И посади дерево...

Я протиснулся в самое нутро огромного, метров пять диаметром, якоря и кое-как устроился, лежа на животе. Жесткие стальные ребра креплений давили на мои собственные, и тесно было — не вздохнуть. А дышать требовалось усиленно, потому что я в противогазе, без него здесь невозможно работать в густых парах бензина.

Этот двигатель мощностью в семь тысяч киловатт долго и добросовестно вращал агрегаты прокатного стана. Со временем в его обмотке скопилась пыль, уровень изоляции в обмотке понизился значительно — того и гляди пробьет изоляцию, и тогда неизбежен трудоемкий ремонт. Поэтому бригада монтажников сняла верхнюю станину индуктора, многотонный якорь подняли мостовым краном, вывезли из машинного зала на двор, и вот мы, я и Витя Бондырев, промываем обмотку бензином из шланга. Мы поочередно протискиваемся внутрь якоря и моем, моем.

Немногим дано испытывать удовольствие от такого, казалось бы, малоприятного занятия, как стирка или мойка. А ведь приятно оно — смывать грязь, возвращать вещи ее изначальную красоту и качество. Черная от пыли обмотка прямо на глазах свежеет, хорошеет, а грязь стекает вниз вместе с мутными ручейками бензина. И чуть ли не физически ощущаешь, как вот сейчас повышается, должна повышаться электрическая прочность электромотора. Быстро выветрится бензин, придут парни из электролаборатории, сперва мегером, потом высоким напряжением проверят обмотку и скажут деловито: «Вот теперь нормально. Можно приступать к сборке двигателя».

Дышать в противогазе трудно, лежать на стальной арматуре жестко. Поэтому мы с Витей работаем поочередно: пока один моет, другой отойдет подальше и отдыхает, свежим воздухом дышит.

Ах, как славно хлещет распыленный пульверизатором бензин. Направляю струю пониже, грязные брызги шарахаются в стороны, и светлеет обмотка. Сталь арматуры надавила мне левый бок, меняю положение, прилаживаюсь. Теперь ближе к валу промыть надо…

Кто-то дергает за ногу. Что там такое? Выключаю струю, оглядываюсь.

— Вить, ты чего?

— Вылезайте, давайте теперь я.

— Отдыхай, Витя, я ж всего минут десять мою.

— Ну и что? Я помоложе вас. Вылезайте, давайте шланг.

Я не соглашаюсь. Верно, Витя мне в сыновья годится, да ведь и я еще не пенсионер.

— Рано, Витя, отдыхай.

Он уходит. Но минут через пять лезет снова. Помогает мне выбраться из якоря, отнимает шланг, мигом надевает противогаз и верткой ящерицей скрывается в узком лазе. Тотчас зашипела струя, сквозь обмотку брызги веером.

Ухожу за заграждение, достаю папироску. Без противогаза приятно так дышится. Ветерок веет. Отдохнув минут пятнадцать, иду сменять напарника. Подергиваю за штанину комбинезона Вити, ботинок отбрыкивается: погодите, мол, не устал я еще.

Он всегда такой, Витя Бондырев — «а ну дайте я сделаю». В цехе много молодежи. Есть и откровенные бездельники, которым ничего не интересно. Несчастные они, бездельники-то. Ну разве это жизнь, когда ничего не интересно?! Много в цехе и отличных парней вроде Бондырева. Но именно с Витей мне всего приятнее работать. С ним как-то само собой ладится дело, без зряшной суеты, без ненужных проволочек. Потому что у Вити азарт есть, душевная любовь к труду.

…От столовой к воротам цеха идут кучкой наши ребята-обмотчики, они сегодня заняты ремонтом в машинном зале. Идут покуривают, хохочут — наверное, анекдот у них новый завелся, надо будет после смены спросить, пускай расскажут. Смеется и Сергей Николаевич Ерохин — он у них, как обычно, за старшего. Когда Ерохин улыбается, он не выглядит пожилым, хотя годы его пенсионные почти. Завидя меня, Сергей Николаевич вопросительно вскидывает голову: мол, как там у вас с мойкой? Киваю молча: все в порядке, сделаем в срок.

Сергей Николаевич и так не сомневается в нас, конечно. Меня знает давно, а уж Витю-то… Витя Бондырев — сын Сергея Николаевича. Что ж, пусть наш электроремонтный — не основной цех, вспомогательный, но и у нас есть свои рабочие династии. Передают гены трудолюбие или нет, но в данном случае ясно, чье оно наследство — Витина умелость в любом занятии.

Ну а сам Сергей Николаевич? Он от кого унаследовал честную рабочую душу? Без отца ведь вырос…

1.

Вырос Сергей Ерохин на золотоносной земле — в поселке Висим еще демидовские крепостные приискатели мыли-добывали на речных берегах рассыпное золото и платину.

Отец умер, когда исполнилось Сереже шесть лет. Мать, Матрена Евстифеевна, нанялась тогда в старательскую артелку и стала одна подымать на ноги пятерых детей. Хозяйство свое вдовье вела умело, семью держала строго. Не окриком, не битьем детей в люди выводила — собственной расторопностью, хозяйским радением пример подавала, ненарочито, исподволь учила, как надо дело видеть, как надо его исполнять.

