И посади дерево...

ГДЕ ТЫ, РОДИНА?

Это было давным-давно там, в Испании. Может, было, а может, во сне видел: стоит худощавый мальчик, брат Хосе, протягивает зеленую кастрюльку большому веселому мужчине — отцу? — а тот, весь черный, в саже, улыбается, блестя зубами, ласково треплет ребячьи волосы огромной черной рукой. Потом садится и ест принесенный обед. А рядом грозно урчит какая-то машина с гигантским колесом. Подходят к ним другие чумазые мужчины, тоже улыбаются мальчикам.

…Взлетел над землей черный дым, грохнуло, дрогнуло все вокруг… Кто-то заплакал…

…Солнце, море, чистая палуба парохода. И много-много ребят. Чья-то рука протягивает ему апельсин…

Было это? Или во сне привиделось?

Первое, что ясно сохранила память, — набережная в Ленинграде, большая толпа, незнакомые руки подхватывают Хосе, ласково приглаживают волосы, поправляют воротничок… Потом узнал, что привезли их в Ленинград, в Россию, спасая от войны, от гибели в 1937 году. Пылала Испания. Брались за оружие рабочие и крестьяне — против фашистских фаланг генерала Франко. Тогда Советская Россия спасала испанских детей от бомбежек и обстрелов.

Они воспитывались в детском доме под Москвой, на станции Правда. Им было дано все, что нужно ребятам, — кроме родителей, которые остались в Испании и, может быть, погибли. Им — просторные чистые классы, зеленые спортплощадки, спальни, одежда, учеба, забота. Именно с этого и началась сознательная жизнь испанского мальчика Хосе Эрнандеса, не помнящего ни родителей, ни знакомых, ни места рождения. Были известны только имя и фамилия.

В 1940 году восьми лет от роду Хосе пошел в школу, в первый класс. Все предметы преподавались по-испански, воспитатели были тоже испанцы, из тех, кому пришлось покинуть Родину после захвата власти фашистами. Здесь, в Советском Союзе, испанские ребята должны были обрести все то, за что сражались и погибали их отцы.

Но война догнала Хосе и здесь, на русской земле. Фашизм надвигался на восток тяжелой лавиной, неся невиданные еще в истории беды новой Родине испанских ребят. И опять черные взрывы, грохот, дрожь земли, слезы… Стало не хватать одежды, питания. А фронт приближался к столице. Детский дом эвакуировали в Поволжье. И в страшное это время Хосе тяжело заболел. Привезли его в Поволжье совсем слабого. Жизнь едва теплилась в худеньком теле. И опять чьи-то руки терпеливо выхаживали его, заботились о больном испанском мальчике. Хосе вернули в Москву, долго лечили в столичной клинике, пока окончательно не поставили на ноги. Он вернулся в детский дом, только учиться пока был не в силах.

Победным салютом во славу советского оружия окончилась вторая мировая война. Теперь надо было восстанавливать, возводить заново то, что разрушено, уничтожено, — заводы, города, жизнь. В стране пока что живется несытно, неуютно. Тем более — одинокому мальчишке, вышедшему из детского дома в огромный послевоенный мир. Хосе растерялся, оробел. Парнишку устроили на завод, в общежитие — что еще можно для него сейчас сделать? Слишком много у страны забот.

Продовольственные карточки, очереди за «коммерческим» хлебом, скудные столовские харчи. Детдомовское пальтишко стало тесным, латаным-перелатанным. Рваные ботинки просили замены. А где взять? Купить на барахолке — так получки и на хлеб едва хватало, не умел Хосе растянуть получку до аванса, аванс до получки. Дня три-четыре сыт, а потом впроголодь. Так жили и его товарищи по общежитию, все заводские мальчишки.

Как-то на улице Хосе познакомился с разбитным пареньком Сережкой. Отзывчивый парень Серега, добрый: в безденежные дни между получками он ведет Хосе в чайную, подкармливает. Наестся Хосе и благодарен другу. Серега не скупой, и у него всегда водятся деньги. Где же он так зарабатывает? Не говорит, смеется только: уметь надо, друг!

Не сразу дошло, что Сережка-то — вор… Щедро угощает — на краденые деньги! Это как же так? В детдоме считалось, что воровать стыдно, но Сережке ничего, веселый, сытый. А Хосе работает честно и все же голоден. Вот ведь какая непонятная штука — жизнь.

Не сумел Хосе разобраться хорошенько в этом проклятом вопросе: что лучше — честность или сытость? Уж очень есть хотелось. И увел его друг Сережка с рабочей дороги — в сторону, на кривую тайную тропку. С завода Хосе уволился, из общежития ушел. Ботинки новые заимел, костюм справил. На зарплату бы — черта с два…

Шатались они по рынкам, барахолкам, вокзалам, крали в поездах. «Добычу» отдавали «пахану», франтоватому и с виду скромному мужику. Теперь Хосе считал своим домом Павелецкий вокзал, здесь они с Серегой ночевали. Иной раз здесь и «работали» — крали чемоданы. А когда случалось засыпаться, их волокли в отделение милиции. В таких случаях они врали, путали, ныли жалобно, ни в чем не признавались. И, допросив, их гнали в три шеи: «Чтоб духу вашего больше не было, понятно?!» Много в те времена было неустроенных, выбитых из колеи мальцов.

Так тянулось около года. Воровать становилось все сложнее, опаснее — милиция «подкручивала гайки». Да и примелькались они в милиции. Пора было отсюда сматываться. Хосе не успел.

Взяли его на базаре с чужим ридикюлем под полой пиджака. Еще при обыске нашли часы «Павел Буре», которые он вытянул накануне у зазевавшегося приезжего на Павелецком. Хосе вытянул только часы, но оказалось, что кто-то другой украл у него еще и бумажник с документами и деньгами. За Хосе взялись всерьез. Всплыли многие прежние проделки — приобщили к делу. И стали его судить.

В те времена закон с ворами был крут, срок Хосе получил длинный. И пошло: тюрьмы, пересылки, этапы, лагеря. Под Челябинском, под Иркутском, все дальше и дальше на восток, пока не довезли его до самого Тихого океана. Отсюда, из бухты Ванина, вместе с партией заключенных доставил его пароход на Чукотку, в бухту Певек. И уж тут, среди голых сопок, Хосе окончательно убедился, что воровство сильно невыгодное занятие. Лучше бы слесарить на заводе…

Большие палатки с нарами. Круглые сутки топится железная печурка, но все равно брезент — слабая защита от полярной стужи. Спали не раздеваясь, в полушубках. Бывало, шапка примерзала к нарам. Кормили, правда, хорошо. Но и работать заставляли хорошо. Не силком, не окриком, а суровыми порядками: работай и ешь досыта, а бездельнику кормежка не положена. Вот так, очень просто и убедительно.

Здешний лагерь состоял при геологоразведке. Работа была несложной: один держит руками стальной бур, второй лупит кувалдой, пока не пробьет дыру в неподатливом сером камне. Тогда приходит вольнонаемный взрывник отбуривать, а «зеки» бегут погреться у костра. Тут сидят конвойные с карабинами, смотрят, чтоб порядок был, кругом же ни забора, ни колючей проволоки, ни внешней охраны — бежать отсюда бессмысленно, пропадешь в голых безжизненных сопках, которым конца и края нет. Ни травинки, ни деревца — лишь камень, снег да лютый мороз…

Хосе промаялся в сопках чуть не год. И заболел. Так его скрутило — думал уж лежать ему здесь, на краю земли, в каменной безымянной могиле… Но врачи выходили парня, долго лечили в землянке-лазарете, а потом отправили на ледоколе назад, в бухту Находка. Потом железной дорогой на Урал. И тут на лесоповале дождался Хосе амнистии 1953 года.

Встал перед ним вопрос: куда же теперь податься? Воровать уж зарекся, научила кое-чему Чукотка. Но и самостоятельной жизни этот взрослый парень не знает. Сперва в детдоме опекали, потом в лагерях. Так что ж теперь делать-то? В Москву, на бывший свой завод? Нельзя в Москву, не разрешается. А начальник отряда смотрит вопросительно:

— Так куда документы выписывать?

И Хосе ответил наобум:

— Пишите в этот… в Днепропетровск, гражданин начальник.

— Там у тебя кто?

— Никого.

— Гм… Ну ладно, езжай. Обратишься в милицию, трудоустроят куда-нибудь.

— Ладно.

Вручили ему проездной билет, дали денег на дорогу. И поехал Хосе Эрнандес в Днепропетровск.

Через Москву ехал. Тут ему пересадка. Погулял по столичным улицам, на Павелецкий вокзал съездил. Сережку вспомнил… Да еще вспомнился товарищ по лагерю, Борис Хромов, с которым вместе на Чукотке камень долбили, пургой умывались, рядом на нарах мерзли. Боря Хромов попал на Север тоже по воровской дорожке, освобожден на год раньше Хосе, живет близко тут, в подмосковном поселке. Когда расставались в Певеке, Борис дал Хосе адрес, приглашал заезжать при случае. Так заехать, что ли? Хоть бы денек отдохнуть по-домашнему, не в бараке, не в общежитии… Если Борис дома и все у него ладно, так разве не примет товарища по северным бедам? Надо съездить.

Поселок большой, фабричный, текстильная фабрика есть. Борис жил в небольшом уютном домике, с матерью и теткой. Встретили Хосе радушно. И этот дом впервые повеял на парня настоящим семейным добрым теплом. Мать Бориса, узнав, что Хосе круглый сирота, всплакнула, повздыхала и принялась сердечно, по-русски отхаживать смуглого худющего паренька. Потчевала блинами и оладьями, поила парным молоком.

