И ВОССТАНЕТ ВЕТЕР Баллады

В тридцать девятом был отдан приказ —

И начался поход.

Солнце взорвалось, будто фугас,

Красным стал небосвод.

Огненный дождь и свинцовый град,

Воздух от гари сох.

Вместе с другими шагал солдат

По имени Эрвин Блох.

Был он однажды обласкан судьбой,

В сорок втором году:

Месячный отпуск, в Берлин, домой —

Поезд вновь на ходу…

Месяц прошел, и снова вагон,

И остановка в пути.

Он на варшавский вышел перрон

Пару шагов пройти.

Но сигарета погасла в руке,

Потяжелел закат:

Там эшелон стоял в тупике,

За оцепленьем солдат.

Он оглянулся, а позади,

Словно немой парад,

С желтыми звездами на груди

Плыли за рядом ряд.

Глядя в тетрадку, молитву читал,

В талесе и тфилин,

За остальными не поспевал

Старый седой раввин.

День почернел — несорванный плод,

Съежился и усох.

Молча смотрел на еврейский исход

Растерянный Эрвин Блох.

В поезд вернуться уж не было сил,

Слова не мог сказать.

С ним поравнявшись, раввин уронил

Выцветшую тетрадь.

Он подобрал, и промолвил старик,

Дав ему пролистать:

«Переписал мне псалмы ученик.

Как бы не потерять…»

И для чего-то добавил раввин

(Был неподвижен взгляд):

«Он из Варшавы уехал в Берлин

Лет двадцать пять назад.

Слышал, в Берлине стал он отцом,

Но взял его рано Бог…

Был на тебя похож он лицом,

А звался он Хаим Блох…»

Поезд еврейский ушел в горизонт

И обратился в дым.

Блох на Восточный отправился фронт,

К прежним друзьям своим.

Слушал, что пули протяжно поют,

Тренькают меж берез,

И вспоминал берлинский приют,

В котором когда-то рос.

Чаще молчал он и больше курил

И потемнел лицом.

И, наконец, расчет получил

Порохом и свинцом.

Где средь забытых Богом мест

Желтели трава и мох —

В этой глуши появился крест

С табличкою Эрвин Блох.

Но перед смертью, в тяжелом бреду

Видел он тот вокзал.

«Стойте! — воскликнул. — Я с вами иду! —

И за раввином встал. —

В ад, вместе с вами, дорогу избрал,

Не поверну назад!..»

Но ребе спросил: «А с чего ты взял,

Что это — дорога в ад?»

В Подолии птицы тем летом не пели,

Тревожно ветвями вели тополя.

Гуляли козаки Зиновия Хмеля,

На Правобережье горела земля.

Еврейская кровь их пьянила что брага,

Познали местечки разбойный кураж.

Была средь козаков лихая ватага,

А в ней атаманом — Остап Барабаш.

Он ведать не ведал про милость и жалость,

Палил ему душу несолнечный зной...

Однажды в добычу Остапу досталась

Еврейская дева красы неземной.

Сказал он: «Я силой тебя не порушу.

Дай руку, дивчина, и едем со мной.

Крещением ты сбережешь свою душу

И станешь козаку законной женой».

«Спасибо, козаче, — она отвечала, —

За доброе слово и ласку твою.

Чудесною силою я обладала,

Теперь же я силу тебе отдаю:

Вот ладанка есть из Иерусалима,

Ее подарила покойная мать.

Наденешь — и пули горячие мимо!

Ни сабле, не пике тебя не достать!

Я знаю, козак, ты меня не обидишь,

Изведай же чудо, пусть пуля летит!

Стреляй-ка, не бойся, и сам ты увидишь,

Что ладанка эта меня защитит!»

Он выстрелил метко… Дивчина упала.

Ей взгляд затуманил полуночный мрак.

Она улыбнулась, она прошептала:

«Теперь я свободна... Спасибо, козак».

И ладанку в память о ней он повесил

На крестик нательный, под синий кафтан,

Коня оседлал, по недоброму весел,

Далече увел другарей атаман.

Козаков повел за богатством и славой,

В приморские степи, на горький Сиваш.

