Игрушка для мажора

Глава 1. Варя

29 июня 2019 года, суббота

Круглое шестиэтажное здание, выполненное практически полностью из стекла, которое по определению должно вызывать восторг, лично на меня наводило ужас; не за свой внешний вид — он-то как раз был идеален — а за своё предназначение. Я столько раз проходила мимо, представляя, как однажды окажусь внутри, и вот теперь, когда мечта воплощается в жизнь, мне вдруг стало не по себе.

«Утопия» — частная корпорация, в которой сосредоточен самый большой объём информации обо всей молодёжи нашего города — специализировалась на подборе подходящего партнёра для богатеньких мажоров и мажорок. Впрочем, партнёр — это слишком громкое слово; свадьбы случаются, конечно, но очень редко — в основном такие, как я, исполняют роль личной игрушки и девочки/мальчика на побегушках.

Только уверенность в том, что я попаду к лучшему другу, придавала мне сил передвигать ноги.

Отказаться от регистрации в «Утопии» нельзя; все подростки, проживающие в семьях со средним и низким уровнями доходов, которые перешагнули рубеж совершеннолетия и окончили школу, обязаны оставить здесь свою анкету; так или иначе, каждый из нас был закреплён за какой-либо семьёй побогаче, если в ней имелись наши ровесники. Полгода назад мне стукнуло восемнадцать, неделю назад я окончила школу, а вчера заполнила последние бумаги для постановки на учёт.

Пришло и моё время.

Таких, как я, называют аккомодантами[1] — нам приходится покидать свои семьи и приспосабливаться к новым условиям жизни буквально на ходу; учиться новым правилам и придерживаться новых постулатов жизни. Самое обидное здесь было то, что в случае чего нас с лёгкостью можно заменить другими; а вот я сама не смогу поменять выбранного мне партнёра — такая вот новая действительность. Все говорят, что такая система создана для нашего блага — так мы попадаем под защиту влиятельных семей, которые обеспечивают нас всем необходимым и дают ключи к лучшему будущему. За те десять лет, что функционирует «Утопия», уровень насилия и несчастных случаев с летальным исходом действительно снизился, ведь за нас отвечают наши партнёры… Но опьянённые своими возможностями мажоры время от времени умудряются найти лазейки — не зря ведь иногда происходит процесс перераспределения. Об этом мало кто знает, ведь всё делается в тайне, чтобы не поднимать шумиху и не культивировать страх среди молодёжи, но кое-какие отголоски до нас всё же долетают.

Конечно, не все богатеи одинаково плохие — взять хотя бы Вадима: его отец был одним из совладельцев «Утопии», и имел баснословные деньги, но Вадик был словно с другой планеты. Никогда никого не оскорблял, не относился к людям, как к вещам, и всегда был вежлив. Мы познакомились в игровом центре шесть лет назад, куда обе наши школы возили детей на экскурсию; разумеется, нам с детства внушали, что мы друг от друга отличаемся, запретив детям из обычных семей учиться вместе с детьми из семей побогаче. Целых два года я была уверена в том, что все дети богачей — такие же, как он, пока одна из мажорок не указала мне моё место. Вадим обещал, что я попаду в его семью — его отец сможет всё устроить — но мне всё же было немножечко страшно.

Поднимаю голову, чтобы ещё раз посмотреть на название корпорации, поблёскивающее серебряными буквами в лучах солнца, и фыркаю: утопия гарантирована кому угодно, но точно не таким, как я.

Белый мраморный пол приёмного холла блестит так, что можно увидеть в нём своё отражение; я подхожу к стойке регистратора и получаю свой персональный пропуск c фотографией и номер кабинета, в который должна попасть. На ватных ногах поднимаюсь на второй этаж и тут же попадаю в безумие: примерно около сотни парней и девушек толпились в коридоре; кто-то болтал между собой, кто-то держался особняком, но были и такие — в основном, девушки — кто не скрывал своего удовольствия и самодовольства. Не знаю, что смешило больше: то, что они считали себя «важными», или то, что они рады быть в роли «расходного материала».