— Ты поживи у нас, сынок, поживи, сколько там разрешается. Боже мой, одни кожа да кости! Да ты кушай. Молочка еще пей.

Борис разговаривал с приятелем с грубоватой приветливостью. Ободрял: не робей, друг, все наладится. Не жалея своей получки, помог скромно приодеться. Сам он воровать крепко «завязал»: Чукотка помнилась. Работал на фабрике, собирался жениться на чернявой улыбчивой бухгалтерше из соседнего совхоза.

Хорошо было Хосе и уютно. Однако погостил, пора и честь знать. Надо ехать в Днепропетровск. Заказано ему жить в Подмосковье.

Так и уехал бы. Но перед самым отъездом пошли они в кино, и перед началом сеанса Борис мимоходом познакомил товарища с девушкой Верой, ткачихой с фабрики. Проводил ее Хосе после кино до общежития. А на следующий вечер снова потянуло к ней. Ждал у проходной до конца смены. И потом гуляли они долго, до самых звезд… Она рассказывала о фабрике, о подружках. Хосе молчал. О чем он может рассказать хорошей девушке? О таежных лагерях, о северных сопках? Надо, надо уезжать… А он медлил. Если и раньше Хосе с горечью думал о Днепропетровске — никто же там не ждет, — то теперь и вовсе ехать не хочется. А что поделаешь? До утра ворочается Хосе, не спит, смотрит на луну. И мечтается ему при лунном свете: такой же вот уютный домик с рябинами в палисаднике, рабочие смены на здешней фабрике — что им, слесарей не надо? Или хоть кем работать, но только здесь бы… — и рядом она, Вера. Что же, невозможно все это? Почему?! Думает Хосе, думает и ничего умного придумать не может. Вот уж и солнце всходит. Он встал, оделся и — опять к Вериному общежитию. Ходил под окнами и думал, думал, аж в висках стучать начало. А когда стало пробуждаться общежитие, отошел, чтобы не заметили его девчата. Побежал он на вокзал, сел в электричку и — в Москву.

В управлении милиции только-только начинался рабочий день, сотрудники паспортного отдела еще переговаривались неслужебно. Хосе ждал у дверей, прикидывал, чье лицо здесь самое доброе, к кому обратиться. Парня заметил седой капитан, опросил неприветливо:

— Э, вы по какому вопросу?

— Просьба у меня…

— Ну?

— К кому тут, чтоб разрешили прописку в Подмосковье?

— Прописку? Так-так. — Капитан смерил посетителя взглядом. — Это еще надо посмотреть. Предъяви паспорт.

— У меня нету…

— То есть как — нету? Что же у тебя есть?

— Справка об освобождении.

— Вон как! И ты хочешь прописаться в Подмосковье? Родные, что ли, тут живут?

— Родных у меня нету.

— Ну, чудак ты, как я погляжу. Давай документы. Внимательно рассмотрел бумаги, расспросил. И набросал короткую записку.

— Иди по этому адресу, оформляй паспорт. А потом езжай по месту назначения, в Днепропетровск, и не рыпайся, понял? Иначе отправим по этапу.

— Товарищ капитан!

— Все, можешь идти. И не вздумай валять дурака. В документах твоих указано, что определяешься на жительство в Днепропетровск, значит, не может быть никаких разговоров.

Пришлось долго ждать в узком полутемном коридоре. От неустроенности, неприкаянности Хосе было тоскливо и тошно. Когда наконец вызвали в кабинет и ознакомились с документами, встал вопрос:

— Будешь советское подданство принимать или как?

На все кругом обиженный Хосе ответил хмуро:

— Нет.

Уговаривать его никто не собирался. Оформили документ, предназначенный для лиц, не имеющих гражданства. И опять напомнили вслед:

— Эй, Эрнандес, немедленно отправляйтесь в Днепропетровск, понятно?

Хлопнул дверью.

Электричкой съездил в поселок, быстро собрал свои вещички. Дома была только мать Бориса. Она засуетилась, совала ему в вещмешок домашней снеди, что под рукой нашлось.

— Что же ты, сынок, этак скоро! Хоть бы постряпала тебе на дорожку.

— Начальство торопит, — жалобно ответил Хосе.

— Бориса с работы не подождешь ли?

— Нет, поеду. Передайте ему… ну, что счастья от души желаю. И вам спасибо за все.

Хосе поклонился женщине и надел на спину вещмешок.

— Ты пиши, как там устроишься! — Она стояла у калитки, утирала глаза краем косынки.

Шел на станцию мимо фабрики. И как же ему хотелось подбежать к проходной, вызвать Веру хоть на минутку!.. Пересилил себя, прошел мимо — к чему теперь это все?

Да, никто его в Днепропетровске не ждал. В милиции, куда обратился сразу же, тоже не слишком обрадовались. Однако дали направление на паровозоремонтный завод, слесарем. На заводе приняли вежливо — из милиции звонили, наверное, обсказали, кто он такой. Назначили в бригаду, дали место в общежитии. И стал Хосе работать.

Все как будто налаживалось. Правда, слесарь из него пока что был неважнецкий — навыки, полученные в ремесленном училище, растерялись за время скитаний.

В конце первой его рабочей недели бригадир сказал:

— А ведь ты, хлопец, в нашем деле не волокешь.

Хосе потупился:

— Я научусь.

— Правильно. Если желание есть, научишься. Ты не ленивый. Но сейчас-то что ты заработаешь? Пойдем к начальнику цеха, подумаем вместе.

Начальник цеха выслушал, потолковал с бухгалтером. Решили:

— На ученическую получку скудновато тебе будет. Станем доплачивать из других фондов. Ничего, работай, не унывай.

Ему доплачивали сверх того, что выходило по нарядам, а профсоюз еще выделил единовременную денежную помощь. И Хосе старался поскорее освоить профессию, оправдать доверие, товарищеское к себе отношение. Напрасно боялся Днепропетровска, хорошие здесь люди живут. Как и в Подмосковье… Но там, в Подмосковье, среди прочих хороших людей живет еще и девушка Вера… И сладкой болью шевелилось в груди воспоминание о березовой роще, подернутой вечерним туманом, и как шла рядом она, Вера, как сорвала веточку, как улыбнулась ему.

Впервые жизнь Хосе Эрнандеса приняла определенность, устойчивость. Он рабочий, он сам себе хозяин, куда хочет, туда идет, ни перед кем не отчитывается. Одного не хватает — душевного мира, спокойствия. В судьбе его запутанной мало до сих пор было дорогого и уж совсем не было теплой привязанности. И вот вдруг — Вера. Первая, настоящая, особенно какая-то приятная девушка… которую почтительно держал под руку, не решаясь обнять. Вера… Даже фотокарточки ее нет. Написал ей два письма. Написал, но не отправил. Зачем, несбыточно же это все.

Через месяц Хосе попросил на заводе расчет.

— Да ты что! — удивился мастер. — Ты ж толковый хлопец, на шо воно тебе расчет? Хиба тебе у нас так дюже погано? Чи грошами обидели, чи работа не по нраву?

— Не в том дело. Все у вас тут хорошо, и спасибо вам, но… Дайте расчет. В Подмосковье поеду.

Еле дождался, пока оформят увольнение. И не думая о последствиях, помчался к столице.

…Он не зашел к Борису. Ходил меж березовых стволов, нетерпеливо смотрел на трубу фабрики — когда же гудок объявит конец смены? Наверное, в первый раз за всю непутевую жизнь сжалось сердце не тревогой, а радостью, когда увидел Веру, идущую с подружками по дороге к общежитию. Каштановые косы, скромное ситцевое платье, одно-единственное в мире родное ее лицо…

— Вера!..

Раскрылись широко, ахнули, просияли навстречу карие глаза… Нет, он не ошибся, не напрасно мчался сюда!

Подружки разом смолкли. Пошептались и ушли, оглядываясь.

Поутру Хосе явился в управление московской милиции. Молодой лейтенант выслушал горячие объяснения испанца. Покачал головой и повел к майору.

— Ну о чем ты думаешь, Эрнандес! — морщился майор. — Не разрешается прописка в Подмосковье, можешь ты это понять!

— Товарищ майор, здесь девушка…

— Девушек и на Украине сколько угодно. В общем, езжай обратно. А то будем судить за нарушение паспортного режима.

— Согласен, — сказал Хосе. — Вот я здесь, я уже нарушил. Судите сейчас. Отсижу сколько положено и приеду сюда же. Говорю вам, у меня тут девушка.

— Черт возьми, ты жулик или сумасшедший?!

— Я больше не жулик. Я, наверное, сумасшедший.

— Похоже. Что с ним делать, а, лейтенант? Дадим уж, что ли, временную прописку? Ну, только ты смотри у меня, Эрнандес!

— Товарищ майор!.. Замечательный вы человек, товарищ майор!

Они расписались в поселковом загсе. А скромненькая свадьба состоялась в женском общежитии фабрики. Лишь спустя месяц удалось найти в частном доме крохотную комнатенку. Хосе чувствовал себя вполне счастливым: вот теперь он житель полноценный на этом свете, а не бродяга бездомный. Устроился каменщиком в местной строительной организации. Зарабатывал пока немного, но вкладывал в работу столько энергии, что и сам не предполагал в себе прежде. Ему повысили разряд. Прораб уважал Хосе: мужик не пьяница, не прогульщик, в работе горяч. Правда, и характером горяч, чуть где почудится несправедливость — весь кипит, требует, руками размахивает. Да ведь что ж, испанцы народ темпераментный. Зато уж и в работе огрехов не терпит, лодырей не любит, тоже шумит на них. Поэтому, когда принимали на стройку молодых рабочих, обучать их поручали Эрнандесу: и ремеслу научит, и дисциплину держит.

