пройдет — горновым его поставят. Привыкнет в горновых — переведут газовщиком. А уж потом — в мастера. Когда оно будет, в мастера-то? Смотря по способностям.

— Ничего, работать у нас можно, — говорит мастер. — План даем. На заработки не жалуемся. Но, конечно, все время гляди в оба, за печью следи, «посуду» с диспетчера выжимай, чтоб вовремя была. В общем, крутимся, как бесы. А так ничего, работать можно, если…

Но тут мастер вдруг сам себя прервал, насторожился, прислушался. Толстые кирпичные стены приглушают гул печи. Никаких перемен в этом приглушенном гуле Юрий не уловил. Непонятно, к чему прислушиваются мастер и газовщик. Идет выпуск чугуна. Нормально идет. Когда выпуск идет нормально, у Ивана Саввича нет привычки выходить на литейный двор — доверяет опытным горновым.

Но сейчас по каким-то неуловимым признакам то ли услышал, то ли учуял неладное. Встал, поправил на голове каску, махнул Юрию: пойдем.

— А что случилось, Иван Саввич?

— Кокс опять прет.

Вышли на железный мостик. Высокий потолок, дальние углы кажутся затемненными, и оттого литейный двор предстает огромным. В центре его — площадка перед печью, ярко освещенная желтым светом, из летки бьет с ревом ослепительный фейерверк… Летка стреляет, плюет, брызжет сгустками пламени, искрами, отогнала подальше людей и бушует неистово, неуправляемо, как ей, печи, захочется. Кабина мостового крана словно повисла в горячем воздухе, и крановщица, прикрыв вачегой лицо, смотрит завороженно на пламенную стихию внизу. Юрию показалось, что люди испуганы, растеряны, не знают, что делать с печью, а печь видит их растерянность и торжествует, рычит от удовольствия, плюется в них лавой.

Расплавленные брызги летят обильно и далеко, падают на песок литейного двора, искристо сияют. Вторую смену Юрий Пацук проходит стажировку у печи, не раз видел нормальный выпуск чугуна: красивый, послушный, сияющий ручей в золотых песчаных берегах желоба. Что же случилось? Что теперь будет? Юрий оглянулся на мастера. А тот — стоит смотрит. Надо же что-то делать!

Старший горновой с ломом в руках стоит внизу, из-под широкополой войлочной шляпы через прозрачный щиток смотрит на сноп огня у летки, оглядывается на мостик, где стоит мастер. Из двери пульта вопросительно высунулся газовщик.

Должно быть, Иван Саввич чего-то ждал, на что-то надеялся, пока допустимо было надеяться. И дождавшись — или не дождавшись — поднял руку, отвел ее в сторону газовщика, и тот выпрямился, готовый по маху этой руки…

Но маха не последовало — фейерверк сам собой пошел на убыль. Печи надоело хулиганить. Летка еще поплевывала кусками горящего кокса, сыпала искрами, но из-под искр поплыл в желоб густой, плавный ручей металла. Тотчас горновые поспешили к ручью, помогая ломами. Иван Саввич так и не сказал ничего, переглянулся со старшим горновым и ушел в пульт.

Юрий стоял на мостике, пока горновые не закончили выпуск. В воздухе искрились легкие кристаллики графита, словно черные снежинки опускались на железный настил мостика.

Старший горновой на момент зашел к мастеру доложить, а потом встал к дистанционному пульту. Массивная электропушка плавно, даже грациозно, повернулась к печи, приникла жерлом к летке. Летка потухла. Горновые принялись убирать литейный двор, бросали в большой железный короб тяжелые, еще горячие куски скрапа — смешанного со шлаком чугуна.

Юрий думал: здорово все-таки правильно, что он, проучившись пять лет, имея диплом инженера, приходит на печь рядовым рабочим, пока даже не старшим, а просто горновым. Что умеет сейчас инженер Пацук? Разве может он выжидать до последнего момента, как Иван Саввич? Нет. Потому что еще не чувствует печи. Что в ней расстроилось? В институте изучали нормальный ход плавки, а всякие ее выкрутасы не изучишь в теориях. Нет, не скоро инженер Пацук станет мастером-доменщиком. Диплом — аванс. Заслуженный — Юрий не привык ничего получать даром, — но все-таки только аванс. Окончательный расчет за пять лет институтской учебы еще предстоит.

Жаль вот только, у мастера Хорошего работать вряд ли придется. Ивана Саввича годы к пенсионным близятся, опыт богатый. С таким опытом можно, конечно, стоять на мостике и спокойно посматривать, как бушует печь… Но его бригада укомплектована. Юрий вернулся в помещение пульта. Мастер по телефону докладывал о выпуске начальнику смены. Газовщик делал записи в сменном журнале.

— Да, все нормально, — закончил мастер и положил трубку.

— Иван Саввич, неужели это нормально?!

— Что именно? Кокс-то поперло? Да можно назвать и нормой у нас. Потому что часто происходит. Я ж говорю, надо глядеть в оба.

— А причины?

Мастер пожал плечами.

— Кокс дают неважнецкий, леточная масса тоже попадает дрянь. Леточная масса — это глина, которой летку запечатывают. Изучали, говоришь? Вы нормальную изучали, про дрянную вам не говорили. Ну вот, когда масса недоброкачественная да при таком же коксе — раздирает летку. — Хороший расшеперил узловатые пальцы и изобразил, как летку раздирает.

— И что же тогда делать?

— Снять воздух. Кокс как бы отрежется от жидкого металла, и выпуск пойдет гладко.

— А почему сразу не сняли воздух?

— Так это тоже плохо. Снял воздух — понизилось в печи давление. Понизилось давление — шихта холодная вниз осядет. Ну? Что тогда?

Это было из теории, а теорию Юрий знал.

— Интенсивность хода печи будет заторможена.

— Правильно. Следующую плавку минут на двадцать, а то и на полчаса затянули бы. Вот я и выжидал — может, обойдется. И обошлось. Пока идем почти в графике.

— Иван Саввич, а вы ведь собирались снять воздух?

— Хотел было. Тут главное — момент не упустить, иначе летку вовсе разворотит, потом больше времени потеряешь.

— Как вы узнаете, когда можно подождать, а когда уже нельзя?

Хороший иронически улыбнулся:

— Ты, парень, за две смены хочешь все доменные секреты постичь? Похвально. Но так не бывает. Я тебе и рассказал бы, да не сумею. Печь чувствовать надо. С печью — как с женой: иной раз и прикрикни, а бывает, промолчи, дай ей покричать, сама успокоится. Да ты ведь холостяк, не знаешь, что такое жена… В общем, тут, как в семейной жизни, нет на все случаи готовых рецептов. Так что давай приглядывайся.

В помещение пульта зашли горновые. Перекурить, передохнуть. Остыть после каверзного выпуска. Иван Саввич подсел к ним. Через плечо газовщика Юрий заглядывал в сменный журнал. Газовщик улыбнулся ободряюще:

— Ну как? Нравится у нас?

— Ага.

— Давай привыкай. Ничего, в доменном работать можно.

От начальника смены, от мастера, теперь от газовщика Юрий слышал это: у нас работать можно. И еще проскальзывало: пока. С самых первых дней создалось у него впечатление: доменщики довольны, гордятся, что их цех «идет ровно», однако в глубине души как будто не уверены, что эта благополучная ровность — устойчива. Словно ждут каких-то неведомых сюрпризов. Интересно почему? Или предвидение неприятностей тоже достигается практикой?

2.

Работать горновым ему так и не довелось. После стажировки у мастера Хорошего он легко сдал экзамен по техминимуму и технике безопасности и — опять попал на стажировку, теперь у газовщика. Предстояло «шагнуть через ступеньку»: газовщик — правая рука мастера. Юрий робел перед такой ускоренной карьерой. Что ж, на сей раз ему просто повезло.

В доменном цехе намечались значительные перемены в «среднем звене» — среди мастеров, газовщиков, старших горновых. На Нижнетагильском металлургическом рядом с пятой печью шла к завершению стройка шестой доменной печи, одной из крупнейших в мире. Емкость шестой будет больше, чем емкости первой и второй, вместе взятых. Для обслуживания новейшего сверхмощного агрегата готовились заранее самые квалифицированные, самые опытные доменщики Тагила. Сразу стало не хватать специалистов на прежних печах. Чтобы пополнить бригады, администрация должна была срочно подготовить новых горновых, мастеров, газовщиков. Если горновыми шли выпускники технических училищ, то на должность газовщика и мастера желательны инженеры.

И опять его «патрон» — газовщик — сказал:

— Давай, Юрка, осваивай. У нас пока что работать можно.

Юрий засмеялся:

— Что вы все меня уговариваете: можно в доменном, можно… Раз я на доменщика учился, мне здесь и работать нужно. А раз нужно — значит, можно. А вы уговариваете!

Газовщик курил, раздумывал. После длинной паузы ответил:

— Может, мы не тебя — себя уговариваем.

— Как так?

— Да так… Говоришь, учился на доменщика, ну и гляди сам, смекай, чем других спрашивать. Займись-ка лучше клапанами.

Не зря в газовщики берут инженеров. Сложное это дело, дыхание домны.

Дышит она, как и человек, воздухом. Только обычного давления воздуха в одну атмосферу ей мало, ей надо 2,7 атмосферы, потому что большая она и могучая. Но хоть и большая, и могучая, и рычит грозно, а — нежное создание. Холодный воздух ей вреден — остынет, расстроится. Газовщик следит, чтобы воздух был хорошо прогрет, давление в норме и фурмы — дыхательные горлышки домны — не прогорали, охлаждались водой бесперебойно.

Когда человек делает тяжелую работу, он дышит часто, глубоко. Домна — тоже. Когда «идет» она на форсированном режиме, дайте ей воздух на полное дыхание! Дайте кокс, агломерат и воздух, подогретый в воздухонагревателях. Чем подогретый? Смесью доменного и природного газа. За подогревом обязан следить газовщик.

Есть у домны и «выдох» — доменный газ, выходящий через «трахеи» — газоотводы. Если кокс и агломерат недоброкачественные, то в доменном газе много пыли, газоотводы засоряются, забиваются осевшей на их стенках пылью — принимай меры, газовщик!

Воздухонагреватели, фурмы, газоотводы — весь «дыхательный аппарат» печи под личной ответственностью газовщика. Место газовщика — в комнате пульта управления, куда сходятся все «нервы» доменной печи: здесь приборы, большая световая схема агрегата. Микрофон громкой связи. Шесть телефонов — больше, чем на столе у иного руководителя треста. Хозяйство старшего горнового — литейный двор. Место мастера всюду, где он в данный момент нужен. Но газовщик — как на корабле первый помощник капитана — «правая рука» мастера по всей технологии печи. Если мастер занят чем-то срочным, газовщик берет на себя командование агрегатом. Вся команда печи тогда признает полномочность газовщика и слушается его. При начинающем, неуверенном еще в себе мастере ставится — для надежности — более опытный газовщик. Когда же газовщик новый, тут уж мастер старается передать ему свой опыт, чтобы «правая рука» в случае чего не суетилась бестолково, не шарила испуганно в «карманах» памяти, отыскивая институтские рецепты, а находила правильный и быстрый практический выход.

…Юрий сам по-настоящему не заметил, как превратился из стажера в полноправного газовщика. Плавно как-то это вышло: сегодня подменил отлучившегося товарища на два часа, завтра на полсмены, а там и совсем перевели газовщика их бригады в другую смену, а Юрию сказали:

— Видишь, работать некому. Действуй, парень, не робей. Мастер у тебя дока.