Схлестнулась ватага с татарскою лавой...

Остался один — атаман Барабаш.

Из Крыма Остап сам не свой воротился.

Ни саблей, ни пулею не был сражен.

На угол с иконами перекрестился

И в полночь на берег отправился он.

А там над рекою, у старого тына

Сиянье соткалось в ночной темноте.

Привиделось, будто стояла дивчина

То ль в саване белом, то ль в белой фате...

Герш-сапожник летней ночью

После трех стаканов водки

Шел походкой прихотливой

Из корчмы домой.

Шел он улицей пустою

Мимо старой синагоги,

Где молитвы не звучали

Целых триста лет.

Словно холодом дохнуло

От развалин почерневших.

Показалось Гершу, будто

Огонек мигнул.

И, тотчас остановившись,

Он прильнул к стене разбитой

И всмотрелся осторожно

В синий полумрак.

Он увидел восемь старцев

В окровавленных одеждах,

А на камне — свиток Торы,

А над ним — свечу.

А над Торою склонился

Старый ребе Элиягу,

Гайдамаками убитый

Триста лет назад.

Хмель развеялся мгновенно.

Отшатнулся Герш-сапожник

И хотел бежать, да ноги

Приросли к земле!

И взглянул покойный ребе

На испуганного Герша

И промолвил: «Наконец-то

Есть у нас миньян».

И сказал печально призрак:

«Не могли мы помолиться,

Нас ведь было только девять —

Это не миньян.

Потому-то и не слышал

Нас небесный Вседержитель,

И выходит, ты, сапожник,

Вовремя пришел».

И молился Герш-бедняга

В синагоге с мертвецами,

А как утро засветилось,

Стал одним из них.

И нашли его соседки —

Шифра-знахарка и Двойра,

И вдову его позвали

И сказали ей:

«У покойников в миньяне

Герш находится отныне,

Чтоб могли они молиться

За живых — за нас».

И вдове они велели

Вылить воду из кадушки,

Потому что ангел смерти

В ней омыл свой нож.

…С той поры промчались годы.

Нет евреев в Яворицах.

Стерлась память, и окончен

Наш рассказ о них.

Но безлунными ночами

У развалин синагоги

Кто-то молится беззвучно За живых — за нас.

Шифра-знахарка однажды на крыльце своем сидела.

Вел старательно кузнечик песню звонкую в саду.

За деревья село солнце, и уже слегка стемнело.

Вдруг подъехала коляска на резиновом ходу.

Из коляски вышел некто в лакированных штиблетах,

В черной шляпе и перчатках, долгополом сюртуке,

Золотые украшенья на приспущенных манжетах,

Белозубый, темнолицый, с тростью щегольской в руке.

Он сказал небрежным тоном: «У меня жена рожает».

И добавил, тростью легкой ветви вишен теребя:

«И в Лубнах, и в Яворицах о твоем искусстве знают —

Нет в округе повитухи знаменитее тебя».

Собрала она в котомку чабреца и чистотела,

Полотняные салфетки, подорожник, лебеду,

Воска желтого немного — с незнакомцем рядом села

В золоченую коляску на резиновом ходу.

Полетели кони резво, будто сказочные птицы.

Между тем совсем стемнело, звезды первые зажглись.

В синем сумраке тревожном растворились Яворицы,

Молчалив был незнакомец, резво кони вдаль неслись.

Натянул поводья кучер, звонко щелкнула подкова,

Тишина казалась жаркой, и вокруг сгустилась тьма.

Усмехнулся незнакомец, не сказав худого слова.

Шифра вышла, испугалась: где знакомые дома?

И сказал надменный щеголь: «Не пугайся, повитуха,

Мы идем к моей супруге, соберись, шагай смелей.

Примешь роды — и уедешь...» И добавил ей на ухо,

Что зовется Ашмедаем, повелителем чертей.

И сказал чертей владыка бедной Шифре со злорадством,

И из глаз его бездонных на нее взглянула ночь:

«Будет сын — уйдешь с почетом, без урона и с богатством.

Но убью тебя, старуха, если вдруг родится дочь!»

