И посади дерево...

1.

«Вадер» на языке коми значит — «около воды». И верно, стоит село Вадер на берегу речки Сысолы, впадающей в Вычегду. Большое село: дворов, поди, восемьсот. Два магазина. Развалины церкви и изба-читальня.

Скудновато кормит северная земля, и мало ее. Зато леса обильны зверьем, и искони здешние кулаки-перекупщики пушниной богатели.

Однако после революции Советы пушные торги запретили, земли кулачьи отняли и переделили. И чем крепче встают на ноги Советы, тем досаднее кулакам. Меха добротные надежно припрятаны, продать с выгодой нельзя — строг в Вадере милиционер, единственный на селе коммунист Александр Мелехин. Семья у него — сам пятый, земли — три десятины. При такой-то потомственной бедности — справным хозяевам перечить гоже ли! А Мелехин мужик несговорчивый — ни подкупить, ни припугнуть! Одним словом, коммунист, и все тут. Боятся его «бывшие» пуще председателя Совета.

А все ж и они не лыком шиты… Из обреза не стреляли, избу не поджигали — при встрече здоровались почтительно, все распоряжения исполняли ретиво. И при случае упоили однажды, горячо клялись в дружбе, пожимая руку. И не за свое здоровье поднимал он стакан — за грядущую добрую жизнь родного села. А поздним вечером, хмельного и огрузневшего, отвели в глухой переулок и бросили на снегу. Весна начиналась, невелик был мороз. Но заболел Мелехин воспалением легких, прохворал два месяца и к исходу весны умер, оставив сына и дочку на руках своей Василисы Сергеевны. Шел тогда Володе Мелехину пятый годок. Мать — женщина работящая, и хоть скудно жила вдовья семья, хоть не досыта ела, но подрастали дети, в хозяйстве помощники, в колхозе работники.

Лес, река Сысола, ватага приятелей — много ли надо мальчишке для счастья. Рос Володя. Купался, ходил по грибы да по ягоды, на полевых работах приучался к мужицкому труду. Учился в местной семилетке, сидел над книгами в избе-читальне. Вечерами в избах зажигали керосиновые лампы. Что такое электричество, знал Володя из рассказов учительницы. Да еще изредка приезжала в Вадер кинопередвижка. Важный солидный киномеханик с «козьей ножкой» под усами великодушно позволял мальчишкам помогать — крутить ручную динамку. Помощники набрасывались с азартом: «Пусти, дай я!» Крутили по очереди, до пота, с удовольствием. За это механик пускал бесплатно на следующий сеанс. Да и сама динамка казалась чудом: крутишь ручку, а получается кино!

Окончил Володя семилетку и стал работать в колхозе, на родных полях, по примеру прадедов-хлеборобов. Но кто знает, может быть, от той динамки засветилось в душе мальчишки желание учиться дальше. Может быть, тусклый огонек керосиновой лампы заставил полюбить нездешний электрический свет. И когда присысольские леса подернулись первой ржавчиной осени, поехал Володя в далекий город Ухту учиться в горно-нефтяном техникуме.

Невелик был тогда город Ухта, но поразил он деревенского паренька, привлек и опечалил. Не повезло в Ухте. Преподавание в техникуме велось на русском языке, а Володя совсем не понимал по-русски — в Вадере говорят на языке коми. Привыкать к городу, к студенческой жизни, к незнакомому языку, ко всему сразу — трудно. Придется пока оставить техникум. Но как теперь возвратиться в Вадер? Как приятелям показаться? Присвистнут, скажут:

— А, студент! Быстро выучился, однако. Способный, видно. Что теперь, керосиновые лампы на электрические переделывать станешь?

Мальчишечье самолюбие домой не пускало, в Ухте на работу никто не возьмет, потому что годами не вышел, а ростом и тем более. А комендант студенческого общежития при встрече удивленно поднимает брови:

— Ты все еще тут?! Не учишься, а место занимаешь!

Где же выход? А выход нашелся.

Была у матери сестра — тетка Анна, жила она где-то далеко-далеко, в городе Нижний Тагил, учительницей работала, преподавала математику в школе. И прислала она письмо. «Не ленись, Володенька, учись старательно, — писала тетка. — Главное, не запускай математику, это необходимейшая наука. Как ты там, один-то? Стипендию получаешь ли? Посылаю тебе перевод, питайся хорошенько. А если что — приезжай ко мне, в Тагиле техникумы тоже есть…»

Володя тут же побежал на почту, получил теткины деньги и в тот же вечер выехал в Нижний Тагил.

Большой город Тагил, еще больше Ухты. Улицы длинные, людей множество. А поговорить не с кем: ни одного слова на языке коми не услышишь, что говорят — не понять. Володя едва нашел дом, где жила тетка. Обрадовалась она племяннику, сокрушалась, глядя на его худобу и малый рост, накормила так, как давно не ел. Стоял апрель 1941 года. Было тепло, хорошими весенними днями улыбался парню Урал. Впереди лето, осенью пойдет в 8-й класс, а пока тетя Аня учила говорить по-русски.

Гулял по деревянным городским тротуарам, с Лисьей горы любовался широким прудом, созданным еще крепостными тагильчанами на Тагил-реке. Невелика река, а городу она — мать.

Володе Тагил понравился. И думал парень, что все-таки удачно все складывается, что везет ему. Но и знал, что одного везения мало, летние дни попусту не терял — запоминал русские слова, учился читать вывески и лозунги. Ведь осенью в русскую школу!

А в июне пришла война.

Все она поломала — планы, мечты. Еще не понимая до конца, что произошло и как это страшно, Володя догадывался, что десятилетку ему теперь не кончать. Все кругом менялось…

Тетя Аня пошла к знакомым преподавателям, к директору ремесленного училища — РУ организовались всего год назад. Туда и устроили Володю по знакомству. Курс в РУ начался в сентябре прошлого года. Надо было догонять товарищей в учебе и осваивать пока еще плохо понятный русский язык.

Жизнь суровела, всего стало не хватать. Вдобавок к прочим невзгодам врачи признали у Володи заболевание глаз — в те времена глазная хворь в деревнях северных народностей не переводилась. Целый ворох всевозможных трудностей и бед свалился на шестнадцатилетнего мальчонку, худющего, маленького ростика, болезненного и несмелого. А мальчонка все выносил и старательно учился. Постигал он электротехнику, науку, зажигающую свет, заставляющую работать мощные моторы. Двухгодичный курс ремесленного училища одолел он в полгода.

Не играл оркестр, не произносились речи, когда выпускали их из РУ. Сказали коротко несколько напутственных слов, вручили свидетельства и направили на производство. Вот и все.

2.

Шли парни по территории НТМЗ. Завод молодой еще, только силы набирает, подгоняемый войной. Шли работать три товарища: Володя Мелехин, Коля Чегодаев и Вася Ширинкин — электромонтеры со вчерашнего дня.

— Тетенька, а где тут у вас электроремонтные мастерские?

Встречная смотрит недоуменно:

— Кто ж их знает… Электро? Да, кажись, в бывшем вагонном депо. Вот мартен, видите?

Не видно им мартена. На НТМЗ между цехами еще стоят густые сосновые перелески. Шагаешь то по железнодорожной колее, то между громадными цехами, а то лесной просекой.

— Да вон там, где дым, — машет рукой работница.

Дым видят.

— А от мартена направо. Спрашивайте депо, вам покажут. Вы туда зачем?

— На работу устраиваться, — отвечают солидно. И смотрит работница вслед трем невзрачным фигуркам новых трудящихся Нижнетагильского металлургического завода…

Депо нашли. Но мастерской там нету. В большом гулком деревянном корпусе гуляет осенний сквозняк и бродит пожилой усач в поношенном коричневом пальто, озабоченно осматривает стены.

— Дядя, где тут электромастерская?

Похоже, дядя в плохом настроении или замерз на сквозняке. Лицо хмурое и недовольное.

— Вам чего надо?

— Направление у нас из ремесленного.

— Ну-ка?

Прочитал, оглядел критически. Вздохнул:

— Вот это и есть мастерская.

— Которая?

— Ну вот эта самая, — он кивнул на обшарпанные стены. — Оборудовать надо… А люди где? Нет у меня людей!

Оказалось, это их мастер. Здесь и было начало их трудовой жизни.

Прежде небольшие простенькие моторы ремонтировали в тесной комнатушке при прокатном цехе. Но завод рос бурно, требовались настоящие мастерские и настоящие специалисты. И вот нежилое здание бывшего депо. А специалисты «с образованием» — Володя, Коля и Вася, ребята из РУ. Еще есть несколько девчонок, и во главе этот вот мастер, дореволюционного вида папаша в трепаном пальто, из-под которого, если расстегнуто, важно красуется медная часовая цепочка — тянется через весь тощий живот. Эти вот люди и создавали электроремонтную службу на новом, впоследствии всемирно знаменитом Нижнетагильском металлургическом заводе. Обивали потолок кровельным железом, настилали полы, под «дубинушку» волокли тросами «станочный парк» — единственный старенький токарный станок. При станке единственный «квалифицированный токарь» — Миша Туканов, тоже подросток. Но у этого есть уже маленький стаж. Есть даже ученик, Ваня Савченко.

Ожило и потеплело недавно еще мертвое здание, повезли сюда захандрившие моторы, трансформаторы, крановые магниты. У НТМЗ родилась электроремонтная мастерская.

Война войной, а молодость жизни радуется. Продавщица в заводском ларьке мальцов жалеет, хлеб по карточкам отпускает на день-два вперед. Поедят — повеселеют. Выкроят время и рублевку да кино — удовольствия на неделю.

Только вот осень глубокая, холода подходят, а у Володи с Васей Ширинкиным одежонка летнего образца. В общежитии холодище и неуют.

Стали они ночевать прямо в цехе. В сушильных печах тепло, даже жарко. Бегали только в столовку да в другие цеха, если случится авария. Работали по двенадцать часов, если надо, и больше. Окончил смену — и в сушилку спать. Проснулся — и уже на рабочем месте. Удобство!

И вот раз, наработавшись до устали, похлебавши в столовке прозрачного супу, прибежал Володя в свой цех и поскорее забрался в сушильную печь. Лег на настил, согрелся и уснул беззаботно. Утром пришел мастер, заглянул в сушилку, крикнул:

— А ну кончай ночевать! На смену пора!

Проснулся Володя, хочет встать, а не может. Накануне в печи прогревали крановый электромагнит, часть гудронной мастики протекла на настил. За ночь печь поостыла, мастика затвердела и намертво прихватила старенький Володин, еще «ремесленный» бушлатик. И смешно и зло берет. Вылез из бушлата, встал. Пришлось сходить за ломиком и полчаса выковыривать единственную свою осеннюю одежонку. Кое-как отмял проклятую мастику — стал бушлат весь в дырках. Тут уж совсем в пору заплакать. Зима уральская лютая, и декабрю безразлично, какой у Володи гардероб. После смены до полуночи Мелехин латал бушлатик, стягивал прорехи обрывками медной проволоки.