Проходит месяц, полтора. Начинает Юрий понимать и печь, и мастера. Но говорят опять:

— Пойдешь на вторую печь, в бригаду Артюшенко. Ничего, ты уже освоился, справишься.

Работал под началом мастеров Хорошего, Сухого, Захарова, Кондюрина, Адушева. И на малогрузных печах довоенной еще постройки, и на самой новой — пятой. Разноцветная получилась практика.

Юрий понимал, что не «от хорошей жизни» гоняют его по бригадам. Он делал то, что единственно оставалось толковому парню в подобной ситуации, — впитывал, запоминал все это многоцветение плавок, печей, стилей руководства. В лихорадке цеховых будней старался отделить главное от второстепенного, нужное от лишнего.

3.

Выдался свободный вечерок — никаких занятий, никаких компаний, никаких свиданий. Или нет, свидание назначено было, договорились с одной девчонкой встретиться и в кино сходить. Девчонка оказалась ненадежная — не пришла.

Отправился в кинотеатр один. Фильм широкоэкранный, цветной, но серый-серый и скука одна! Покосился Юрий направо, налево. И видит — рядом молоденькая девушка тоже позевывает в ладошку.

— Что, девушка, скучно? — шепчет Юрий.

— Так… Не очень.

— Что — не очень?

— Фильм. Мне такие не нравятся.

— А какие нравятся? Про любовь?

— Почему обязательно про любовь? Разные нравятся, только чтоб интересно было…

Помолчали. На экране откуда-то куда-то шел человек. Вот ноги шагают, вот руки помахивают, вот весь он идет. Долго идет.

— Лучше бы в «Сталь» пойти, — шепчет Юрий.

— А это что — «Сталь»?

— Кинотеатр в Техническом поселке. Вы разве не тагильчанка?

— Нет. Я из Красноуфимска, сюда к сестре в отпуск приехала. А что в «Стали» идет?

— Забыл. Афиша такая яркая, а название забыл.

— Здесь тоже афиша яркая.

До конца сеанса они шептались, тихо-тихо, чтоб не мешать людям. И удивились, когда кино кончилось, — как, уже? Включили в зале свет. При свете соседка оказалась очень приятной черноволосой девушкой. Тоже с интересом прищурилась на Юрия.

— Может быть, в «Сталь» теперь поедем, еще что-нибудь посмотрим? — предложил он.

— Нет, поздно уже. Мне домой нужно засветло.

— Я вас провожу?

— Не надо.

— Почему?

— Ну… С какой стати?

Он ее все-таки проводил — на трамвае. Славная оказалась девушка. Юрий сам недолюбливал, когда иные его приятели вот так, ни с того ни с сего знакомились с первыми встречными девчонками, навязывались провожать, врали им, что на язык взбредет. Но с Людой он чувствовал себя свободно, разговор сам собой лился. Она врач-терапевт. Закончила Свердловский мединститут, направили в родной Красноуфимск. Живет там с родителями.

Еще выяснилось, что Красноуфимск — город маленький, меньше Тагила намного и не такой красивый. И что Тагил она знает плохо, не только в кинотеатре «Сталь» не бывала, но и во Дворце культуры, и в парке металлургов. И о самом металлургическом комбинате туманное имеет представление: трубы, разноцветный дым из них, вот и все.

Чтобы исправить этот пробел в ее кругозоре, Юрий порекомендовал ей прийти завтра вечером ко Дворцу культуры НТМК, он ей и Дворец покажет, и парк, ну и вообще все интересное. Потому что как же так — жить на Урале и не знать Нижнего Тагила.

Люда сказала, что, может быть, и придет завтра. И пришла. Юрий, как подобает гостеприимному хозяину, провел ее во Дворец. Посмотрели, как тренируются самодеятельные артисты народного цирка, послушали репетицию хора. Потом пошли в парк. На танцплощадке ей не понравилось. Бродили по аллеям. Стало смеркаться. Он опять ее проводил. Пешком.

4.

В первое время его назначали в бригады кадровых мастеров. Такая традиция издавна укрепилась в доменном производстве: молодой газовщик при старом мастере. Если по неопытности прошляпит где, начудит — опытный мастер сумеет быстро выправить положение, и выйдет — парню наука, производству без ущерба.

Привычка Юрия делать все на совесть, чтоб потом полюбоваться хорошим результатом, помогла ему довольно скоро освоить сложную практику работы газовщика. Спустя полгода считалось уже, что газовщик Пацук при любом мастере справится и на любой печи.

А у печей характеры, как у людей, — разные. И возраст тоже. Первая и вторая печи — ветеранки. Довоенной постройки — 1940 года. Юрия на два года старше. Они давали металл фронту, они воевали. Отлично воевали.

За год до Победы в их строй встала третья печь — призывница военного времени. Они втроем пережили войну, совершив немало трудовых подвигов.

В 1952 году родилась четвертая печь, а в 1959-м вот эта, последняя, ДП-5.

Разные возрасты, разные нравы. Малогрузные ветеранки покладисты, добродушны. Их строили без излишней горячки, основательно, надежно. Сравнительно молодая ДП-5 — капризная девушка. Но если с нею хорошенько познакомиться, то дружить можно. На то и специалисты, чтобы предвидеть и предотвратить капризы порученной им техники.

Все это ясно. Однако чем больше Юрий входил в трудовую колею доменного цеха, тем больше недоумение охватывало его. Доменный цех постоянно работал в нездоровом напряжении. Да, план выполняется. Порой чуть с избытком, порой чуть с недостачей, но план выполнялся. Доменщиков хвалили за четкую работу, за месячные и квартальные благополучные итоги. Но теперь Юрий различал под внешним, «цифровым», благополучием застарелую болезнь… Или нет болезни? Только кажется Юрию? Может быть, это и есть нормальная работа? Но неужели это норма, если которая-нибудь печь постоянно в прорыве, а остальные авралами вытягивают цех из отставания, догоняют план? Когда пришел он в цех, ему говорили: «У нас пока работать можно…» Постепенно до Юрия доходил тревожный смысл этого «пока».

Как же так? На лекциях в институте всегда говорилось, что доменное производство у нас хорошо отлажено, что все идет преотлично. Будущим молодым инженерам только и дела что поддерживать это отличное состояние, преумножать достижения. И вот такие «ножницы» с действительным состоянием цеха! Где уж тут преумножать, если все усилия сводятся к одному: как можно дольше, любой ценой удержаться на достигнутом, план дать, дать план!

Настоящий специалист должен знать технику досконально, уметь предвидеть и предотвратить малейшие срывы в технологии. Так разве начальник цеха, его заместители — плохие специалисты? Неужели не видят того, что видит начинающий доменщик Пацук? Не могут не видеть. Так почему не принимают мер? Видят, но не могут? Как же так?!

Мастер по телефону ругается с диспетчером:

— Ты что меня на голодном пайке держишь! Требуют металл сверх плана, а я что, из воздуха выплавлю?! Давай агломерат!

Голос диспетчера злится в трубке:

— Жрете вы его, что ли?! Тебе дано сколько полагается и еще сверх!

— Да разве ж это агломерат?! Он же в печи сразу в пыль рассыпается! Это, по-твоему, агломерат?!

— Я, что ли, его делаю! Такой присылают.

— А чем прикажешь засыпку делать? Сколько можно держать печь на малом ходу?! Не дашь сырье — остановлю печь.

— Не валяй дурака. Сейчас подойдет состав.

— С сырой рудой… На ней опять же план не выполним, без премии люди останутся! Эх вы, командиры!.. Ну, давай хоть сырую, черт тебя дери!

Да, агломерат поступает механически непрочный. Пока в вагоне — сырье как сырье. Но при засыпке, еще вверху, в своде печи распадается, истирается в порошок, и мощный поток горячего воздуха уносит его из печи через газоотводы. Значит, на каждую плавку требуется сырья много больше, чем дается согласно расчетам. Печь голодает. Пыль забивает газоотводы — печь задыхается, снижается ее ход, задерживается выпуск чугуна.

Нехватку агломерата компенсируют «сырой рудой» из местных тагильских рудников и шахт, ее запас всегда имеется на рудном дворе. Но чтобы плавить сырую руду, требуется больше времени, больше кокса — дороже становится чугун.

И еще коксохимкомбинат, у них тоже печи частенько барахлят, выдают неважный кокс.

Газовщик Юрий Пацук научился понимать мастеров с жеста, взгляда. У него выработался и свой стиль — при первой возможности держать печь на максимальном режиме. Если удалось мастеру «выбить» достаточно сырья, если и кокс попался качества сносного — держать давление в полную силу, торопить процесс, экономить минуты плавки! Тем мастерам, которые поосторожнее, такой его стиль не нравится.

— Ты полегче, полегче, не увлекайся, парень. Тише едешь — дальше будешь. Ишь, взял какой разгон, понимаешь!.. А ежели посуду не подадут? Тогда что будем делать?

И такое часто бывало, что не подадут к выпуску «посуду» — ковши для шлака и чугуна. Газовщик и мастер постарались, отлично сработали, и печь готова разродиться сотней тонн расплавленного металла, и мастер уже заранее кричит по телефону диспетчеру: «Посуду гони!» — но ковшей не хватает. А печь не ждет. Задержка выпуска грозит аварией. Можно, конечно, заблаговременно «сбросить воздух» — уменьшить его поступление в печь и этим замедлить процесс. Но тогда идут насмарку старания бригады.

Вот опять плавка выдана с опозданием. Напсиховавшийся мастер устало присел к столу, закурил.

— Вот так и живем, Юра. Без ругани никак не получается… О, черт, что еще там?

Звонит начальник смены: на первой печи аварийная обстановка. Аврал! Начальник смены велит мастеру срочно бежать на первую печь, на помощь.

— Остаешься за меня, Юра. Гляди тут… Шибко-то печь не гони, а то я знаю тебя.

Уходит. Юрий остается один. Хозяином.

В таких случаях чувство ответственности прямо-таки ощутимой тяжестью налегало на плечи, все в Юрии обострялось, напрягалось. В помещении пульта относительно тихо, покой. А за стеной гудит огромная домна, клокочет в ее чреве расплавленная масса с температурой до двух тысяч градусов. На литейном дворе копошатся горновые, готовят желоба, по которым потечет жидкий металл в ковши… Подадут ли своевременно ковши? Не «попрет» ли кокс из летки? Вернется ли к выпуску мастер?

Юрий с трудом сдерживает себя, чтобы не выскакивать поминутно на литейный двор. Но старший горновой дело знает: не надо торчать у него на глазах… Юрий следит за приборами. Все идет нормально. Пойти разве осмотреть фурмы? Нет, осматривал только что. Шихтомер показывает поступление в печь шихты — агломерата и кокса. Все хорошо. Но и от нормального хода Юрию страшновато: как бы не испортить дело, не сбить нечаянно режим… Хоть бы вернулся к выпуску мастер! Или пусть уж не возвращается? Пусть Юрий сам выдаст плавку?..

Что там опять стряслось, на первой печи? Первая и вторая домны на особом положении. Там подобраны самые опытные бригады, самые толковые, с творческой сметкой мастера. Потому что печи-ветеранки снова вышли в бой — в бой за ванадиевый чугун. И пока что больше у них поражений, чем побед. Уж очень замысловата технология выплавки ванадиевого чугуна. Непривычна, не освоена. На Урале имелся опыт ванадиевых плавок Чусовского завода. Но чусовской метод оказался не вполне применим для Тагила.