Один-единственный раз довелось Сергею увидеть, как его добрая, всегда со всеми ровная мама, не сдерживая гнева и обиды, ударила по лицу сына Петра. Тот материнский удар до глубины души потряс пятнадцатилетнего Сережу. Впервые он тогда услышал большое и короткое слово — честь.

Двадцатилетний Петр в ту пору здоровенным вымахал парнем, на прииске тяжелую породу лопатой как пух ворочал. А после работы в поселке какие парню развлечения? Ну, пройдут по улице с гармошкой да с частушкой, к девкам на посиделки зайдут. Либо в карты поиграть засядут. Вот и Петька повадился ходить в сапожную мастерскую, через дорогу от дома, где вечерами мужики да парни скуки ради в «очко» резались. На деньги — «для интересу». Семья ерохинская небогато жила, и спервоначалу Петька играл «по маленькой». Но игра затягивала, манила слепой удачей. Проигрыши от матери скрывал, только еще жарче на прииске лопатой орудовал, чтоб заработать поболе. Но случилось раз — крупно ему повезло. В ту ночь затянулась игра до рассвета. Карта шла Петру «фартовая», счастливая.

Вернулся Петр домой — улыбка до ушей. Мать уж давно поднялась, на сеновале сено корове скидывала.

— Петр! Где пропадал?

Сын унял ухмылку, притворно зевнул:

— Так, в картишки с парнями перекинулись… — Но радость удачи распирала парня, улыбка опять расплылась на круглом лице: — В выигрыше я, мама! Пофартило! Во, погляди-ка!

Рыжие мятые рубли, зеленые трешки топорщились в широких ладонях сына, блестели медяки и серебро.

— На, держи, мать! Тут знаешь сколь!.. Да ты глянь!

Но мать не на деньги — на сына глядела пристально.

— Сынок, а ты кто ж такой?

— А? Ты это про что, мама?

— Кто ты, спрашиваю? Какого роду? Из работяцкой ли семьи? Али из тех, кто чужим сыт и пьян? Какие деньги ты мне, матери, принес?

— Мама, да не украл же я их! Выиграл! Ну, пофартило, счастье мне такое выпало!

— Счастье — это когда уважение от людей и честный заработок в дом несешь. Другого счастья знать не хочу. И ты нашей чести марать не моги! Неси сейчас же назад! Отдай тем, кто деньги эти заробил. Неси!

— Мама! Судьба ведь мне их подарила! По нашим-то достаткам да экие деньги, и отдать вот так, за здорово живешь?! Как хошь ругай — не понесу!

И тогда в утренней тишине двора хлестко прозвучала пощечина. Покраснел Петр как кумач. Глядя в землю родного двора, дрожащей рукой сунул деньги в карман и, сутулясь широкой спиной, пошел к воротам. Через улицу к сапожной, где еще не все разошлись, докуривали, огорченно матерились обыгранные мужики.

Сережа, сидя в избе у окна, видел всю эту историю. Мама ударила, за что же?! На те деньги чего бы купить можно! Не краденые же! Мама говорит: честь… Выходит, честь и денег дороже? Мама носит платье латаное, у младшей сестренки Олютки ботиночек нету… А мама смогла ударить Петра — за те деньги… Честь!..

Вернулся брат. Прятал глаза, торопливо одевался на работу.

— Ты чего же не евши-то наладился? — обычным своим голосом спросила мать. — Садись к столу, молока парного сейчас налью.

— Некогда уже, спасибо, мама.

С порога Петр еще обернулся, глянул на мать прямо:

— Спасибо, мама.

Больше в сапожную не ходил.

2.

Мать сызмальства приучала: что бы ты ни делал, даже если работа и не глянется тебе, а все равно исполняй ее так хорошо, как только можешь. И тогда будет тебе от работы радость: вот, мол, сумел я, сделал.

Поклон им низкий, тем отцам и матерям, что сумели передать детям бесценное богатство — добросовестность. Вырастут дети, и неведомо, как сложатся их судьбы, но если привыкли не бояться труда, то и ничто не испугает их на жизненном пути, любые трудности будут одолимы: горе ли, война ли, мечты ли не сбылись. Все выдержат и пересилят привыкшие к труду.

Сергею Ерохину труд не в тягость. Учеба поэтому легко давалась. После шестого класса поступил в трехгодичную школу горнопромышленного обучения, где ученикам предоставлялось питание — пусть маме чуток полегче будет.

И вот в 1932 году на прииске «Красный Урал» началась самостоятельная жизнь Сергея Ерохина, обмотчика электрических машин. Здесь началась его дружба с электромоторами, настоящая дружба, когда обе стороны не таятся, открывают свои тайны. Сергей показывал моторам, что он знает о них из школьной программы. А те в ответ открывали то, что он пока еще не знал. Всякая настоящая дружба — плодотворна. Потому вскоре и был присвоен Сереже даже для старых рабочих высокий разряд — седьмой, В его-то годы!

Навсегда помнится немудреный приисковый электроцех, рабочая колыбель обмотчика Ерохина. Помнятся радости больших и малых успехов, тем более радостных, что заслужены они. Помнятся и обиды, которые тем больнее, что не заслуженны. Давно, давно все это было…

3.