А в первых числах февраля стряслась новая беда. Отработав нескончаемо длинную смену, Володя как всегда уснул в цехе. Пришлось устроиться на узкой скамейке — в сушилку поставили трансформатор. Ладно, при Володиной худобе и скамьи хватит, при полусуточной усталости и доска что перина. Спал без сновидений. Повезло — на срочную работу не подняли, выспался всласть, не каждую ночь такая удача. Проснувшись поутру, заторопился в столовую. Только ступил за цеховую дверь, февральская вьюга подхватила, сразу все тепло из-под бушлатика выдула, подстегнула — мигом до столовки домчался. Встал в очередь. Кругом за столами суп хлебают, алюминиевые ложки по донцам тарелок шуруют, запах приятный, супный, аж до нутра пробирает, аппетит разыгрывает, терпения нету… Скоро и очередь подойдет. Полез Володя в карман, чтоб карточки продуктовые заранее приготовить. Полез… и сердце дрогнуло… Пусто в кармане!.. Нет бумажника! Нету!!! Сам его из тряпицы сшил, хранил в нем документы — военный билет, бронь… Но самое главное, самое дорогое — карточки продуктовые! Потерять их — все равно что смертный приговор…

Обшарил карманы по нескольку раз, подкладку бушлата ощупал. Нет бумажника…

— Да ты какого черта чешешься! — прикрикнул стоявший за ним в очереди рабочий. — Подавай карточку, бери талон, не задерживай!

Володя шагнул от кассы в сторону.

Кто-то из своих, бережно неся тарелку с супом, спросил:

— Ты чего, Вовка? Поел уже?

— Я… Ага, поел.

Он выбежал из столовой.

Возле той скамеечки, где спал, весь дощатый пол исползал на коленях, искал бумажник, искал… Занозил ладонь, но не заметил, не почувствовал боли. От другого плакали глаза: как жить без карточек?! Ведь начало месяца… Теперь до марта как жить?!!

В полдень звали товарищи обедать. Мотал головой:

— Живот что-то заболел, не пойду.

Лишь на другой день узнали в мастерской о его горе. Мастер снял перевязанные ниточкой надтреснутые очки, протер стекла полой пиджака, снова надел и внимательно, словно новичка, оглядел Мелехина.

— Ты хорошо искал? Воров в цехе вроде нет…

Подходили женщины, девчонки, сокрушенно ахали, смотрели как на безнадежно больного.

— Воров среди нас нету. Разве что в столовой… Ты еще поищи, может быть…

Да уж чего там… Володя только отворачивался и хмурился, чтобы не увидели слез.

На картофельном поле разгребал снег, ковырял мерзлую землю и выискивал прошлогоднюю картофельную мелочь, из которой потом варил желтый кисель. Женщины, девчонки, товарищи урывали для него кусочки из своих паек. Поддерживал мастер: он жил, можно сказать, прилично — жена в ресторане работала.

К концу зимы в семнадцатилетнем парне веса было, может быть, килограммов тридцать. Есть хотелось всегда, даже во сне. А он работал, и не кое-как, а на совесть…

Официально рабочий день длился двенадцать часов. Если случалась где авария, трудились и дольше. Бывало, что после смены посылали на погрузку снарядов или на предприятия развешивать порох. Когда развешивать порох — это очень хорошо: за ночь работы давали полселедки. Удивительно вкусные были эти ржавые полселедки! Теперь таких уж нет… И нет таких февралей, как тот военного времени февраль, пережитый без продовольственных карточек…

В мастерской всего не хватало. Изоляционных материалов, провода, людей, оборудования. На изоляцию в электромоторы шла газетная бумага, приносили из дому обложки книг. При таких делах моторы выходили из строя до слез часто, и завод и людей лихорадили аварии.

Особенно досаждал доменный цех, где постоянно пробивало моторы вращающегося распределителя. Тогда шла на домну бригада: одиннадцать девчонок и один мужик — Володя Мелехин, специалист «с образованием». Наверху домны мороз и угар, приходится надевать кислородный прибор, а в нем что уж за работа. И надо делать все хорошо и быстро — домна не может ждать. Чтобы делать хорошо и быстро, снимали на время неудобные кислородные приборы. Задыхаясь от газа, паяли и изолировали обмотку: домна не может ждать. И фронт не может долго ждать уральского металла! Поэтому фронт Мелехина проходил здесь, в стуже, в угарном дыму, в бессонных ночах и напряженных днях. На войне как на войне.

Был на его фронте и свой «Сталинград». Кончилось лето 1942 года. Фашисты сумасшедшим нахрапом бились в волжскую твердыню — тот настоящий героический русский город Сталинград. Их надо было сдерживать, бить, громить, сбивать с них коричневую спесь, обрушивать на их озверелые головы русский, советский металл, тысячи тонн смертоносного металла! Снаряды, бомбы, танки, «катюши» давал фронту Тагил — город сражался здесь, в горах Урала, за Волгу, за Родину.

И вот в эти горячие, решающие дни — авария на домне. На одной из двух домен завода. Пробило генератор, питавший энергией все основные агрегаты печи. Запасного нет. Печь встала. Завод дает только половину того металла, который ждет от него фронт, страна.

Все людские силы отдела главного энергетика брошены на ликвидацию аварии. Трое суток бригадир обмотчиков Кулаков — осунувшийся, с воспаленными от недосыпания глазами — боролся за жизнь генератора, за дыхание домны. Трое суток Володя Мелехин не спал ни минуты. Под веками словно песок насыпан, мутится в голове, хочется спать, невыносимо спать хочется… Но — нельзя, не должен! За неполный год в электромастерской Мелехин и в самом деле стал неплохим специалистом, с мнением его считался сам главный энергетик. Мелехин любит моторы, как близких живых людей, и понимает их. Сейчас вот с ним советуется и бригадир Кулаков, которому лет под шестьдесят.

Как кормили ремонтников в эти дни! Горячую, сытную, необычайно вкусную еду доставляли прямо на рабочее место, чтобы ни минуты не терялось зря. Единственную пору за всю войну Володя наедался досыта. Такую вкусную пищу ел торопливо — минуты дороги. От непривычной сытости еще больше одолевал сон. Не сдавался ему Володя. Уходили вздремнуть часок-другой девчонки-обмотчицы — Мелехин оставался рядом с Кулаковым. Их сменить некому. Трое суток…

Но вот, кажется, все. Да, все. Кулаков отошел к пусковому пульту. Володя разогнул сразу занывшую спину, отошел и уставился на вал генератора. Дрогнул, двинулся вал. Оборот, еще… Набирающий силу деловой, такой желанный звук… Оживший генератор увеличивает обороты. Вот его гудение достигло привычной высоты. Окончена штурмовая работа. Володя улыбнулся и мгновенно уснул, стоя, склонясь на железный швеллер, под этот приятный рабочий звук…

И вдруг… Мелехин сразу разлепил тяжелые веки. Тишина. Все, кто был на площадке, замерли. Рука Кулакова дрожала на выключенном рубильнике. Генератор снова пробило…

И еще двое суток… Прошли они словно в тумане. Смутно помнились поиски места нового пробоя, тяжелый паяльник в руке, пальцы автоматически накладывают изоляцию на секции обмотки… Хриплый голос Кулакова… Временами сознание проясняется, остреет, контролирует — все ли правильно. И опять туман, и пальцы привычно натягивают изоляцию, чтобы легла плотнее, надежнее. Сменяются девчата, остается Мелехин.

На этот раз генератор пошел надежно. Долго слушали, почти не дыша, его ровный уверенный гуд. Да, теперь все в порядке, доменная печь будет давать чугун. Девчата растолкали, растормошили Володю и увели в общежитие.

Спал беспробудно почти двое суток, парни уж беспокоиться стали. Но в любой момент вскочил бы, если надо… Надо! О себе в то время не думалось. Просто — надо работать здорово, не жалея сил, потому что война. Мысль о поощрениях, о льготах не приходила в голову. Какие поощрения, когда война! Только обидно было: почему немец так прет? Почему его так трудно выбивать с нашей земли? Ведь наша она, земля-то! И на фоне фронтовых сводок заводские будничные подвиги казались никакой не героикой, а обидным сидением в глубоком тылу, когда другие воюют, ежеминутно рискуя жизнью. А тут еще приехали на завод ребята и девчонки из освобожденного нашими войсками Ворошиловграда, с бывшей оккупированной территории. Они по-рассказывали, что творят фашисты и с какой отвагой бьют их наши, как теперь перешли в наступление и жмут немца. И вообще, что оно такое, война. Наслушавшись их рассказов, Мелехин и кое-кто из его приятелей пришли к заключению, что им, которым уже по 17—18 лет, негоже отсиживаться, а надо на фронт, бить врага самолично. Может, они хоть на день приблизят нашу победу. И вообще, на заводе им нечего терять, кроме разве продовольственных карточек. А на фронте кормят без всяких карточек.

Пошли в военкомат, добились до самого военкома.

— Просим направить добровольцами. На фронт хотим.

— На фронт? А сколько вам лет? О, уже восемнадцать! — военком удивленно посмотрел на маленького Мелехина. — Где работаете? Так. А начальник цеха дал согласие на ваш уход в армию?

В те времена начальник цеха имел большие права в таких вопросах. Бо́льшие, чем директор завода. Никакого согласия он, конечно, не давал, даже не догадывался, что его хлопцы собрались воевать.

— Идите, — сказал военком веско. — Надо будет — вызовем.

Стали ждать. Но в военкомат все не вызывали. Забыли, что ли? Или адрес неправильно записали? Да в конце-то концов сколько можно ждать! Там же бои идут, там пополнение нужно! Вон в сводках Информбюро сказано опять: ведут наступательные бои, заняли населенные пункты…

И решили проще: махнуть рукой на нечуткий военкомат и ехать на фронт самостоятельно. Явятся на передовую, так ведь не выгонят же их назад, когда там каждый боец на счету.

Вполне квалифицированные рабочие, в житейских делах оставались они наивными мальчишками. И отъезд «на войну» вышел смешным и глупым. Принакопив сухарей, пайковой селедки, кусочки сахару, отправились на ночь глядя к пригородной станции Смычка. Благо в тот вечер ни экстренных работ, ни погрузки снарядов не предвиделось. Сначала издалека «вели наблюдение за объектом». Потом с независимым видом вышли на пути и так, между прочим поинтересовались у первого встречного сцепщика:

— Куда вот этот состав идет?

— Этот? Кажись, в Кушву.

— А-а. Закурить у вас не найдется? Нету? А какой состав идет в западном направлении?

Сцепщик повертел головой, соображая, где оно, западное направление.

— А вон порожняк на четвертую путь подали, он на запад, должно. Вам-то куды надо? В Шайтанку, что ли?