Ванадий очень нужен промышленности. Даже малое его содержание делает сталь прочнее, более стойкой, особенно при низких температурах, а это так важно при широком освоении северных районов страны.

Агломерат с примесью ванадия дает Качканар из своих богатых залежей. Дела на молодой Качканарской аглофабрике не блестящи пока, агломерат выходит непрочный, много его рассыпается в пыль при загрузке. А пыль железистованадиевая — абразивна, то есть портит, стачивает оборудование загрузки. Пробовали на загрузочные конусы наплавлять сталь особой, повышенной стойкости — не помогло. Приходится часто менять конусы.

Чтобы сменить засыпной аппарат, нужна остановка печи суток на трое, а это значит не выплавить, потерять около шести тысяч тонн чугуна. В течение года пришлось менять конусы одиннадцать раз. Сколько потеряно металла! Но цех выполнил годовой план — за счет других печей.

Своенравен и сам ванадиевый чугун. От обычного он отличается особой вязкостью, густотой, течет из летки неохотно, вяло. Дело в том, что в Качканарских месторождениях железо и ванадий имеют еще примесь титана, металла тугоплавкого. В домне титан как ледяная шуга по реке весной. Титановые сгустки — «корольки» — забивают желоба, летку. Горновые сбивались с ног, мастера сами хватали лопату или лом, бросались на помощь горновым.

Литейный двор у этих печей — один на двоих, общий. Бригады, постоянно соревнуясь, помогают друг другу при выпусках. Руководство цеха и партийная организация обращают на «фронтовые» печи пристальное внимание, предоставляя им все — кадры, ковши, лучший кокс. Но освоение ванадиевых плавок движется туго.

Приходилось Юрию работать и на тех печах. Знал он, как дается новая технология. Но она — новая. А здесь-то почему срывы — на обычных, испытанных плавках, где технология давно отработана?

Начальник смены однажды сказал со вздохом:

— Как-никак доменщики план дают. А поскольку план дают, то и внимания на наши нужды никто не обращает. Директор и партком заняты «горячими точками» — прокатными цехами. Но когда-нибудь с треском прорвутся и наши беды…

Смотреть на такое положение было обидно, хотелось сейчас же что-то сделать, изменить, исправить. Но приходилось делать то, что в силах: учиться быть хозяином печи. На вконец изношенной технике — все-таки давать план! Наверное, в том и есть смысл работы.

— Товарищи доменщики, стране нужен чугун! Несмотря на временные трудности, мы должны выполнить план!

Доменщики ворчат:

— Временные трудности… Когда же их время кончится? Похоже, оно только начинается. Вот как задуют шестую печь, тогда что запоем? Для этакой махины где напасемся ковшей, кокса, агломерата?

5.

В муках рождалась шестая печь. Стройка объявлена ударной, идет как будто полным ходом. Но слаба в Тагиле строительная база. Нехватка специалистов, техники, оборудования, рабочих. Другие цехи комбината, от себя отрывая, посылали на стройку людей. Пуска шестой ожидали с тревогой. Огромная печь емкостью в 2700 кубических метров сразу потребует и огромного количества сырья, ковшей. Откуда все это возьмется, если и сейчас нехватка? Доменщики пожимали плечами. Руководители комбината, казалось, одного сейчас ждут — разделаться со строительной морокой, пустить шестую. Может быть, руководители знают что-то, чего не знают рядовые? Может быть, в Тагил уже мчатся эшелоны агломерата с других, далеких месторождений? Привозное сырье дороже — «за морем телушка — полушка, да перевоз рубль». Дороже, но все-таки сырье — хлеб домен. Так будет ли хотя бы привозное? Наверное, будет. У дирекции, у высшего начальства все должно быть точно рассчитано.

Не знали рядовые, что переживал в эти дни их начальник цеха. Мастера и горновые просто верили, что их Иван Иванович, с его-то опытом, обязательно найдет выход. Вот пустят шестую печь, и тогда к их цеху обратятся все взоры — крупнейшая же в Союзе печь заработает! И дирекция комбината бросит все силы, чтобы укрепить доменное производство.

В эти дни Иван Иванович, начальник доменного цеха, выдерживал мощный натиск руководителей комбината.

— Поймите же, не могу я, не имею права принимать новую печь с такими недоделками! — доказывал он директору и секретарю парткома.

— Недоделки будут устранены после задувки, в самые сжатые сроки, — обещал директор.

— Опять на ходу латать дыры? Латать новые дыры, когда у нас хватает старых! Сами знаете, в каком состоянии сейчас печи. Всему оборудованию необходим срочный и основательный ремонт!

— Так ремонтируй. Ты начальник цеха, с тебя и спрос. Если ты зашился, то что ж, новую печь совсем не принимать?

— Зашился я не по собственному разгильдяйству! С меня требовали план любой ценой!

— Не надо, Иван Иванович! Не надо перекладывать свои упущения на чьи-то плечи. Да, требовали план, а как же! Но тебе и помогали…

— Помогали от случая к случаю. Больше накачками действовали, чем…

Секретарь парткома сказал веско:

— Стране нужен чугун. Много чугуна. Для этого построена шестая печь. Ее надо принять и дать стране чугун, который от нас ждут. Так какие могут быть еще разговоры!

— Из чего мы выплавим этот чугун?! Да еще на недоделанной печи! Наконец, куда мы будем девать чугун, когда не хватает ковшей, разливочные машины в непозволительно запущенном состоянии…

— Прекрати пораженческие настроения!

— Да никакой я не пораженец, а реально оцениваю создавшуюся обстановку! Сами не видите разве, в каком состоянии доменный цех?!

— Успокойся, Иван Иванович, — примирительно сказал директор. — Он покосился в сторону секретаря парткома. — Ты пойми, печь мы все равно должны принять, никуда мы от нее не денемся…

— Пусть устраняют недоделки, пока она не на ходу. Потом все в сто раз усложнится.

— На время пускового периода план на шестую будет невысоким.

— Знаю я эту песенку! Только прими — и строители исчезнут, а огрехи нам подчищать. И малый план станет непосильным.

— И все-таки принимать надо.

— Не приму!

Иван Иванович был из тех людей, которые хоть и отстаивают упорно свою точку зрения, но в глубине души винят себя во всех невзгодах цеха, даже в тех, где их прямой вины и нет.

Сколько раз оставался он ночевать в кабинете. Сколько раз вместе с заместителями и ветеранами цеха искал и находил пусть временный, но выход из многочисленных тупиков.

От директора Иван Иванович шел на стройку, осматривал, требовал что-то исправить, что-то переделать. А строители ссылались на чертежи, на сроки, на нехватки. Потом он шел на старые печи и там тоже прикидывал, что можно поправить своими силами, где использовать в первую очередь немногочисленные ремонтные бригады механиков. Все еще внутренне кипя после разговора у директора, находил силы говорить с людьми спокойно, доброжелательно. И доменщики не знали, какой ценой достается Ивану Ивановичу его спокойствие.

И вот шестая печь вступила в строй. Иван Иванович устал просить, убеждать, он сдался. Шел торжественный митинг, гремел оркестр, а он корил себя за то, что сдался…

Шестая вступила в строй, вступила в пору крутых холодов.

Дурная традиция — сдавать штурмом новостройку в конце года, к зиме.

Словно нарочно налетела на Тагил пурга, обильный снег повалил, занося железнодорожные пути. Застревали поезда с сырьем. Мастера и газовщики виртуозничали, сдерживая ход печей. Горновые работали каждый за двоих — пришлось отправлять людей из бригад на расчистку путей. На помощь приходили группы из других цехов. То там, то здесь выныривало из пурги смуглое лицо начальника цеха под большущей, облепленной снегом шапкой.

— Как дела? Нет лопат? Сейчас будут. Выручайте, ребята!

Сквозь снеговую пелену пробивались с рудников составы, и прямо «с колес» руда загружалась в печи. А снег все шел и шел. Стихия испытывала людей.

Метель утихла лишь к утру. Едва дышали голодные домны. Особенно тяжело достались эти сутки «новорожденной». Но все-таки цех давал чугун. Меньше своих возможностей, с замедлением, срывая все графики, но чугун давали. Нервами, сноровкой, энтузиазмом людей…

За столом у себя в кабинете уснул Иван Иванович. Сдали смену горновые. Сменился и газовщик Юрий Пацук на своей пятой. С завтрашнего дня начнут наверстывать темп…

6.

Как ни туго было с сырьем, однако с вводом большегрузной шестой печи доменщики стали давать чугуна больше. Но мощности мартенов и конвертора не увеличились, потребности их оставались такими же, как и прежде. «Избыток» чугуна надо отливать в «чушки», чтобы потом отправлять на другие заводы, где есть мартены и вагранки и нет своих домен.

Вместе с шестой печью была построена и еще одна, четвертая в цехе разливочная машина. Тоже новейшей конструкции.

Разливочная машина — это конвейерная лента с укрепленными на ней мульдами — чугунными ваннами. Лента движется, расплавленный металл льется в мульды, заполняя их одну за другой. Далее мульды попадают под холодный душ, вода охлаждает металл, и на перегибе конвейерной ленты чушка сама выпадает из мульды в поданный к машине вагон. Здесь царствуют две стихии — огонь и вода. Каково же достается машине, хоть она и железная! От пара ржавеют валки, по которым бежит лента, выжигает смазку. Новая разливочная машина скоро забарахлила. Пришлось ее переделывать на старый лад и для этого остановить. Три остальные, перегруженные, терпели аварию за аварией.

Стало цеху вовсе худо. То нет сырья, то посуды, то разливка сломалась. Простой за простоем. А на шестую печь уже определен план выпуска чугуна.

Ей следовало, по идее, плавить не простой железистый агломерат, а качканарский ванадиевый.

После первых обычных плавок на шестой печи дирекция и потребовала перейти к ванадиевым сейчас же, в пусковой период. Иван Иванович сопротивлялся, просил дать больше времени для настройки шестой. Он говорил, что технология ванадиевая еще недостаточно отработана и на старых печах, так можно ли соваться с этим на новую, неиспытанную! Ему указали, что отечественной промышленности нужен ванадиевый чугун. Против этого довода возразить нечего, промышленности действительно такой чугун нужен.

Собрали горновых и мастеров первой и второй печей.

— Товарищи, администрацией комбината принято решение: нашу шестую, самую мощную в Союзе, перевести на ванадиевые плавки. Какое ваше мнение, товарищи?

К чему вопрос об их мнении, если решение принято? Возражал только мастер шестой печи Владимир Алексеевич Кукк. Но и ему сказали, что промышленность нуждается…

Шестую перевели на ванадиевые. Но через неделю слишком наглядно выяснилось, что эксперимент начат непродуманно, что Иван Иванович и Кукк правы в своих предосторожностях. Техника не человек, ее лозунгами не проймешь. Кроме потерь времени и чугуна, ничего эксперимент не дал. Шестую вернули на обычные плавки и с тех пор с ванадием к ней не приставали.

Начальника цеха опять вызывали к директору. Иван Иванович редко напоминал о прошлых своих предупреждениях. Какой теперь смысл кричать: вы сами торопили принимать шестую, сами подвели цех к прорыву! Выговор? Кому ж и получать выговор, как не начальнику отстающего цеха? Иван Иванович столько уже разносов и обвинений получил за последнее время, что острота их притупилась. Хуже всяких выговоров — положение его цеха. И боль от многочисленных невзгод копилась, копилась… Он принимал очередной выговор и шел работать.