Через полтора года новое счастье пришло к Хосе — родился сын. Черноволосый, подвижный — весь в отца! Хосе медлил регистрировать его в загсе: как-то неладно получается — вот лежит и чмокает крохотным ротиком новый, самый настоящий гражданин Союза Советских Социалистических Республик, а его отец до сих пор человек без гражданства. Следовало бы ехать в Москву, попросить, пусть Хосе Эрнандесу тоже разрешат быть гражданином СССР. Но — вдруг да припомнят ему: дескать, предлагали же тебе в свое время, ты отказался, так чего ж теперь лезешь. Эх, если бы сейчас кто догадался предложить! Но никто не догадался. Так и осталось: Хосе Эрнандес, не имеющий гражданства. А сын — советский. Да и сам Хосе чувствовал себя советским, несмотря на документ. Какой-нибудь своей обособленности не замечал. Если работаешь честно — значит, не чужой в этой стране.

Так прошло три года. Жизнь в стране улучшалась. Вера на фабрике по-прежнему, Хосе на стройке — хватало им достатка. Хосе был доволен.

Но один случайный разговор — было это в конце лета 1957 года — неожиданно всколыхнул покой, растревожил Хосе, поманил в такую даль, о которой прежде и не думалось никогда.

Как-то после смены забежал он в парикмахерскую. Сидел в очереди, скучал. А рядом позевывал какой-то обросший парень, поглядывал на Хосе и от нечего делать затеял болтовню.

— Ты, видать, испанец будешь? Ну вот, я испанца враз узнаю. Был у меня в Москве хороший друг, испанец тоже… Во был мужик!

— Умер, что ли?

— Не, зачем умер. В Испанию к себе смотался. Сейчас многие из ваших уезжают. Конечно, там тепло. Море, фрукты и все такое. Я бы тоже съездил…

— А разве разрешается?

— Видать, разрешается, ежели едут. А ты не знал?

— Не знал. Я редко в Москве бываю — семья у меня, работа.

В этот вечер был Хосе задумчив и рассеян. Погулял с сыном, почитал газету и рано улегся спать.

— У тебя неприятности? — спросила Вера.

— Нет, все в порядке. Думаю вот на выходной в Москву съездить, наших повидать, испанцев, как они там…

В столице у него нашлись знакомые, испанские его ровесники, бывшие детдомовцы. Многие окончили техникумы, институты, обзавелись семьями. Мог бы и Хосе выучиться в свое время на инженера… Если б не кореш Сережка, не Павелецкий вокзал… Ну да не в дипломе дело. Есть голова на плечах, рабочие руки, а это — всюду ценность. Хоть здесь, а хоть и… в Испании.

В Москве он пошел к знакомому инженеру Игнасьо. Попили чаю, поговорили.

— Да, Советское правительство разрешает испанцам выезд на родину, — подтвердил Игнасьо. — Находятся чудаки, едут. А ты уж не собираешься ли?

— А что?

— Глупо было бы. Мы дети республиканцев, и вырастил нас Советский Союз.

— Но наша родина — Испания!

Игнасьо закурил и сквозь дым задумчиво посмотрел на Хосе.

— А твоя жена? Она знает, что ты задумал?

— Н-нет. Нет пока.

— Подумай, Хосе, хорошо подумай. Ты можешь потерять все, упустишь будущее.

Хосе ходил по комнате, курил, молчал.

— Слышишь, Хосе? Тебе надо хорошо подумать, прежде чем…

— Да, я подумаю.

И все же от Игнасьо он направился в Отдел виз и регистрации иностранцев, который ведал регистрацией эмигрантов. Здесь встретил других земляков, возбужденных, жестикулирующих.

— Испанцы должны жить в Испании! — кричал высокий худощавый парень. — Мы забываем здесь родной язык, мы даже думаем по-русски! Родина! Какая бы она ни была, она земля наших отцов!

— …Где фашисты убивали наших отцов, — возражал кто-то.

— Это было двадцать лет назад! Неужели за двадцать лет ничего не изменилось? Нет, я хочу, чтобы вокруг слышалась испанская речь. Может быть, там отыщется кто-нибудь из родных…

Хосе стоял у стенки, слушал споры. И память услужливо поднимала туманные образы — не взрывы, нет — шахту, веселого чумазого отца… А может, он жив?

Домой он возвращался какой-то весь раздвоенный. Настоящая-то родина — Испания, так ведь? Да, но в самом деле он даже думает по-русски, у него советские жена и сын. А лагерь Чукотка? Но после освобождения ему же все шли навстречу, он чувствовал себя таким же советским! Ну а если отец или брат погибли тогда, в гражданской войне?

Думал, думал. Вера тревожилась, советовала сходить к врачу. Хосе к врачу не шел, а при первой возможности ехал в Москву, приходил в Отдел виз и слушал споры земляков, уезжающих и остающихся.

И в конце концов решился. Вера металась по комнате, то уговаривала, то стыдила, кричала обидные слова, плакала. Хосе курил папиросу за папиросой и тоже уговаривал, просил. Тяжко было обоим. Но Хосе уже крепко вбил себе в голову мысль об отъезде. Странное дело: никогда прежде, даже в самые трудные дни, такая мысль не возникала. Хосе Эрнандес был здесь таким же, как все. Как русские, украинцы, татары, грузины. И такие ли уж чужие ему семья Бориса Хромова, украинец мастер из Днепропетровска. Хосе Эрнандес рожден далеко отсюда, но и все же здешний он, вырос здесь, привык.

Но та земля, которая далеко отсюда, по которой делал первые шаги… Пока не думал о родине, он забыл ее. Но теперь, когда появилась возможность, когда едут другие, — Испания поднялась из детских снов и тянула к себе. Он должен ехать! Но как же семья? Расстаться с Верой, с семьей немыслимо!

— Вера, мы поедем.

— Ты сошел с ума!

— Может быть. Но мы поедем.

Наконец Вере надоели эти бесконечные споры. Сказала:

— Хорошо, пусть, я подпишу какие там надо бумаги, что не возражаю против отъезда мужа. Если ты сумасшедший, то поезжай. Одумаешься — вернешься. Буду ждать.

Хосе не хотел так. Душа его разрывалась надвое.

Он исхудал и еще больше почернел. Однажды ночью, проснувшись, Вера увидела, как ее муж, во всех бедах стойкий, склонился на колени перед кроваткой сына и — плачет. Такое за семейную жизнь довелось увидеть впервые. И женское сердце не выдержало, вскочила с кровати, обняла.

— Хватит! Вези нас в свою Испанию, вези!!

Лучшая Верина подруга, ткачиха Зинка, возмутилась несказанно:

— Куда тебя несет! Ты ж к фашистам едешь! Люди добрые от них утекают, а ты к ним! Пускай мужик твой едет хоть к черту, если ума нет, но ты-то, ты-то! Ух, просто разорвала бы таких дураков!

— Да муж ведь он мне. И потом, я ж его знаю, какой он… Если вбил в голову, то пока не выбьет из него эту дурь, не успокоится.

И эта Верина спокойная примиренность окончательно обозлила подругу.

— Ну и катись! Знать тебя больше не хочу, эмигрантка!

А у Хосе энергии удвоилось. Получил на стройке расчет, каждый день ездил в Москву, выправлял заграничные паспорта себе и Вере.

Их пришли провожать на вокзал Борис Хромов с молодой женой, инженер Игнасьо и расстроенная Зинка. Смотрели, как на тяжело заболевших, которых так и не удалось вылечить. Когда поезду дали отправление, Зинка разревелась.

— Прощай, Верочка моя! Прощай, дура ты такая! Если что, бросай там своего баламута, ребенка под мышку и домой.

Игнасьо сказал со вздохом:

— Ну… удачи тебе. Пиши.

Хосе и прежде внимателен был к жене и сыну, теперь же, чувствуя за собой как бы вину перед семьей, старался уловить настроение Веры, гладил украдкой каштановые ее волосы, поудобнее устраивал в купе. Вера, однажды решившись, выглядела теперь спокойной, рассудительной, держалась молодцом. Из Одессы отправила письмо родным, на Урал. В письме хотелось ей объяснить, почему согласилась она ехать на чужбину. Ничего объяснить путем не сумела. Успокаивала мать: «Обо мне не печальтесь, мы с Хосе живем дружно, а когда дружно, то и в чужих краях не пропадем…»

На пароходе «Крым» человек двадцать переселенцев. Некоторые с русскими женами, с детьми. Народ все молодой, неунывающий, взбудораженный предстоящими событиями и плохо представляющий, какими они будут, события. Вере стало немного легче: все же не одна она нашлась такая.

Декабрьское небо хмурилось, дождь накрапывал. Хмурился и растворялся вдали русский берег… Трехлетний Витя на руках у отца ежился от дождевых капель…

Никогда Вера не видела моря. Сейчас оно было кругом, неприветливое, серое. Черное море. Пока еще наши воды. А может быть, уже не наши? Чужие, турецкие?

Проливы проходили днем. В дождевой мути хмурился справа и слева турецкий город Стамбул. Разноцветные дома, дворцы, минареты. Проплыли мимо древние крепостные башни, похожие на шахматные туры. Остановки здесь не было, только подошел к «Крыму» катер, высадил на борт представителей испанской администрации да тучного одноногого, на деревяшке, лоцмана, жующего смачно резинку.

Средиземное море встретило солнечной погодой, такое бездумное и ласковое. Эмигранты ободрились. От теплого ветерка, от солнечного на море блеска полегчали думы, посветлели.

Администраторы поочередно стали вызывать репатриантов в каюту, выясняли, кто откуда родом, у кого в Испании есть родственники, какая профессия, семья. Хосе ничего не мог рассказать о себе. Родственников не помнил. А фамилия Эрнандес встречается в Испании, как в России Ивановы.