Не больно-то высоко же они себя ценят.

Среди всей этой «серой массы» изредка попадались и те самые высокомерные снобы; их в нашем обществе называют сибаритами — детьми богатых родителей. По сути, обычные мажоры, которых лично я за глаза называла Нарциссами, потому что самолюбования им не занимать. Понятия не имею, почему они над всеми остальными задирают нос — сами-то в жизни ничего не добились. А то, что родители богаты — так это тоже не их достижение, тут, как говорится, «как карта ляжет».

Одна большая лотерея — кому-то везёт, кому-то нет.

Не то что бы я жаловалась на своих родителей — они у меня отличные: во всём поддерживают, защищают по мере возможностей (хотя от всего всё равно не убережёшь), дают сил поверить в себя… Но после того как я перейду под крыло Вадима, видеться мы сможем лишь на выходных и по праздникам.

По сути то же самое крепостное право — только в профиль.

Понять в толпе, кто есть кто, было несложно: перед мажорами подростки расступались, как вода перед Моисеем; они словно были окутаны тяжёлой тёмной аурой самодовольства, исключительности и туго набитых банковских счетов родителей. Стильная одежда, модные причёски, дорогие украшения и аксессуары выглядели, словно знаки отличия от остальной — «серой» — массы. В конце коридора, у окна, замечаю троих парней — из тех, что со статусом; они лениво переговаривались о чём-то и даже не обращали внимания на всех остальных — видимо, пришли за «игрушками». Мне становится мерзко от осознания того, что кто-то из этих наивных девчонок попадётся в их лапы — из такой кабалы победителями выбираются редко.

Это лишь ещё больше заставляет меня радоваться своему везению.

На моём пропуске на обратной стороне напечатан номер в очереди — девяносто восемь; учитывая, что над дверью нужного мне кабинета сейчас горит табличка с номером четырнадцать, застряла я здесь надолго. Подавляю тяжёлый вздох и отхожу подальше от этой шумной толпы, источающей эстрогены и тестостерон, и встаю у окна в начале коридора — чтобы видеть табличку и держать в поле зрения мажоров. От них даже на расстоянии в двести метров несло опасностью вперемежку со стойкими дорогими духами, но я никак не могла заставить себя не смотреть на них.

Должно быть, какой-то примитивный, чисто женский рефлекс.

Чтобы отвлечься, изучаю пропуск со своей фотографией — жуткая фотка — и пытаюсь превратить свой девяносто восьмой номер в пятнадцатый, но ничего не выходит. А ведь я так надеялась на то, что это будет быстро, и к обеду я успею домой…

Долго стоять не получается: не то от волнения, не то от раздражения я начинаю нарезать небольшие круги возле окна, которые с каждой минутой становятся всё больше, пока наконец не перерастают в прогулку по коридору туда-сюда. Автоматически бросаю взгляд на часы, когда на табличке сменяются числа, и проклинаю руководителей «Утопии»: специалистов куча, а принимает всего один на такую толпу. Радует одно — я всё же отвлеклась от неприятной тройки в конце коридора и целиком погрузилась в мысли; наверно, поэтому вовремя не заметила препятствие и со всего маху налетела на кого-то. В нос ударяет терпкий запах мужских духов — тех самых, что чувствовались по всему коридору, но не так сильно, как сейчас. Поднимаю голову и наталкиваюсь на ответный безразличный взгляд холодных глаз какого-то нереального бирюзового цвета одного из тех брюнетов, что ещё недавно стояли у окна, а теперь обступили меня с трёх сторон. Цепкие пальцы парня крепко вцепились в мои предплечья — видимо, он автоматически ухватил меня, чтобы я не упала. Мне бы испугаться, но, должно быть, для этого я слишком устала — на табличке горел ещё только номер пятьдесят шесть, а мне хотелось перекусить и где-нибудь улечься. И единственная мысль, которая копошилась в моей голове в этот момент — «Он что, на себя весь флакон вылил?!»