Старый деревянный Нижнетагильский вокзал провожай в армию новобранцев. Солнце несмело выглядывало из-за облаков, золотило пожелтевшие липки на привокзальной площади. Двухрядка хрипло и весело наяривала знакомый мотив, и кто-то пьяненько, не в лад пел: «Как родная меня мать пр-ровожала — иэх!..» Отъезжающих сыновей и братьев напутствовали:

— Гляди, служи ладом. Чтоб все там как следоват, понял? Время нонче мирное, незаметно служба пройдет.

Шел 1936 год. Люди простодушно радовались тишине, успокоенно думали, что и всегда так будет — Россия страна могучая, кто ж рискнет тронуть. Спокоен народ был. Только полководцы Красной Армии предвидели, что непрочная эта сегодняшняя тишина. Предвидели и готовились в случае необходимости встретить по-русски горячо незваных гостей.

Курсант Ерохин изучал военное дело в школе младших командиров. Армейская служба, она ведь тоже труд, только воинский. Ну а всякий труд, как мать учила, исполнять надо на совесть. И был курсант Ерохин отличником боевой и политической подготовки. Окончил школу, получил воинское звание: командир вычислительного отделения — на черные петлицы шинели нашил два алых треугольника. Для продолжения службы направили в 32-й артиллерийский полк, на конную батарею 72-миллиметровых пушек.

Здесь понял Ерохин, как обманчива мирная тишина. Японцы по ту сторону границы вели подозрительную суету. Что у них там замышляется, того рядовым батарейцам знать не дано, однако конная батарея в постоянной находилась готовности. Красноармейцы еще надеялись: может, обойдется? Может, пугают только самураи? Не сумасшедшие же у них генералы — с Советским Союзом воевать. Нет, не обошлось. Самурайская дурь заморочила генеральские головы. И у озера Хасан ринулись вражеские дивизии на штурм, на советскую землю.

Артдивизион подняли по тревоге и из Раздольной ускоренным маршем двинули к фронту, где у Хасана уже шли бои. Так довелось висимскому обмотчику Сереже на русской дальневосточной земле у безымянной какой-то речки встретиться с первой в его жизни войной.

Реку эту японцы форсировали яростным налетом, продвинулись в глубь нашей территории километра на три-четыре и тут наткнулись на основные наши полки. Пришлось им остановиться, завязать затяжной бой. Соседние их дивизии тоже понапрасну бились в советские оборонительные позиции, сражение шло по всему фронту, не удалось застать врасплох Красную Армию. Японские генералы совсем не так представляли себе поход на северного соседа. Солдаты еще орут «банзай», офицеры полны боевого пыла, и все же ударные их роты никак не могут пробить брешь в советской линии. Хуже того — Красная Армия подтянула резервы и без лишних потерь напористо отжимала захватчиков к речному берегу. Вот уж и река за спиной, и сотнями гибнут солдаты божественного микадо под пулеметным и орудийным огнем русских. Господа офицеры размахивают саблями, приказывают идти вперед, но пулеметные очереди прижимают солдат к чужой для них земле. Пришлось японцам наводить переправу и уходить за реку.

…Ерохин выскочил из блиндажа НП и влез на бруствер окопа, вскинул бинокль. Отсюда хорошо просматривался весь их участок боя. И отступающие к реке цепи противника, и короткие перебежки наших пехотинцев. Шальные пули долетали и до НП, жужжали по-шмелиному на излете. Вот она, переправа. С бруствера видать ее, как на ладони. Маленькие фигурки в гимнастерках цвета хаки бегут по дощатому настилу, торопятся на тот берег. Сергей опустил бинокль, отметил на карте расположение переправы и спрыгнул в окоп.

— Ерохин! — кричал нетерпеливо с НП командир. — Засек переправу? Давай быстрей расчет батареям!

Первый снаряд вздыбил воду возле понтонов. Второй взрыв разбил понтоны надвое — Ерохин точно рассчитал прицел. Снаряды терзали вражью переправу, в мутной, рябой от осколков воде кружились доски, щепье, барахтались фигурки в хаки. Отрезанные рекой от своих частей, японцы прекратили сопротивление.

Когда бои под Хасаном победно закончились, артиллерист Сергей Ерохин был награжден медалью «За отвагу».

4.

За годы его службы прииск и поселок здорово выросли. Работало уже восемь драг, гидравлики в карьерах. Добывали платину. Электрохозяйство прииска намного увеличилось. Демобилизованный артиллерист встал на свое место — обмотчиком.

Родовая, их дедами еще выстроенная изба одряхлела, обветшала, жердями-подпорками держалась. Жизнь на Урале богаче стала, зажиточнее, чем в пору Сережиного детства. И электроцех помог Ерохину поставить новый добротный дом. Мать всплакнула о старом очаге и захлопотала, принялась уют наводить в новом доме. Давненько уж она заводила с сыном разговоры, что не пора ли, дескать, молодому хозяину привести в дом и хозяйку молодую. Другие-то ее дети семьями все обзавелись, один Сережа все чего-то ждет. В армии отслужил, специальность имеется, так чего ж? А девки-то в поселке что самородки, залюбуешься.

Поселковые невесты на Сергея поглядывали и втихомолку вздыхали. Каменный он, что ли? Хоть уж просто так в кино бы пригласил, проводил вечерком до калитки, а там, глядишь, и сладится… Он же все по делам крутится, на девичьи вздыхания ноль внимания.