В таком же положении находился и Рамон Гомес, с которым Хосе познакомился на пароходе. У Рамона в документах значилось, что родился в Астурии, в городе Сама-де-Лангрео. Жена Рамона, худенькая рыженькая Нина, колхозница с Поволжья, не отходила от Веры, смотрела на нее как на старшую, умную, опытную, потому что Вера жила под Москвой, рядом со столицей. Вера успокаивала ее, помогала ухаживать за прихворнувшей годовалой дочкой. Утешала, ободряла Нину, а самой так тревожно, прямо хоть кричи встречным пароходам: возьмите меня обратно в Россию!

В погожий голубой полдень показался вдали зеленый гористый берег Испании. Все высыпали на палубу. Значит, вот это уже и есть Испания? Ничего, издалека красивая. Словно рекламная картинка.

Франкистское правительство опасалось привлекать внимание к репатриантам из Советского Союза, поэтому «Крым» приняли в маленьком порту, название которого Хосе и не мог потом вспомнить. Пришвартовались к пирсу. Хосе стоял у борта, держал за руку Веру, вглядывался в неведомый город. Перед ним лежала Испания, страна его предков, куда он так настойчиво стремился в последние месяцы. Но радости почему-то не было. Пожалуй, только сейчас по-настоящему охватила тревога: а ладно ли я сделал? Так ли уж это надо было мне? На берегу все незнакомо, странно, казалось ненастоящим, будто кадры документального фильма.

Стройные тела военных кораблей, тупо и подозрительно с них глядят жерла орудий, на палубах матросы в непривычной форме, офицеры в кителях с золотым шитьем. По пирсу идут гуськом голые до пояса смуглокожие грузчики, несут мешки на потных спинах. Верзилы-полицейские, с револьверами и резиновыми дубинками у правого бедра, важно прохаживаются у выхода из порта. По торцевой мостовой маленькой площади мелким шажком проплывают монахини в черных сутанах. Промаршировало строем: отделение карабинеров в смешных не то касках, не то в шляпах-треуголках, с карабинами за плечами.

«Мать честная!» — подумал Хосе по-русски и тоже совсем по-русски поскреб в затылке. Оглянулся на Веру. Закусив губу, округлившимися глазами смотрела Вера на чужой берег. Рядом тихонько ахала Нина. Рамон нервно жевал сигарету.

Началась высадка. Дошла очередь и до них. Вера с Витей на руках спустилась по трапу и вступила на землю Испании. Не видела она ни роскошных экзотических пальм, ни прекрасных гор над черепичными крышами городка. Ничего она не видела, об одном думала: только бы не разреветься! Смуглый полицейский офицер, с кобурой на боку и с закатанными до локтей рукавами гимнастерки, протянул руки к Вите.

— Не трогай! — вскрикнула Вера.

— Тише, что ты? — шепнул ей Хосе. — Он хотел помочь тебе.

«Господи, только бы не разреветься, этого еще не хватало…»

Переселенцев встречали немногочисленные представители администрации. На площади у входа в порт стояли столы с прохладительными напитками, фруктами, вином. Женщины — представительницы какой-то общественной организации — брали на руки, целовали «этих бедных детей из России», угощали конфетами. Каждому приезжему вручали пакет с апельсинами и закусками. Собственно, на этом и закончилась церемония встречи переселенцев. Без лишних слов рассадили всех по автобусам и — в гостиницы. Встретила Испания по-хорошему.

А утром накормили завтраком и увезли на автобусах за город, в горный полуказарменный поселок, изрядно смахивало на исправительный лагерь. Хосе растерянно оглядывался. Распоряжались здесь полицейские. Всех распределили по комнатушкам казарм. Снова началась регистрация, только уже более основательная, чем на корабле. Приглашали поочередно в кабинет, заполняли анкету, подробную, длинную. Обращались вежливо, но весьма официально. Потом отводили за ширму, там суетливый фотограф усаживал на табурет возле белой стены, навешивал на грудь табличку с большим, четким, как на автомобиле, номером. Щелкал затвором огромного, похожего на сундук фотоаппарата и заканчивал процедуру поклоном:

— Благодарю, сеньор.

Потом не менее галантный полицейский чиновник брал приезжего за руку и на специальную карту снимал отпечатки пальцев. Если бы не ослепительные улыбки, все это походило бы на прием арестантов в тюрьму.

Ночевали в поселке, уже без гостиничного комфорта. Наутро опять распределили по автобусам — сообразно с местом рождения, жительства родственников — у кого они были — или же просто по желанию приезжих. Семьи Гомеса и Эрнандеса держались вместе в продолжение всего пути, они решили и теперь не разлучаться, пока есть возможность. Сели в автобус, идущий в Овьедо, главный город провинции Астурия.

Декабрь — не сезон для путешествий, даже и на Средиземноморье. Однако погода стоит добрая, теплая, солнечная. Снега нет, только живописные горы вдали белеют вершинами. А в долинах вечнозеленые заросли, сады, виноградники, деревушки с белыми домиками в волнах зелени, городки с готическими колокольнями храмов. Хорошая, асфальтовая дорога поднимается все выше в горы, извиваясь между скал. В деревнях и городках, где запланирована начальством остановка, местные власти устраивали краткую встречу, с радушными улыбками угощали вином, поздравляли с благополучным возвращением «оттуда»…

Чем дальше на север, тем строже ландшафт, сдержаннее краски долин. Великолепные заросли все чаще сменялись видами терриконов, шахт, рудников. И вот — Овьедо. Богатый промышленный город, административный центр провинции Астурия. Солидные здания банков, роскошные кафе, рестораны, магазины, дворцы-особняки местной промышленной знати, часовни, храмы. Красивые улицы и скверы радовали глаз, многоцветные рекламы обещали приятную жизнь. Хосе решил остаться в Овьедо. Нет, приятной жизни для себя он здесь не ждал, и не рекламой, не роскошью магазинов соблазнил его Овьедо. Подъезжая к городу, он видел из окна автобуса трубы фабрик над крышами низеньких неблагоустроенных рабочих кварталов, терриконы шахт в пригородных поселках. В большом промышленном городе должна найтись ему работа. За двое суток, проведенных на старой своей родине, переселенцы успели узнать из случайных разговоров местных здешних испанцев, что найти работу нелегко. Безработица? До сих пор это понятие было чуждо для них, немыслимо. Как так — безработица? Вот же они, заводы, фабрики, плантации, виноградники. Но там, в долинах, на дорогах, среди полей и виноградников, видели они людей, бредущих куда-то группами с котомками на плечах. На туристов не похожи, нет в их фигурах веселого походного задора. Кто-то из переселенцев поинтересовался у сопровождающего чиновника, что за пилигримы там бредут. И чиновник без особой охоты ответил:

— К сожалению, сеньоры, в последнее время в южных провинциях очень трудно получить работу. Люди едут и едут сюда, в Астурию, слишком много их едет. Похоже, что в Овьедо легче получить работу. Значит, надо оставаться здесь.

Семьи Эрнандеса и Гомеса поселили на первое время в комфортабельной гостинице «Тропикал». Чиновник в штатском, но с военной выправкой, привел Хосе и Веру в номер, любезно поболтал о погоде, о неудобствах дальнего пути, которые, слава Христу, окончены. Пожелал всяческого благополучия в благословенной Испании и удалился. Утром простились с Ниной и Рамоном, которые решили ехать все-таки дальше, в Лангрео, — не найдутся ли там родные Рамона.

В первые дни отдыхали, осматривали город. Посмотреть в Овьедо есть на что. Однако при ближайшем знакомстве город оказался не таким уж прекрасным и безмятежным, как из окна автобуса. Кроме фешенебельного центра увиделись близко и более чем скромные рабочие окраины с маленькими облупленными домишками, многочисленными стайками чумазых черноголовых ребятишек, мокрым бельем на веревках, мусором узких кривых улочек. Грязноватый рынок Эль-Фонтан, под старинными аркадами стучат копытцами трудяги-ослики с грузом овощей, бредут крестьяне с корзинами на головах, грязные, темные лавчонки набиты всякой мелочью. Всюду слышны выкрики слепых и калек, торгующих лотерейными билетами:

— Сеньоры, счастье ждет вас!

Так благопристойно здесь нищенство…

Загляни в любой закоулок и найдешь крохотный прокуренный бар. Возле баров прогуливаются девицы с сигаретами в крашеных ртах.

И над всем этим человеческим муравейником кричат со стен домов написанные зеленой краской утешающие лозунги: «Бог тебе поможет!»

От такой экзотики Хосе коробило. Он рад был, что Вера далеко не все может понять в этой заморской жизни. Они все больше времени проводили, не выходя из гостиницы. А здесь Хосе мучили чаевые — привратнику, лифтеру, мальчику на побегушках, официанту. Только выйдешь из своего номера, мальчишка-лифтер в расшитой ливрее со всех ног бросается к кабине лифта, кланяется — надо ему дать монету. Старик швейцар заботливо, словно перед калеками, распахивает зеркальную дверь — ему надо чаевые. С непривычки бросать им монеты как-то совестно. Кажется, будто унижаешь человека подачками. Но никто и не думает обижаться — такое обычай.

За номер в отеле и питание в ресторане платил городской муниципалитет, хотя деньги у Хосе были: советские рубли в Одессе обменяли на 150 долларов, которые Хосе в Овьедо на «черном рынке» из-под полы выменял на песеты, по 45 за доллар. Пока семья нужды не испытывала. Но не бездельничать же Хосе приехал в Испанию. Он будет чувствовать себя чужим, неприкаянным до тех пор, пока не примется за работу. Вот если бы нашелся кто-нибудь из родных…

Шел снег, такой редкий гость в Испании. На асфальте под ногами прохожих он быстро таял, но на траве скверов лежал искристо-белой рождественской ватой у подножья пальм. По аллеям сновали фотографы, снимали для открыток живописный пейзаж — пальмы в снегу! Это принесет доход.