— Ну? — чуть хрипловато роняет парень, отлепляя свои пальцы от моих рук.

Наверняка синяки останутся…

— Спасибо, — каркаю в ответ, потирая предплечья.

— Мне не нужна твоя благодарность, — фыркает он. — Я жду извинений.

У меня в буквальном смысле слова отвисает челюсть — я не ослышалась? С чего бы мне просить у него прощения? Я ведь не специально в него врезалась; и даже если я не смотрела по сторонам — он-то прекрасно видел, куда шёл, и кто у него на пути.

Оглядываюсь в поисках поддержки, но вижу только две картины, и ни одна из них меня не утешает: парни ретировались в стороны, не желая связываться с сибаритами и наживать себе проблем — особенно перед распределением — а девушки тупо пускали на всю тройку слюни и явно завидовали, что я стала объектом их внимания.

Тоже мне, помощники…

— Ждать придётся долго, — огрызаюсь и отступаю на шаг назад — подальше от опасной глыбы льда.

На это парень лишь приподнимает бровь, а его дружки мерзко скалятся, будто сейчас съедят меня на обед; ну, то есть, скалится только один — второму, кажется, вообще фиолетово на всё, что творится вокруг.

— В моём списке достоинств терпение отсутствует, — недобро стреляет глазами.

— А у тебя есть достоинства? — раздражённо складываю на груди руки.

— Лучше не зли меня, детка, — говорит тихо, но от его голоса мурашки по коже разбегаются, словно испуганный табун лошадей.

Правда, страх был недолгим, потому что меня безмерно злит его поведение; почему я должна перед ним извиняться, да ещё терпеть его нахальство и хамство? Если бы не кошелёк его родителей, он бы тоже сейчас трясся где-нибудь в сторонке в ожидании распределения в семью какой-нибудь богатой стервы, а не строил из себя оскорблённого мачо!

Хотя погодите-ка…

— Хочешь сказать, что без моих извинений ты спокойно спать не сможешь?

Пару секунд он всматривается в моё лицо, и в его глазах я вижу горящее желание отомстить, которое меня до чёртиков пугает, а после… фыркает, обходит меня по касательной, намеренно задевая плечом и наверняка оставляя ещё один синяк, и скрывается на лестничной клетке.

Ну и что это только что было?

— Похоже, тебе светят огромные проблемы, — насмешливо роняет стоящая неподалёку блондинка. — Если попадёшь в его семью — со спокойной жизнью можешь попрощаться.

— Ты хоть знаешь, кому нахамила? — подключается к «разговору» шатенка.

— Я никому не хамила, — не соглашаюсь. — Он, в отличие от меня, видел, куда идёт — кто ещё из нас должен извиняться?!

— Это Ярослав Поляков, — словно не слыша меня, продолжает гнуть свою линию блондинка — Олеся, если судить по персональному пропуску. От звука имени парня вдоль позвоночника прокатывается гигантский ледяной валун — эту фамилию не знает разве что полный социопат: его отец — второй совладелец «Утопии» из четырёх. — И, судя по его взгляду, он тебя так просто в покое не оставит.

Хмурюсь, потому что это маловероятно: ему незачем заострять внимание на какой-то серой мыши вроде меня; ну и, к тому же, я уже знаю, к кому попаду, так что стратегия блондинки по моему запугиванию работала не очень хорошо.

— Мне всё равно, кто он такой; и что собирается делать, меня тоже мало волнует.

— А волноваться стоило бы, — качает головой шатенка, и меня наконец-то оставляют в покое.