Что-то ему соврали, степенно отошли. В сумерках между вагонами прокрались «на четвертую путь», юркнули в пустой вагон и дверь задвинули.

Сначала ждали отправления стоя, переминаясь от нетерпения. Но состав все не трогался, и они сели на грязный пол. Потом стали подремывать. И совсем уснули, убаюканные темнотой, свистками путейцев, шумом пробегающих составов.

Разбудил скрежет отодвигаемой двери. Было позднее утро. Летнее солнце лилось на красные, с белыми надписями вагоны, блестело на рельсах. В светлой рамке двери стоял начальник их мастерской и энергично ругался. Его смуглое лицо побагровело от возмущения. Когда, виновато пряча глаза, вылезали из вагона, Анатолий Петрович выдал им по подзатыльнику и повел на завод. Анатолий Петрович ругался полдороги, потом устал и замолк. У дверей мастерской сказал:

— Идите работайте, не могу я сейчас разговаривать с вами, оболтусами. Сейчас я могу вас отлупить. На смену опоздали! Потом вызову.

Вызвал, когда остыл. Говорил спокойно и убедительно, как с задурившими сыновьями.

— Здесь вы нужны позарез! Поймите, кто же будет работать, кто? Вам честь такая — все электрохозяйство завода в руках своих держите, а вы…

Больше на фронт не бегали. Прав Анатолий Петрович Треско, на заводе они нужны и тяготы военного времени честно делят с солдатами.

В весенние разливы, в летние дожди мастерскую заливали подпочвенные воды. У подножия стен крошился кирпич, коробился деревянный пол. Однажды, в апреле или в мае, когда проветрилось и подсохло помещение, надумали электроремонтники перестилать полы. Выворачивали ломиками подгнившие доски, заменяли новыми.

— Ребя, глядите, что я нашел! Чур, на одного!

— Что это? Тряпица какая-то?

Товарищи окружили парнишку-обмотчика.

— Не тряпица, а… Э, да тут деньги! Кто-то из работниц догадался:

— Да уж не Володи ли это Мелехина бумажник? Володь, иди-ка сюда!

Это был он, своими руками сшитый, пропавший в февральскую ночь бумажник. Он выпал из кармана спящего хозяина, провалился сквозь щель под пол, да так и пролежал там больше года. Водой смыло надписи на документах, раскисла бумага, драгоценные продовольственные карточки, из-за которых парень чуть «концы не отдал», превращались от прикосновения в бурый кисель. Деньги — шесть синеньких десяток — скукожились и еще больше посинели.

— Ох и раззява ты, Володька, — сказала работница.

Мелехин отнес деньги в сушку. Потом ему обменяли десятки в Госбанке.

Нет, не было в цехе воров.

3.

В то замечательное утро Володя возвратился в цех и только переступил порог:

— Победа!!!

Не сразу сообразил, как это — победа? Что — победа? В соревновании, что ли?

— Ребята, война кончилась!!!

Странно, но не укладывалось, как это может когда-нибудь кончиться война. Хотя только этой мечтой и жили. «До войны» — это было что-то далекое, как будто и не настоящее, словно детская сказка. Вся «взрослая» жизнь и началась и протекла «в войну» и для войны.

Радио в цехе не было, кто принес прекрасную новость, не известно. Горько вздрагивают плечи работницы, недавно получившей похоронку…

Победа! Больше нет войны! Какая это была радость!

По-прежнему работали до самой устали, спали в цехе, ходили на аварии, как на штурм. Все налаживалось исподволь, незаметно. Например, заставляли спать в общежитии, хотя там еще неуют. Например, стали поговаривать на собраниях, что молодым надо учиться. Вернулся кое-кто из фронтовиков, полегче стало.

Володю назначили бригадиром: за эти грозные годы набрался он опыта, сноровки, практических знаний. Сам он полагал, что и теоретических ему достаточно. Но иной раз какой-нибудь демобилизованный фронтовик спросит невзначай за перекуром:

— Учиться-то ничего, нетрудно? Забылась, поди, наука за войну?

А что отвечать? Что он, бригадир, не учится?

— Эх, был бы я помоложе, да не семья бы… — задумчиво говорит фронтовик.

И совестно бригадиру. Ему-то всего двадцать с небольшим и семьи еще нет. Начальник цеха тоже:

— Удивляюсь! Голова у тебя работает дай бог всякому, а не учишься.

Заела бригадира совесть. И пошел он в вечернюю школу. В седьмой класс, так как в самом деле забылось многое. Закончил седьмой, сагитировали поступить в школу мастеров. Помещалась она в бараке, возле прокатного цеха. Теперь вот и у Мелехина семья. Женился. Ребенок скоро будет. Но втянулся в учебу, и наука дается легко. Электротехника конечно же самый любимый предмет. Но еще и математика увлекла. И преподаватель математики Изакиль Наумович, видя Володин интерес к преподаваемому им предмету, проникся симпатией к ученику.

— У вас же светлая голова! — внушал Изакиль Наумович. — У вас математическая голова! Послушайте, а почему вам нужно учиться в школе мастеров? А почему не в техникуме? Программа техникума значительно интереснее, значительно!

Вечернее отделение горно-металлургического техникума ютилось в том же бараке: в соседних комнатах. Верно, там интереснее. Ну да и перспективнее. Изакиль Наумович сам договорился с администрацией и сам, буквально за руку, вывел Володю из класса школы мастеров и ввел в соседний, техникумовский, — факультет оборудования промышленных предприятий.

Живой ум, отличные способности Володи всегда оказывали ему добрые услуги. Учеба в техникуме тоже давалась легко, как говорится, шутя. Успешно закончил первый курс. И второй. И так все показалось просто, что понадеялся на себя — стал пропускать занятия, уверясь в неизменной удаче. И в результате — провалил экзамены третьего курса. Можно было подготовиться и пересдать, но Володя вдруг обиделся и бросил техникум.

Завод рос, мужал. Вводились в строй новые цехи, реконструировались, расширялись старые. На заводской территории уже не осталось сосен, на месте былых перелесков встали корпуса.

Новые цехи — новое оборудование. Росли с заводом электромастерские, они уже и официально именовались теперь цехом. Стало тесно в старом здании вагонного депо. Начальник цеха Никольский утешал:

— Скоро перейдем в новое помещение. Строится оно по проекту, в нем все будет.

Долго он так утешал. Новый цех был заложен еще в 1947 году, а сроки сдачи его все откладывались. Сердились на медлительность строителей, ворчали, да ничего не поделаешь. Такая благодать, как теплые уборные, казалась верхом благоустроенности, хотя пока что упоминание о них звучало как забавный анекдот.

Однако в 1951 году корпус электроцеха был наконец сдан в эксплуатацию. В самом деле, помещение просто шикарное! Высокое, просторное, можно установить все оборудование и еще место останется. Хватит петь «дубинушку», двигать тяжести вручную, всеобщим авралом — тут ходит пятитонный мостовой кран! Есть душевые! И теплые уборные. Сбылась мечта электроремонтников.

Рос цех, и рос Мелехин. Назначили мастером обмоточного участка. Прежние рабочие звали его по старой памяти Володей, но вновь приходящая молодежь — Владимиром Александровичем.

Между прочим, не учиться — свободного времени больше, забот меньше. Однако повторяется прежний разлад с собственной совестью. Ведь он теперь мастер. И вот все учатся, а мастер нет. Мастер только призывает молодежь в школы. Дескать, учение — свет, а неучение — тьма, и так далее. Неприятно получается. К тому же в 1951 году подал он заявление в кандидаты партии. Что ж, в военные годы честным трудом доказал свою верность долгу и преданность народу. Достоин? Да. В 52-м году кончался кандидатский стаж. Мелехина вызвали в райком. Секретарь райкома Рыбаков сказал:

— Пора тебе стать членом партии. С 43-го года в комсомоле, избирался комсоргом, год уже в кандидатах. Судя по всему, заслуживаешь доверия. Как у тебя с учебой? Что? Не слышу.

Каверзный вопрос задан с умыслом. Ответить нечего.

— Почему не учишься?

— Понимаете, так получилось… А сейчас должность ответственная, опять же семья, ребенок…

— Вот потому что должность ответственная, надо учиться. Семья, говоришь? Трудно будет? Ну и что? Если пугаешься трудностей — какой ты коммунист! В партию собираешься, а учиться не хочешь.

Спустя месяц снова вызвал Рыбаков.

— Почему не подаешь заявление в партию? Ах, все еще не учишься?

— Да мне что же, опять на первый курс поступать?! Ведь я тогда сгоряча никакого документа не взял, что учился в техникуме!

— Если надо, пойдешь и на первый курс!

— Какой же смысл слушать второй раз одно и то же?

— Вот как? Значит, если бы тебя приняли сейчас на третий курс, справился бы?

— Справлюсь. Сами говорите, что коммунист должен преодолевать…

— Ну, пока ты еще только кандидат. Но если в себе уверен и не подведешь… Хорошо, Мелехин, посмотрим.

По ходатайству райкома Володю восстановили на третьем курсе техникума. Вот уж теперь стало действительно трудно. И должность мастера хлопотная, и семейные заботы, и приходится наверстывать, что забылось, что упустил легкомысленно в свое время.

Тогда на помощь способностям пришло упорство, В 56-м году Мелехин закончил техникум.

4.

Заместитель начальника цеха Пудинов — тоже Владимир и тоже Александрович — вызвал Мелехина к себе в кабинет.

— Ты знаешь такое государство — Индия?

Мелехин пожал плечами:

— Знаю, конечно.

— А ты туда хочешь?

— С какой стати? Время-то у меня где?! Вот правила технической эксплуатации сдавать надо…

— Нет, я серьезно, Индия — это интересно. И у тебя все возможности туда поехать. Ах черт, завидую я тебе! У них там завод строится под городом… — он заглянул в записную книжку, — под городом Бхилаи. Государственный металлургический завод. Строят они с помощью специалистов из Советского Союза. И считает наша администрация, что ты туда в самый раз подходишь, вводить электрооборудование. А? Как тебе это нравится?

Вот уж не ждал, не гадал!

— Слушай, а это не розыгрыш?

— Какой розыгрыш! Тебя выбрали, факт! Я лично считаю, что кандидатура подходящая. Подумай, с женой потолкуй. Семью можно с собой. На целый год ведь едешь.

Вышел от Пудинова ошеломленный. Мысли, как горох по полу, во все стороны скачут. И радостно, и не верится. Индия! Слоны, раджи… «Не счесть алмазов в каменных пещерах…» Индийский чай… Что там еще? Полезли в голову полузабытые детские мечты о дальних странах, о тропиках, о приключениях, о… А жена? А обмоточный участок? А правила технической эксплуатации? Впрочем, что жена? Семью можно с собой. А участок? На участке Молчанов останется. Ух ты, хоть бы поехать!