Почти каждый день приходил все тот же чиновник в штатском и с военной выправкой, галантный, предупредительный. Интересовался здоровьем, осторожно выспрашивал «сеньора Эрнандеса» о жизни в России. Хосе подозревал, что чиновник просто-напросто переодетый служащий жандармерии, и, обычно разговорчивый и улыбчивый, он отвечал на расспросы довольно скупо.

Местные газеты дали объявление, что приехавший из России сеньор Эрнандес ищет родственников. К ним в номер отеля приходили незнакомые люди, мужчины и женщины, расспрашивали Хосе о его детстве. Выслушивали короткие туманные воспоминания, пожимали плечами. И уходили. Где он, тот веселый шахтер — отец? Где брат, худенький мальчик, что стоял тогда рядом, с Хосе и протягивал отцу зеленую кастрюльку? Забросила и их гражданская война в дальние края? Или погибли?

Хосе все еще ждал чего-то. Сидел часами у окна, смотрел на площадь перед отелем, где проходили мимо незнакомые люди, солдаты, полицейские, монахи, проезжали в сверкающих никелем и эмалью машинах богатые сеньоры. А зимнее небо плакало мелким дождем. Прекрасная Испания — все-таки чужая страна. Лишь в скромном номере отеля «Тропикал» уместилось все родное для Хосе — жена и сын. Далеко на севере раскинулась страна, в которой он вырос, где испытал и беды и счастье любви, где все ему знакомо. И сейчас отсюда, издалека, даже сибирская тайга, чукотские сопки роднее кажутся, чем вот эта площадь и полицейский там, на углу, монахини в черных одеждах…

Но та огромная страна на севере — невозвратное прошлое. Надо как-то устраивать свою жизнь здесь. От него зависит будущее семьи, сына. Родственники, видимо, так и не найдутся, нечего больше ждать. Надо искать работу. Где искать? Как найти? В Испании — безработица.

Хосе обратился в муниципалитет: помогите найти работу. И городские власти постарались, власти не хотели, чтобы у репатриантов создалось неприятное впечатление об Испании. Муниципалитет дал Хосе Эрнандесу направление в один из строительных трестов. Кроме того, семье сеньора Эрнандеса выделили жилье — небольшой домик на окраине Овьедо.

Хотела работать и Вера. Но, во-первых, она не знала еще языка. Во-вторых, негде оставить ребенка — яслей и детских садов здесь, оказывается, нет. В-третьих, испанские женщины, как правило, не работают на производстве. Если заработков мужа семье не хватает, тогда женщина подрабатывает стиркой белья, мытьем полов, уборкой комнат в богатых домах. Когда уж очень повезет и женщина устроится где-нибудь в ресторане посудомойкой, прачкой, официанткой, то платят ей половину, а то и треть мужского заработка. Не дай бог потерять испанке мужа, главу семьи.

Вера грустила, плакала втихомолку, оставшись дома с Витей. Мужу не жаловалась — к чему, Хосе и так хватает забот.

Его оформление на работу совершилось предельно просто: Хосе предъявил в конторе направление из муниципалитета, клерк записал его фамилию, адрес, семейное положение, потом отвел на стройку и передал мастеру. Пожилой широкоплечий мастер оглядел нового работника и указал на кирпичную кладку, где трудились четверо каменщиков. Добавил:

— Если хочешь, можешь здесь купить себе резиновые сапоги.

— Не нужно, — сказал Хосе, и на этом вопрос о спецодежде был исчерпан. Ни беседы в отделе кадров, ни медосмотра, ни инструктажа по технике безопасности.

Хосе поднялся на не очень надежные деревянные козлы с редким настилом — доски и вообще материалы из древесины здесь экономят, так как леса в стране мало. Крайний из каменщиков вместо приветствия помахал мастерком, придвинул бачок с раствором. Так началась первая рабочая смена Хосе в Испании.

Мастер некоторое время наблюдал, как трудится новичок. Ничего не сказав, повернулся и отправился куда-то на другой участок. Проводив его взглядами, каменщики замедлили работу.

— Слыхать, ты из России? — спросил жилистый седой, в синем берете и испачканном раствором комбинезоне.

— Верно, из России.

Рабочие оживились.

— А ну, друг, расскажи, как там.

— Ну, как… Там совсем по-другому.

Хосе положил мастерок, вынул сигарету, присел на кирпичи. Каменщики забеспокоились, заоглядывались.

— Ты бы лучше встал, — посоветовал седой. — Увидит мастер, что сидишь, неприятности будут.

Хосе вскочил: начинать новую трудовую жизнь с неприятностей — это уж никуда не годится. Схватил мастерок, плеснул раствор на кладку. Прикурить сигарету так и не успел — на него посыпались вопросы. Правда ли, что все русские не молятся богу? Что в России немыслимые морозы, застывают даже моря? Что есть леса, по которым нельзя пройти — такие дремучие? Очень ли трудно получить работу?

Франкистские газеты мало писали о Советском Союзе, а если и писали, то статьи мрачные, пугающие. Поэтому для многих «Руссиа» — дикая и нищая страна, где ходят в лаптях, живут впроголодь несчастные мужики, которых бьют и всячески притесняют коммунисты.

Хосе с неожиданной для себя гордостью, с удовольствием рассказывал о Советском Союзе, удивлялся странным вопросам. А его собеседники удивлялись ответам. Они не верили Хосе.

— Ты говоришь, обыкновенный рабочий имеет там радиоприемник? Что? Даже телевизор?! О-о! Да что они там, миллионеры? Телевизор — это же так дорого, это стоит кучу денег!

— В тридцатиградусные морозы там все равно работают? И ты работал? Но разве это возможно?!

— Ну и диковины ты рассказываешь, парень! В России рабочий может иметь квартиру в центре города? В доме со всеми удобствами? И даже в одном доме с директором завода? Но это невероятно, сеньор Эрнандес! Разве богатый позволит простому бедняку… Там нет богачей и бедняков? Послушай, Эрнандес, а как там у вас…

— Тише, мастер идет!

Закипела работа. Дымя сигаретой, мастер безмолвно прошелся вдоль стены, оглядел кладку. Так же молча удалился. Выждав, пока он отойдет подальше, каменщики снова начали расспрашивать Хосе. Он отвечал, чем дальше, тем горячее. Он говорил им о том, что видел и пережил сам, о Днепропетровске, о Москве. Только о Чукотке, о лагерях — умолчал.

Каменщики слушали жадно, их все интересовало. Но Хосе замечал в их глазах недоверие. Уже к концу смены седой каменщик подошел вплотную, спросил тихонько:

— Мы тут все народ надежный, скажи честно — ты коммунист?

— Нет.

— Нет? — седой пожал плечами. — Ты такие удивительные вещи говоришь, что… У нас это называют красной пропагандой.

— Но я говорю правду! При чем тут пропаганда?

— Не знаю, не знаю… Бесплатно учат детей и взрослых, работы для всех хватает, в домах у рабочего приемщик и телевизор… Или вот, что лечат бесплатно — ну, скажи, кому там это нужно?

— Как кому? Народу нужно, рабочим.

— Хм! Мы тоже не отказались бы, но…

Домой Хосе вернулся усталый, расстроенный.

— Ну и народ! — жаловался Вере. — Я им все по совести, а они не верят!

Вера вздохнула:

— Мы и они — разные. Мне вот тоже не верилось, что в наши дни еще лечатся молебнами. Ты вон как-то говорил, они тут, от гриппа чтоб вылечиться, в церкви свечку ставят. Это надо же! Сказать дома, на фабрике — девчонки обхохочутся.

Когда при деле — тоска отступает. Но и работа плохо помогала. Скребла сердце неуверенность, виноватость перед семьей, неуютность в этой окружающей его действительности, которую разум не мог принять и одобрить. Все, что видел он в Испании, — полицейские с дубинками, безработные, жандармы, господа, монахини и проститутки — все кричало ему, что в России же все не так, гораздо правильнее, человечнее! И что отъезд из России — непоправимая ошибка, и за это расплачиваться надо теперь всю жизнь и всей семьей. И ничего уж не поделаешь, надо привыкать.

Он не решался подробно расспрашивать о здешних порядках. Больше смотрел и слушал.

О профсоюзах здесь никто не упоминал. Наверное, их вообще нет. Мастер — полный хозяин над рабочим, его слово — закон. Покажется мастеру, что рабочий трудится недостаточно ретиво — разговор короткий, без всяких там обсуждений в коллективе: «Сеньор такой-то, с завтрашнего дня не выходите на стройку в течение недели». Все. Слово мастера обжалованию не подлежит. А наказание это тяжкое, потому что неделя без работы — крупный ущерб в бюджете семьи. И уж в дальнейшем не дай бог тебе навлечь неудовольствие мастера — работы лишишься и вряд ли скоро найдешь другую. Поэтому в Испании не существует понятия «нарушитель трудовой дисциплины». Нарушителей не «воспитывают», а выбрасывают на улицу.

Спецодежды рабочему не выдается никакой. Безопасность производства — на усмотрение хозяев. Заболел — никакой тебе оплаты по больничному листу, а наоборот, сам плати — врачу за визит, за укол, за вырванный зуб.