Через полтора часа, когда косые взгляды, которые я изредка улавливала на себе краем глаз, уже начали меня нервировать, на табличке загорелся мой номер, и я скрылась внутри кабинета как утопающий в спасительной шлюпке. Меня встретила приветливая медсестра — что странно, учитывая, как в нашем обществе относятся к аккомодантам — и жестом указала на кушетку за ширмой. Там я оставила свои вещи и разделась до белья; меня взвесили, измерили рост, сняли мерки — неужели это и в самом деле так необходимо? — взяли кровь для всевозможных анализов и проверили, действительно ли я всё ещё девочка. После она порасспрашивала меня о том, чем я болела, и на какие лекарства есть аллергия. Всё это было достаточно мерзко, и, хотя и проделано аккуратно и профессионально, лишь ещё больше унижало меня как личность. Я чувствовала себя племенной кобылой, которую проверяют на породистость и достойность вообще выставляться на торги.

Мне просто нужно пережить это всё.

После всех манипуляций женщина выдала мне направление к психологу, который должен был дать мне несколько тестов и составить мой психологический портрет.

Ей Богу, если бы не Вадим, притворилась бы шизофреничкой с полным букетом всевозможных психологических расстройств — просто из вредности.

Вот психологов, проводящих тестирование, оказалось достаточно для того, чтобы я попала на приём через полчаса после прибытия в нужный коридор на четвёртом этаже. Мне попался мужчина примерно сорока лет с редкими седыми прядками волос — видимо, эта работёнка не из лёгких. На нём белая рубашка, тёмные брюки и вязаная безрукавка с дурацким рисунком — кажется, это были олени; а вот его эспаньолка и тёплые карие глаза в тандеме с доброжелательной улыбкой располагали к себе — настолько, что я забыла о том, что с недоверием отношусь к врачам-мужчинам.

Мне как девочке иметь дело с женщиной было бы проще: с ними нет такого дискомфорта, если дело доходит до щекотливых вопросов.

Когда Игнат Вениаминович вручил мне на руки стопку тестов, под тяжестью которой я чуть не рухнула на пол, стало понятно, что так просто от меня не отвяжутся. Я сняла самый верхний — тот, который состоял из инструкции и пятисот шестидесяти шести вопросов — и мысленно потеряла сознание.

— Вы что, собираетесь по моей психике докторскую писать? — испуганно пищу.

Неужели моей анкеты было недостаточно? Там же почти вся моя биография — от детсадовского горшка до красного аттестата и золотой медали!

А ведь таких тестов ещё аж четыре штуки — правда, остальные оказались немного поменьше…

— Это — вынужденная необходимость, чтобы твой психологический портрет получился как можно более точным; только так мы сможем подобрать подходящую семью с максимально комфортными условиями для твоего проживания. Очень важно, чтобы вы с вашим сибаритом смогли найти общий язык и имели как можно больше общих интересов — так у вас будет меньше камней преткновения.

— И что будет, когда я пройду все эти тесты? — интересуюсь с недоверием. — От меня, наконец, отстанут?

Ему ведь невдомёк, что я уже привязана к определённой семье — пусть и пока неофициально, но это продлится недолго; думаю, если бы ему было об этом известно, не было бы нужды заваливать меня этой макулатурой.

Бесполезная трата бумаги, на мой взгляд.

— Не совсем, — виновато улыбается доктор. — Как только ответишь на вопросы тестов, я должен буду провести с тобой ещё три теста лично, немного побеседуем, а после я займусь составлением твоего портрета. На обработку ответов уйдёт примерно месяц — ты ведь не одна состоишь у меня на учёте — а потом, исходя из полученных результатов, наши специалисты дадут тебе назначение в наиболее подходящую семью — с согласия наших учредителей, разумеется.

Подавляю внутреннюю дрожь: будь я сейчас в другом положении — тряслась бы как осиновый лист от страха и неизвестности, в капкан к какой сумасшедшей семейке попаду.

Хорошо, что я с Вадимом.

— А мне дадут посмотреть результаты?

— Вряд ли, Варя, — качает головой. — Они будут направлены специалистам сразу после обработки; к тому же, они тебе совершенно ни к чему — ты ведь и так хорошо себя знаешь, нет смысла меняться для соответствия чьим-то ожиданиям. Ты уже взрослая, сформировавшаяся личность — просто будь собой.