Дел у Ерохина, действительно, всегда с избытком. В цехе лучший обмотчик: самые сложные работы ему. Хоть и молодой, а в поселке уважаемый, а к уважаемому человеку идут — с чем только не идут, всякие заботы и печали ему несут, совета ждут. И надо же людям помочь, ежели ты в силах. С девчатами же он мимоходом шуткой перебросится, подмигнет весело, но что поделаешь, если ни одна пока всерьез не приглянулась.

5.

Вторая на его памяти война, жестокая и жуткая, вспыхнув однажды в свежее июньское утро, быстро разнеслась по всей стране, смяла мирную жизнь. Накатилась война и на прииск «Красный Урал». Кадровые рабочие, потомственные старатели уходили на фронт, оставляли родные избы, семьи, драги, золотоносные ручьи уральские. Узкоколейные вагончики увозили их в Тагил, и тот же старый деревянный вокзал провожал эшелоны в далекий закатный край. Невесело играми гармони. Плакали жены — теперь уже солдатки. Многим из них суждено было вскоре зваться солдатскими вдовами.

Оскудел мужиками «Красный Урал», осиротел прииск. Но в войну даже и печалиться-то некогда. Уральские заводы работали по-боевому, давали фронту все, чем добывается победа, — оружие, снаряды, сталь для брони и людей, надежных, как броневая сталь.

Сталь нужна фронту. Но война — это не только фронт, огневая линия. Стране для победы нужен и другой металл — золото, платина. Поэтому не смолк, не замер в печали прииск «Красный Урал». Те, кто остался, забыли про отдых, о выходных днях, о восьмичасовой смене. Пришлось забыть о многом, без чего не мыслились мирные дни. Самых опытных, отборных специалистов оставили по броне, на их плечи и налегла вся тяжесть приискового производства. Оставили дома и Сергея Ерохина, лучшего обмотчика, хотя и доказывал в военкомате, что артиллерист он, боевой опыт и медаль имеет, и фронту такие обстрелянные воины во как нужны, потому что артиллерия — бог войны. Вон, лучшего друга Александра Бондырева призвали же в армию, а он тоже обмотчик добрый, семейный к тому же.

— Когда потребуется — и тебя призовем, — отрезал военком. — А пока прекрати разговоры.

Посмотрел на обиженного Ерохина и сказал мягче:

— Союзники у нас, знаешь… Хоть и союзники, да все одно ж капиталисты. Торгаши. Конечно, самолеты нам дают, технику разную… колбасу вот в банках, продукты прочие. Да ведь не даром помогают! — стукнул по столу кулаком. — Не по доброте, а доход им нужен от войны! Кричат: ах, мы в восторге от вашего героизма, мы протянем руку помощи! Только ты, русский Иван, гони монету. За их доброту платить наличными надо! Чем? Золотом, платиной. Так что наши драги, и гидравлики тоже воюют, и ты, Ерохин, тоже солдат. Иди работай.

В тот вечер Сергей провожал друга Сашу Бондырева. Росли в Висиме, на одной улице жили, потом в одном цехе бок о бок трудились. Бондырев сам пришел домой к другу, выставил на стол бутылку водки — дефицитна теперь она, да перед долгой разлукой, перед дорогой посошок выпить сам бог велел. Матрена Евстифеевна ушла к кому-то из старших сыновей. Друзья сидели одни в доме. О цеховых делах потолковали, о нерадостных сводках Информбюро. И что с каждым днем все больше трудностей на прииске и в семьях. Кругом нехватки. Война, она и издалека бьет.

Бондырев допил рюмку, повертел в пальцах, поставил:

— Вот, Сережа, ты меня и проводил. Налей по последней, прощальную.

— Не надо прощальную. Оставим до конца войны, тогда за встречу допьем.

— Встречную — по полной, до краев наливают. Да разлук-то у войны поболе, чем встреч. Свидимся мы, нет ли… Ну да не про то я тебе сказать хочу. Был ты мне хорошим другом, Сергей. Всю жизнь рядом и вообще… Как друга прошу, помоги тут моей Августе. Сам знаешь, родни у нас с ней нету, тяжело будет ей с пацаном. Вся душа изболела, как они тут будут… А если мне вернуться не судьба…

— Перестань! — Сергей с нарочитой грубоватостью тряхнул Сашу за плечо. — Не отпевай себя заранее, и на фронте не каждая пуля в лоб. А насчет семьи знай: пока я тут по броне, черт ее дери, то считай, что и семья твоя за крепкой броней. Воюй и знай: в тылу у тебя все надежно.

— Спасибо, Сергей. Верю. Ну, пойду я. Ава беспокоится, наверно, а мне без нее с тобой поговорить хотелось. Прощай, Сережа.

— До свиданья, Сашок.

6.

Прииск работал напряженно, прииск тоже сражался — за новые самолеты импортные, тягачи, за американские консервы для русских солдат. Круглые сутки грохотали драги. У гидравликов орудовали женщины да подростки под командой стариков-умельцев. Работали яростно, себя не берегли. План прииску давался большой, а работников не хватало.

Директор прииска Иван Венедиктович Малышев, коренастый, грузный, в годах уже мужчина, верхом на рыжем жеребце мотался по карьерам, подбадривал женщин у гидравликов, направлял работу драг. Вернувшись в поселок, вникал в снабженческие вопросы. Часто заходил и в электроцех — от исправности моторов зависело выполнение плана на драгах и гидравликах.

