И ВОССТАНЕТ ВЕТЕР Баллады

Был Дамиан, по прозвищу Топор,

Обманут переменчивой судьбою.

Он выслушал с улыбкой приговор,

Торжественно зачитанный судьею.

И так сказал: «Хоть я христианин —

Плюю на крест, и дьявол мой подельник.

Так пусть же отведет меня раввин

На виселицу в этот понедельник,

Хоть я не иудей — христианин».

И в понедельник шел на эшафот

Наш Дамиан, убийца и грабитель.

Насмешливо кривил разбитый рот,

Кричал зевакам: «Вместе не хотите ль?»

Не на прогулку шел — на эшафот.

А рядом с ним растерянный раввин

Шептал молитву, рвение утроив.

Топор сказал: «И раб, и господин

С утра пришли глазеть на двух изгоев:

Разбойника на казнь ведет раввин!

А я просил тебя совсем не вдруг

Идти со мною — милосердье свято.

Отверженный отверженному — друг,

А твой народ отвергнут был когда-то.

И я просил тебя совсем не вдруг...»

На Пасху через год пришла беда.

Вином разгоряченная немало

Текла толпа — не черная вода —

По улицам еврейского квартала.

На Пасху через год пришла беда.

Но кто-то вдруг толпу остановил,

На площадь сделал шаг из-за ограды.

И вид его погромщиков смутил.

Он прохрипел: «Неужто мне не рады?»

Горящим взором их остановил.

И кто-то крикнул: «Это же Топор!

Повешенный грабитель и убийца!..»

И сразу смолк нестройный пьяный хор,

Смертельной белизной покрылись лица.

То Гѝссель был, по прозвищу Топор.

Спокойным мог остаться лишь слепец,

Страшней картину видел кто едва ли.

Он гнал толпу — так гонит волк овец,

В пустых глазницах угли полыхали.

Спокойным мог остаться лишь слепец...

В воротах гетто молча встал Топор,

Глядел вокруг кровавыми глазами.

Тяжелый, будто сель с окрестных гор,

Сошел туман — и овладел умами.

Стоял недвижно висельник Топор...

С тех пор прошло четыре сотни лет.

Предания утрачивают силу.

Давным-давно истлел его скелет,

Но и сейчас покажут вам могилу,

Где он лежал четыре сотни лет.

И над могилой этой нет креста,

Надгробие разбито, стерто имя.

И, говорят, она давно пуста,

Легендами окутана иными —

Разбитая могила без креста...

Жил в местечке бедный Файвел, запивал водой капусту.

Жить старался по закону, не греша.

А на полке было пусто, и в котле совсем негусто,

И давно уже в кармане — ни гроша.

И жена его пилила: «Толку нет от строгих правил!

Кипяток пустой хлебаем на обед.

Ничего ты не умеешь — посмотрел бы, что ли, Файвел,

Как живет и процветает наш сосед!

Дом богат, и дети сыты, и жена его не тужит,

Расфуфырен, напомажен ходит сам.

Он не сеет и не пашет, не работает, не служит —

На большой дороге грабит по ночам!»

И решил однажды Файвел: «Видно, никуда не деться,

Нынче ночью тоже выйду на разбой.

Только надобно собраться, соответственно одеться

И, конечно, нож побольше взять с собой!»

Расцвела жена от счастья, собрала его в дорогу

И сама ему вручила острый нож.

Он засунул нож за пояс, после помолился Богу —

Испросил благословенья на грабеж.

А вернулся он под утро, и жена его спросила:

«Ты небось добычу спрятал — мне назло?»

И ответил хмуро Файвел: «Ты чего заголосила?

Мне сегодня на дороге не везло!»

Тут она запричитала: «Чтоб ты сгинул без возврата!

Даже грабить не умеешь, Боже мой!»

«Помолчи! — воскликнул Файвел. — Ты, старуха, виновата:

Нож подсунула молочный — не мясной!»