Ага, вам легко говорить… От вас-то не ждут ничего кроме выполнения своих прямых обязанностей, а я должна буду стать универсальным помощником, который подкован в двойном размере — за себя и своего сибарита.

Не жизнь, а «мечта» — если только тебе не посчастливилось попасть к лучшему другу.

Выхожу из кабинета и спускаюсь вниз; возвращаю регистраторше свой пропуск и покидаю, наконец, этот стеклянный ужас: кто бы знал, что внутри стены так давят на психику — может, после парочки посещений «Утопии» я перестану быть нормальной девочкой, и мой психологический портрет заинтересует не только психолога… Перехватываю тяжёлую кипу бумаги поудобнее, бросаю мимолётный взгляд на дорогу и застываю столбом: облокотившись локтями о крышу блестящей на солнце белоснежной машины, на меня смотрел Ярослав. Глаз его не было видно из-за солнечных очков, но я чувствовала на себе их прожигающий взгляд.

И почему-то мне это ой как не понравилось.

Под его пристальным взглядом мне становится не по себе; стараясь даже не смотреть в его сторону, сворачиваю за «Утопию» — таким путём до дома добираться в полтора раза дольше, зато не буду дразнить своим видом мажора, который решил, что я должна стелиться перед ним ковриком. Пока огибаю нескончаемую стеклянную стену, в голове крутится благодарность маме за то, что шесть лет назад она уговорила меня не отказываться от поездки в тот до смерти скучный игровой центр.

Мой дом располагался в среднем периметре — так негласно назывался район, в котором жили семьи со средним или низким уровнем доходов; наш район опоясывал центр города, в котором жила элита, и разительно от него отличался. В то время как в центре дома имели разный внешний вид и размер территории в зависимости от обеспеченности семей, все дома в периметре были одинаковыми — одноэтажные безликие строения на две комнаты, не считая ванной и кухни; правда, несколько всё же выделялись: некоторые семьи умудрялись скопить денег на покраску стен и невысокие заборчики, выкрашенные белой краской, экономя при этом на еде и одежде. Моя семья пошла чуточку дальше — около пяти лет назад отец сумел приобрести старенькую подержанную «ГАЗ-21 Волгу» года выпуска эдак тысяча девятьсот пятьдесят шестого: отыскал на какой-то барахолке и купил практически за копейки, что было вовсе не удивительно. Эта машина раньше была, очевидно, красного цвета, а теперь превратилась в ржавое нечто, что пыхтело и разваливалось по десять раз на дню. Папа каждую свободную минуту отдавал этому ведру, чтобы хоть немного экономить на общественном транспорте, но на самом деле его «машина» обходилась нашей семье гораздо дороже. Лично я вообще предпочитаю ходить по городу пешком, тем более что до центра совсем недалеко: «Утопия» — это сердце города, и до неё я добиралась примерно полчаса на своих двоих.

В нашем периметре имелась своя «верхушка власти» — Местное самоуправление, — продуктовые и вещевые магазинчики с приемлемыми ценами, школа, больница и даже небольшой парк в качестве развлечения, хотя после наступления темноты там лучше не появляться: ночь — это время всех отвязных персонажей, проживающих на территории периметра. Самоуправлением занимался муниципальный губернатор, избираемый жителями периметра, который отправлял в центр статистику и отчёты об обстановке в пределах своей территории, а центр в свою очередь обеспечивал нашу безопасность, осуществлял доставку медикаментов и продуктов питания, а также предоставлял рабочие места для старшего поколения. Взрослых здесь было предостаточно, так как, во-первых, «Утопия» существует не так давно, а во-вторых, чаще всего подростки возвращаются в периметр после окончания учёбы в универе за редким исключением, когда аккомоданты и сибариты связывают себя узами брака.