Рабочие отметили, что сегодня у мастера взгляд какой-то мечтательный. Или премию пообещали участку? До вечера в мыслях у мастера толпились тигры, кобры, пальмы… А вечером дома жена восприняла известие без всякого энтузиазма, подозрительно даже.

— Еще чего! Здесь тебе не живется? Да чтоб я с ребятами поехала? Нет уж! А одного не пущу тем более.

— Ладно, ладно. Может, не возьмут еще, передумают.

Ох, хоть бы не передумали!

Через два дня пригласили в отдел кадров и уже официально предложили поехать на работу в Индию. Как, дает ли согласие? Ответил скромно, но с достоинством:

— Если считаете нужным направить, не отказываюсь. — И поспешил добавить: — Я согласен.

Вечером дома опять внушал жене, как необходимо помогать развивающимся странам. А она слушала невнимательно и даже всплакнула:

— Далеко ведь, Володя. Заграница ведь. Как мы с ребятишками?

— Ну что ты, ей-богу! Сначала поеду я, осмотрюсь, все там разузнаю, и вы прилетите. Самолетом долго ли. Чего бояться, не Антарктида же.

В мае вызвали в Свердловск, в отдел кадров совнархоза. Дал согласие и там. Вернувшись домой, на участок, стал больше вникать в работу обмотчиков машин переменного тока. Ему казалось, что недостаточно знает это практически. Брал в библиотеке книги про Индию, чтобы хоть представление иметь, что там делается. Жену окончательно сагитировал, уж стала интересоваться индийскими модами.

Но проходили недели, месяцы, кончилось лето, заморосила осень, а никто никуда больше не приглашал. Наступившие морозы и совсем охладили мечту. Должно быть, направили кого другого, потолковее.

Вдруг — бах! — телеграмма из Москвы. Чтоб 5 декабря явился в столицу, в Комитет по техноэкспорту при Совете Министров. На сборы в дальнюю дорогу был отпущен короткий срок, и вот — трое тагильчан выехали в Москву. Спутники до Бхилаи — начальник смены из цеха водоснабжения Юлиан Распономарев и специалист по химической водоочистке Александр Антохин.

В первый раз Мелехин в столице. И для начала потерялся в ней самым элементарным образом. С железнодорожного вокзала опустились тагильчане в метро, и когда садились в вагон, перед зазевавшимся Мелехиным закрылись двери.

— Эй, эй! — закричал он. Но вагон тронулся. Там, за окном, неслышно кричали и жестикулировали Распономарев и Антохин. Поезд умчался, оставив Володю с чемоданом в руке и с огорчением в душе. Из троих только Антохин бывал в Москве и имел представление о столичном быте. Но Антохина умыкнул поезд. Что теперь делать? Володя дождался следующего поезда и поехал догонять товарищей. На очередной станции хотел сойти, но опять же, пока раздумывал, автоматические двери мягко, словно с насмешкой, закрылись перед самым носом. Все получилось наоборот: Мелехин стоял в вагоне, а земляки жестикулировали на платформе. Потом он окончательно запутался в переходах метро. Долго колесил под столицей, расспрашивал, пока не добрался до гостиницы «Золотой колос», где ему сказали, что мест нет. Посоветовали поехать в «Алтай». И в «Алтае» он обрел наконец отдохновение от московских неудач.

Утром расспросил, где находится Техноэкспорт. И там у подъезда встретил злющих своих земляков.

— Мы тебя всю ночь искали! Почему не приехал в «Золотой колос»? Был? Мест нет? Так объяснил бы, что для нас забронировано. Не догадался? Ну и шляпа! Как такого пустить за границу, если дома, в родной столице, заблудился!

Они сердились, а Володя смотрел на них радостно — нашел ведь в таком огромном городе!

Оформление документов и инструктажи заняли два дня. Наконец в отделе кадров Техноэкспорта вручили заграничные паспорта, внушительные, одна страница с русским текстом, другая с английским. Подпись индийского посла и странная с непривычки гербовая печать со львом. От этого солидного документа Володя проникся к себе таким уважением, что чуть снова не потерялся в коридорах Техноэкопорта.

От столицы до столицы, от Москвы до Дели, летели самолетом «касталейшн», сделанным в Англии, но принадлежавшим индийской авиакомпании «Айр Индиа». Потом, три года спустя, когда Володя возвращался из Индии на Ту-104, он сравнивал эти два перелета — туда и обратно. «Касталейшн» пролетает путь за шестнадцать часов, с посадкой в Ташкенте. У него «потолок» четыре километра, не перелететь ему через Гималайский хребет, приходится делать круг. У нашего «Ту» «потолок» одиннадцать километров, идет он напрямик через Гималаи без посадки всего шесть часов.

Но в общем английский самолет довольно комфортабельный. Летать можно. Если не попал на Ту-104. Советских специалистов летело 28 человек, техники и инженеры с различных предприятий страны. В Индии никто не бывал, на иностранных лайнерах не путешествовал, и все им было в диковинку. Кто-то спохватился:

— Товарищи, побриться надо бы. А то подумают, что все русские бородатые.

В Москве, забегавшись, побриться не успели, и сейчас в зеркалах салона отражались не то бродяжьи, не то пижоньи взволнованные физиономии. У одного механика, мужика запасливого, нашлась безопасная бритва с единственным лезвием. Владелец бритвы первым удалился в самолетный туалет, долго там возился и вернулся выбритым, но недовольным.

— Там у них какие-то тюбики лежат, много их. А что в тех тюбиках, черт знает. Хорошо, что сохранился у меня обмылок «Земляничного». А горячей воды тут нету, братцы, холодная только. Кто следующий?

Отправился следующий. И так все поочередно заходили в туалет, рассматривали неведомого назначения тюбики с яркими иностранными надписями, скребли щеки тупющим лезвием, морщась от боли. Пошел в свою очередь и Мелехин. Но только перенюхал тюбики, только намылился маленьким обмылком и прицелился лезвием, как лайнер провалился в воздушную яму… Показалось, что падает «касталейшн» и сейчас трахнется о землю…

Мотаясь по Москве, Мелехин только вечерами, перед сном вспоминал детей и жену свою Клавдию, а так некогда было. Но сейчас мгновенно все вспомнилось — последние ведь секунды жизни!.. Однако лайнер спокойно выкарабкался из воздушной ямы и как ни в чем не бывало полетел себе дальше. Из зеркала смотрело испуганное, бледное, намыленное лицо. Володя крякнул смущенно, провел лезвием по щеке и опять крякнул, погромче, теперь уже от боли. Спасибо русской стали: выдержала двадцать восемь бород. Но как это было мучительно! Зато прибыли специалисты за границу выбритые, хотя и в ссадинах.

Из Москвы вылетели в десять вечера. Рано утром были в Ташкенте. Задержались здесь недолго, отправились дальше. Все смотрели в иллюминаторы, интересовались, как выглядит сверху граница Союза Советских Социалистических Республик. Но никакой границы не увидели. Горы и горы. В синюю дымку уходила Родина. Было немного грустно. Впереди вставали уже не свои, чужие горы…

Отвлекла от иллюминаторов стюардесса-индуска, предлагавшая завтрак. В смуглых ее руках — поднос, на подносе ямки, вроде как блюдца, в них какая-то растительная еда. Есть не хотелось. Все же Володя попробовал из одного блюдца — не понравилось. Он помотал головой, стюардесса отошла. В салоне было жарко. Перелет и волнения утомили, ночью спалось плохо, хотя кресла в самолете удобные. Надоело смотреть на плывущие внизу долины, горы, зеленые массивы лесов, россыпи маленьких крыш у желтых дорожных и голубых речных ниточек. Скорее бы уж Дели!

В два часа дня приземлились на Делийском аэродроме. Волнуясь, сошли по трапу и вступили на индийскую — заграничную! — землю. Что ж, земля как земля, только рыжая почему-то. Да это бы ничего; что рыжая, плохо другое: если в самолете была жара градусов в тридцать, то здесь, как уточнил аэровокзальный термометр, тридцать шесть в тени. Какая на солнышке, лучше и не думать — мозги закипят. Прохлады от Индии и не ожидал Мелехин — страна тропическая, но на практике рыжая эта земля оказалась еще раскаленнее, чем может предполагать житель благословенного уютного уральского климата. Зной отбивал аппетит, хотя Володя скоро сутки как не ел. Не хотелось разговаривать, не искал взгляд достопримечательностей сказочной страны, где «не счесть алмазов в каменных пещерах», а думалось, где же те пещеры, залезть бы в них от солнца. А ведь это по-здешнему осень — декабрь!

Прошли таможенный досмотр и, задыхающиеся, оглушенные, влезли в автобус. Гостиница с ее кондиционированным воздухом показалась раем. Развели их по комнатам, и тут уж немного отдышались.

В четыре часа пригласили к столу. В оплату индийских гостиниц входит и сумма за питание, а всего за сутки двадцать четыре рупии. За детей столько рупий, сколько ребенку лет. Если вспомнить, что индийский металлург получает в месяц всего сотню рупий, то цена за койку весьма почтенная.

Относительная прохлада гостиницы вернула аппетит, все вспомнили, что давно не ели, и охотно уселись за столы. Тут явилась масса новых сюрпризов. Сидишь, ешь, а за спиной торчит слуга, смотрит и, только освободилась тарелка, немедленно убирает ее. От такой чуткости обслуживающего персонала с непривычки есть как-то неловко. То ли дело в родной рабочей столовке: никто не стоит над душой, тарелку не тащит и хлеба вдоволь. Здесь же к обеду подается ломтик белого хлеба толщиной миллиметра в три. Здоровяк полтавчанин Остапенко ругается по-украински:

— Бис их знае, як воны рижуть таки ювелирни шматки!

Но и такой ломтик — только для иностранцев, сами индийцы хлеб не едят. Буханка видом и размером вроде нашей стоит почти столько же, сколько метр добротного нейлона — одна рупия. На обед суп — тарелочка размером с чайное блюдце («Як кошкам», — говорит Остапенко). Салат. Проголодавшиеся приезжие все съели в минуту. А на второе подали… пустые тарелки. Удивились: что еще за хохма? Но уже идет слуга с противнем, на противне мясо с овощами, рыба, две ложки. По этикету надо взять столько, сколько рассчитываешь съесть, оставлять на тарелке неприлично. Впрочем, приезжие и без предупреждения выдержали этикет: съели все без остатка.

Наевшись, пошли вздремнуть с дороги. Все равно в такую одуряющую жару из гостиницы выходить неохота. Только поздним вечером, после ужина, когда немного отпустил зной, трое тагильчан отважились выйти прогуляться, поглядеть на ночной Дели. И ничего из этого не вышло. Во-первых, по тротуару спокойно не пройдешь, везде спят бездомные. Во-вторых, не дают проходу бодрствующие нищие. У гостиничного подъезда они дружно атакуют иностранца. Удивительно, что их требования как будто законны. Дело в том, что нищенство в столице запрещено, работы же на всех не хватает. И они изобрели оригинальный способ: берут в типографии не очень свежие газеты и ловко всучивают их иностранцу. Если не берет, суют в карман, за пазуху и требуют плату. Выходит, уже не нищенство, а честная торговля. Таких «бизнесменов» множество, оделить всех монетками невозможно. У тагильчан хватило духу пройти два квартала, а потом они чуть не рысью возвратились в отель, запинаясь о спящих, преследуемые целым взводом «газетчиков».