Гидравлик — это мощный брандспойт. Водяная струя бьет в стенку карьера, и жидкая грязь — пульпа — стекает в приямок, откуда землесос по шестидюймовой трубе гонит пульпу на десятиметровую высоту, и там пульпа стекает по рогожному ложу. В шероховатости рогожки остаются тяжелые шлихи, и в них крупицы платины. Без отдыха гудят 75-киловаттные двигатели, непрерывным потоком течет по желобам пульпа. Лишь раз в десять дней замолкает гидравлик — с рогожек снимают добычу. В эту краткую передышку возле двигателя копошатся обмотчики, проверяют изоляцию и кабель питания, меняют сносившиеся щетки.

Обмоточного провода, кабеля, изоляционных материалов всегда не хватало. Обмотчики комбинировали, мудрили, выдумывали выход из положения. И электрохозяйство в общем-то не подводило прииск. Поэтому Ерохин удивился, когда директор Малышев, зайдя в электроцех, сказал зло и устало:

— Завтра шагай на третий карьер. Ставь моторы на консервацию. Смазки там положи побольше, чтоб ничего не поржавело.

— Почему — на консервацию?

— Останавливаем гидравлик. Не время бы, да приходится. Работать на нем некому. Сегодня еще шестерым повестки пришли, воевать уходят. Такие вот дела…

Малышев грузно поднялся с табуретки, кивнул Сергею и вышел.

Перед сменой обмотчики всегда слушали сводку Информбюро. Дымили самосадом, хмурились. Из черной картонной тарелки репродуктора четко звучал голос диктора Левитана: «…наши подразделения ведут упорные бои, отражая ожесточенные атаки противника… Ценой огромных потерь захватчикам удалось на отдельных участках прорвать нашу оборону и занять населенные пункты… В воздушных боях за истекшие сутки сбито…»

Курили, хмурились. Голос Левитана смолк. Все молча поднялись — работать надо.

— Погодите, — остановил товарищей Сергей. — Сводку слышали, теперь меня послушайте. Хоть я и не Левитан… Мужики, на прииске-то у нас дела хуже, чем на фронте. Там вон упорные бои, а мы так, без боя сдаемся: третий карьер ставят на консервацию, потому что работать некому. Прииск план не выполнит, государство платину недополучит. Мужики, нельзя же так!

Кто-то ругнулся, кто-то вздохнул:

— А что поделаешь? Известно, гидравлик сам собой, без людей, платину не даст. А электрических людей мы пока делать не научились…

— Мы-то сами что ж, вовсе уж дохлые? Поочередно можем мы после смены у гидравлика работнуть?! Нельзя же добычливый карьер просто взять да остановить! Попробуем, мужики, а? Платина государству — то же оружие. И семьям вашим золотоснабовский паек не лишний.

— Оно так… Но мы же обмотчики, не старатели.

— Да, мы обмотчики. Так неужели для гидравлика мозгов не хватит?! Там техника нехитрая. До карьера с полверсты всего. Надо, мужики. Надо.

Помолчали, подумали.

— Николаич, а за бригадира кто будет? Ты, что ль?

— Ну какой из меня бригадир…

— Ишь ты! Нас агитируешь, а сам…

— Ладно, черт с вами, буду бригадиром! Не знаю, как оно у меня получится, но не закрывать же карьер.

У него получилось. Сообразив, что дело Ерохин затеял стоящее, потянулись в сверхштатную бригаду рабочие из других вспомогательных цехов и участков. Снова мощная струя забила в стенки карьера, журчала в желобе пульпа. Ерохин составил список бригады — набралось 78 добровольцев. Отработав смену на своем участке, тот, чья по списку очередь, шел в ложок у безымянного ручья, в карьер, становился к гидравлику. Каждую декаду снимали добычу — граммов по триста платины. Управление прииска рассчитывалось с артельщиками особыми талонами — «бонами», по рублю за грамм платины. Рубль на боны — хороший доход, в спецмагазине Золотопродснаба отоваривали мукой, крупами, жирами.

Платиной и золотом государство рассчитывалось с зарубежными фирмами, закупая для фронта истребители «кобры», мощные автомобили «студебеккеры», «форды», «шевроле», юркие вездеходы «виллисы». В солдатский паек шла свиная тушенка, концентраты, консервированная колбаса по прозванию «улыбка Рузвельта». Маленький уральский прииск тоже бил врага.

7.

От забот, цеховых и артельских, от постоянного недосыпания Сергей похудел и осунулся, почернел от загара на карьерных работах. Выходные дни и праздники на военное время отменены, об отдыхе и думать некогда. Не каждую неделю удавалось выспаться как следует.

И все же выкраивал время забежать к Бондыревым, справить там в хозяйстве мужицкие работы — дров подвезти да наколоть, сарай горбылем подлатать, сколотить загон поросенку. Дивился, как домовито справлялась с хозяйством Августа, неустанная солдатка. Уходя на фронт, оставил Бондырев жену беременной, и уж без него родился второй сын. Тогда зачастила к Августе и Матрена Евстифеевна Ерохина, с маленьким Витькой водилась, пока мать на работе.