Конечно, со стороны могло показаться, что мы обделены благами и скорее похожи на изгоев, но на самом деле я лучше предпочту жить среди себе подобных, чем бод боком у элиты: так я, по крайней мере, живу среди Людей, и никто не тычет пальцем в мою «непохожесть» на других. Да и грех было жаловаться: здесь жизнь тоже била ключом — пусть и гаечным и иногда по голове — и моя семья чувствовала себя комфортно.

Уверена, так считаю не только я.

За нами располагалась окраина — самый бедный и самый неблагополучный район — его население по большей части было представлено бывшими заключёнными и людьми с алкогольной и наркотической зависимостью. Власти города обнесли его забором, который представлял собой панцирную сетку, и приставила к воротам круглосуточную охрану, которая следит за тем, чтобы жители окраины не покидали своей территории и не провоцировали конфликты между жителями. Старшие работали в пределах своей территории, а подростки после окончания школы не поступали в ВУЗы, а подрабатывали вместе с родителями на заводах, в шахтах, а также на свалках — сжигали или закапывали мусор, который поступал туда со всего города. Заниматься этой грязной работой шли только самые отчаянные; из-за этого в скором времени вся окраина сама стала похожа на свалку: ветер разносил летучий мусор, а жители, не видевшие перспектив будущего, оставляли его там же, где он приземлился. Это было практически то же самое заключение, но другим способом предотвратить рецидивы и уменьшить дурное влияние на другие слои общества не представлялось возможным.

Не знаю, как другие, но я не хотела бы делить с ними одну территорию.

Нам, жителям среднего периметра, запрещалось посещать окраину по понятным причинам, но, будучи детьми, мы совершенно по-другому смотрели на мир; отыскав небольшую брешь в заборе, мы часто проникали на запретную и оттого столь желанную территорию и играли с местными детьми. Это продолжалось довольно долго; до тех пор, пока девушка из периметра не влюбилась в парня с окраины — классическая история. Не знаю, что с ними случилось дальше, но после этого наши территории разделили высокой бетонной стеной, и всякое общение прекратилось.

Избалованные подростки и парни постарше тоже изредка забирались на нашу территорию ради «острых ощущений»; полагаю, когда у тебя есть всё, что нужно — и не очень — да ещё исполняют каждую твою прихоть, мажоры начинают сходить с ума — им хочется чего-то нового и недоступного.

Того, что можно получить только рискуя головой.

Разумеется, пересекать границу без необходимости было запрещено, хотя сомневаюсь, что кто-то отважится наказать за незаконное проникновение сына мэра города или дочь влиятельного бизнесмена. Богатенькие парни просто искали подходящее место, чтобы выпустить свою дурь и при этом не подставить под удар репутацию родителей: поджигали мусорные баки, забрасывали продуктами чужие дома и нередко задирали здешнюю молодёжь. Девушки-мажорки на нашу территорию никогда не заходили — слишком брезгливые, чтобы пачкать свои королевские ножки «нищенской пылью периметра»; уж не знаю, какими способами они «выпускали пар» из-за своей «скучной» жизни, но вряд ли сидели в четырёх стенах, вышивая крестиком на пяльцах.

К своему дому буквально подползаю — тяжесть бумаги сделала своё дело; родителей дома не оказалось: отец возвращается с завода не раньше семи вечера — завод в пределах нашего периметра — а мама всё ещё на дежурстве в больнице. Она у нас весьма талантливый хирург — одна из немногих на весь периметр — так что работы у неё всегда было много; если выпадала свободная минутка, она натаскивала в этом нелёгком деле медсестёр, у которых руки росли, откуда надо, чтобы хирургов стало больше, потому что специалистов у нас катастрофически не хватало. А младший брат всё ещё был в школе; ему пятнадцать, и меня в последнее время всё чаще пробирает дрожь, когда представляю, что через несколько лет его тоже ждёт распределение, а у него нет лучшей подруги, которая смогла бы взять его под своё крыло. Но пока у него в запасе есть три года, я стараюсь об этом не думать: вдруг ему, как и мне в своё время, однажды повезёт.