Юрий Пацук наравне с кадровыми доменщиками крутился в этой маете, в вечном штурме. Как те парни, что вступили на трудовой путь в годы войны и плохо представляли себе, что бывает другая жизнь, не военная, другой труд, не фронтовой, — Юрий, как те парни в их горячее время, не представлял доменной работы без горячки. Он обязан выполнять это нелегкое дело как можно четче, чтоб хотя бы меньше было аварий, если устранить их совсем не в его силах. Только обидно, думал Юрий, как же тут расти молодому инженеру, как обретешь необходимый широкий кругозор, если целиком тебя поглощает повседневная борьба за план и ничего более от тебя не ждут?

Но во всей этой многосложности обстановки рос опыт Юрия.

При том разладе, который мучил доменщиков особенно после пуска шестой домны, при шаткой выполняемости плана, понизились заработки. Как следствие возросла и текучесть кадров. Придет новый человек, поглядит-поглядит, да и уйдет в другой цех. И из старых рабочих кое-кто не выдержали беспорядков, ушли. На этом нерадостном фоне закаленный авралами, жадный до дела Юрий Пацук считался крепким газовщиком. Его назначали в бригады, где мастер неопытен или слаб, — Пацук выручит бригаду.

Так пришел он на пятую печь, во вторую бригаду. Старшим горновым здесь был известный ас доменного дела Герой Социалистического Труда Григорий Николаевич Ярмошевич. С ним работать еще не доводилось. Как наслышался Юрий, нравом Ярмошевич до того был резок, что не каждый с ним на литейном дворе уживался. Когда человек всей душой болеет за дело, тошно ему видеть даже малейший беспорядок.

Ярмошевич не терпел лодырей в любом виде — в рабочей спецовке и в костюме кабинетного сидельца. Допустим, появился в его поле зрения человек, который стоит-посматривает, руками ничего не делает, да и головой не похоже, чтобы мыслил, — Ярмошевич такого уже считает бездельником, смотрит как на личного врага. Разные проверяющие, повадившиеся в отстающий цех, в его смену избегали заходить на пятую печь. Он мог «не взирая на лица» резануть такую гольную правду, что обиженные бегали жаловаться Ивану Ивановичу.

Юрий себя к лодырям не относил, однако совместной с Ярмошевичем работы ожидал с опаской. Так как не хватало мастеров, Иван Иванович выпросил инженера из доменной группы центральной лаборатории. Инженера все звали Володей, потому что был он молод, Юрию ровесник. Хоть и из доменной группы лаборатории, но печь практически не знал, его и направили в бригаду, где Ярмошевич на литейном дворе и без мастера порядок держит. А чтобы и на пульте управления был порядок, газовщиком поставили Пацука. Так Юрий оказался между двумя противоположностями: с одной стороны — жесткий мужик Ярмошевич, с другой стороны — мягкий, вялый инженер Володя. Ветерана-горнового Юрий побаивался, а Володе сочувствовал: пришел парень на малознакомое рабочее место, бестолково ему тут. Ну да ничего, получится.

Приняли смену. Мастер по комнате пульта ходит, на приборы смотрит. Ничего у Юрия не спрашивает. Видно, сам разбирается, что печь в порядке, нормально идет. Никаких указании газовщику не дает. Что ж, у каждого мастера свой стиль. Володя не хочет лишними распоряжениями ограничивать инициативу газовщика. Пацук любит, когда ему дают инициативу. Ладно, с этим сработаемся, наверно. Вот с горновым как?

Однако подходило время выпуска плавки. А мастер как ушел на литейный двор, так в пульте что-то давно не появляется. Или случилось что у Ярмошевича? Да нет, что может случиться у Ярмошевича. Юрий оставил в пульте водопроводчика, сам вышел на литейный двор.

Здесь смена шла своим чередом, без суеты. Горновые готовились к выпуску, подлаживали кое-где песком канавку. Ярмошевич командовал или взмахом руки, или кивком. Его без слов понимали. Да слова и не слышны в гуле печи. По железному трапику Юрий сбежал на вымощенный огнеупорным кирпичом двор.

— Мастер где? — прокричал старшему горновому.

Ярмошевич глянул так яростно, словно Юрий и есть тот самый лодырь, которых горновой терпеть не может.

— Мастер? Ты мастера ищешь? Не там ищешь! Тут работают! А его надо искать… — он махнул рукавицей в дальний угол цеха. Там в неярком освещении увидел Юрий сидящего Володю.

— Что с ним?

— Поди погляди. Специалисты тоже мне…

Юрий перебежал через литейный двор. Мастер сидел на железном ящике, прислонясь спиной к стене, голова безжизненно свисла к плечу, пластмассовая каска съехала на глаза. Под расстегнутой спецовкой мерно и спокойно вздымалась грудь. Мастер спал.

— Володя, ты что? — Юрий тряхнул мастера за плечо. Тот вскинул голову, заморгал сонными глазами. И тоже спросил:

— А что?

— Выпуск готовим, а ты спишь!

— Но ты-то на месте.

Юрий не сразу нашел, что сказать. Вот так стиль. Раздобыл Иван Иванович мастера!

— Как ты, мастер, можешь спать, когда твоя бригада выпуск готовит?!

Володя не ответил. Побрел за Пацуком на пульт. И опять, не командуя, не спрашивая, сонно смотрел, что делается вокруг. Как только закончили выпуск, сел к столу, зевнул и снова наладился дремать. Пацук хотел ему сказать… Но пришел Ярмошевич.

— Спишь, мастер? Дремлешь? Не стыдно тебе?!

Горновой кипел, слова вылетали, как искры из летки, когда «прет кокс». Мастер Володя обиделся. А Пацук подумал, что, пожалуй, с Ярмошевичем сработаться можно. С мастером Володей — ну навряд ли! А сейчас, раз уж мастер у них такой, надо брать печь в свои руки, не надеясь на «спящего красавца», как прозвал его горновой.

К концу смены Ярмошевич, кажется, оценил газовщика Пацука. Володю же сперва перевели на другую печь, а вскоре и совсем из цеха вернули в лабораторию. Из такого разве получится настоящий доменщик!

Да и Пацук не задержался во второй, его перебросили на «усиление» другой бригады.

18 декабря внезапно умер Иван Иванович.

Гроб в зале Дворца культуры, траурный марш, почетный караул… Смерть начальника цеха потрясла всех.

7.

А доменный цех оставался жить. С ним надо было что-то делать, выводить из прорыва. В комбинатских «верхах» задумались: кого же поставить во главе цеха? Собственно, кандидатура намечалась одна: заместитель начальника цеха по строительству Ломако.

— Потянет ли?

— Мужик напористый. Хорошо нажмет, так и потянет.

— Знаете, товарищи, если взглянуть честно, устали люди от беспрерывного нажима…

— Так вы что же предлагаете? Не нажимать? А план? Стране нужен металл! И люди это должны понять!

— Они понимают, но…

— Ломако сам работал горновым.

— Ну, это было во время оно, да и недолго.

— Ничего, найдет общий язык с горновыми. Да и что вы спорите? У вас есть другая подходящая кандидатура?

— Нет.

— Вот видите!

— Разве что главный доменщик комбината Антонов…

— Антонов — человек на комбинате новый, обстановки нашей еще не знает.

И в доменный назначили Ломако.

Стиль работы нового начальника проявился сразу. Ломако приходил рано-рано, шел по печам, начиная с первой, кончая шестой. На каждой он распекал сменного мастера — стимулировал их к активной деятельности. Обойдя печи, шел в кабинет принимать рапорт. И тут тоже распекал, не желая слушать возражения начальников смен, мастеров, заступавших и сменившихся, провинившихся и ни в чем не повинных. Всех.

После рапорта занимался текущими делами или бежал в управление комбината на очередной «консилиум» с той же неизменной, наболевшей темой: как выходить из прорыва?..

Родная уральская природа сжалилась — весна пришла и ликвидировала снежные заносы на путях. С грехом пополам, но перезимовали! И не то чтоб дела пошли на лад, а от майского солнышка зашевелились опять надежды…

Она приехала. Устроилась заведующей здравпунктом на Уралвагонзаводе. Поселилась в общежитии. И зачастил Юрий на Вагонку. После смены он ехал трамваем через весь город к ней, к Люде. Шли в кино или в театр, бродили по заснеженным улицам, и город казался им вдвойне хорош.

Солнце ли майское тому причиной или от времени решение дозрело: как-то по дороге из театра, на подходе к Людиному общежитию, он рубанул без лишней дипломатии:

— Знаешь, а мне надоело тебя провожать в такую даль. Тащись вот на Вагонку, когда с полуночи на смену заступать…

Люда посмотрела на него ошеломленно.

— Не провожай. Сама дорогу знаю. Можешь вообще больше не приезжать на Вагонку, если так.

— Правильно, на что нам Вагонка? Давай так: я тебя люблю, ты меня любишь — выходи за меня замуж, переводись в нашу поликлинику, и мы оба не будем ездить на Вагонку.

С квартал шли молча.

— Юра, ты это серьезно?

— А что, я похож на трепача?

— Что ты!

— Ну и все. Выходи замуж.

— Подумать надо…

— Мы уж год думаем. Так и обалдеть можно от дум.

Люда сдвинула брови, а Юрий решительно продолжал:

— Послезавтра я выходной. Отпросись с работы и поедем.

— Куда?

— В загс. Куда еще?

— Сначала надо заявление подать.

— Подадим.

— Но…

— Люда, не спорь. Мужчин надо беречь. Будем считать первый семейный совет законченным.

Послезавтра они подали заявление в загс.

Мама спросила:

— Жить-то где предполагаете? С нами?

Юрий привык во всем надеяться только на себя. Пока один — он живет дома, у родителей. Обзавелся семьей — не надо родителей стеснять и самим стесняться. Не столь просторны две комнаты, чтобы вместить три семьи: отца с матерью, приехавшего после окончания института младшего брата с семьей да еще и Юрия с женой. Нет, пока они с Людой найдут частную квартиру. И будут ждать собственную.

Мать принялась доказывать, что места как-нибудь хватит на первое время, зачем уж так — из своего гнезда на частную квартиру! Но Пацук-старший решил иначе:

— Гляди, тебе жить-то.

У холостяка заботы какие? Никаких. О еде и стирке мама позаботится. Смену отработал и гуляй, иди с Людой в парк или в кино. Вот и вся забота.

Другое дело человек женатый. Квартиру вот надо искать. Нашел квартиру — обстановку хоть немудреную надо, но по собственному вкусу. Стол, пару стульев, шкаф завели. Все? Не все. У женатого человека хлопот масса. И, оказывается, приятные эти хлопоты — о женщине, о твоей жене.

Комбинатские «верха» не ошиблись в кандидатуре начальника доменного цеха: Ломако действовал в духе сложившейся традиции — штурмом, лихой «кавалерийской атакой» старался наверстать упущенное. Но план не выжимался, задолженность по чугуну росла.

В летнюю жару доменщики болеют чаще, чем зимой. Бронхитят от сквозняков, ангинят от холодной воды. Не хватает доменщиков летом.

Цеховое начальство пересматривало кадры «среднего звена». А звено — раз-два и обчелся. Самые толковые мастера и горновые переброшены на шестую печь. На старых печах таких «асов», как Ярмошевич, остались единицы. В помощь кадровым администрация выдвигала теперь молодых мастеров.