Хозяин строительного треста, куда устроили Хосе, платил своим рабочим сравнительно неплохо. Во всяком случае, лучше, чем на многих других предприятиях. Каменщики делились по квалификации на три разряда. Хосе как переселенец пользовался кое-какими преимуществами и поэтому получил сразу второй разряд с оплатой в 1260 песет в месяц. Кроме того, на семью выдавалось пособие по пунктам — «Лёс пунтос»: если ты женат, то на жену полагается пять пунктов, родился ребенок — выплачивают еще на один пункт. Каждый пункт «стоит» 75 песет. Так что у Хосе получался вполне приличный для испанского рабочего заработок. Можно сказать, здорово ему повезло на первых порах. Ведь в стране тысячи безработных, а у него и работа и дом.

Однако в конце первой же недели выяснилось, что Вера, оказывается, вовсе и не жена ему по местным понятиям: не венчаны в церкви — значит, незаконная. И никакого пособия на нее не полагается. Пусть сеньор Эрнандес сперва идет к падре, священнику, и тот его обвенчает по католическим обрядам, вот тогда ему будут начислять по пунктам.

— Черт знает что! — бушевал Хосе. — Живут, как в прошлом веке! Плевать! Пусть не платят, а в церковь не пойду!

Заработок выплачивали каждую неделю, по субботам. Семья Эрнандесов не позволяла себе ничего лишнего, надо было скопить хоть немного денег на черный день, потому что «черным» для рабочего может стать любой день: болезнь или потеря работы — и никто тебе не поможет. Но и сэкономить хоть несколько песет — не получалось. Недельная получка таяла пугающе быстро.

Как-то, встретив на улице местного священника, Хосе обратился к нему:

— Что делать, падре? Я свою жену очень даже признаю, а вот администрация признавать не хочет, считает наш брак незаконным. Разве это справедливо, падре? Ведь брак наш оформлен в России, по советским законам, а там венчаться необязательно. И какой нам смысл венчаться здесь, когда мы все равно не верим в бога?

Падре, сухонький седенький старичок, выслушал и поднял на Хосе умные усталые глаза.

— Так вы и есть приезжий из России? Я слышал о вас. И вы не верите в господа нашего Иисуса Христа?

— Не стану вам лгать, падре, — не верю.

Священник сокрушенно вздохнул:

— Да простит вам господь… Оттуда все приезжают неверующими… И вы не хотели бы вернуться в лоно католической церкви?

— Нет.

Падре задумался.

— Ну что ж, — покачал он седой головой, — лицемерие перед господом еще больший грех, чем неверие. Я не буду венчать вас. Пойдем, сын мой, я выдам документ, что ваш брак освящен перед престолом всевышнего. Да простится мне этот грех, содеянный во благо ближнего…

Они пришли в домик священника. И Хосе получил нужную справку. Падре сказал на прощание:

— Все в руках божьих, сеньор Эрнандес, и, может быть, вам еще откроется свет истинной веры. Помните, никогда не поздно блудному сыну возвратиться…

— Нет, падре, зачем кривить душой. Но за справку благодарю.

Хосе стал получать пособие на жену.

А бог он сопровождает испанца всегда и везде, от рождения и до смерти человек находится под недреманным оком церкви.

Кратчайший путь на стройку, где работал Хосе, лежал через обширный четырехугольный церковный двор. Здесь же находилась и школа. Детей в ученье отдают рано, лет с пяти. Как правило, в общедоступных церковных школах учатся только мальчики и только до 11—12 лет. Именно здесь в детские головы и души закладываются основы католической веры. В программе — закон божий, молитвы, догмы церкви и лишь как дополнение к этому — письмо, счет. На том и заканчивается общеобразовательный курс. Для простой рабочей семьи дальнейшее образование сына обходится слишком дорого. Поэтому двенадцатилетний мальчонка идет зарабатывать деньги — чистильщиком обуви, разносчиком, учеником к ремесленнику, лифтером или рассыльным в отеле — там его кормят, но денег не платят, его доход — чаевые. Девочки из простых семей чаще всего остаются неграмотными. Зачем испанке грамота? Ее удел — семья, дети. А детей в семьях обычно не менее пяти-шести.

Хосе смотрел, как играют дети под древними стенами церкви. Никто им не оборудует площадки для игр, не балует дорогими игрушками, они сами находят и изобретают развлечения. Гоняют сшитый из старых тряпок «футбол» или изображают корриду — «торо», как здесь называют бой быков: один мальчик с привязанными ко лбу рогами — бык, другой с лучинкой-шпагой в руке — знаменитый тореадор, известный на всю Астурию. Вокруг них волнуются и кричат восторженно маленькие зрители, приветствуют аплодисментами ловкие удары «шпаги».

Учителя в черных сутанах, набожные и неулыбчивые, наблюдают за своими учениками со школьного крыльца, унимают окриком не в меру расшалившихся. Послушание в школах безоговорочное. Ибо непослушный наказывается строго и немедленно: удар линейкой по пальцам, сложенным щепотью. Не выучившего урок ставят на колени и велят держать в каждой руке по тяжелой стопке книг. Церковь — суровый воспитатель.

Взрослые мало читают книг, это слишком дорогое удовольствие. Только газеты, большую часть которых заполняет реклама «продаю», «покупаю». Ни библиотек, ни клуба в рабочих поселках нет. Есть церковь — альфа и омега духовной жизни.

Живя в Подмосковье, Хосе много читал и теперь никак не мог привыкнуть к здешним газетам-рекламам. Вечерами скучал без книг. Изредка заходил в ближайшую таверну. Там играют в домино, карты, пьют дешевое слабое виноградное вино, сидя за одной рюмкой или кружкой пива целый вечер, болтая, споря, обсуждая события окраины. Политики в разговорах не касаются — это опасно. Если непочтительно отзовешься, например, о церкви — штраф в 500 песет на первый случай, за богохульство.

Хозяин кабачка знает всех постоянных клиентов, ходит среди столиков, слушает и сам рассказывает всевозможные истории, шутит, веселит гостей. Когда народу много, трудится за стойкой. Наливая вино или сидр, держит бутылку высоко над головой, ловко попадая струей в фужер — разлитый таким образом напиток считается вкуснее. Бармену помогают жена и дети, они достаточно «взрослые», то есть достигли 8—10 лет. Наемных официантов принимают редко: зачем хозяину лишние расходы.

…В одно из первых посещений кабачка довелось Хосе познакомиться с хромым нагловатым субъектом по имени Антонио. Он приковылял к столику, за которым сидел Хосе и рассказывал не перестающим удивляться слушателям о жизни в России. Антонио развязно хлопнул его по плечу и заорал по-русски:

— Драстуй, друк! Руки верх, свиня!

Хосе взвился со стула, сжал кулаки:

— Ты чего лаешься, мерзавец?

Антонио попятился, забормотал по-испански:

— Извините, сеньор… Я, наверное, перепутал… Кажется, это надо сказать так — «добри день».

Антонио, как оказалось, и в самом деле не хотел обидеть сеньора Эрнандеса. В 1944 году он служил в «голубой дивизии», которую сколотил Франко, из испанских добровольцев в помощь немецким фашистам. Добровольцев набралось маловато, все больше уголовники, мечтавшие под шумок нажиться в покоренной России, вернуться домой богачами. Но пограбить так и не удалось: «голубая дивизия» была с треском разгромлена под Ленинградом. В память о России осталось у Антонио несколько русских слов да покалеченная нога. Теперь несостоявшийся грабитель кормился тем, что за небольшую плату перевозил на ослике грузы для мелких торговцев.

— До войны Антонио имел двух мулов, — посмеивались рабочие, завсегдатаи кабачка. — Теперь в его распоряжении два осла: один четвероногий, другой — сам Антонио. Расскажи, Антонио, понравилось тебе в России? Выгодное дело война?

Бывший «голубой» вояка, прихлебывая пиво, болтал о нестерпимых северных морозах, о коварных партизанах, о доблести испанской дивизии, о чванстве союзников-немцев. И как тошно было под Ленинградом и «голубым» и «коричневым». Вот про это Хосе слушал с нескрываемым удовольствием. Но когда ветеран «голубой дивизии» расчувствовался от воспоминаний и пива, полез опять с рукопожатиями и хлопаньем по плечу: — «Ты правильно сделал, что удрал оттуда, Россия долго еще не очухается от войны», — тут уж Хосе сказал ему несколько крепких слов по-русски. Антонио понял и убрался из кабачка.

Нет, не привыкалось ему на родине… Годы, прожитые в Подмосковье, казались далекими и счастливыми. По совести говоря, Хосе охотно вернулся бы в Россию. Но об этом он не говорил никому, даже Вере: несбыточное мечтание.

Однажды на работе от седого каменщика услышал новость: во многих провинциях переселенцев из Советского Союза стали забирать на службу в армию. Вот только этого еще ему не хватало. Что будет с семьей, если его заберут?

Ну, хорошо, предположим, что минует его призыв в армию. Тогда что же, все будет прекрасно? Да, Испания радушно приняла Хосе Эрнандеса, тут уж грешно роптать. Но от этого благополучия нет радости, потому что не уверен Хосе в завтрашнем дне. Призыв ли в армию, болезнь или сокращение трестом строительных работ — и рассыпалось благополучие, и придет нужда. Или вот сын, Витя. Подрастет он, пойдет в церковную школу, вызубрит молитвы и азбуку. А дальше? Хосе не сможет платить за дальнейшую учебу Вити. И будет мальчик ловить на лету мелкие монетки у дверей гостиницы, чистить сапоги сеньоров. В Советском Союзе Витя мог бы… Эх, не надо вспоминать.

Иногда по воскресеньям приезжали из Лангрео в гости Рамон Гомес с Ниной и малышом — «русские испанцы» тянулись друг к другу. Такие встречи казались праздниками. Бывало, заходил кое-кто из здешних знакомцев Хосе — все больше люди пожилые и, как догадывался Хосе, из бывших республиканцев. Гости дружно хвалили сваренный Верой борщ. Выпив вина, пели советские песни, мечтательно вспоминали о тех, о минувших годах… Местные товарищи внимательно слушали песни и рассказы, но сами больше помалкивали. Только расспрашивали: как там у вас было?