С тестами решаю не тянуть и сажусь сразу после перекуса за самый короткий — тот, в котором двадцать один вопрос — призванный определить уровень моей депрессии… Сомневаюсь, что в конечном итоге ответ будет сходиться с реальностью, но раз это нужно…

Моего энтузиазма хватает ровно на два теста из пяти — к восьмидесятому вопросу в совокупности у меня уже рябит в глазах от букв и цифр и вообще нервирует то, что я занимаюсь не тем, чем хочу. Вхожу в родительскую спальню и достаю спрятанную на слегка облезшем шкафу картину, которую нужно раскрашивать по номерам, и сажусь за письменный стол; так как в доме всего две комнаты, я вынуждена делить свою с мелким безобразником, который не упустит случая испортить мой труд, стоит только зазеваться. Я разрешаю ему смотреть на то, как я рисую, но оставлять без присмотра картину никогда не рискну — даже если вышла из комнаты всего на минутку: по возвращении меня в лучшем случае будет ждать гигантская клякса вместо того, что когда-то было картиной. Поэтому, когда ухожу из дома, всегда прячу её на шкафу именно у родителей: войти туда без их разрешения Глеб вряд ли рискнёт, а меня родители считают достаточно взрослой и благоразумной, чтобы не заниматься в их комнате глупостями.

Вообще брат очень послушный и ответственный; только иногда, когда он чувствует, что нет контроля, позволяет себе совершать необдуманные поступки — просто из вредности. Он был немного худоват для своего роста, и я иногда звала его «пухляш», когда хотела подразнить; за это он никогда не обижался на меня, потому что знает, что я его люблю, но всем остальным такую форму обращения не позволяет. Его нос и щёки были щедро усыпаны веснушками, и в детстве Глебу это очень не нравилось; я успокаивала его словами, которыми в своё время меня успокаивала мама — «Это тебя солнышко любит!». Он часто спрашивал, не может ли оно любить его чуточку меньше, но я убеждала, что в природе не существует любви «наполовину» — она либо есть, либо нет. На резонный вопрос о том, почему веснушек нет у меня, отвечала, что солнце любит только маленьких, и когда братишка подрастёт, возможно, у него они тоже пропадут. Сейчас же его не волнуют ни веснушки, ни юношеские прыщи, которые отравляют жизнь большинству среднестатистических подростков во время переходного возраста; более того, иногда брат возвращается домой, и на его лице помимо всего прочего я вижу ещё и багровые синяки. Меня радует, что Глеб может постоять за себя, и одновременно с этим я не довольна, что для решения проблем он использует исключительно силу: словом иногда можно ударить гораздо больнее.

— Варя! — слышу голос брата из коридора.

От неожиданности подскакиваю на стуле, шмякнувшись коленкой о крышку стола; мозг лихорадочно соображает, какую операцию надо сделать в первую очередь, потому что от неожиданности его парализует, и я прячу картину обратно на шкаф. Выхожу в коридор, укоризненно смотря в смеющиеся глаза этого хулигана; в свои пятнадцать лет он уже выглядел на все восемнадцать — и по росту, и по весу, и даже по рассуждениям. Меня приятно удивляют эти его перемены в поведении, хотя, на мой взгляд, его детство закончилось слишком уж быстро. Я помню, как в бытность маленькой мечтала иметь старшего брата; именно его я ждала, когда родители сказали, что у меня скоро родится братик — взрослого, сильного и надёжного человека, который будет меня защищать, а не куклу, завёрнутую в пелёнки и вечно барахтающуюся и пищащую на весь дом. Я помню, как злилась на брата за то, что с его появлением мне стали уделять меньше внимания, и со страшной силой ревновала родителей к нему. Но моё чудо росло, и постепенно я полюбила его даже больше, чем родителей; сейчас он вырос и совершенно точно мог защитить меня от кого угодно — это уже было неоднократно проверено случаем.