Юрия Пацука вызвали к начальнику. Ничего для себя приятного он от этого вызова не ждал. В последнее время Юрий обнаружил в своем характере новую черту — оказывается, он парень очень обидчивый. Случалось, ругали его за промахи и раньше. И он принимал это как должное. Но вместе с производственным опытом приобрел Юрий уверенность в себе, в своих действиях, готов был перед кем угодно отстаивать правильность этих действий. А его доказательств никто слушать не желал — теперь ругали ни за что, «походя», с целью «профилактики». Зряшные нахлобучки рождали в Юрии протест. Но его протест опять же никто не желал слушать.

Запомнилось «первое свидание» с новым начальником цеха. Тогда, в минуту затишья между выпусками, сидели они с мастером в помещении пульта. Вдруг вбежал начальник цеха.

— Сидите? А печь никуда не годно идет!

Ошарашенный мастер пытался оправдаться:

— Нормально идет.

— Что? Это, по-вашему, нормально?! Ни черта, выходит, не смыслите, горе-специалисты! А ну пойдем!

Он утащил мастера на литейный двор. Юрий остался на пульте, размышляя, прилично ли начальнику, не поздоровавшись с подчиненными, сразу переходить на крик. И чем же ему не понравилась печь?

Через полчаса мастер вернулся. Глаза все еще вопросительно вытаращены.

— Видал?! Вот это начальство!

— Чего он?

— Сам не пойму. Никаких грехов не нашел, а сердился шибко. Учил меня, как надо работать. Старшего горнового учил, как надо желоб готовить. Вот дает прикурить! — И долго еще мастер пытался понять, за что его ругали.

Подобные набеги следовали потом чуть не каждую дневную смену — ночью начальство, слава богу, спит. Мастер был старый, всякого начальства повидал на веку, притерпелся. Юрий притерпеться не сумел. Зато изобрел хитрую тактику: едва раздастся трубный глас начальника, уходил из пульта осматривать фурмы или еще что-нибудь, предоставляя мастеру слушать разнос, благо тот притерпелся.

Шагая по вызову Ломако, Юрий ожидал услышать очередное обвинение. И ошибся. Начальник сурово указал, что газовщик должен знать технологию как бог, должен уметь работать, должен бороться за план… и прочее. А в конце объявил, что со следующей смены Юрий Пацук уже не газовщик, а исполняющий обязанности мастера в первой бригаде на третьей печи. Мастер же должен знать технологию как бог, должен бороться за план… должен… и так далее.

Стать мастером, главой бригады, хозяином печи? Можно было и испугаться. Но Юрий обрадовался. На этот раз даже не обидела нотация. Мастер! В глубине души Юрий чувствовал и силы и желание самостоятельно управлять громадиной печью, которую изрядно освоил, кочуя в звании газовщика из бригады в бригаду, знакомясь с приемами и стилями многих старых мастеров.

Газовщик — правая рука мастера, но еще не голова, не сам мастер. Газовщик — рядовой, солдат цеха. Мастер — пусть младший, но командир, «среднее звено», на котором держится производство.

1.

Работая газовщиком, он много раз на час-другой оставался за мастера. Привык, и ничуть это его не пугало. Нравилось.

Но то все же самостоятельность была ненастоящая: ответственность и за этот час-другой все равно лежала на мастере, хотя и вел печь газовщик. Халиф на час — совсем другое дело, чем халиф на полную смену. Случалось и такое: проморгает газовщик Пацук какую-нибудь малость — мастер, вернувшись, заметит и поправит.

А самого мастера кто поправит? Конечно, есть начальник смены. Но у того под ведомством шесть печей, шесть бригад, шесть мастеров. Не считая заботы с транспортом, шихтой, посудой. Нет, не может начальник смены все время бегать и приглядывать за бригадами. Мастер смены — должность самостоятельная, и ответственность тоже самостоятельная.

Впервые в звании мастера приняв смену, Юрий ощутил по-настоящему, какая большая разница — ответственная работа и неответственная. И оробел.

Мастер Иван Саввич Хороший нравился невозмутимостью, хладнокровием. Но Ивану Саввичу за пятьдесят перевалило, а Юрию двадцать восемь — откуда ему набраться хладнокровия.

Работал еще с Кондюриным. Этот печь не глядя видит. Как такого не уважать! Кондюрин принял смену и горновому: «Иди открой шлак». Горновому лень, не раскачался еще. Приходит, докладывает: «Порядок. Дует уже». — «Дует? Что больно скоро? Пойти поглядеть самому». Сходит, поглядит и опять горновому: «Где ж дует? В голове у тебя дует. Открой шлак». Горновой пристыженно чешет затылок и идет выпустить лишний шлак теперь уже по-настоящему.

Юрий так понимать печь пока что не умеет.

Жизнерадостный, неунывающий Леонид Маньковецкий, с ним всегда весело работать. С таким мастером бригада и неудачи переносит легко. Но Юрию сейчас не до веселости.

Так какой же будет стиль работы у мастера Пацука? Ох, сегодня не до стиля, лишь бы сработать без аварии!

Мастер Пацук заставляет себя держаться солидно, без суетливости. Выходит на мостик, оглядывает литейный двор. Не в первый раз его видит, а двор вроде какой-то другой. Большими совковыми лопатами горновые подсыпают желтый огнеупорный песок на стенки канавы. Один захватывает клещами грязно-серую глыбу застывшего шлака, свистит и машет рукавицей: «вира»! Над двором висит в своем скворечнике молодая крановщица. Она поглядывает на мастера Пацука и улыбается. Чего она улыбается, чего ей весело? Горновой уже засвистелся, сигналит ей: «вира», а она глазеет… Хлопцы у желоба медленно что-то шевелятся… Но ведь не скажешь ни крановщице, ни горновым.

Юрий спускается с мостика, огибает печь. Осматривает фурмы. Каждая подмигивает мастеру маленьким огненным глазком: не робей, хозяин, все в порядке! Спасибо вам, фурмы!

Он возвращается к пульту. Печь и в самом деле идет хорошо. Газовщик Вася Швед свое дело знает, старший горновой тоже. Приближается время выпуска. По графику и пора уже, да плавка не готова. Срывается график. Но Юрий не виноват же! Предыдущая смена печь держала на замедленном режиме — вагон-весы опять забарахлили, и, пока их ремонтировали, шихта не поступала на завалку. Но при чем тут мастер Пацук? А при том, что не сумеет нагнать график. Или форсировать ход, нагнать хоть немного? Нет, бог уж с ним, с графиком, боязно форсировать.

Как посуда? Есть посуда, стоят ковши наготове. Молодец диспетчер, сочувствует. Плавка готова, можно выдавать.

Юрий идет на мостик. Горновые закончили с желобом, стоят покуривают. Старший горновой заметил Юрия, смотрит на него, отогнув край широкополой войлочной шляпы. Юрию чудится в его взгляде этакая насмешечка: «О, начальство на мостик вылупилось. Явление мастера народу. Ну и что, сейчас командовать начнешь?»

Надо скомандовать, чтобы начали выпуск. Но Юрий не может. Вот не может, да и все тут… Махнуть рукой в сторону летки или еще как?.. А старший горновой, который ему чуть ли не в отцы годится, стоит там, внизу, ждет: «Чего ж ты, мастер, торчишь столбом, командуй уж…»

Резкий свист за спиной — Юрий вздрогнул.

— Ребята, пора выпускать!

Это газовщик Вася выручил мастера, из-за его спины дал команду.

Старший горновой поднялся к пульту дистанционного управления, включил привод бурмашины, и она развернулась носом к печи, вонзила длинное копье бура в черное пятно сухой леточной массы. Горновые на литейном дворе сдвинули со шляп на лицо прозрачные щитки, словно фехтовальщики перед схваткой, разошлись каждый на свое место: двое к шлаковой канавке, двое к чугунной, один с ломом встал поближе к летке, в сторонке.

Все должно пойти нормально, обязательно пойдет нормально, и никак иначе! Не надо, чтобы первый блин комом! Мастеру и так не по себе… Ну, первая плавка первой самостоятельной смены, ну давай, давай иди!..

Из пробуравленной летки вырвались искры, острые язычки пламени. Бурмашина сразу потеряла к летке интерес, отвернулась носом в противоположную сторону. И потек из летки в канавку чугун! Хорошо потек, голубчик! Ах ты, первая плавка! Отлично идет! Конечно, заслуга мастера в том никакая, все другими сделано… Ничего, будут еще заслуги!

Подошел начальник смены Кукк — откуда только он тут взялся! Высокий, сухощавый, очень сдержанный, Кукк умел ободрить не похлопыванием по плечу, не советами старшего младшему, а как-то косвенно, незаметно.

— Уже выпуск начал, Юра? Хочешь малость подогнать график?

Он хочет!.. Не график он хочет, а лишь бы не начудить как-нибудь… Но ответил Юрий спокойно-деловито, как бывало Хороший:

— Плавка готова, посуда есть, так зачем тянуть.

— Да, конечно. Ну, у вас все хорошо, пойду на первую.

Кукка перевели недавно из мастеров в начальники смены, и он все еще «болеет» за свою первую печь, за ванадиевые плавки. Он и другие мастера путем многих проб и ошибок открыли и много ванадиевых секретов. К Юрию он зашел конечно же не просто так. И ушел не просто так. Он умный, Кукк. Торопится к выпуску, чтобы начинающий мастер знал: старший товарищ рядом. И ушел, не дождавшись конца выпуска, чтобы Юрий знал: старший товарищ ему доверяет.

Выпуск прошел нормально. Вася Швед продул печь, старший горновой запечатал летку. Все. Юрию стало весело и легко. Жаль, что нету дома телефона, позвонить бы Людмиле: все, мол, в порядке!

К следующему выпуску вел печь увереннее. Даже решился вроде как указание дать газовщику Васе:

— Слушай, а может, воздуху добавить?

Вася добавил дутья. И сказал:

— Правильно. Ты, между прочим, привыкай командовать.

— Да с тобой-то я ничего, Вася. А с горновыми вот…

— Чудак, ты же печь знаешь дай бог каждому! Ты с самим Ярмошевичем работал, и не слыхать, чтоб он тебя ругал.

2.

Дело у мастера Пацука пошло. Неуверенность первых смен благополучно миновала. Бригада оценила в мастере знание агрегата. Он своим знанием не форсил. Но ведь люди видят: «волокет» их начальство в технологии или ни «бум-бум».

И еще — уж не рыбацкого ли бригадира Леши Шкатова образец? — появилась у Пацука смелость. Юрий не боялся лечи. Форсировал ее ход с разумной смелостью. И это тоже оценила бригада.

В общем, дело пошло. Другой бы радовался. А Юрию хотелось назад, в газовщики. Потому что газовщик не присутствует на рапортах у начальника цеха.

На третьей печи сломалась какая-то мелкая чепуховина у вагон-весов. Шихта не поступает в загрузочный аппарат, пришлось замедлить плавку. Юрий названивал по телефону, пока начальник смены не раздобыл откуда-то «из-под земли» слесарей и не прислал. Чепуховину эту самую быстро заменили, вагон-весы заработали, шихта пошла. Юрий повел печь на форсированном режиме. Но все равно с выпуском они задержались, а когда плавка «дошла», оказалось, что предназначавшиеся им ковши утащили уже на другую печь. Все их старания пошли прахом, и опять надо «сбросить воздух», сдерживать процесс, ловчить. Юрий «сидел на телефоне», требовал у диспетчера посуду. А диспетчер где возьмет? Не хватает ковшей.

Печи — какое дело? Она стоит полная, поспелая, дайте ей разродиться чугуном. И когда своевременно это ей не сумели организовать, печь расстроилась, закапризничала, следующие плавки тоже давала с запозданием, хотя уже и вагон-весы работали, и посуда подана.