— Вы все еще не верите? Сами же всем интересуетесь, а глядите подозрительно. Считаете — «красная пропаганда»? — упрекнул однажды Хосе высокого хмурого каменщика.

— Нет, почему же. Я и раньше об этом слышал. Да что, мы и сами хотели, чтобы у нас было так же. Только у нас не хватило сил. Но вот что… — каменщик поднял кустистые брови. — Извини, друг, но вот что мне непонятно. Если там все так, как вы рассказываете, то за каким же дьяволом вас понесло сюда?

Хосе не нашел, что ему ответить. Хосе промолчал. Сейчас даже себе он не мог ответить на это…

В один из будничных вечеров явился нежданный гость, тот самый чиновник, что опекал их в отеле.

— О, вы неплохо устроились, сеньор Эрнандес!

Чиновник улыбался добродушно, как старый приятель. Вере поцеловал ручку, угостил Хосе дорогой сигаретой, подарил Вите монетку на конфеты.

— Сеньора Вера, вы прекрасно выглядите! Ах, ах, какой милый ребенок! У вас так уютно. Искренне рад за вас, сеньоры.

На искренность что-то плохо походило. А глаза его пытливо обшаривали комнату. Хосе курил дареную сигарету и ждал, что еще скажет улыбчивый гость. А тот болтал о том о сем: как сеньор Эрнандес проводит время? Ходит ли в гости, нашел ли новых друзей в Овьедо? Посещает ли церковь? Ну хоть изредка? Нет? Очень жаль, очень жаль.

Главное было сказано в конце визита:

— Сеньор Эрнандес, мы были рады принять вас в нашем городе. Но… будем откровенны, сеньор Эрнандес. До нас дошли слухи, что вы недовольны… слишком многим недовольны. И что еще хуже — слишком громко высказываете свои мысли. Согласитесь, что для человека «оттуда» это крайне неосмотрительно. Не хотелось бы вас огорчать, но это может привести к нежелательным для вас и, поверьте, для нас последствиям.

Чиновник говорил по-испански. Но по лицу мужа Вера поняла, что этот визит может кончиться плохо — сейчас для чиновника, а потом для Хосе. Она подошла, взяла мужа под руку и как можно любезнее улыбнулась гостю. Гость тотчас рассыпался в комплиментах и вскоре откланялся к общему облегчению.

— Прошу тебя, Хосе, будь с ними сдержаннее. Не дай бог, с тобой что-нибудь случится… Что он тебе тут?

— Да так, ничего. Он, видишь ли, предупреждал! Не волнуйся, Вера, все в порядке. Сходи-ка лучше погуляй с Витькой.

Вера погладила мужа по жестким кудрявым волосам. Взяла на руки Витю. Хорошо, она пойдет гулять, пусть Хосе успокоится.

Он стоял у окна, смотрел, как сын ковыляет по траве. Закурил. На подоконнике лежала книга. Однажды Хосе заметил, как Вера, читая ее, украдкой вытирает глаза. Ну да, Вера привезла с собой томик Есенина.

Нервно перелистнул несколько страниц.

Как верно сказано! И как больно сказано… Большое видится на расстоянье…

В коридоре чьи-то, не Верины, шаги. Ну кого еще там несет? Вернулся чиновник?

— Войдите! О, Рамон! Здравствуй, дружище, как ты кстати приехал!

— У вас что-нибудь случилось? Ты такой взъерошенный, Хосе.

— Нет, ничего особенного. Понимаешь, тошно мне…

— Понимаю. Мне тоже бывает противно от… Вера где?

— Гуляет с сыном.

— Садись, Хосе. Дай-ка сигарету. Послушай, скажу тебе интересную новость. Такая новость, ух! Знаешь, кое-кто из наших возвращается в Россию!

У Хосе выпала из губ сигарета.

— Что? Разве это возможно?!

— Говорю тебе, им дают визы! Здешняя жизнь не для нас. Мы привыкли совсем к другому. Послушай, Хосе, давай хорошенько поразмыслим, а?

Но тут вернулась Вера. Обрадовалась Рамону, захлопотала с угощением. От ужина Рамон отказался: спасибо, сыт. Приехал в Овьедо по делам да заглянул попроведать. Вот пива выпил бы… Нет, нет, пусть Вера не беспокоится, они сходят в кабачок.

Друзья ушли в ближайший бар и там толковали допоздна, пока не подошло время последнего автобуса в Лангрео.

И снова, как тогда в Москве, охватило Хосе беспокойство, но еще более жгучее, зовущее. И опять спрашивала Вера:

— Ты не заболел?

Да, он заболел — заболел мечтой о возвращении. До сих пор он отгонял такие мысли: невозможно же. Но теперь — Рамон говорит, едут кое-кто! А вдруг удастся и им?

Рамон приехал в Овьедо, как договорились, ровно через неделю. Хосе заблаговременно отпросился у мастера на денек. И пошли друзья к губернатору провинции.

В скверике напротив губернского управления сидело человек десять молодых парней с чемоданами и рюкзаками.

— Смотри, — сказал Рамон. — Тоже наши?

— Непохоже. Давай спросим.

Оказалось, это рабочие из южных провинций. Ожидают губернатора. Могучий грузчик из Кордовы объяснил:

— Работу ищем. У нас на Юге стало совсем паршиво. Слыхать, под Овьедо американцы строят какой-то завод и можно получить работу. Нам все равно какую, лишь бы кормиться и высылать немного семье. А вы тоже к губернатору? Тоже насчет работы? Что, хотите за границу? Что ж, многие уезжают.

Рамона и Хосе принял помощник губернатора. И был весьма огорчен их просьбой.

— Хотите вернуться к коммунистам?! Да хранит вас господь от такого неразумного шага, уважаемые сеньоры!

— Отпустите нас, очень просим.

— Но, сеньоры! Ведь вы испанцы! Разве власти Овьедо не сделали для вас все, что только было возможно!

— Да, и мы благодарны за это. Но нам здесь трудно…

Хосе волновался и говорил сбивчиво. Рамон дергал его за рукав.

Лицо чиновника внезапно стало непроницаемо холодным.

— Изменить для вас существующий в Испании порядок мы, к сожалению, не можем, — сказал он с нескрываемой иронией.

— Не для нас, — Хосе кивнул за окно, где сидели в скверике безработные. — Для них…

Чиновник начал сердиться.

— Надеюсь, вы понимаете, сеньоры, что ваши красные советские настроения вы должны были оставить по ту сторону испанской границы.

Горячность Хосе испортила, кажется, дело в самом начале. Впрочем, помощник губернатора без лишних вопросов принял от них документы и заявления о выезде из страны.

— Ждите. Когда из Мадрида придет ответ, сообщим.

Возвращались в подавленном настроении. Не так говорили с помощником губернатора, не убедили чиновника.

— Надо было к самому губернатору добиться, — вздыхал Рамон. — Говорят, он мужик хороший, посочувствовал бы.

— Находимся еще. Подождем ответа и, если не разрешат выезд, тогда к губернатору.

— Решает не он, а Мадрид. Но будем ждать. Другие-то едут.

Документы вернулись на удивление быстро — через неделю: Мадрид разрешил выезд!

Что творилось в эти дни с Верой! Вся она так и светилась радостью, глаза блестели. Все в ней кричало: домой, домой!

Испанские власти, однако, не могли выдать документы на выезд непосредственно в Советский Союз — на паспортах указывался маршрут: Испания — Франция. Предстояло еще испросить визу на въезд от французского консульства, которое находилось в Бильбао. Но это ничего, уж теперь-то они добьются визы. А Франция все-таки ближе к России, и между этими странами дружественные отношения. Срочно распродав вещи, Хосе и Вера вместе с семьей Рамона выехали в Бильбао.

Разыскали французское консульство. Принял их сам консул, красивый немолодой француз с мужественным смуглым лицом. Поднялся из-за стола, пошел навстречу. И вдруг сказал на довольно правильном русском языке:

— Рад вас видеть, товарищи.

Это «товарищи» прозвучало здесь так тепло и дружески, так «по-советски», что они растерялись. Француз улыбнулся:

— Удивляетесь, да? Я бывший летчик соединения «Нормандия — Неман», воевал вместе с русскими и знаю Россию. О, Советская Россия — это великая страна!

Консул угостил их кофе, с видимым удовольствием говорил по-русски. Но, ознакомившись с документами, покачал головой:

— К сожалению, товарищи, придется вам еще немного задержаться. Понимаю, прекрасно понимаю ваше нетерпение и весьма сочувствую, но, поверьте, не от меня зависит. У вас виза «Испания — Франция», без отметки о дальнейшем следовании. О нет, друзья, я знаю, что и наш Париж не соблазнит вас. Но правительство относится настороженно ко всяким приезжим: во Франции, к несчастью, так много своих безработных. Ведь все равно скоро вы будете дома! Поверьте, товарищи, я сделаю все возможное, чтобы ваше ожидание не затянулось.

Каждый день задержки томил. И денег оставалось теперь совсем мало.

Впрочем, консул действительно постарался ускорить дело: через четыре дня на паспортах появилась новая отметка «Испания — Франция — Испания». То есть во Франции они как бы временные, не могут оставаться долго, должны по истечении дозволенного срока уехать обратно в Испанию или куда угодно.

В Бильбао во французском консульстве познакомились они с другими семьями «русских испанцев», пожелавших возвратиться в Советский Союз. Техник из-под Курска Алонсо, шофер Витторо, две сестры-испанки, русские мужья которых не захотели покинуть родину, веселый холостяк Грегорио, всего набралось в их группе одиннадцать человек, не считая детей. Почти все из провинции Астурия. Другие губернаторы неохотно отпускали переселенцев обратно в СССР. Но в Астурии, как все уверяли, был самый гуманный губернатор в стране.