— Ты ведь знаешь, что я не люблю, когда ты на цыпочках пробираешься домой, — отвешиваю ему шутливый подзатыльник.

Глеб потирает «ушибленное» место и притворно морщится от боли.

— Когда-нибудь ты останешься без брата, — ворчит, поворачиваясь ко мне правым боком, и на его скуле я замечаю небольшую ссадину.

Мне сразу же становится жаль, что я ударила его, хоть и в шутку, когда у него и так полно болячек. Обнимаю свою любимую шпалу, привстав чуть ли не на кончики пальцев — да, он гораздо выше меня — и пытаюсь пожалеть, в то время как брат изо всех сил пытается меня отпихнуть.

Не любит нежности, которые направлены в его сторону.

Фыркаю, выпускаю его из объятий и иду кормить своего голодного братишку, который уже сейчас ест не меньше отца.

После обеда Глеб спешно переодевается и пытается незаметно выскользнуть из дома, но шпион из него так себе; хватаю его за край чёрной футболки, болтающейся на нём, как мешок на вешалке. Зачем он носит такие широкие?

— Куда это ты собрался?

Брат легко высвобождается из захвата и целует меня в щёку.

— Не нуди, систер. Мне родителей хватает.

Не успеваю возмутиться, как его и след простыл — только за окном мелькает его тощая фигура. Вздыхаю — вот они, издержки полового созревания… — и возвращаюсь в комнату к рисованию.

Вечером с работы возвращается отец; я снова принимаю обязанности хозяйки и ужинаю вместе с родителем, попутно спрашивая, как прошёл его рабочий день, и отвечая на вопросы о своём визите в «Утопию». Папа, как и я, не скрывает своей радости насчёт того, что я перееду к Вадиму, потому что он «хороший мальчик», и вместе с тем расстроен, что мы с родителями станем реже видеться. После спрашивает, куда подевался мой брат, и не очень удивляется, когда я говорю, что тот снова сбежал на свои гульки. Маму я не видела уже больше суток: она слишком сердобольная и поэтому остаётся на внеплановые дежурства, когда в больнице много нуждающихся.

Раздаётся стук в дверь; опасливо подхожу сначала к окну — мало ли, кому что взбрело в голову — но с облегчением узнаю соседку. Она одна из медсестёр, работающих с мамой, и передаёт от неё сообщение о том, что та вернётся либо поздно ночью, либо завтра утром. Телефона в нашем доме отродясь не было, поэтому мы часто отправляли друг другу сообщения таким образом. Вздыхаю и благодарю Арину Александровну.

— В чём дело? — обеспокоенно интересуется папа. — Мама снова задерживается?

— Ага, — удручённо киваю головой: в последнее время она слишком много работает. — Думаю, отнести ей немного горячей еды, чтобы она подкрепила силы, и кружку крепкого кофе — что скажешь?

— Отличная идея, — улыбается родитель. — Заодно узнаешь, как она.

Невесело улыбаюсь и собираю сумку с провизией: наша семья уже давно мало походила на семью просто потому, что старших вечно нет дома — папа тоже, бывает, задерживается допоздна. Из-за этого мне самой пришлось пять последних лет воспитывать брата и вкладывать в его голову манеры — с годами он становится слишком дерзким. Не помню ни одного дня, который я прожила бы только для себя — я либо была занята братом, либо хозяйством, либо присматривала за соседскими детьми. Конечно, я не имела ничего против помощи, но иногда от бесконечных хлопот устаёшь, хотя вместе с тем я понимала, что всё это меркнет на фоне того, что ждёт меня в недалёком будущем. Мне придётся переехать в чужую семью, пусть и лучшего друга, и нужно будет сутками сидеть за учебниками, чтобы получать стипендию и иметь хоть немного независимости — быть может, я даже смогу кое-какую часть отсылать семье, чтобы помогать им.

Только жаль, что из-за этого всего я не увижу жизни.

[1] Аккомодация — приспосабливание, адаптация.