Лик его преобразился, голос был подобен грому.

У нее дрожали руки и кружилась голова.

И пошел он по тропинке к темному большому дому,

Поплелась за ним старуха, ни жива и ни мертва.

Принимала Шифра роды, он стоял у изголовья.

Посмотрела на младенца, поняла — обречена.

Как тут скажешь Ашмедаю, без ущерба для здоровья,

Что чертовку — не чертенка родила его жена?

Только Шифра Ашмедая в сени выставила ловко:

Мол, уставился — и сглазишь! Ну-ка, вон пошел, злодей!

Вышел он — она из воска быстро сделала чертовке

То, что мóэль обрезает у евреев и чертей.

Позвала она папашу и ребенка показала.

И остался черт доволен, отвела она беду.

Ашмедай вручил ей плату, и домой ее умчала

Золоченая коляска на резиновом ходу.

Через месяц в том же месте Шифра-знахарка сидела.

Вдруг явился черт пред нею, заслоняя солнца край.

Он воскликнул: «Повитуха, повитуха, как ты смела?!

Ах, представить ты не можешь, как разгневан Ашмедай!

Но сказать тебе велел он, что на первый раз прощает

И преследовать не будет, и, семью свою любя,

Он велел тебя доставить — вновь его жена рожает,

А в округе повитухи нет искуснее тебя!»

Ехали козаки по ночному шляху,

Догоняли курень, запорожский стан.

И сказал Тарасу, заломив папаху,

Друг его и верный побратим Степан:

«Притомились кони, заночуем, друже.

То не звезды светят, светят огоньки.

То шинок, я вижу, далеко не дуже,

Прямо за пригорком, прямо у реки».

Старая шинкарка налила горилки,

Накормила хлопцев, уложила спать.

Вдруг Степан услышал пение сопилки —

Песенку, что в детстве пела ему мать.

Он тотчас проснулся, видит — держат свечи

Над его постелью девять стариков.

И промолвил первый: «Слушай, человече,

Я тебе открою — кто же ты таков.

Был рожден евреем, да пришли козаки,

Всех поубивали, все дотла сожгли.

А тебя крестили кляты гайдамаки,

Бросили в подводу, в курень увезли.

Рабби Элиягу я когда-то звался.

Здешним был раввином — да в недобрый час.

Ждал, что ты вернешься, и теперь дождался.

Будешь ты отныне тоже среди нас».

И еще промолвил рабби Элиягу,

Испугал Степана свет его очей:

«Пил ты не горилку, не вино, не брагу,

Слезы пил, козаче, — слезы горячей!..»

А Тарас наутро пробудился рано.

Кликнул побратима — тишина в ответ.

А шинка-то нету, нету и Степана,

Только с неба льется серебристый свет,

Да сердитый ветер по деревьям свищет.

Огляделся хлопец — неприютный край:

Он сидит на камне посреди кладбища.

Ветер не стихает, да вороний грай…

Испугался хлопец, свистнул что есть силы.

Глядь — из-за пригорка конь гнедой бежит.

А вокруг Тараса старые могилы —

На одной папаха черная лежит…

Как-то раз евреи Хелма перебрались всей общиной

И на новом месте дружно стали строить новый дом.

Половину стен сложили, а с другою половиной

Разобраться не успели — отложили на потом.

И сказал один строитель, опустивши очи долу:

«Мы должны для пола доски очень гладко остругать.

А неструганые доски коль настелешь, так по полу

Не побегаешь без туфель, чтоб занозу не загнать».

Возразил другой строитель: «Рассужденье это ложно.

Гладкий пол опасен очень, каждый должен это знать.

Остругаем доски гладко — и тогда вполне возможно

Сделать шаг — и поскользнуться, руки-ноги поломать!»

Прервалась работа сразу — крики, ругань, споры, слезы.

Но раввин нашел решенье — это был большой сюрприз:

«Остругаем доски гладко, чтобы не загнать занозы,

Но, чтоб не скользить, настелем гладкой стороною вниз».

И, решив проблему с полом, за работу взялись смело,

Но один из них заметил: «На носу уже зима.