Уплатив по 220 песет за французскую визу и простившись с бывшим летчиком «Нормандии — Неман», вся группа поездом выехала в пограничный городок Ирун. После проверки документов, таможенного досмотра маленький поезд из четырех вагонов — «крот», как называют его местные жители, — беспрестанно ныряя в горные туннели, перевез их через границу и помчал на север.

Париж… Древняя и неувядаемая столица европейского искусства, науки, просвещения. Овеянные дыханием веков дворцы, бульвары, огни реклам. Беззаботные с виду толпы на прославленных, романтических, как легенда, улицах.

Не на этих ли торцах мостовой звенели шпоры д’Артаньяна? Не проезжала ли под этой живописной аркой карета королевы Марго?

Солидные отели, роскошные кафе, крики мальчишек-газетчиков, вечно спешащие пестрые толпы и огни-огни…

Даже зимой, в феврале, Париж очаровывал…

Но, кроме того, Париж требовал денег, денег было мало. А главное — угнетала неприкаянность. Переселенцы торопились как можно скорее добраться до советского консульства.

На город опускались зябкие сумерки, ярче сияли неоновые огни реклам. Пока доехали на такси, рабочий день в консульстве закончился, сотрудники разошлись. Нужно где-то найти ночлег. В богатые отели соваться нет смысла — дорого.

Да и вообще ночлег оказался трудно разрешимой проблемой: почти на всех дверях отелей висели таблички «комплект», то есть все комнаты заняты. Там, где в дешевых гостиницах оставались еще свободные номера, портье при виде ребятишек протестующе поднимал руку: «Но, мосье!» Портье опасались, что дети испортят мебель и постели.

Приунывшие переселенцы возвратились на вокзал: уж как-нибудь ночь перебиться на жестких деревянных диванчиках, не ночевать же с детьми на бульваре. Но с вокзала их тотчас выставили бравые ажаны-полицейские. Пришлось снова бродить от гостиницы к гостинице. Наконец отыскали скромный отель, где были свободные места, а портье понимал испанский. Усталые, промерзшие ребятишки моментально уснули на потертых диванах.

Не повезло и в советском консульстве. Сотрудник, к которому они обратились, сказал:

— Я не имею, к глубочайшему сожалению, полномочий дать вам визу на въезд в Советский Союз. Придется ждать консула, он сейчас в Москве, должен прилететь дня через два.

— Как же нам быть? — заволновались испанцы. — Деньги кончаются, из отелей нас гонят.

— Помощь вам окажем, нуждаться не будете.

— Но так долго ждать!

— Сочувствую. Вас ведь никто не гнал из Советского Союза, вы уехали добровольно, так что обижаться не на кого. Ездить из страны в страну — не такое простое дело.

— Да ведь тут и мудрить нечего, все четко и ясно: у наших жен советское гражданство, наши дети — советские дети!

— Вы только сейчас об этом вспомнили?

Упрек справедливый, что тут скажешь. Нечего сказать!

Советское консульство помогло найти недорогой отель, хозяин которого был весьма расположен к Советской России — в годы войны он принимал участие во французском движении Сопротивления. Приютились по две семьи в одном номере с приличной платой в 500 франков за ночь. Впрочем, хозяин отеля гостеприимный все же был старик и по-своему добрый: по вечерам приглашал к себе смотреть телевизор. На телеэкране показывали довольно зверскую «спортивную передачу» — борьбу «кэч», похожую на самую обыкновенную драку. Хозяин волновался, «болел», размахивал кулаками.

С самого утра мужчины отправлялись в консульство: нет ли известий, не вернулся ли консул? Целыми днями сидели в большом холле, где на столах лежали советские газеты и журналы.

Сюда мог прийти любой, почитать газету, унести с собой, если захочет. Приходили студенты, изучающие русский. Забегали торопливые журналисты. Задумчиво рассматривали иллюстрации старики эмигранты, которых занесло в Париж после Октябрьской революции. Эти читали внимательно, вздыхали, чинно переговаривались вполголоса.

Появлялись и «читатели» другого рода. Хосе довелось увидеть, как вертлявый господинчик, роясь в журналах, вынул из кармана плаща и сунул под пачку «Известий» тоненькую брошюрку с крестом на обложке. Но к господинчику тут же подошел комендант консульства, взял брошюру, а «читателя» вежливо выдворил из холла.

Советское консульство выдавало денежную помощь — 1500 франков на день, так что большой нужды переселенцы не испытывали. Но как это томительно ждать возвращения домой!

Чтобы как-то убить время, гуляли по улицам Парижа. Сидели на набережной Сены, на скамейках бульваров. Любовались дворцами, дивились непривычным нравам.

Париж покорял красотой улиц, дворцов, храмов, средневековых домов из серого камня, уютных зеленых сквериков.

На утренней заре тихие бульвары выглядели улыбчиво и светло, лучились неясным обещанием…

Очарованный чудесным утром, весельчак Грегорио сказал как-то:

— Уж не остаться ли нам в Париже?

Они присели на скамью в сквере. Толковали все о том же, о возвращении — ох, поскорей бы.

За деревьями, за стриженым кустарником сквера шумел проснувшийся город. По аллее торопливо шагали на службу клерки, чиновники, модистки, изредка рабочие. Прошел человек-реклама с яркими картонными щитами на спине и груди.

На скамейках в усталых позах отчаявшихся людей дремали безработные, подложив старые газеты, корчились от холода.

Подошла сухонькая, скромно, но опрятно одетая старушка.

— Извините, господа, вы русские?

В Париже они нередко встречали русских эмигрантов, поэтому старушке не удивились.

Аккуратно расправив юбку, она села рядом. Расспрашивала о России, часто моргая слезящимися глазами. В Москве не осталось уже разрушенных бомбежкой зданий? Господа, не был ли кто-нибудь из вас в Самаре, что стоит на Волге? Да-да, теперь это город Куйбышев, она это прекрасно знает. А в Ярославле никто не бывал? Боже мой, она жила в Ярославле, когда еще не ходила в гимназию! Как давно это все миновало…

— Счастливые, какие счастливые вы, господа! Господи, хоть бы еще раз увидеть русское солнце, оно не такое, как здесь. Хоть разок, хоть одну минутку… Боже мой!..

Все молчали. Слезы старушки были такими искренними и так понятны им сейчас, после чужеземных мытарств, что и сами они еле сдерживались от нахлынувшего волнения.

— Почти сорок лет я здесь, — плакала старушка. — И для меня никакой надежды… Вы даже представить себе не можете!.. Милые мои, русские! Вы увидите скоро Москву…

Достала из рукава застиранный платочек, вытерла мокрое лицо.

— Простите, господа. Поклонитесь от меня Святой Руси.

Это «Святой Руси» сказалось у нее сердечно, не звучало фальшью. Сгорбившись, все еще держа в сухом кулачке скомканный платочек, она медленной неверной походкой ушла по аллее.

Может быть, встреча с пожилой эмигранткой оказалась счастливым предзнаменованием: в этот день они наконец получили визы в Советский Союз и деньги на проезд.

Самолет доставил их в Прагу.

А через два часа они садились в поезд, идущий на восток. Вагоны переполнены — в одном из ближайших к Праге городков сегодня начиналась ярмарка.

И было хорошо в этой суете, в многолюдье: ведь слышна уже речь, похожая на украинскую, и вышивки на сорочках знакомые, и вообще — близко, близко родная граница! Последние считанные километры…

И вот она, граница, станция Чоп!

Родина, милая, здравствуй!!!

Из Чопа дала Вера телеграмму девчонкам в общежитие. Как только поезд подошел к столичному перрону и все вышли из вагонов, на шею Вере бросилась подружка Зинка, окружили девушки.

— Верка! Вернулась, дура! — ликовала Зинка. — И мужика своего привезла? Значит, не мила Испания?

— Он горячий, Хосе, везде справедливости ищет. Что ему делать за границей? — улыбалась счастливая Вера.

Поехали электричкой, ночевали у девчат.

Утром, чуть свет, они отправились в Москву, в Управление Советского Красного Креста. Здесь Вере выдали ее прежние документы — паспорт и трудовую книжку.

— Спасибо, дядечка, — по-девчоночьи неожиданно всхлипнула Вера, крепко прижимая к груди паспорт.

— Ездите туда-сюда, морока с вами… — ворчал сотрудник несердито. А Вере хотелось поцеловать его в официальное лицо…

Они не остались в Москве — Веру потянуло на Урал, где жили мать и сестры. Хосе было все равно: какая разница, столица ли, Урал ли — все равно Советский Союз.

Поселились в Нижнем Тагиле.

Около месяца жили у Вериных знакомых. Потом Красный Крест выдал ордер на благоустроенную двухкомнатную квартиру — в центре города, детский садик рядом.

По утрам Хосе бежал в киоск, покупал местную газету. В газете, на четвертой полосе: «Требуются на работу, требуются…» Выбирай на вкус! А там, на дорогах Испании, бредут с котомками безработные…

Вернувшись домой после первой отработанной смены, Хосе тут же достал из чемодана тетрадь, купленную еще в Испании. Аккуратно вырвал чистый лист. Написал:

«Заявление. Прошу предоставить мне…»

Зачеркнул «предоставить», написал: «Прошу разрешить…» Опять зачеркнул. Как написать, что он хочет быть гражданином Союза Советских Социалистических Республик? Как написать, чтоб убедительно получилось? Подумают, наверно: чудной какой этот Эрнандес, то за границу бежит, то о гражданстве просит. Но не напишешь же: большое видится на расстоянье…