Александр Бондырев воевал бог знает где — полевая почта хранит военные тайны. Приехавший на побывку после ранения земляк-висимец сказывал, что довелось ему однажды повстречать на прифронтовом перепутье Сашу Бондырева. Будто служит Саша в десантниках, ходит у фрицев по тылам. Награжден медалями. И из себя ничего, здоровый, веселый, только по жене да сыновьям шибко соскучился.

Сам Александр писал немногословно: «Жив-здоров, того и вам желаю. Лупим фрица в хвост и в гриву…» Раненый тот висимец-побывщик, в боевых и стратегических вопросах опытный, растолковал Сергею по секрету: «Бьет фрица в гриву — это когда Сашка по нашу сторону фронта, а когда в хвост — стало быть, с десантниками по ихним фрицевским тылам шурует. Когда по тылам, оно, пожалуй, хуже — от своих далековато. Но опять же, где ни воюй, все одно смерть рядом ходит. Везучего же солдата хошь в самый Берлин забрось, и ни черта ему не сделается, везучему-то. А Сашке Бондыреву везет, ни разу и не ранен».

Осенью сорок третьего получил Сергей от друга обычное веселое письмо: «Жив-здоров и так далее. Земной тебе поклон солдатский, что семье помогаешь. Как вернусь, постараюсь и тебе добром отплатить. Похоже, недолго уже с фашистами канителиться, бьем их, гадов». Еще писал Саша, что пребывает он в настоящее время на отдыхе, почти что курорт, никаких обстрелов и бомбежек нету. Пускай, мол, Ава не беспокоится, живы будем — не помрем. Веселое письмо. И уж в самом конце черкнул Саша, что в скором времени собираются они в гости прогуляться, кое-кому по задней части как следует вложить, чтоб долго чесалось. Но чтоб Сергей про это Аве не сказывал — не женское дело знать, когда муж в гости ходит.

Из письма Сергей понял, что скоро пойдет друг в десант. Августе про свою догадку не сказал, да и письмо до конца ей не дочитал. А письмо-то было последним. Не приносила больше почтальонка фронтовых треугольников ни Сергею, ни Августе. Сергей утешал ее и себя: такое ведь и прежде бывало, у полевой почты не скатертью дороги лежат, и письмо не из Тагила, а за тыщи верст. Застряли где-то Сашины послания, зато придут потом дюжиной. Он и сам забегал на почту: нет ли нам треугольничка? Нет.

Письмо пришло зимой, в январе. Но не треугольником свернутый листочек, а настоящий конверт серого цвета. Адрес не Сашиным почерком написан. В сером конверте — черное горе.

8.

Все так же не знал отдыха Урал. Все так же не хватало людям самого необходимого, и по-прежнему почтальоны приносили в семьи горе безысходное: «…погиб смертью храбрых…» Устал народ от горя, от недоедания, от войны. Устал, но не изнемог. И теперь уже иное чувство засветилось в глазах людей — гордость за своих солдат, за себя: наши бьют и гонят! Голос диктора Левитана звучит все так же четко и ровно, только другие теперь слова говорит народу Левитан: «…сломив сопротивление противника, наши части заняли населенные пункты…»

У Ерохина еще добавилось забот: в начале сорок четвертого назначили его начальником электроцеха. Так и работал «на два фронта»; в цехе и в карьере. И как выдастся свободный часок между «фронтами», бежал к Бондыревым:

— Как вы тут? Говори, Ава, в чем нужда есть? На-ка вот сатину Вите на рубашку.

— Сережа, зачем уж ты так-то… И без нас тебе сполна достается, смотри, какой худющий. Отдохнул бы, я уж сама как-нибудь…

— Сама? Женское разве дело крышу чинить? Ну-ка я сейчас слазаю, новое железо приколочу.

— Матрена Евстифеевна утром бутылку постного масла принесла, сказала, что ты велел. Зачем, Сережа? Сами, поди, без масла остались.

— Нам с мамой много ли надо. А твоим ребятишкам питание требуется нормальное, бондыревские парни должны здоровыми расти. Дай гвозди, на крышу полезу.

Где ты лежишь, в какой земле зарыт, друг детства, друг юности Саша Бондырев? Сергей Ерохин при расставании дал тебе слово. И ты знал, что Ерохин свое слово держит, что обещал — исполнит свято. Растут твои сыновья, горе не сломило хлопотливую твою жену, крепко стоит бондыревская изба. На видном месте портрет твой в рамке, сделанной руками друга.

Остановилась драга — в моторе авария. Полдня ковыряются обмотчики, да не ладится что-то у них. Приехал на аварию сам начальник электроцеха Сергей Николаевич Ерохин.

— Ну? Что же вы, ребята?

— Так чужой мотор-то. Американский. Схема незнакомая.

Майский день теплый. Ерохин пиджак скинул, рубаху — прочь, в одной майке полез разбираться в обмотке. Карандашом на обрывке газеты набросал схему, прикинул, подумал и опять сунулся в мотор ощупывать обмотку. Бережно отвел витки.

— Ага, вот он, пробой. Сейчас вылечим американца… Смотри сюда, Миша. Произолируй хорошенько место пробоя да и соседние витки для верности…

По деревянному настилу застучали торопливые шаги.

— Николаич! — запыхавшись, подбежал старый электрик дядя Паша. В морщинах у глаз слезная влага, а глаза сияют, задохся старик, говорить не может, только руками машет.