Юрий изнервничался за смену. Но главное испытание «на прочность» было впереди. На рапорте начальник цеха вынул душу:

— Стране нужен чугун! А ты что даешь? Слезы! Какой же ты, к черту, мастер!

Юрий хотел объяснить, хотел сказать, что… Но его слушать не стали.

— На кой черт мне твои отговорки! Ты мне доложи, что сменное задание выполнено и перевыполнено! Результат дай! Не можешь? Ну и грош тебе цена!

Юрий опять-таки начал объяснять, что началось с вагон-весов, и чем теперь долбать мастера, надо капитально отремонтировать вагон-весы, чтобы хоть в дальнейшем не повторялось…

Пацукова обидчивость только затянула монолог начальства, затянула рапорт.

— Меня все равно не перекричите! — остался на своем начальник.

Когда расходились с рапорта, доведенный до белого каления Пацук попросил у начальниковой секретарши листок бумаги.

— Зачем тебе? — подозрительно на него посмотрел начальник смены Кукк.

— Знаете, Владимир Алексеевич, ну его к дьяволу! Напишу заявление, пусть переводят обратно в газовщики!

Кукк мягко отнял бумагу, вернул секретарше.

— Юра, ты перегрелся, пора тебя выпускать. Пойдем на свежий воздух.

— Да если я никуда не гожусь…

— Остынь, потом еще сгодишься.

По дороге к проходной Юрий все кипел, а Кукк невозмутимо слушал. Подождал, пока парень выдохся.

— Юра, ты не заметил, одного тебя ругали или еще кого?

— Вас тоже. Да он всех всегда ругает!

— Верно. А я уж думал, ты свои только обиды чувствуешь… Меня тоже ругали. Как посоветуешь, и мне заявление писать? Чтобы обратно в мастера? Или даже в газовщики, потому что мастеров ругают?

— Владимир Алексеевич, да ведь мы старались, вся бригада старалась! Выходит, зря мы пластались? Какой в том смысл, все равно отругают! Несправедливо же! Он кричит, а все помалкивают!

— По-твоему, надо на рапортах кричать всем? Хором? Чтоб никто ничего не понял?

— Одному начальнику цеха можно, да?

— Начальник цеха борется за план как умеет.

Вот у кого поучиться выдержке — у Кукка! Никакой крик его из равновесия не выведет.

— Ты, Юра, убежден, что в эту смену все делал правильно?

— Да!

— А если убежден, так что тебе эти наскоки?

— Ладно, допустим, с заявлением я погорячился…

— А ты не горячись. Не затягивай рапорт. Мы делаем свое дело, несмотря на помехи, и это главное.

Пока дошли до проходной, Юрий остыл. В самом деле, экая дурь в голову пришла! Ведь он — частица доменного цеха. Так можно ли думать об отступлении!

3.

Из «осведомленных кругов» управления НТМК просочилась в массы новость:

— Директор комбината на пенсию уходит.

— Кто же вместо него? Из наших поставят?

— Слыхать, из Магнитки, ихний главный инженер едет. Толковый будто мужик.

Слухи подтвердились. Ушел директор на отдых. От нового ждали перемен. Однако ничего сильно-то не изменилось. Ожидали грандиозных перемещений в цехах — нет перемещений. Только главный инженер комбината сменился — прежний ушел работать в один из свердловских институтов. А остальные как были, так и остались. Все, кажись, по-прежнему.

И все же изменилось что-то на комбинате. Вроде порядки кое-где поисправились. Новый директор не рубил с плеча — меры принимал осмотрительно.

Скоро и незаметно меры эти докатились и к доменщикам. Начальником доменного стал Антонов. Тоже, можно сказать, «варяг» — год назад из Череповца приехал.

В доменном цехе такая же интересная странность, что и на всем комбинате: вроде никаких изменений, а вроде и есть они. Перестали походя ругать на рапортах — уже неплохо. Не слышно заклинания: «Стране нужен чугун, даешь план любой ценой!» Мастера оживились, осмелели. Стали на рапортах в полной мере свои чаяния объяснять, где и что у цеха «болит». Новый начальник цеха молча слушал, молча обходил печи, смотрел технику. На печах говорили:

— Гляди-ка, по цеху не мечется, сам за кувалду не хватается.

— Крику не стало. С непривычки странно даже.

— Но и недостатки с корнем не выковыривает.

— Наши недостатки ежели с корнем, так кабы вместе с печью не выдрать. Тут, понимаешь, с умом надо.

— Ну, пора бы, однако, подтягивать гайки.

Подтягивание гаек, причем в прямом смысле, началось «с заду» — с разливки.

Прежде бытовало мнение: чугун лиха беда выплавить, а уж сплавить из цеха, это мы как-нибудь. Мнение такое завелось еще в те блаженные времена, когда местные мартены да конвертор почти весь чугун у доменщиков «из рук хватали» и разливка не нужна была. И на разливочные машины внимания не обращали, неделями их не чистили, ремонт делали по мере аварий. Да еще искренне обижались на них, когда что-нибудь ломалось. И так разливку запустили, что уж и страшно было подумать о серьезном ремонте.

Теперь как глянули — мать честная! Да это живая машина или металлолом?! Конвейер собирается «в гармошку», отстойники грязью забиты, ржавое все… Работы — край непочатый! Ругнулись хором и взялись за дело.

Ремонт разливочных машин вызвал срывы графика печей. Но руководство смело пошло на потери сегодня ради грядущих прибылей. Стояла зима. Но слесари и в морозы трудились с огоньком. Понимали, что они порядок наводят в доменном, а это всегда весело рабочему человеку — наводить порядок.

Сразу стало легче — есть куда девать чугун. И есть наконец реальные предпосылки, что «все образуется» на самом деле.

Вторым номером, так же массированно, принялись реконструировать засыпные аппараты. С ними доменщики не меньше маялись, особенно на печах, выплавляющих ванадиевый чугун.

Вообще доменщики перестали бояться трудностей, верили, что вот теперь-то неудачи — временные. И от неудач не впадали в тоску, как впадали год-два назад от временных успехов. Тогда знали: должно быть хуже. Сегодня знали: будет лучше. Отставание? Все равно будем ремонтировать. Показатели дисциплины ухудшились? Все равно будем показывать для всеобщего порицания каждый прогул. Для того чтобы потом, сбросив груз скрываемых доселе изъянов, выйти на творческий простор, наверстать потери.

После длительных кочевок из бригады в бригаду Юрия наконец утвердили мастером, не «и. о.», а настоящим во второй бригаде пятой печи, где старшим горновым Герой Социалистического Труда Ярмошевич. Тот самый.

Григорий Николаевич свою горновую службу начал почти со дня окончания Великой Отечественной войны. В его аттестате написано: «…окончил курс 6-месячного производственного обучения по профессии подручного горнового в школе фабрично-заводского обучения № 2 в г. Н. Тагиле и 18 мая 1945 г. сдал пробу (испытание) шестого разряда». Этой же датой начинается и первая запись в трудовой книжке: «18.V.—45 принят в доменный цех горновым». И потом только две записи — о повышении разряда: места работы не менял, дополнять нечего. И все-таки пришлось кадровикам вложить в трудовую книжку не один вкладыш — для занесения благодарностей и наград. Так после школы ФЗО талантливый горновой на литейном дворе проходил свой университет.

Юрий не видел трудовой книжки Ярмошевича. Он и без документов знал, с каким специалистом придется работать. Как примет молодого мастера суровый горновой? Ведь он приступил к работе, когда Юрию Пацуку и трех лет не исполнилось. Правда, они и раньше работали вместе несколько смен. Но тогда Юрий был еще газовщиком и во второй бригаде человеком временным. Сейчас пришел постоянным мастером.

С другой стороны, а зачем бы им конфликтовать, двум рабочим, любящим свое дело? Домна не женщина, ее и двоим можно любить без дуэлей.

На первых порах между Пацуком и Ярмошевичем установился непрочный нейтралитет — «взаимно вежливы», не более того. Однако худой мир лучше доброй ссоры. А впрочем, мир у них получался и не такой уж худой. Мастер уважал ветерана-горнового за опыт и хозяйское отношение к печи. Ветеран же «прощал» мастеру его молодость за богатые теоретические знания плюс опять же хозяйское отношение к печи. В сущности, общего в них больше было, чем противоположного. Но — характеры! У Ярмошевича характер настолько резок и к работе отношение такое строгое, что новому человеку поладить с ним нелегко. Иной раз сгоряча рубанет крутым словечком понапрасну. А Юрий — обидчив, напраслины не терпит. Словом, стоило кому-то из них хоть раз дать волю характеру — расколется бригада. Деловые качества слаженной, сплоченной бригады Юрий оценил еще со времен острова Байдукова.

Он стал воспитывать в себе тактичность. Редкие вспышки Ярмошевича гасли на бетонной сдержанности мастера. Горновой довольно долго еще не принимал мастера всерьез, однако и не обижал — не за что было. Молодой инженер начальство из себя не строил, с руководящими указаниями к ветеранам не приставал, всегда дружелюбно прост, печь любит и не боится ее. Мальчишка, конечно, однако терпеть его можно. Нейтралитет понемножку превращался во взаимное уважение. Юрий скоро понял: с Ярмошевичем-то — хорошо! При благоприятных условиях можно форсировать ход плавки и быть уверенным, что на литейном дворе не прошляпят, не зачудят, не запаникуют при бурном выпуске. И еще: если в горновые приходил парень нерадивый, он быстренько из бригады вылетал «по собственному желанию» или становился работящим. А Юрию оставалось присматривать за остальными членами бригады — газовщиком, водопроводчиком, машинистами загрузки. Да, с людьми сложнее, чем с техникой. Очень сложно.

Вот они, люди… Закончив готовить желоб, в помещение пульта пришли горновые. Сели отдохнуть, покурить. Ярмошевич сказал Юрию:

— Ты все форсируешь, все гонишь печь… А не боишься, что придется ладошки под чугун подставлять?

— Не придется ладошки, диспетчер ковши обещал точно подать. Погодя еще позвоню ему.

— Позвони. Ты настырный вообще-то.

Это звучало у Ярмошевича как похвала. А на похвалы он скуп.

— Что толку! — хмыкнул водопроводчик. — Пластайся не пластайся, один черт, премии не дадут.

Возразить ему нечего. Не дадут. Месячная выплавка всей печи делилась на четыре, по числу бригад. При такой арифметике выходило поровну на каждую бригаду, хотя бы одна надрывалась, а другая дурака валяла. Считалось, что бригады соревнуются. Но при уравниловке соревнование выглядело такой «липой», что лишь в отчетах прок от него был. В конце месяца на собрании при подведении итогов председательствующий с наигранным воодушевлением вопрошал:

— Товарищи, кто у нас передовик, как вы считаете?

Отвечали вяло:

— Да хоть кого пиши.

— Так, может, Кузьму в передовики запишем? На его смене аварий поменьше было.

— Валяй Кузьму, нам-то что.

— Товарищи, кто за эту кандидатуру? Единогласно. Поздравляю, Кузьма.

— Угу.

Да и сама месячная выплавка: если с половины месяца уже ясно, что план печь не выполнит, то опять же чего шибко-то стараться?

Цех работал уже без лихорадки, но пока и без огонька. Не могли люди сразу освободиться от безразличия. Вместо прежних понуканий — «давай-давай!» — необходим был иной, здоровый двигатель для людской инициативы. Начальник цеха Антонов поставил на партбюро цеха вопрос о таком именно соревновании:

— Месяц — период сравнительно длинный. Не организовать ли соревнование недельное? Каждую печь обслуживают четыре сменных бригады. Пусть по каждой бригаде за каждую неделю подводятся итоги соревнования, и независимо, будет или нет выполнен месячный план в целом, той бригаде, что в течение истекшей недели выплавила больше чугуна, вручить вымпел, выдать премию.