— Хватит, больше я не ходок! — ворчал Саша Антохин.

— Нет, ты понимаешь, как трудно приходится индийскому правительству! — сочувствовал Мелехин. — Англичане их столько лет разоряли, свои раджи тоже не терялись. Надо вот поднимать экономику, работу людям дать. Народ они в общем-то славный, дружественный.

— Народ, может, и ничего, но на кой пес мне эту прессу?! — Саша вытащил газету из-за ворота рубашки. — По-английски я все равно не разберу ни слова. Хоть бы кто «Известия» сунул. Или хоть «Пионерскую правду»…

5.

От Дели до Бхилаи ехали поездом. Вагоны здешние делятся на четыре класса. Третий класс, самый дешевый, — совсем как наш трамвай. Второй класс смахивает, пожалуй, на русский пригородный. Первоклассные вагоны разгорожены на купе, и в каждое свой вход с перрона. Есть и еще высший класс, «международный». В таком двенадцать мест: одно купе четырехместное и четыре двухместных. В каждом купе свой туалет, в каждом вагоне — кухня и при ней два повара, так как питание входит в стоимость билета. А стоимость солидная. Например, от Бхилаи до Бомбея расстояние, как от Тагила до Горького, и цена билету 128 рупий. Зато уж купил билет — все купе твое, и в него имеешь право насажать сколько тебе угодно пассажиров — ты хозяин.

На Бхилайском вокзале приезжих встретили представители советской и индийской администрации, усадили в автобусы и доставили на будущее место жительства — в новые домики призаводских поселков, предоставленные для специалистов. Показали и завод — будущее рабочее место. Оформили документы. И дали три дня на «акклиматизацию».

И вот первый вечер на новом месте. Все чувствуют себя несколько оглушенными лавиной свежих и ярких впечатлений. От перелетов, переездов, сюрпризов чужого быта.

Зашли «на огонек», расспросить о Родине, два приехавших ранее инженера, рассказывают о строящемся заводе, о правилах и обычаях.

Есть у русского человека одна особенность. Завези его хоть в Сахару, хоть на Марс — везде он освоится, быстро и с юморком.

Начались рабочие будни на заводе. Собственно, завода еще не было, одни стены пока. В будущем электроремонтном цехе Мелехин — единственный специалист. Товарищей распределили по другим объектам. Под его руководством ставилось, монтировалось оборудование, подбирались и обучались кадры.

Вспомнились годы ранней юности, когда должен был вот так же на ходу изучать тогда еще чужой русский язык, чтобы постигнуть мудрость электротехники. Теперь предстояло обратное — передать накопленные за годы трудов и учебы знания индийским рабочим, не понимая их языка. В Индии несколько языков, наречий, диалектов. Хинди, бенгали и так далее. Государственным же языком со времен британского владычества остался английский.

Словесный запас у Володи более чем скуден: «Хау-ду-ю-ду» и «Гуд бай». С таким лексиконом не объяснишь рабочему принцип вращения электромотора или схему обмотки. Пришлось изучать английский: слово за словом, фраза за фразой. Как всегда в трудные моменты, пришла на помощь цепкая память. Помогла делу природная добросовестность. Не мог он ограничиться лишь исполнением прямых обязанностей специалиста, или, как здесь называют, эксперта. Да, приехал руководить установкой оборудования. Но это — по должности. А по братскому долгу — надо же научить ладить с электротехникой этих приветливых, обаятельных индийских парней. Трудно же им, все для них впервые, как было когда-то и мальчишке-коми из села Вадер. Разве виноваты индийцы, что британские властители, «великодушно подарив» колонии язык «инглиш», не расщедрились, не пожелали поделиться с «подопечными» хотя бы крупицей европейских технических навыков. В первое время русский эксперт и бхилайские рабочие объяснялись жестами и рисунками. Потом в беседы стали все чаще вплетаться слова, все прочнее цементируя взаимное понимание и дружбу.

Еще в первые дни знакомства индийцы, присматриваясь к новому эксперту, постарались при помощи жестов выяснить его имя. Мелехин представился — большим пальцем себе в грудь:

— Володя я. Поняли? Во-ло-дя.

Поняли. Заулыбались, закивали. И с тех пор называли почтительно: мистер Володя. Но привычное в обращении к иностранцу «мистер» звучало совсем не так, как при общении с туристами. «Мистер Володя» — уважительно и простодушно. Ведь советский эксперт вовсе не походил на сэров, герров и прочих «саибов». Мистер Володя способен просто так, бесплатно, начертить и отдать электрику сложную схему. Да что схема! — Едва освоив язык, он организовал — бесплатно! — восьмимесячные курсы для рабочих, читал им лекции по электротехнике, объяснял устройство оборудования.

Мелехину хотелось оставить на бхилайском заводе настоящих обмотчиков. Как они смогут определить даже простую неисправность в моторе, не зная теории? Нет, курсы, курсы им нужны. И после смены индийцы сходились слушать лекции. И надо было успеть закончить занятия к отходу автобуса, увозившего экспертов домой, в поселок, что в десяти километрах от завода. Если опоздал на автобус, приходилось потом шагать по несусветной жаре или добираться в кузове попутной машины.

Индийцев удивляли поступки мистера Володи. Но и Мелехин никак не мог взять в толк местных обычаев. Чем дольше жил он здесь, тем очевиднее становилось, каких трудов стоит развитие этой страны, ее движение вперед, к новой жизни — к лучшей жизни. Страна древней культуры, всего несколько лет родившаяся заново, медленно, с великим трудом одолевала столетние колониальные привычки, освобождалась от религиозного тумана, средневековой тьмы, которую так долго старались сохранить британские захватчики в драгоценной колонии. Экспертов возили на работу в комфортабельном автобусе. Но для рабочих никакого транспорта не было: получил работу — будь доволен и молись за свою удачу. А дойдешь ли ты до завода пешком, или доедешь на осле, или на попутной машине — администрации какое дело? Отсюда, издалека, Мелехину казался чудом благоустройства тагильский трамвай, постоянно ругаемый, бывало, за нечеткость движения… Хоть то хорошо, что каждый индийский шофер обязательно остановится и посадит в кузов попутчика-пешехода.

Дорога от поселка до завода новая, прекрасный асфальт. И однажды на этом новом, современном асфальте произошла авария… К заводу мчался большой английский грузовик. В обширном его кузове стояло с полсотни заводских рабочих, торопившихся к началу смены: здесь не принято опаздывать, ссылаясь на заминку в транспорте. Да и шофер спешил. Уже недалеко до места, последний километр. И тут из-за кустов неторопливо вышла на дорогу корова. Обыкновенная бродячая корова. Вышла и встала, лениво жуя, не обращая внимания на бешено летящую к ней машину. Корова в Индии — священное животное. Помертвевший от суеверного страха шофер нажал на тормоза и клаксон. Животное забеспокоилось, затопталось на асфальте. Не сдержали тормоза, слишком велика была скорость… В каких-нибудь пяти-восьми метрах от глупой буренки шофер бросил машину в придорожный кювет, предпочитая лучше погибнуть, чем задеть священное животное. В живых осталось всего несколько изувеченных рабочих. Только после этой трагедии на завод стали регулярно курсировать перед началом смены грузовики для перевозки людей.

Капиталистический дух, непонятный до дикости, держался в сознании рабочих. Как-то Мелехин, просидев дома целый вечер над листом ватмана, вычертил схему и наутро отдал обмотчику, подробно объяснив что к чему. Индиец обрадовался, благодарил, унес ватман, бережно, как реликвию, держа перед собой. Дня два спустя подошел другой рабочий, которому довелось ремонтировать подобный мотор.

— Мистер Володя, как соединить секции?

Занятый установкой трансформатора, Мелехин сказал:

— Пойди к Мангату, у него есть схема, он поможет разобраться.

Но через полчаса заметил, что рабочий нерешительно переминается рядом, то с одной стороны зайдет, то с другой.

— Ты чего? Я говорю, у Мангата схема.

Но оказалось, что Мангат не склонен делиться с кем-то обретенным сокровищем — схемой. Она — его «монополия», частная собственность, которой у других нет, и сам Мангат с нею стал ценней для завода, и будущее его стало чуточку надежнее. Ведь если придут несчастливые времена спада производства и станут увольнять обмотчиков, то администрация конечно же оставит в цехе человека, у которого есть схема мотора.

И опять вспомнилась Родина. Как охотно делились с Володей опытные мастера, старшие товарищи, бригадир электриков домны Кулаков, начальник цеха Треско. Как ввел за рукав в класс, техникума добрейший преподаватель математики Изакиль Наумович… Эх, мало здешним парням теории электротехники! Им бы политзанятия, газеты наши. Им бы традиции наши, советские. А так трудно им.

При перевозке от порта до завода был поврежден мощный электромотор харьковского производства. Приводить его в порядок прилетели из Харькова электрики, Ребята молодые, нехозяйственные. Пожили неделю в отведенном для них доме и пришли к выводу: надо бы найти уборщицу. Чтобы самим после смены полы не драить, с обильной пылью не воевать. А где взять ее, «техничку»? В Индии женщины-уборщицы не увидишь, мужикам-то работы не хватает. В гостиницах полы моют мужчины, в ресторанах посуду тоже, и улицы метут, и в прачечных белье стирают. А для русских мужчина-уборщица опять же непривычен как-то. Не мужское это вроде бы занятие.

Однако делать нечего, нашли безработного, худющего парня, который с превеликой охотой и рвением принялся наводить в доме чистоту, даже не спросив о зарплате. Трудился парень прилежно, справлялся не хуже иной женщины. Поговаривали даже, что надо бы благодарность вынести за честное отношение к обязанностям. Да только не член он профсоюза и трудовой книжки не имеет.

Где он жил и как, никто не знал. Побеседовать по душам не получалось — уборщик не понимал по-английски, да и приезжие украинцы тоже не очень. И прошел месяц, и задумались харьковчане, сколько же уборщику платить?

— Надо чтоб не обидеть трудящегося человека. Одежонка вон хоть и чистая, а шибко латанная, и сам тощий, словно язва желудка у него. А работяга, видать. Не волынит. Сразу видно — рабочая закваска. В общем, давайте, хлопцы, по десятке с носа…

Собрали по десятке с носа, получилось 160 рупий. Вечером уборщик, поклонившись, хотел уже уйти и раствориться в ночи. Его удержали и вручили «зарплату». Увидя такую сумму, парень вытаращил глаза. Наверное, подумал, что русские ошиблись.