Холода начнутся вскоре, а у нас — такое дело:

Печь — снаружи, как исправить? Я не приложу ума!»

Обнесем пустырь забором — и окажемся внутри.

Будет холодно снаружи — ветер воет, буря плачет.

А у нас теплей, чем в бане раза в два и даже в три!»

Эхо криков их привычных не давало стихнуть спору,

А над спорщиками в небе плыл тяжелый черный дым…

Жирный дым из труб кирпичных… Ток пропущен

по забору…

Так построили евреи дом совместный — О… свен… цим…

Дом-барак таращит бельма, небеса давно стерильны,

Но порою замечает отрешенный чей-то взгляд:

Вон плывет дурак из Хелма… А за ним — мудрец из Вильны…

Свежий ветер их уносит. Не воротятся назад.

Жили-были в Яворицах Хаим-Лейб и Лея-Двойра.

Оба молоды, красивы и, как водится, — бедны.

Не смогли устроить свадьбу накануне Симхас-Тойра,

Отложить ее решили на полгода — до весны.

Почему — никто не знает, но понадобилось Богу,

Чтоб ушел зимою Хаим на турецкую войну...

Постаревший, воротился он к родимому порогу

В бескозырке и шинели — лишь в десятую весну.

И сказал он: «Я вернулся», протянул невесте руки,

И качнуло Лею-Двойру будто огненной волной.

Показалась горькой встреча после долгой той разлуки,

Но они сыграли свадьбу, стали мужем и женой.

Год прошел, и вот однажды он с работы воротился,

Подошел к окну и молча обратил лицо к луне.

О заботах и печалях говорить не торопился,

Лишь когда пробило полночь, Хаим-Лейб сказал жене:

«Я в Болгарии далекой быть солдатом научился.

И ружье казалось легким для привычных к бою рук,

И на Шипке, и под Плевной я в сраженьях отличился,

Но меня однажды метко подстрелил башибузук,

И сочли меня убитым. Было то в ночном дозоре.

И земле решили тело, как положено, предать.

Но, очнувшись, я увидел, что с тревогою во взоре

Надо мной склонилась дева, красоты — не описать…

Было странным то жилище, и сверкали златом стены.

И красавицу спросил я: «Кто же мне благоволит?

Кто избавил — то ль от смерти, то ль от тягостного плена?» —

«Я, — она сказала просто. — А зовут меня Лилит».

Я, услышав, ужаснулся, а она сказала: «Милый,

Я спасла тебя, и, значит, ты отныне — только мой.

Видишь след на перевале? Это — тень твоей могилы.

Жив останешься, покуда буду я твоей женой!»

И тотчас же — то ли черти, то ли призраки толпою!

Дикой музыкой взорвалось это страшное жилье.

Ашмодей нам был раввином, мы стояли под хупою,

Ангел Смерти пил со мною — пил во здравие мое…

Жил я с нею, как с женою, но тоска меня терзала

По невесте и по дому… И надумал я бежать.

Дьяволица догадалась и однажды мне сказала:

«Отпущу тебя, но знай же — ты обязан это знать:

Ты мечтаешь Лею-Двойру объявить своей женою…

Не держу тебя, но все же возвращайся поскорей.

Мы с тобой делили ложе, десять лет ты жил со мною.

Больше года ты не сможешь жить, как прежде, средь людей…»

И сказал он: «На рассвете от тебя уйду навеки.

Так прощай же…» И застыла Лея-Двойра, чуть дыша…

И тотчас открылась рана, и тотчас сомкнулись веки,

И в небесную обитель унеслась его душа…

…Прозвучал над телом кадиш, и притихла вся округа,

И закат сверкал, как будто чистым золотом залит.

Две вдовы стояли рядом, но не видели друг друга:

Горемыка Лея-Двойра и надменная Лилит.

Скрипка, свитка и ярмулка — да атласный бант.

Жил в местечке по-над Бугом Янкель-музыкант.

Музыкант пригож и светел, добрая душа.

Да беда, что за душою нету ни гроша!

Расплескалась над рекою красная заря...

Ой, влюбился Янкель в Фейгу — дочку шинкаря!