Антонову возразили:

— У нас всегда делили месячную выплавку на четыре, по числу бригад. Да, получается поровну, но как же иначе-то? Одна бригада сделала завалку шихты, другая приняла смену и выдала чугун, из той шихты выплавленный. Кому его припишем? Тем, кто засыпал шихту, или тем, кто выдал плавку? У нас же все взаимосвязано, успех отдельной бригады не учтешь.

— Тем, кто выдал плавку. Они ведь тоже в конце своей смены не оставят печь пустой, засыплют шихту, и выплавленный чугун пойдет в счет следующей бригады, которая его выпустит.

— А если не засыплют? Не успеют? Эти проканителятся, а те отвечай. Так?

— Для учета ввести систему баллов. Например, за смену, проведенную точно, согласно технологическим требованиям, пишем бригаде сто баллов. Не сделали завалку, сдали сменщикам пустую печь — минус, скажем, десять баллов. Не подготовили горновые литейный двор — минус пять баллов. Допустили по своей вине аварию — минусовать в зависимости от характера аварии. Подсчет баллов, набранных каждой бригадой за неделю, выявит победителя в соревновании.

Возражали:

— Но так никто не делает!

— Значит, мы будем первые. Иначе какое же соревнование при нашей уравниловке?

Еще возражали:

— Вот вы говорите, давать вымпел и премию. Вымпел — это сошьем, кусок красного материала найдется. А премию? Где деньги? Кто нам их даст, если план не тянем?

— Найдем и деньги, наверное. Обратимся в партком, в завком. Найдем.

В ближайшую смену, когда бригада между выпусками собралась отдохнуть, чаю попить в помещении пульта и водопроводчик опять ругнул уравниловку, что, мол, зря пластаемся, премии все равно не видать, Пацук ему ответил:

— Такое положение временное.

— Хо! Все мы на этом свете временные. На наш век хватит «такого положения». Еще и останется.

— Да брось ты! Не видишь разве, сколько сделано уже? Не чувствуешь, что работать легче?

— Полегче, верно. Но премии все равно не видать.

— Будет тебе премия. Если мы в соревновании…

— Ах, оставьте! Соревнование, тоже мне! Формализм гольный.

— По-настоящему будет, вот увидите. Сам Антонов сказал, — убеждал Юрий бригаду. — Балльная система выявит настоящих победителей. Если мы все смены будем набирать по сто баллов…

— Черта с два наберем мы сто баллов! — хмуро перебил Ярмошевич. — Сегодня вон приняли печь чуть тепленькую. Чужие грехи полсмены замаливаем…

— За то чужие баллы и полетят — в журнале я записал, какую печь нам сдали.

— Записал? И тебя не отматерили?

— Ругали. Но это с непривычки…

— Привыкнут, так и по зубам получишь, — подхватил водопроводчик. — Ваша система не балльная, а больная! От нее мы все перессоримся.

Вот-вот, противники системы и на техучебе тем же пугали. А противников оказалось много среди мастеров. Начальник цеха и парторг еле отстояли нововведение.

— Разве можно обижаться на справедливость, — сказал Юрий Ярмошевичу. — Ты бы обиделся, если записали бы твою ошибку?

— Мне нечего писать, — гордо ответил горновой.

— Ясно — нечего. Я к примеру только. Обиделся бы?

— Я — нет. А другие… Подожди, ты сказал, за каждую неделю подведут итоги?

Самолюбивый горновой уже ухватил идею.

— Ну да. Если печь план и не тянет, но бригада лучше прочих сработала — получай премию и вымпел.

— Ишь ты! — водопроводчик почесал затылок под беретом. — А что, ребята, тогда есть смысл поднажать! А? Валяй, мастер, форсируй!

Он форсировал. Он вырвался на «оперативный простор». Былые технологические ограничения постепенно отменялись, мастерам позволено проявлять инициативу.

Иной мастер, привыкший к перестраховочному принципу «как бы чего не вышло», ведет печь осторожненько: пусть чугуна меньше, но ведь и хлопот меньше. Юрий сам на работу горяч — и печь горячил, обгонял в выплавке опытных, но боязливых старых мастеров. На рапортах начальник цеха вопрошал, без ехидства, но с укором:

— Печь одна, условия равные, но вот Пацук за смену сделал 70 подач, а другие по 66—68. Что же это получается, ветераны?

— Так у Пацука старший горновой Ярмошевич! — оправдывались ветераны.

— Старший горновой завалкой не занимается, у него своих дел хватит. Ослабли вы, старики, вот что.

Вскипало у ветеранов самолюбие. В следующие смены подгоняли печь, сдавали потом уже не «чуть тепленькую». Производительность пятой печи значительно выросла.

Но на других агрегатах еще производился ремонт, задолженность цеха по чугуну не уменьшалась. И все-таки люди знали: должен наступить перелом. Должен.

4.

Юрий уже не увиливал, когда к ним приходил начальник цеха. Из себя не очень чтоб представительный — роста невысокого, худющий, голос глуховатый, умные глаза из-за стекол очков глядят вдумчиво.

В характере Владимира Михайловича Антонова имелись все данные, чтобы вывести цех из прорыва. Руководитель опытный — бывал на других заводах и начальником цеха, и заместителем главного инженера по агломерационному производству. Да и на НТМК почти год работал главным доменщиком — присмотрелся к здешним условиям.

Еще при старом директоре пытался он лечить болезни доменного цеха. Это он придумал сделать запасы агломерата на рудном дворе, чтобы не зависеть ежечасно от поставщиков и железнодорожников. Было: или агломерат прямо из вагонов, «с колес» идет в завалку, или, если поставщики и железнодорожники проявят расторопность, простаивают груженые составы, а доменщики сами не берут агломерат — и рады бы, да некуда его девать. Считалось, что хранение на рудном дворе разрушает агломерат. Скептики кричали: «Угробить ценное сырье? В пыль превратить?! Да вы что!» И все же Антонов добился своего, он умел добиваться. И оказалось, что агломерат не такой уж хлипкий продукт, как полагали скептики. Запас его на рудном дворе если и не ликвидировал, так сгладил острые приступы «голодовок» печей.

«Сытые» печи пошли на поправку — все больше и больше давали чугуна. Приходилось все плотнее «утрясать вопрос» подачи ковшей. Налаженный Антоновым прочный контакт с железнодорожниками кое-что улучшил в этом, хотя «посуды» по-прежнему не хватало.

Антонов компетентен и как механик — доводилось работать куратором на строительстве аглофабрики. Но главное — умел видеть широко, видеть доменное производство во всем его многообразии. И потому лучше, чем другие, сумел объяснить новому директору сущность цеховых бед. Руководство комбината Антонову верило. Но цех все никак не мог выбиться из прорыва. Директор все напористее предъявлял Антонову счет за массированную помощь цеху, за сознательное отставание ради грядущего ускорения. Разве мало сделано? Разве не шло руководство навстречу всем требованиям Антонова? Так где же отдача, Владимир Михайлович? Будет отдача? Прекрасно! А когда же? Не пора ли?

Да, сделано много. Пожалуй, все, что возможно сейчас. Приведена в порядок техника. Подтянулись люди, «балльная система» оценки труда бригад создала здоровое соревнование. Улучшилось обеспечение сырьем и ковшами. А цех не выполнял план. Отстать всегда легче, чем догнать.

— Мы через месяц улыбаемся, — шутили доменщики.

Не ахти как весело, но они уже шутили. И верно, 1973 год получался «пестрым». Один месяц выполняли план, да и с небольшим плюсом. Другой месяц — нет.

Бригада Юрия Пацука почти всегда перевыполняла сменное задание: его смелость в обращении с домной, знание «капризов» ее и «сильных» качеств — все это сказывалось сверхплановыми тоннами. И все же не чувствовал он настоящего удовлетворения, возвращаясь после успешной смены домой, в новую квартиру.

Дома Юрий говорил жене:

— Понимаешь, вроде как сам я взял взаймы и не отдаю… Мне напоминают, требуют, а я не отдаю. Совестно…

— Но ведь ты работаешь на совесть, не зря же тебя медалью наградили.

— За себя мне обижаться не приходится. А когда же цеху нашему доброе слово скажут? Мы так стараемся!

Да, люди старались. Все: от начальника цеха до только что пришедшего гепетеушника. Настроение, в коллективе очень изменилось. Сейчас вот задолженность пугающая, да люди не пугаются. Значит, все сделано, что нужно, и еще немного, совсем немного поднажать: сдвинуть!..

В каждой борьбе есть такой момент, когда все предыдущие усилия или идут на убыль от усталости людей, или вдруг «сработают», стронут дело с места, воодушевляя людей, порождая новые силы.

Юрий остро, радостно переживал добрые перемены.

С сентября 1973 года доменный цех двинулся вперед. В сентябре впервые значительно перевыполнили месячный план — на 7024 тонны. И пошло, и пошло!

В октябре — 19 567 тонн сверх плана.

В ноябре — 31 461 тонна.

В декабре — 20 081 тонна.

Подсчитывали, радовались каждой сверхплановой тонне! За три последних месяца погасили годовую задолженность и еще дали сверх плана 20 418 тонн.

— Победа!! — кричали оптимисты.

— Погодите веселиться, — охлаждали их умеренные. — За год рассчитались, а за пятилетку кто будет? Долгу за нами еще двести с лишним тысяч тонн.

— Теперь рассчитаемся! Лиха беда начало.

И Юрий чувствовал за этими словами твердую уверенность, крепнущую силу рабочего ритма.

5.

…Поскольку бригада Пацука самая во всех отношениях благополучная, в том числе и в трудовой дисциплине, то начальству понравилось направлять в нее «штрафников» на перевоспитание в здоровом коллективе. Тем более что здесь получился некоторый недоштат — молодые горновые ушли служить в армию.

Пацук ворчал:

— У нас что, штрафной батальон?!

Начальство соглашалось:

— Не штрафной. Но вы там с Ярмошевичем быстро разберетесь, что делать с нарушителем: или — или.

Стала бригада своеобразным «чистилищем». Явится «штрафник» на смену выпивши — Ярмошевич его гонит в шею, а Пацук прогул не скроет, никогда у него такой привычки не было. И поработав недолго, «штрафник» или брался за ум, или увольнялся от греха, не выдержав трезвого режима бригады.

Только один раз Ярмошевич удивил Пацука неожиданной как будто мягкостью к «штрафнику». Вернувшись тогда из отпуска, Пацук обнаружил в своей бригаде свежего нарушителя, присланного на «перековку» со второй печи.

— Зачем опять взяли? Сколько можно! — рассердился Юрий.

Но газовщик пояснил:

— Его Ярмошевич притащил.

— Сам?!

— Сам.

— Удивительно! С чего он подобрел?

Дело было так. Того беднягу с треском выгнали со второй печи за частые выпивки — мастеру надоело скрывать нарушения. Никакая бригада взять его не хотела. Замначальника цеха посоветовал ему уволиться и попытать счастья где-нибудь в другом месте. Нарушитель послушался, написал заявление, принес Антонову на подпись. В приемной увидел его случайно пришедший зачем-то Ярмошевич.

— Чего сидишь?

— Увольняюсь, — вздохнул нарушитель. — Никто меня брать не хочет, понимаешь.