— Бери, друг, все правильно, — толковали ему украинцы, довольные, что сделали человеку приятное. Поняв, он благодарил так же усердно, как и работал. Сложив руки ладонь к ладони, кланялся, сиял карими красивыми глазами, сверкал белоснежной улыбкой.

А наутро не пришел. Вместо него появился другой уборщик, годами постарше и еще худощавее. После обычного приветствия нашел веник, тряпку, ведро и начал работу.

— Куда делся тот? Загулял, что ли, с получки?

— Ну, у них такого не бывает. Просто хорошо подработал и уступил место товарищу.

— Классовая солидарность! — умилились эксперты.

Второй уборщик старался не хуже первого. И опять прошел незаметно месяц, и опять собрали уборщику «зарплату» — 160 рупий. И у этого глаза на лоб от приятной такой суммы. Возражает что-то, а что — непонятно.

— Вот чудак, от денег отказывается! Ты что, миллионер-любитель? Полы мыть — это твое хобби? Знаешь русскую пословицу: дают — бери… Не понимаешь? Ну все равно бери. Хлопцы, да он чокнутый какой-то!

Рупии засунули уборщику в карман латаной куртки. Он тоже благодарил, но как-то напуганно. Ушел, виновато оглядываясь. А утром явился уборщик-первый.

— Ага, поистратился, — догадались эксперты. — Тогда принимайся за дело.

Но тот не схватился, как бывало, за веник, а скромно, выжидающе стоял в коридоре. О нем забыли: подошел автобус, хлопцы собирались на работу. Тогда индиец принялся что-то втолковывать, жестикулировать, чем дальше, тем оживленнее и выразительнее.

— Чего он? Вроде как деньги какие-то требует?

Помог шофер автобуса, знавший английский. Он кое-как объяснил непонятливым экспертам вполне нормальную и правильную, на его взгляд, ситуацию. Оказалось, что уборщик-первый, отхватив несусветный по местным понятиям заработок в 160 рупий, нанял уборщика-второго за 40 рупий, чтобы тот работал, а этот только получал.

— Вот тебе и рабочая закваска! — изумились парни. — А на вид трудяга! Слушай, друг шофер, скажи ему, что у нас эксплуататоров в уборщицы не берут.

Шофер пожал плечами и неуверенно перевел. Обоим индийцам непонятно было, чем, собственно, недовольны русские.

Кто-то припомнил, что уборщика-первого видели на базаре: получив «оборотный капитал», он подался в «бизнесмены» — торговал в розницу сигаретами, конфетками и прочей мурой.

6.

К Мелехину приехала семья. И стало ему в Индии сразу поуютнее. Вечером после работы и чтения лекций можно повозиться с сыновьями, потолковать с женой, поспорить и посоветоваться, в двадцатый раз послушать подробности, как там в Тагиле, в родном цехе. Приехала Клавдия чуть не в слезах — ее поразило обилие нищих. Русская женщина, сама испытавшая немало лишений в годы войны, не могла спокойно смотреть на тоненьких, изголодавшихся детей — господи, косточки одни да глазищи! Матери просили подаяния. Дети смотрели на «миссис» большими жалобными черными глазами, и на серых глазах «миссис» навертывались слезы. Приехала без денег — раздала по дороге.

Привыкать к местным условиям Клавдии было еще тяжелее, чем мужу, постоянно увлеченному заботами о цехе. Угнетала сумасшедшая здешняя жара, а еще больше — непривычное обилие свободного времени. Ожидая возвращения с завода мужа, наводила чистоту в квартире, читала или с другими женами экспертов говорила о России, о доме. Раза два ее навещали англичанки из «армии спасения», одетые в платья, похожие на монашеские. На плохом русском языке убеждали обратить свои помыслы к богу, ибо он, всевышний, единственная отрада смертного и спасение от всех неприятностей, в том числе и от жары тоже. Клавдия обрадовалась разнообразию и ответила божьим вестницам такой стихийной антирелигиозной лекцией, что и сама от себя не ожидала. Англичанки закрестились и ушли.

Дома, в Тагиле, любила Клавдия по дороге со смены пройтись по магазинам, посмотреть, где что новенькое есть в продаже. Но в здешних поселковых магазинах ей быстро сбили охоту к таким прогулкам. Привыкла женщина к отечественному обслуживанию: если надо, покупай, а не хочешь, дело личное. Заграничные же коммерсанты торгуют рьяно, товар норовят всучить, даже если он не нужен покупателю.

— Не угодно ли русской миссис взглянуть на этот ковер! О, такой узор, такой ворс! Вери гуд! Для миссис можно открыть кредит, в нашем магазине русским предоставляется кредит! Прикажете завернуть? Прислать? О, миссис, вы не найдете второго такого ковра во всем штате!

У Клавдии никогда не бывало лишних денег, но и брать взаймы она не любила, даже у близких друзей. Тем более не соблазнял ее кредит у расторопных торговцев. Да и муж предупреждал: никаких кредитов! Русские специалисты помнили случай. Хорошенькая и неосторожная жена инженера соскучилась по родственникам и собралась в Россию, не ожидая, пока закончится срок инженеровой командировки. Улетающих жен обычно провожали до Нокпурского аэродрома. И тот инженер провожал, хлопотал, чтобы носильщики вовремя доставили на борт самолета коробки и чемоданы, слушал прощальный щебет супруги и не ожидал от нее никакого подвоха. Уже поднимаясь по трапу лайнера, она смущенно сказала:

— Ах, милый, чуть не забыла! Вот у меня счет из магазина, — жена покопалась в сумочке. — Возьми оплати, а то неудобно может получиться…

Огорченный разлукой инженер смотрел на ее милую фигурку в новом дорогом платье, с атласным английским пыльником через руку. Кивал:

— Хорошо, хорошо, Наденька. Как прилетишь, дай телеграмму…

Он махал счетом вслед самолету. Потом вздохнул с грустью и рассеянно заглянул в листочек. И сразу задышал как после нокаута — мать честная, шестьсот рупий! Инженер не поверил глазам и на ослабших ногах побрел в магазин. Оказалось, все правильно — шестьсот рупий. Еще оказалось, что его супруга обладает хорошими деловыми качествами — все купленное в кредит уже отправлено в Россию через экспортное агентство, и за это тоже следует уплатить значительную сумму.

Эта история у многих отбила охоту пользоваться кредитом и вообще заглядывать в магазины…

Клавдию тянуло на завод, в цех, на работу. Сидеть в безделье непривычно и нудно.

— Что я, тунеядка?! — горевала она. — Я тоже обмотчица!

— Ах, оставьте, миссис, — смеялся Владимир Александрович. — Если вы появитесь в цехе у моторов, то понизится производительность труда: все пойдут смотреть на единственную женщину-рабочую. Терпи, Клава, скоро домой.

Клавдия считала дни до возвращения. Год контракта истекал, оставалось совсем немного. Но «мистер Володя» пришелся в Индии «ко двору». Руководители завода просили советское представительство продлить срок его контракта еще на год. Мелехина уговаривали остаться и чины индийской администрации, и рабочие цеха. Что делать? Тоска по Родине чем дальше, тем острей. Жена — за возвращение! Но все кажется, что не довел он до полного ажура свое дело в Бхилаи, нет еще уверенности в учениках-обмотчиках. Курс теории они прошли, но практики, практики мало еще пока у вчерашних землепашцев. И вот то сознание не до конца выполненного долга заставило подписать контракт еще на год.

Сыновья, двое маленьких Мелехиных, подросли, пошли в школу — здесь была русская начальная школа для детей специалистов. Владимир Александрович замечал, что в разговоре его ребятишек, совсем не знавших отцовского родного коми, звучат нередко индийские слова. Наглядный результат дружбы народов с детства.

А до Родины еще один год!

7.

Мелехин не только учил — он и сам учился здесь. Основное оборудование для Бхилайского металлургического завода поставлял Советский Союз. Но более мелкие электромоторы — со всего света. Английские, японские, итальянские, немецкие, всяких наций. Трех- и четырехскоростные, со сложными схемами обмотки. Индийские рабочие, видимо, полагали, что мистер Володя в электротехнике мудр, как Магомет, и всесилен, как бог Кришна. Бывало, они снимали обгоревшую обмотку, не срисовав предварительную схему. Тогда приходилось Владимиру Александровичу иной раз всю ночь напролет разгадывать хитрое устройство иностранного двигателя или генератора, никогда ранее им не виданного. Знакомясь с моторами-«иностранцами», сравнивал, — какие лучше. И со всей объективностью опытного специалиста признавал: советские лучше. Они приходили сюда через реки, горы и моря, как старые знакомые. Новенькие, надежные, красивые, как сувенир. Умеют у нас делать — для экспорта. Если бы и для своих отечественных заводов поставлялись такие же!..

Постигал Мелехин и еще одну науку — руководить в непривычной обстановке не совсем понятным коллективом. Со своими, советскими, — просто. Сами поймут с полуслова, поддержат, когда трудно, ругнут, когда неправ. Здешние — к технике непривычны. То повредят нечаянно обмотку, то уронят мотор. Но ведь прошли всего лишь месяцы, как обмотчики перестали смотреть на этот мотор с робостью.

Трудятся тоже не по-нашему. У русского человека в работе азарт — раззудись, плечо, размахнись, рука! И поначалу казалось, что индийцы трудятся без огонька, без рабочей удали. «Но ведь они века на капиталистов спину гнули, откуда же взяться живинке», — оправдывал Владимир Александрович смуглолицых своих друзей.

Как-то он с бригадиром сборщиков Гурнани шел через цех блюминга. Его окликнул Остапенко, специалист из Полтавы, добродушный здоровяк:

— Дывись, як воны роблють!

Верно, посмотреть было на что. Целая бригада рабочих, человек шесть, зацепив тросом маленький двухкиловаттный электромотор, тащила его рывками по бетонному полу цеха под свою индийскую «дубинушку». Старший долго поет что-то, остальные слушают. Потом хором: «Айса!» — и налягут. Проволокут метра два, и опять поет старший тонким голосом.

— Як у них терпения хватае?! — все удивлялся Остапенко. — Зараз я им покажу…

Он подбежал к бригаде, отстранил всех и, подхватив мотор за рым одной рукой, отнес на фундамент. Индийцы смущенно переглядывались.

Бригадир Гурнани прищелкнул языком:

— Большой русский, сильный!

Мелехин глянул на бригадира, подошел ко второму мотору, поднял и тоже отнес на место.

— Ось як! — только и сказал Остапенко, кивнув рабочим на невысокого и худого Мелехина.

Владимир Александрович и Гурнани пошли дальше. Бригадир долго молчал. Потом не выдержал:

— Мистер Володя каждый день, наверное, рыбу ест. А нашим тяжело.