Начинающий грабитель, коли ты себе работу

Непростую выбираешь, то учти:

Посоветуйся с раввином, не разбойничай в субботу,

И на дело нож кошерный прихвати!

В Америку шло из Гааги торговое судно «Тортуга».

Среди пассажиров — семейство еврейское Абарбанель:

Почтенный Моше, и Шошана, достойная мать и супруга,

И юный Давид, и невеста Давида — девица Рахель.

Атлантика — серые волны, а на горизонте — испанец,

И знамя кастильское реет, и мрачен вечерний пейзаж.

И два корабля на закате смертельный исполнили танец,

И вскорости взят был голландец испанцами на абордаж.

Седой капитан уронил свою трубку.

Ушел, словно в бездну, в смертельную купель.

Упал после залпа в разбитую шлюпку

С простреленной грудью Давид Абарбанель.

Его подобрали корсары, которые шли на Ямайку.

Заштопали раны, и вскоре фортуна склонилась пред ним.

Назвался он именем «Дэвис», возглавил пиратскую шайку,

Удачливым стал капитаном фрегата «Иерусалим».

И в шторм, и в погоду иную, сквозь тьму, синеву и багрянец,

Под всеми широтами Дэвис искал тот испанский фрегат,

Который исполнил смертельный, исполнил убийственный танец,

Разверзший тогда для «Тортуги» холодный бушующий ад.

Удачливый Дэвис, стремительный Дэвис,

Отчаянный Дэвис — Давид Абарбанель!

Из двух пистолетов стреляет, не целясь,

Но каждая пуля свою находит цель.

Но кто-то сказал, что давно уж испанец тот в тень обратился —

За кровь, за грехи и жестокость наказан кастильский пират.

Воскликнул Давид: «Это значит, я к призрачной мести стремился —

Так пусть станет призраком грозным отныне мой славный фрегат!»

На севере или на юге с тех пор штормовыми ночами,

Повязанный страшною клятвой, спешит по незримым следам.

Четыре столетья он грезит кровавой расправой с врагами,

Бесплотною, призрачной тенью скользит по высоким волнам.

В руке его шпага, под шляпой косица.

Холодные слезы — замерзшая капель.

По дальним морям продолжает носиться

Неистовый мститель — Давид Абарбанель!

А мне сегодня вспомнилось былое,

Год девятнадцатый, сожженное село,

И бой ночной, и водка после боя,

И лица тех, кому не повезло...

Под утро вдруг враги, что стая гончих,

На нас набросились — огонь со всех концов…

И комполка, твой старый друг Япончик,

С трудом увел полсотни молодцов.

Тебя ведь, как брата,

Любил он когда-то,

Легавым и белым тебя не сдавал.

До фронта добрался,

С тобой повстречался —

За что ж ты его разменять приказал?!

Мы увидали жизнь тогда с изнанки,

Но все же гадам дали укорот!

Так почему на этом полустанке

Твой друг пустил Япончика в расход?!

…А в девятнадцатом году все было проще.

Все было проще, хоть страшней, да веселей

Знамена красные и черные полощет

Горячий ветер Николаевских степей…

Товарищ Котовский,

Бандит кишиневский

Сегодня в почете и славе живет.

Но есть для вельможи

Мешок из рогожи

И пуля, которой не ждал и не ждет.

Не знаю сам, зачем я жив остался,

И почему сказали мне: «Ступай!»

Но я ушел — и я тогда поклялся

Тебя наладить в огородный край.

… А в девятнадцатом году все было проще.

Все было проще, хоть страшней, да веселей

Знамена красные и черные полощет

Горячий ветер Николаевских степей…

Я Меир Майорчик,

И наш разговорчик

Окончен, и выстрел мой цели достиг.

Сказал — без обмана,

Достал — из нагана,

Прощай же навеки, товарищ комбриг!

… А в девятнадцатом году все было проще.

Все было проще, хоть страшней, да веселей

Знамена красные и черные полощет

Горячий ветер Николаевских степей…