— Правильно делают. На что бригаде забулдыга.

— Оно так… Я ж и не спорю, гнать меня надо. Но куда я теперь пойду, вот вопрос?

Нарушитель поведал Ярмошевичу неладную историю своей жизни. В молодости надурил, судили, пять лет отсидел. Освободили, устроился в доменный горновым. Женился на вдове с двумя детьми. Родился третий ребенок, совместный. Все бы хорошо. Одна беда — пить не умеет…

— Не умеешь — не берись, — сказал Ярмошевич.

— Эх, друг, как тут убережешься, ежели с получки или там аванса всей бригадой в ресторан топаем. Они пить умеют, им хоть бы что. А я всегда перепью и потом страдаю. Виноват, чего уж… Но куда теперь? Кроме горнового дела ничего ведь я больше не знаю.

И суровый Ярмошевич пожалел.

— Бери заявление обратно. В нашу бригаду пойдешь. С мастером договорюсь. Но гляди!..

Нарушитель работал хорошо. Но «глядел» до первого аванса… Ярмошевич сразу унюхал вчерашний перегар, увидел дрожащие руки, подгибающиеся коленки. Словесно воспитывать не стал — Ярмошевич не речист. А поставил работать в самом жарком месте литейного двора.

— Парься всю смену, чтоб дурь из тебя по́том вылилась… Эх, парень, какую бригаду позоришь!

Мастеру Ярмошевич говорил, словно оправдывался:

— Не трогай его пока. Жизнь у него так паршиво сложилась… А работать умеет. И дома не свинья. С женой я говорил — хвалит она. Пасынков воспитывает как родной. Пьяный не шумит, не скандалит. Только пить не умеет…

В бригаде Пацука есть привычка: чуть выдалась свободная минута, все идут в помещение пульта, отдыхают, чай пьют, про дело говорят и так себе болтают. А нарушитель, хоть с того разу и являлся без запахов, один-одинешенек оставался на литейном дворе, копошился там чего-то, с другими вместе посидеть не шел. Стыдно было перед Ярмошевичем, его приютившим, перед трезвой бригадой стыдно. Тактичные парни лишний раз ему о грехах не напоминали. Разве что сам Ярмошевич полушутя принюхивается:

— Вчера получка была, так сегодня ты какой воздух выдыхаешь?

Понемножку бывший нарушитель отмяк. Никаких особых экзекуций над ним не устраивали, но сама трезвая атмосфера бригады протрезвила мужика. Он до сих пор благополучно работает на одной из печей. Без запахов, говорят, на работу является.

Был на памяти бригады и еще один такой приметный случай. Но тут нарушитель был свой, бригадный. Недавно пришедший из ГПТУ паренек Сашка, соблюдая «традицию» первой получки, явился на смену пьяным. Юрий тут же вывел его с литейного двора.

— Иди домой, работничек. Завтра, как проспишься, на бригаде обсудим, что с тобой делать.

Парень на свежем воздухе проветрился. Сообразил: ой, да ведь это у меня прогул! Как домой покажусь?! Семья-то здравая, трудовая у него была. И колесил Сашка по улицам до конца смены, только тогда домой пришел, будто с работы. Мать заметила потерянный вид сына, спиртной запах. Утром позвонила в цех. Юрий рассказал ей, что произошло с Сашкой. Оставив все дела, родители сами пришли в бригаду. Сашка готов был сквозь бетонный пол провалиться, когда Герой Социалистического Труда Ярмошевич перед всей бригадой, при родителях сказал кратко:

— Понимаешь ли ты, в какой бригаде работаешь? Каких людей подводишь?

То было единственное Сашкино нарушение.

А Юрий Пацук еще раз убедился в крепости своей бригады.

6.

Поначалу на новый призыв внимания не обратили. Но профгрупорги, начальники смен на встречно-сменных собраниях разъяснили суть: необычный это призыв, непримелькавшийся, совершенно особенный.

Экономисты подсчитали, что доменщики Нижнетагильского металлургического комбината с момента задувки доменной печи № 1 в июне 1940 года выплавили без малого сто миллионов тонн чугуна. И где-то близко, в текущем 1974 году, будет уже ровно сто миллионов — круглая и почтенная цифра. Партбюро и цехком постановили начать соревнование между печами и бригадами за эту юбилейную стомиллионную. Победителями будут та печь и та бригада, которые досрочным выполнением своих годовых обязательств приблизят выплавку юбилейной тонны.

Незадолго перед этим коммунисты цеха избрали своим секретарем Владимира Алексеевича Кукка. Он на таком посту никогда прежде не бывал. Но удивительный этот Кукк сразу так начал работать, словно всю жизнь только и был партийным руководителем. Он чутко улавливал нарастающий ритм соревнования, ежедневно посылал к стенду художника вписать последние результаты. К интересу чисто производственному добавился чуть ли не спортивный ажиотаж. Бригады, отработав смену, прежде чем идти в душевую мыться, бежали к стенду. Хлопали друг друга по плечу, как хоккеисты при забитой шайбе, или огорчались, как при шайбе в свои ворота.

Кукк говорил: «Без математики, без строгого учета соревнование теряет смысл, становится формальностью». И уж он вел учет строгий.

Печи по объему разные — и обязательства коллективов разные, пропорциональны печам. Коллектив громадины шестой может выдать сверх плана конечно же больше, чем на малогрузной первой печи. Но и малогрузные, если первыми выполнят свои «печевые» обязательства, могут стать победителями. Так что шансы у всех равные. При равных шансах — равный азарт.

Парторг Кукк зашел на пятую печь. Юрий всегда рад поговорить с Владимиром Алексеевичем, с ним есть о чем. Начитанный, с широким кругозором, с деловой практической сметкой, инженер Кукк умел заинтересовать собеседника. Это от него всегда чувствовал Юрий поддержку, делая первые шаги в должности мастера. От него «заразился» любовью к «Литературной газете».

— Как думаешь, Юрий Яковлевич, кому достанется стомиллионная тонна?

Иногда, в беседах особо важных, Кукк называл Юрия по имени и отчеству.

— Тому, кто лучше всех сработает, — уклончиво ответил Юрий.

— А поточнее догадаться не пробовал?

— Тут, Владимир Алексеевич, работать надо поточнее, а не гадать. Тогда, может, и наша печь победит.

— Вижу, хоть ты и скромничаешь, а тоже знаешь, что ваша печь — основная кандидатка в победительницы. Но и на других, смотри, что делается!

— Вы за нас как за бывшую свою смену «болеете»?

— Я теперь за весь цех. Но пятая имеет все возможности выйти вперед.

— Постараемся.

Кукк прошел вдоль приборного щита, посмотрел, как идет плавка.

— Форсируешь? Правильно. — Обернулся к Юрию: — И еще бы тебе пора подумать… В партию что долго вступать не решаешься?

— Так, Владимир Алексеевич, с чем я в партию приду? Что совершил, какие принесу заслуги?

— Есть заслуги — успехи твоей бригады.

— Еще вопрос: чей это успех, мой или Ярмошевича?

— Вот и это твоя заслуга, что с ним сработался. Многие не сумели. Ярмошевич горновой — золото наивысшей пробы. Но под его непосредственной командой только половина бригады — горновые. Успеха же достигает не полбригады, а вся целиком.

— Работаем на совесть, что ж в этом выдающегося? Мы и обязаны — на совесть.

— Значит, тебе этого мало? Хорошо, воюй за стомиллионную.

Кукк ушел. Юрий отправился на литейный двор посмотреть, как там у них. Ярмошевич поднялся на мостик, пил газировку. Поднял от кружки потное лицо:

— Чего парторг приходил?

— Говорит, наша печь кандидатка в победители.

— Ну правильно! А еще что говорил?

— Еще? Спрашивал, почему я в партию не подаю заявление.

— Нет, про бригаду он что говорил? Ведь если пятая печь победит в соревновании, то лучшая на пятой бригада — наша, правильно?

Ярмошевич вспомнил, что недавно заместитель начальника цеха Бужинский записал бригаде нарушение, а и нарушение-то было плевое, а из-за этого бригаде неприятность. Ветеран всегда принимал близко к сердцу честь бригады и всякое несправедливое посягательство на ее честь.

— Записано, так что уж теперь, — сказал Юрий. — Мы и действительно сплоховали. Будем внимательнее, чтоб без замечаний жить.

Они спустились на литейный двор. Ярмошевич пошел к горновым. Но вернулся к Юрию.

— Ты вот что… Если в партию надумаешь, то рекомендацию я тебе могу дать без всякого сомнения. Заслуживаешь в партии быть.

Вот когда Ярмошевич вслух сказал, что он думает о мастере!

— Спасибо, Гриша.

После долгих, тягучих лет надоедливых неурядиц доменщики, взбодренные успехами, премиями, хвалебными «молниями», работали легко, с удовольствием. Да еще этот азарт здоровой борьбы за стомиллионную, который, начавшись в январе, нес их, как на крыльях, до самой осени. Сколько радостей и огорчений, сколько споров, сколько сверхплановых тонн принесло это соревнование! Были тут и материальные и моральные стимулы.

На пятой печи мастера Пацук и Обух-Швец вели плавки на форсированном режиме, за ними следом форсировали и другие бригады. Всем им хотелось, чтобы именно пятая печь выплавила юбилейную тонну, ведь она уже вот-вот, близко…

Пятая печь была кандидаткой. Но победительницей не стала. И не потому, что люди ее работали хуже прочих. Не стала по сложившимся обстоятельствам: в конце сентября пятую остановили на плановый капитальный ремонт с частичной реконструкцией. Без нее выплавят стомиллионную, других победителей будут чествовать. Что поделаешь, ремонт запланирован.

Соседка — шестая печь воспользовалась: забрала к себе на месяц отличных молодых горновых Коркина и Казанцева да ветерана Камаева, теперь они там боролись за юбилейную тонну, за победу шестой. Ярмошевич ушел в отпуск, и машинисты завалки тоже. Пацук с водопроводчиком и газовщиком остались следить за ремонтом. С сожалением подходили они к стенду показателей взглянуть на чужие успехи.

В октябре свершился юбилей доменщиков: стомиллионная тонна чугуна выдана! И выдала ее молодая соседка — шестая печь. Юрию утешение: три его горновых тоже победители — хоть и не в своей бригаде, ведь мастера шестой, чтобы укрепить свой людской состав, взяли людей не откуда-нибудь, а из пацуковой бригады!

Доменщики ходили в именинниках. Их юбилей праздновался широко, весело, бурно. Да что ж, они заслужили эти именины. Их соревнование, их борьба прогремели на всю страну.

Но бригада Пацука могла не завидовать победителям — шестой печи. У них своя была победа. В ходе соревнования экономисты ежедневно подсчитывали достижения коллективов доменного цеха. И подсчитали, что вторая бригада пятой печи не только годовые свои обязательства выполнила, но и те, которые взяты на всю пятилетку, выполнены за три с половиной года.

В октябре Юрий вручил парторгу Кукку свое заявление о вступлении в партию.

— Решился, Юра! Молодец! А у меня есть новость. Какая? Приятная. За досрочное выполнение пятилетних социалистических обязательств ты награжден орденом «Знак Почета».

— Спасибо… А бригада как же?

— За бригаду тоже не беспокойся. Ярмошевичу орден Октябрьской Революции, Камаеву тоже «Знак Почета» твой машинист загрузки Горелов медалью награжден «За трудовую доблесть». У вас и молодежь подобралась — парни отличные, но в цехе они еще недавно, их ордена впереди.