«При чем тут рыба?» — хотел спросить Владимир Александрович. Но не успел — догадался сам. «Каждый день рыбу ест», — говорит Гурнани. Верно ведь, индийцы — вегетарианцы, мяса не едят, а вдали от моря и рыба дорога, не по карману простому рабочему. Вся их еда — овощи, фрукты и немного риса. Здесь нет лютых морозов, как в России, организм не нуждается в дополнительных калориях. А все ж на одних овощах много не наворочаешь. Да и дикая жара расслабляет мускулы, грозит тепловым ударом. Не раз приходилось видеть, как неосторожных рабочих на носилках уносят в тень. Изредка бывают и смертельные случаи. Да и самому Мелехину довелось однажды испытать угрозу тропического зноя. Работы велись на дворе, на солнцепеке. Люди двигались вяло, неохотно, и Владимир Александрович шагнул было, чтобы помочь, или, как у нас говорят, «вдохновить коллектив личным примером». И вдруг позеленело в глазах, затуманилось все, тело расслабло, на ноги словно трехтонная тяжесть налегла, не сдвинуться с места. Подхватил его тот же бригадир Гурнани, отвел в столовую инженерного состава — там кондиционеры, относительная прохлада. Прошло полчаса, пока опомнился. Врач говорил, что был Мелехин на грани удара.

«Ось як!» — сказал Остапенко. Что ж, один раз отнести двухкиловаттный мотор можно. Но трудиться в бурном темпе всю смену после вегетарианского обеда, да в жарищу — рискованно. Впредь Мелехин стал более осмотрителен в оценках индийского темпа работы.

Со временем понятнее стала жизнь трудового народа этой страны, сложность и трудность борьбы правительства Неру за расцвет национальной экономики, за прогресс в промышленности. Достатки населения значительно увеличились по сравнению со временами британского владычества. Но хотя бы до европейского благополучия пока далеко. Например, подручный обмотчика получает до семидесяти рупий в месяц. Семьи, как правило, многодетные. Хоть и легкая, но одежда нужна, и кров над головой, и рис к обеду, плата за учебу, если хочешь видеть сына грамотным.

Детей отдают в школу с четырех лет и учат до восьми лет бесплатно, за счет государства. Эти четыре года все вместе соответствуют, пожалуй, одному первому классу советской начальной школы — алфавит, письмо, счет. Дальнейшее обучение в школе стоит 12,5 рупии в месяц. Где же рабочему взять средства, если у него пять-восемь детей? Состоятельные люди отдают сыновей в более дорогие частные школы. Всего в индийской школе четырнадцать классов. Сколько нужно денег на образование! И не только на образование.

Девочек рано выдают замуж. В 1958 году правительство издало закон — не выдавать замуж ранее двенадцати лет. Соблюдается закон не всегда. И вообще замужество дочери — тяжкое бремя для бедняка.

Бригадир сборщиков Гурнани неунывающий балагур. Бывают же такие люди — всегда он в неизменно добром настроении, улыбкой встречает трудности и радости. Придет, сверкнет жемчужинами зубов:

— Мистер Володя, пойдем чай пить!

Однажды Гурнани вошел в конторку эксперта без улыбки, в столовую шел грустный, задумчивый.

— Ты не заболел, Гурнани? Такая жара сегодня…

— Нет, я здоров…

Ни чай, ни шутки Мелехина не развеяли молчаливую грусть бригадира.

— Да что с тобой сегодня, друг?

— Плохо, мистер Володя. Нет, мне хорошо. Дома плохо. Я в семье старший сын. После меня родилась сестра, ей сегодня исполнилось восемнадцать лет. А она еще не замужем…

— Ну и что? Если она похожа на тебя, то значит хоть куда девка!

— О, сестра красива, очень красива. Но ей восемнадцать. Понимаешь, восемнадцать! А она не замужем.

— Вот заладил! Так выдайте ее, и весь разговор. Парней у вас мало, что ли?

— Парни есть — денег у отца нет. Жениху надо бакшиш дать за невесту, приданое. Не меньше четырехсот рупий, такой у нас обычай. Где их взять? В Бхилаи мне посчастливилось найти работу, и сейчас я получаю сто пятьдесят рупий в месяц. Но до этого я долго не мог устроиться, сам жил как придется и не мог помочь семье. Бедная сестренка… Когда девушке восемнадцать, она уже старая, никто ее не возьмет.

Если у бедняка родилась дочь, семья опечалена. Отец начинает экономить во всем, откладывая пайсу за пайсой на бакшиш.

Славный парень этот Гурнани, и жаль, что ничем нельзя помочь его «старой» девочке-сестре. Владимир Александрович помнит, как в первые дни совместной работы случилась у Гурнани оплошность. Тогда ставили мощный мотор на доменной печи. И Гурнани в спешке вогнал английский болт в винтовое отверстие русского статора, чем безнадежно испортил резьбу. Для бригадира сборщиков ошибка непростительная. Мелехин здорово разозлился и так глянул на Гурнани, что тот весь съежился. И после этого случая неделю обходил Мелехина стороной. А потом подошел сам и задал вопрос, поразивший «мистера Володю»:

— Скажите, почему вы тогда меня не ударили?

— Что ты, Гурнани! Разве можно человека бить! Рассердился на тебя, это верно. А ударить и в мыслях не было.

Бригадир облегченно вздохнул и просиял милой своей улыбкой.

Гордый парень, рабочая душа. Но вот надо же — ждал побоев от советского специалиста! Да, плохо у них с политграмотой.

К русским друзьям они относились с уважением, Советским Союзом гордились, радовались его достижениям:

— Мистер Володя, ваш спутник опять в космос полетел!

Раз приходит Мелехин в цех, а ему навстречу бегут обмотчики, тормошат, руки жмут:

— Москва! Гагарин!

— В чем дело, ребята? Вы что-то путаете опять, не Гагарин, а Гаганова у нас…

— Гагарин! Москва!

От них и узнал Мелехин, что Советская Россия послала на разведку в космос первого в истории человечества летчика-космонавта Юрия Алексеевича Гагарина. Они радовались вместе — коми из далекой северной деревни Вадер и индийские рабочие из Бхилаи.

Уважали русских, гордились их страной, а все же до конца понять не умели — невообразимы им наши порядки. После двух лет работы на их заводе, когда и второй контракт истек, убедили Владимира Александровича остаться еще на год:

— Поймите: новый человек пока еще обживется… А у вас авторитет, у вас знание местных условий.

Остался. И за три года не смог убедить своих друзей-обмотчиков, что в Советском Союзе бесплатно учат в средней школе, техникумах и институтах. Что больных лечат тоже бесплатно. Что советские рабочие покупают телевизоры, радиоприемники, ездят отдыхать на курорты по путевкам профсоюзов, получают от государства квартиры. Не верят:

— Мистер Володя, кто же станет лечить бесплатно?

Объяснял:

— К примеру, ваш Рау-заводчик — он кладет все прибыли в свой карман. А у нас заводчиков нету, все прибыли идут для потребностей самих трудящихся.

Нет, не верят. Хоть и не спорят, из вежливости, но по глазам видать — сомневаются.

— Мистер Володя, разве можно, чтобы директор завода и его рабочий жили в одном доме?! Наверное, рабочий прислуживает у сэра директора и за это ему разрешают жить в подвале?

Непостижима им наша жизнь, как непостижима и Мелехину, например, их убежденная вера в аллаха или Будду. Казалось, что советские специалисты и их ученики живут в разных измерениях…

8.

У Клавдии свой календарь, отличный от всех календарей мира тем, что исчисление в нем ведется не «от», а «до» — не от начала эры или эпохи, а до возвращения на Родину. Начат он был, когда муж подписал третий годовой контракт, и до отъезда домой оставалось 417 дней.

Истекал уже и третий год. Владимир Александрович все чаще заглядывал в численник жены — сколько там еще осталось? В душные тропические ночи снился ему цех — не этот, бхилайский, а родной, тагильский, электроремонтный. И там и здесь вложены его труды, смекалка, знания. Но у тагильских машин он оставил еще и юность, деля со своим народом тяготы войны, радость победы, кипучие мирные будни. Там, только выйди из проходной, видны горы и леса прохладного Урала, там понятны речь, мысли, настроение людей. Там Родина. Тагильский цех воспитал рабочего Мелехина — советский специалист Мелехин ввел в строй бхилайский цех, отдав ему частицу своей щедрой души. Бхилайский завод уже дает сталь, и его электроремонтное хозяйство — воплощение мелехинской мечты, хотя и в миниатюре. Потому что ведь мечтается всегда о большем.

И вот в Клавдином «спецкалендаре» зачеркнуто красным карандашом последнее число.

Обмотчики, ставшие за три года добрыми друзьями, пришли прощаться со своим экспертом «мистером Володей». Инженеры-индийцы не пришли. Русского мастера они очень уважали, но негоже чинам администрации присутствовать в обществе простых рабочих: здешние разграничения четки и строги, нарушать их никто не отважится. С рабочими пришли их жены. Они слышали много хорошего о простом и добродушном «мистере». И о его «миссис», которая, как говорят, у себя на Родине тоже работает обмотчицей. Подумать только!

Жены — почти девочки. В Союзе такие еще учатся в школе. А здесь — уже ребенок на руках, за юбку держится второй, а то и двое сразу. Как же иначе, если в восемнадцать лет девушка — «старая дева».

Домой летели на нашем родном Ту-104. И в салоне самолета тоже все было наше — от могучего гула турбин до обеденного меню. Говядина, вкусная, душистая русская говядина! Не сравнится с нею ни индийская, ни австралийская, да и никакая другая! Ржаной хлеб! Чисто ржаной! Три года не видели! А редька, тертая редька! Навертывается слеза от ее сочной крепости, от долгожданной встречи с русскими яствами.

Впереди сидят, откинувшись на мягких сиденьях, два англичанина. Тоже летят домой, в Лондон, через Москву. И тоже довольны, хотя по-британски сдержанны. К ним подходит стюардесса, на подносе сияют прозрачно рюмки. Англичане оживились:

— Русская водка! О!

Пьют, закусывают зернистой икрой, нюхают черный хлеб. Крякают, улыбаются — британская чопорность отступает перед русским напитком.

Домой, домой!.. Вот внизу уже клубятся туманом Гималайские горы… Прощай, Индия, новая Индия, великая и мирная азиатская страна. Счастья тебе, успехов твоему народу!

«Москва! Как много в этом слове для сердца русского!..» Москва! И — воспаление легких у сыновей… Двадцатое июня, в Дели сорок пять градусов жары, в Москве — тринадцать тепла. За три тропических года дети успели отвыкнуть от умеренного нашего климата. Гостиничный номер, врачи, лекарства, уколы… Та самая бесплатная медицинская помощь, которая за границей считается лишь коммунистической пропагандой.

Только через несколько дней смогли выехать в Тагил.