Как-то вечером в хибарку к Янкелю пришел

Тот шинкарь, пройдоха Фроим, разговор повел:

«Дочь я вырастил в достатке, этим дорожу.

Я тебе секрет открою, я тебе скажу:

Чтоб моя семья могла бы сладко есть и пить,

Я таможне за товары не привык платить.

Да помощник мой в застенке. Ну а сам я стар,

Чтоб ночами из-за Буга доставлять товар.

Нынче ночью мне поможешь — выпьем по одной,

Обещаю: будет Фейга Янкелю женой!»

Не вернулся Янкель ночью, не вернулся днем.

И не слышали в местечке целый год о нем.

И сказал однажды Фроим: «Полно горевать!

Есть тут парень на примете — лучше не сыскать!»

Под хупой стояла Фейга с новым женихом

И заполнился гостями двухэтажный дом.

И веселье шло по кругу, и ломился стол...

Ровно в полночь стук раздался — новый гость вошел.

В длинной свитке, тощий, бледный, будто арестант...

Фейга ахнула: «Да это Янкель-музыкант!»

«Где ж ты был?» — она спросила, и ответил он:

«Темной ночью был я пулей у реки сражен.

Ждал меня разъезд казачий — Фроим знал о том.

Не хотел он голодранца видеть женихом...»

Он взмахнул смычком привычно и сказал: «Пора!»

А под свиткой, вместо сердца, черная дыра...

«Что же вы сидите гости? Ну-ка, встали в круг!

Так пройдись же в танце, Фроим, мой душевный друг!»

Вскрикнул Фроим, пошатнулся, головой затряс,

Побледнел, как мертвый Янкель, — и пустился в пляс...

До утра играла скрипка «Фрейлахс», будто встарь,

До утра плясали гости — и плясал шинкарь.

Фейга крикнула: «Довольно!» — и скрипач исчез.

Только тень его метнулась в придорожный лес.

...И сейчас ночами слышен старой скрипки плач:

То играет над рекою Янкеле-скрипач.

В ту ночь ударил ветер по селу.

Так бьет мальчишка палкой по забору.

Он в дом ворвался — свечи по столу.

Он выхватил из рук раввина Тору.

И, бросив драгоценный свиток в грязь,

Ударил ветер в колокол церковный.

Дремоты сельской призрачную вязь

Он заменил кровавой и греховной.

И прибежали Борух и Рувим,

Шаул и Вольф с ногою деревянной,

Арье и Мойше, Хаим, Лейб и с ним

Реб Галичер и кто-то безымянный.

Пока евреи местные тайком,

С молитвой тихой свиток очищали,

Убийцы окружали этот дом,

И Бога то и дело призывали.

И взяли всех в ножи и в топоры.

Над синагоги свежим пепелищем

Управились до утренней поры,

Убитых закопали за кладбищем.

Легли в могилу Борух и Рувим,

Шаул и Вольф с ногою деревянной,

Арье и Мойше, Хаим, Лейб и с ним

Реб Галичер и кто-то безымянный.

Убийцы в церковь пьяною толпой

Ввалились, чтобы доложиться Богу,

И видят: на иконе крест — пустой…

Исчез распятый, кровь ведет к порогу…

И тут явился перед ними тот,

Которого не ждали и не звали,

И крикнул: «Бог ваш больше не придет!

Его вы сами ночью закопали!»

Вы помните? Вот Борух, вот — Рувим,

Шаул и Вольф с ногою деревянной,

Арье и Мойше, Хаим, Лейб и с ним

Реб Галичер — но кто же безымянный?

Они бежали прочь, а по пятам

За ними дьявол гнался, торжествуя…

С тех пор столетья минули, и там

Увидишь только церковь неживую,

Развалины заброшенных домов,

Разбитых окон черные глазницы.

И тот же ветер из тяжелых снов

Листает дней забытые страницы.

И тени бродят: Борух и Рувим,

Шаул и Вольф с ногою деревянной,

Арье и Мойше, Хаим, Лейб и с ним

Реб Галичер и кто-то безымянный.

Который день в стране разброд

Среди панов и воевод,

Не могут выбрать короля — позор на целый свет.