— Чего ты, дядя Паша? Еще авария где-нибудь?

— Сергей Николаич, Сережа! Ребятки! Война кончилась! Вот только что по радио Левитан…

9.

За первое послевоенное лето много в поселке произошло изменений. Вернулся кое-кто из кадровых промысловиков.

Ерохин передал карьер новому бригадиру — половина забот с плеч. Время появилось свободное, можно и книжку почитать, и с мальцами бондыревскими на рыбалку сходить на утренней зорьке.

Директора прииска Ивана Венедиктовича Малышева торжественно и почетно на пенсию проводили. На его место прислали нездешнего, совсем даже из другой какой-то отрасли инженера. Малышев, тот был свой, уважаемый, в суровые годы прииск умело вел, людей понимал. Можно сказать, фронтовой был директор Малышев. Потому нового, пришлого, встретили настороженно. Тем более что в платиновом производстве разбирался он пока не очень.

Сергей Николаевич и с новым директором ладил. Электроцех работал четко, моторы в порядке, аварии ликвидируются быстро — с директором конфликтов не возникало.

Произошло и еще одно событие… Не вдруг оно придумалось, не сразу на него осмелился. А осмелившись, субботним вечером однажды надел Сергей довоенный, почти новый костюм, отыскал в ящике комода галстук, приладил на белую рубашку. Вышел на крыльцо, постоял задумчиво. И пошел к бондыревской избе.

Ребята, Рудик и Витя, во дворе играли в войну, побеждали вицами крапиву. Он постоял на дворе, досмотрел лихую атаку, вздохнул и поднялся по скрипучим ступенькам — как-нибудь ступеньки надо подладить будет, шибко музыкальные.

Августа гладила белье, на стуле лежали стопкой чистые ребячьи рубашки. Оглянулась на стук дверной, улыбнулась:

— Чего это нарядный такой? В гости, что ли, наладился?

— К тебе по делу.

— Ко мне?

Поставила утюг на плиту, села. Какой-то непривычный он сегодня, и голос как не его.

— Сережа, случилось что?

— Да как тебе сказать… Тут такое дело, Ава… Саша наказывал мне, как уходил, чтобы тебя и сыновей… Ну, чтобы в трудное время поддержать вас…

— Сереженька, да разве ж ты мне…

— Подожди, Ава. Ты выслушай. Сашу, не вернуть его… Эх, не то я говорю! Скажи, Ава, можешь ты быть моей женой?

— Что? Господи!..

Побледнела, замерла, прижав руки к груди. Будто сказали ей что-то совсем непонятное, несуразное. Сергей шагнул, присел на свободный стул, отвернулся. Ждал.

— Сережа… не знаю я…

— Что ж, или совсем я тебе… чужой?

Ничего не ответила.

— Ава, привык я к тебе, к ребятам. Поначалу только уважал тебя за… ну что ты такая… стойкая. Уважал, а потом вот и… Ну так как же, Ава?

— Сереженька, голубчик, не ожидала я… Всегда ты мне как родной, как брат… А про то, чтобы… не думала, не ожидала…

— Ладно, — он встал.

— Сережа, подожди!..

— Ты подумай, Ава. Я завтра приду, скажешь.

…Назавтра, в воскресное раннее солнечное утро, пришел Сергей. Остановился у порога. Ребятишки спали еще. Ава стояла у окна в лучшем своем платье из голубого ситчика, с пояском белым. Ничего друг другу не сказали. Она подошла, склонила аккуратно причесанную голову и тихонько прислонилась щекой к его плечу…

В поселке не удивились этой новой семье. Разве что иные девчата вздыхали разочарованно, когда молодые Ерохины проходили улицей. Матрена Евстифеевна украдкой крестилась благодарно перед фамильной иконой пресвятой богородицы. «Матушка-заступница, пошли им счастья, деткам их благополучия! Прости им, милосердная мати, что неверующие они, в церкве венчаться не хочут…»

10.

По-разному складываются семейные счастья: иной раз любовь скрепляется потом взаимным уважением, а бывает наоборот — уважение рождает любовь. В семье Ерохиных счастье обещало быть долгим и прочным. Мальчики, Рудик и Витя, давно привыкли считать Сергея Николаевича своим, родным. Теперь дядя Сережа и мама стали жить вместе, только и всего, даже и лучше так-то. Рудик родного отца и не помнил, Витя никогда его не видел, только на портрете, который висит теперь в новом ерохинском доме. В память о погибшем друге Сергей Николаевич решил оставить сыновьям фамилию — Бондыревы.

Но не отвела несчастья материнская молитва Матрены Евстифеевны. Стряслось то несчастье осенью 49-го года.

Сергей Николаевич собрался с очередной плановой проверкой на подстанцию, что верстах в пяти от поселка. С утра в цехе распределил обмотчикам задания, наказал, какой двигатель первоочередного ремонта требует, какие детали на завтра заготовить, какой трансформатор на ночь в сушилку поставить. И уехал.