Не привезли Мелехины из-за границы ни автомобиля, ни дорогих безделушек. Привез Владимир Александрович опыт работы с электромоторами чуть ли не всех стран мира. И чувство дружеского участия к экзотической стране, бывшей колонии, которая делает первые шаги на пути собственного экономического развития.

И еще привезли Мелехины дочь, маленькую девчурку-коми, рожденную под небом тропиков.

А «дома» работа казалась легкой, радостной, понятной. И цех, с которым вместе вырос, и люди, с которыми создавал свой цех, и новые, пришедшие в его отсутствие, — все свое и понятное. Он снова начальник обмоточного участка. Соскучившаяся по делу жена трудится здесь же, с удовольствием отдыхая от вынужденного безделья. Не надо было обживаться, привыкать к обстановке — прежние заботы нахлынули и сразу ввели в колею.

Обмоточный участок лихорадило давно и основательно: пожалуй, со дня основания завода надоедали, мучили аварии. То и дело выходили из строя крановые двигатели в прокатных цехах, моторы на подаче слитков от печей к рольгангам, вагон-весы домен. Ругаясь и кляня судьбу, обмотчики бежали на очередной сигнал бедствия, заменяли секции обмотки, изолировали, задерживались после смены. Не успевали опомниться, как новая тревога. Пробой секции! План под угрозой срыва! И снова они, ругаясь на чем свет стоит, бежали менять секции, изолировать, лечить агрегаты, спасать план. А как же иначе: один час простоя блюминга — четыреста рублей убытка, прокатного — тысяча рублей. После каждой аварии, чуть кончится горячечный аврал, Мелехин рассматривал, ощупывал вынутые из мотора секции — в чем все-таки беда? Не оттого ли, что секция неплотно лежит в пазу, хлябает? И трется изоляцией о железо? А отчего хлябает? Ведь когда вкладывали, ложилась намертво, как в тисах.

В процессе изготовления секция обкатывается при температуре 70—90 градусов. А на своем «рабочем месте», с длительной нагрузкой, мотор, обмотка его нагреваются до 120 градусов, и тогда смолы, лаки, которые еще остались в изоляции обмотки, — выгорают, изоляция истончается, и в пазу появляется слабинка — люфт. Не это ли приводит к аварии? Поделился догадкой с опытным обмотчиком Анатолием Соловьевым.

Опять авария на вагон-весах. Обмотчики вынули поврежденную секцию, принесли в цех, и теперь она лежит на столе перед Мелехиным и Соловьевым. В изоляции маленькое, как от пули, отверстие, через которое желтеет оплавленная медь.

— Давай подумаем, Вавилыч, что же все-таки делать?

Соловьев моложе Мелехина, но обмотчик опытный, а главное, толковый, вдумчивый. В цехе его называют уважительно по отчеству — Вавилыч. Они вместе ищут средство против аварийной лихорадки. И сейчас Вавилыч отвечает:

— Хватить думать, надо делать. Пробовать надо. Ведь для весов есть запасной мотор?

— Есть. Когда закончат пресс-формы?

— Они готовы.

Пресс-формы сделаны по чертежам Мелехина и Соловьева слесарями механического участка, для эксперимента все готово. О замыслах своих никому не докладывали — чего шуметь до поры. Оставались на участке после смены, «доводили» новое приспособление. Оно несложное. Зажав в пресс-форме вновь заизолированную секцию, грели паяльными лампами, чтобы поднять температуру выше рабочей, чтобы выгорело все, что может гореть. Потом дали остыть, развинтили болты и сняли пресс-форму. Получилась секция — как конфетка! Красивая — залюбуешься. Однако секция не сувенир, одной красы мало. Твердую, как пластмасса, прочную на вид изоляцию проверили высоким напряжением. И еще раз порадовались: электрическая прочность с большим запасом! Тогда изготовили таким же способом весь комплект, уложили обмотку, соединили. И пошел мотор! Месяц работает, два, полгода… Он до сих пор работает без аварий, хотя намотан в августе 1962 года.

Рассказали об эксперименте всем «заинтересованным лицам». А «заинтересованные лица» — весь металлургический комбинат. Преимущества опрессовки были так несомненны, что новый способ изолировки сразу получил признание. Но нагрев пресс-формы паяльными лампами — кустарщина, в которой решает дело скорей интуиция обмотчика, чем обоснованная технология. Мелехин и Анатолий Вавилович Соловьев взялись за усовершенствование пресс-формы. Вскоре в электроремонтном цехе появились опрессовочные станки с электронагревом до 230 градусов и водяным охлаждением.

Моторы работают надежно, аварии превратились из стихийного бедствия в редкое ЧП. До применения опрессовки 12,5 процента всех повреждений электромоторов на комбинате происходило из-за пробоя обмотки. Теперь лишь 0,5 процента. Сколько простоев ликвидировано, сколько денег сэкономлено. Обмоточный участок вошел в ритм, трудится без авралов и нервотрепки. А нормальный ритм, а нервы человеческие — разве это не ценности?!

Энергетики рады. А Владимир Александрович понял еще, что перед ним новая задача: надо организовать новую бригаду, изолировочную. Очень уж непроизводительно расходуется время обмотчиков на перестройку, когда нужно опрессовывать секции. Бригаду эту Мелехин подобрал из молодежи, обучив девчат новому для цеха делу или, может быть, искусству. Бригадир — одна из ветеранов цеха обмотчица Мария Александровна Гришина. Работящий получился коллектив. Заслуженно присвоено комсомольско-молодежной бригаде звание «Имени 50-летия Советской власти».

Ну вот, с секционными обмотками все хорошо. Но еще нередки пробои в полюсных катушках индукторов. Надо что-то придумать. А когда думать? Коммунисты цеха выбрали Мелехина секретарем партийной организации. На участке дела, на партийной должности заботы, семья внимания требует — дети подрастают. Приносит почта газеты и журналы, хочется почитать специальную и художественную литературу, по телевидению интересная программа… И все же не должны пробивать полюсные катушки, и все же надо найти время, обдумать это дело.

Кто знает, где оно нашлось, время. Но решение вопроса родилось. По мелехинскому предложению в полюсах индукторов введены винтовые зажимы. Пробои и здесь прекратились.

И уже новый замысел тревожит Владимира Александровича. Ведь с организацией отдельной бригады изолировщиц ускорился ремонт электромоторов. Так, может быть, создать еще одну отдельную бригаду — для размотки, чистки пазов, полной «черновой» подготовки моторов?

— Вот уж это ни к чему, — возражали ему. — Этак обмотчики дисквалифицируются вовсе.

— Хороший обмотчик не дисквалифицируется, — доказывал Мелехин. — А перемотка двигателей станет быстрее и дешевле. Только обязательно надо механизировать все процессы размотки.

Оборудование механизированной размоточной требовало капитальных работ. Кто будет этим заниматься? Свободных людей на комбинате нет, рассчитывать можно только на свои силы. Но у цеха план, и каждая пара рабочих рук тоже на счету.

Не сразу решились электроремонтники на новый размах. Конечно, польза должна бы быть, да только как справимся? Очень работы много. Однако цеховой техотдел разрабатывал план реконструкции. А начальник цеха Юрий Павлович Бородин намечал график работ…

И вот летом 1970 года решились. Бородин собрал мастеров, объяснил задачи каждого участка в предстоящих работах. И взялись. Бригада монтажника Алехина в считанные дни подготовила помещение бывшей мойки, будущей размотки. Надо рыть котлован.

Анатолий Соловьев — чуткий ко всему новому, рассудительный Вавилыч, сменивший Мелехина на посту парторга, — принял цеховую новостройку под шефство партийной организации. Собрал он коммунистов и сказал им:

— Бывшая мойка демонтирована. Значит, назад нам дороги нет. И значит, остается одно — как можно быстрей вести работы. Наша задача — увлечь всех людей цеха, заинтересовать, организовать на важное дело. Не речами — собственным примером. Вспомните коммунистов первых пятилеток, как шли они на стройки, туда, где трудно. А ведь у нас — трудно!

Коротким было то собрание и решение единогласным: пусть каждый коммунист отработает на строительном объекте четыре часа. В первый же день, когда звонок возвестил конец смены, вышли рыть котлован сам парторг Соловьев, Мелехин и еще двое. И так каждый день — четверо в котловане. Поочередно все, не исключая начальника цеха.

Увидя на земляных работах мастеров, парторга, начальника цеха, схватились за лопаты и комсомольцы. А потом… Наверное, не было человека, который не принял бы участия в строительстве. Когда котлован углубился метра на два, отыскали в металлоломе копрового цеха старый, поломанный, давно «списанный» транспортер. Слесари-умельцы отремонтировали — появилась механизация.

Руководил Мелехин. Который уж раз доводилось ему оборудовать новый объект. Мальчишкой — в холодном корпусе бывшего вагонного депо, потом юношей — вот в этом самом здании, потом специалистом-экспертом — на бхилайском заводе. Теперь снова летели горячие денечки, требовались организаторский талант, деловая сметка, рационализаторская мысль. Чего-то не хватает, в чем-то заминка… Бородин сидит «на телефоне», договаривается о быстрейшей поставке оборудования для размотки. Вавилыч собирает совместное совещание партбюро и цехкома — и летит призыв к цехам-поставщикам: «Друзья, нужна ваша помощь! Ждем материалы, механизмы, специалистов!» Друзья отозвались и помогли. Весной 1971 года механизированная размотка вступила в строй, повысив пропускную способность цеха.

Как незаметно летит время — в делах, в поисках, в одолении многих трудностей, от даты к дате. Вот уж и выросли дети… А ведь совсем недавно играли они под жгучим солнцем с индийскими ребятами… Старший, Александр, — в армии. Второй сын… Второй, Виктор, учился в школе на «пятерки». Вечерами, сосредоточенно хмурясь, читал Маркса.

— Это что же, по программе у вас? — уважительно спрашивал Мелехин-отец.

— Нет, я сам. Интересно. И в институте пригодится.

Десятилетку закончил чуть не медалистом. Поступил в Уральский политехнический.

И вдруг, проучась полгода, внезапно, к великому родительскому негодованию, ушел из института в цех, на рабочее место. Владимир Александрович сердился, убеждал, настаивал, возмущался. Но сын переупрямил:

— Я считаю, что начинать надо с рабочего места.

Он считает! Мальчишка! Им даны все возможности, а они… считают! Через пять лет был бы инженером!

Но Виктор стал электриком блюминга. Электриком… И раздумывал Мелехин-отец: «Сам-то я с чего начинал? Копить опыт надо снизу. Да и разве звание рабочего менее почетно, чем инженера? Без стойких и смелых солдат бессилен талант полководца, без умелых рабочих рук мертва инженерная мысль. Лучше бы все-таки не бросал УПИ… Но ведь пошел-то в электрики! По моей дороге пошел! Голова у парня толковая, отслужит в армии, тогда на вечернее отделение УПИ… Самое главное — чтобы получился из него рабочий человек».