В Варшаве заседает сейм,

Уж спорить надоело всем,

Паны шумят, паны кричат — а короля все нет.

Сказал тогда один магнат:

«Друзья, ведь каждый был бы рад

Оставив этот буйный зал, отправиться домой.

А коли так, то вы не прочь

Проформы ради лишь на ночь

Кого угодно королем поставить над собой?»

Они ответили: «Давай!»

Они вскричали: «Называй!

А мы согласны, шут с тобой, иначе — караул!»

Магнат сказал: «Большая честь!

А кандидат, конечно, есть —

Один штукарь, еврей-корчмарь по имени Шаул!»

Вельможи за бока взялись,

От смеха стены затряслись,

И мудро сейм решил: «И впрямь — а чем не шутит черт?

Давайте выберем его,

Ведь, право, до утра всего —

И по домам скорей, у всех же дел невпроворот!»

В корчму отправлен был гонец —

Позвать еврея во дворец.

Ему отныне суждена совсем другая роль.

И во дворец пришел Шаул,

Ему резной подали стул:

«Садись на трон, Шаул-еврей, теперь ты наш король!»

Сказал Шаул: «Вот это да!

Теперь мне горе — не беда!

Удача верная теперь сияет впереди!

Могу на пир друзей собрать,

Могу злодеев наказать,

Ты нищ и гол — я помогу, ведь я — король, поди!»

Еврей мечтательно моргнул.

«Ну что ж, начнем!» — сказал Шаул.

Ему в ответ: «Ты прикуси язык поганый свой!

Пойми, хоть ты и во дворце,

Хоть в королевском ты венце —

Но если что — учти, еврей, ответишь головой!»

«Но как же так?!» — Шаул вскричал.

Ему в ответ: «Каков нахал!

Эй, посмотрите на него! Видали дурака?!

Ты только пикни — видит Бог!

Тебя, конечно, за порог,

Но перед тем, еврей, ей-ей, намнем тебе бока!»

И замолчал король Шаул,

Поскольку всё тотчас смекнул.

Благословенья испросил Небесного Царя,

Затем вздохнул, прищурив глаз,

Издал единственный указ:

«Прогнать немедля из дворца Шаула-корчмаря!»

Опять Шаул сидит в корчме,

Не во дворце и не в тюрьме.

И с каждым часом наш Шаул

пьяней да веселей!

Сидит в корчме, и водку пьет,

И песни длинные поет

О том, какой короткий век

евреев-королей!

Шел по стране девятнадцатый год.

Снегом и дымом дышал небосвод.

Власть поднималась и падала власть,

Чтобы подняться — и снова упасть.

Ветер с разбегу ударил в окно.

Стало в местечке от флагов красно.

В воздухе снег или пух от перин...

А в синагоге молился раввин.

Только промолвил он: «Шма Исраэль!» —

Дверь синагоги слетела с петель.

Черная куртка, в руке — револьвер:

«Ты — мракобес и реакционер!»

…Лампа, наган, приготовленный лист.

Перед раввином — суровый чекист.

Глянул с усмешкой и громко сказал:

«Вижу, раввин, ты меня не узнал!»

«Ну почему же? — ответил раввин. —

Ты — Арье-Лейба единственный сын.

Не было долго в семействе детей.

Он поделился бедою своей,

Он попросил, чтобы я у Творца

Вымолил сына — утеху отца.

Помню, я долго молился — и вот

Вижу, что сын Арье-Лейба — живет».

«Где же хваленая мудрость твоя?

Птичкой порхнула в чужие края?

Ребе, молитвы свои бормоча,

Вымолил ты для себя палача!»

«Знал я об этом, — ответил старик, —

Делать, что должно, я в жизни привык.

Жертвою стать или стать палачом

Каждый решает, тут Бог ни при чем».

Лампа, наган да исчерканный лист.

Молча смотрел на раввина чекист.

Черная куртка, звезда на груди…

Взгляд опустил и сказал: «Уходи…»

…Что там за точка средь белых равнин?

Улицей снежной проходит раввин.

То ль под ногами, то ль над головой

Крутится-вертится шар голубой…