На подстанции пришлось задержаться до вечера, возвращался в поселок затемно, торопил коня. К исходу дня разгулялся ветер, трепал вершины придорожных берез. Наезженная дорога поднялась на последний пригорок, откуда поселок виден. И дрогнуло в груди у Ерохина: в поселке, над крышами цехов, полыхает на ветру пламя. Пожар! Ерохин погнал коня. Еще на въезде понял: горит его цех. Пожар бушевал, раздуваемый осенним ветром, грозил перекинуться на ближние здания. Люди суетились, плескали воду из ведер, да что зальешь ведрами, если весь цех пламенем объят. Тут же была и пожарная машина, но моторист никак не мог наладить сломанную как назло помпу. Ерохин послал людей за ручной помпой, велел вызывать городскую пожарную. Протянулись шланги, ударили по огню водяные потоки. Но упущено было время, цех погибал. Когда примчались пожарники из города, нечего уже было спасать, остался от электроцеха черный дымящийся скелет. Пожарные заливали тлеющие кое-где балки, их начальник бродил по пожарищу, выискивал причину возгорания. Выходило, что началось с сушилки, куда поставлен был на ночь отремонтированный трансформатор. Но отчего именно загорелось, какой и кем допущен просчет, пожарник установить не сумел.

Крутые законы военных лет еще давали себя знать в юридической практике. И возникло уголовное дело: начальник электроцеха Ерохин С. Н. обвинялся в преступной халатности. Отстранили Сергея Николаевича от работы, дело передали в суд. Сколько бессонных ночей пережили Сергей и Ава в ожидании суда…

Нижнетагильский городской суд добросовестно разбирался в обстоятельствах дела. Опрашивали пожарников, обмотчиков, старателей бывшей ерохинской артели. Разобрались. Прокурор отказался от обвинения, не найдя в действиях Ерохина никаких преступных фактов, в том числе и халатности.

Дня через два директор прииска вызвал Сергея Николаевича к себе, был в разговоре простецки доброжелателен, предложил вернуться к исполнению обязанностей, оборудовать под цех временное помещение. Ерохин отказался наотрез. Он уволился с прииска, уехал с семьей в Тагил и поступил обмотчиком на Нижнетагильский металлургический завод.

НТМЗ на всю страну славен, расширяется год от года, в цехах сотни, тысячи самых разнообразных двигателей и генераторов. Неплохо оборудован и электроцех. Работы много интересной. Тагильские обмотчики скоро оценили опыт Ерохина, приняли его и как доброго товарища. Понял и Сергей Николаевич, что его место здесь, рядом с такими толковыми парнями, как Володя Мелехин, Коля Чегодаев, Василий Савчук — обмотчиками по призванию, по таланту.

Опытного висимца заметили — надежный работник. Случалась ли где авария — посылали Ерохина. Плановый ремонт — опять Ерохина. Приходит в цех молодой рабочий — к кому поставить для обучения? К Сергею Николаевичу, потому что дисциплинирован, характером ровен, зря не накричит, но и дела потребует, разгильдяйства не терпит. Повысили Ерохину разряд, обеспечили семью квартирой. Устроилась на работу Августа, пошли в школу подросшие сыновья. Стали Ерохины тагильчанами.

Когда освободилась на участке должность мастера, начальник цеха обратился к Ерохину:

— Возьмитесь, Сергей Николаевич.

— Мастером? Нет. Я обмотчик.

— Позвольте, но кому же, как не вам, поручить это дело? Ваш авторитет, ваш опыт… Именно вы, настоящий рабочий человек, самая подходящая кандидатура. Согласитесь, Сергей Николаевич!

— Вы сказали: настоящий рабочий? Спасибо. Я так понимаю, что это для меня наивысшее звание. И еще думаю: хороший рабочий лучше, чем плохой руководитель. А вот руководителя из меня не получится.

— Ну уж! Знаю, вы скромный человек. Но, как мне известно, были же вы когда-то бригадиром старательской артели, начальником цеха…

— Вот именно — когда-то был. Но сегодняшнее время — это не «когда-то». Вчера вот наблюдал я, как мастер целых полчаса одного молодого лодыря агитировал, чтобы тот сделал такое одолжение, изволил потрудиться как положено. Мастер ему политбеседу разводит: дескать, труд создал человека. А парень ухом не ведет, сигаретку покуривает. Не смогу я так, как этот мастер. В старательской артели, в тогдашних цехах — сводки фронтовые, диктор Левитан за меня агитировали. Война учила — трудись, иначе не быть тебе человеком, а быть фашистским рабом. А теперь иные времена, мастера во всех вопросах грамотными быть должны, чтобы не скользить перед образованными мальцами. Я не гожусь.

11.

Четверть века работал Сергей Николаевич Ерохин в электроремонтном цехе Нижнетагильского металлургического комбината. А весь его рабочий стаж — 43 года. Целая жизнь. Восточная пословица гласит: построй дом, вырасти сына и посади дерево — тогда не напрасно ты жил на земле.

Уравновешенный, работящий и всегда доброжелательный к людям человек, Сергей Николаевич основательно построил дружную свою семью.

Рабочий Ерохин вырастил двух сыновей. Старший, Рудольф, иными увлекся двигателями — он шофер. Виктор пошел отцовской дорогой — обмотчик в том же цехе. Отец передал ему не только профессию — другую еще драгоценность дал сыну: рабочий азарт, любовь к делу. И еще: достойная жизнь отца отозвалась в сыне уважением к старшим. Десантник Александр Бондырев, погибший в бою за Родину, гордился бы таким сыном.

Построй дом, вырасти сына, посади дерево — тогда не напрасно жил ты на земле.