Игрушка для мажора

Глава 2. Ярослав

Тот же день

Не понимаю, зачем мне вообще нужна рядом какая-то девчонка, которая будет путаться под ногами. Единственная причина, по которой я ждал своего совершеннолетия — отвязаться от контроля родителей, который уже начал бесить. Я не сопливая десятилетняя девочка, за которой надо следить тридцать восемь часов в сутки, и раз уж мои родители до сих пор не получили ни одного предупреждения от полиции, это кое о чём говорит. Хотя в последнее время так и подмывало отжарить какую-нибудь лютую хрень, чтобы потом даже потомкам было стыдно вспоминать — чисто для того, чтобы насолить родителям.

И мы с друзьями, в общем-то, неплохо справлялись с тем, чтобы создать хороший фундамент для «отжарки».

Правда, друзья — это слишком громко сказано; конечно, как компания, Марк Климов и Ян Терский были самое то, но я терпеть не мог обоих: один был слишком высокого мнения о себе, а второму было совершенно на всё пофиг — даже если дело касалось непосредственно его самого. Конечно, я тоже знал себе цену и особо не парился ни о чём, но эти двое ходили по краю.

Дальше только дурка, хотя по-хорошему Климова можно было закрывать уже сейчас.

Я мог бы с ними не общаться; мог бы не общаться вообще ни с кем — просто палить покрышки на своей «Audi A7 Sportback Ultra Nova GT» — таких в России, кстати, всего пятнадцать штук — клеить цыпочек и гасить «Xbox One X», но это довольно скучно.

Особенно если отсутствует источник адреналина — разве что шарахнет током, ибо я уже задёргал провод от приставки в хлам.

Вообще, живя в шкуре любимого сына заместителя мэра города и имея возможность получить вообще что угодно — любую хрень, хоть камни с Марса — видит Бог, я каждый день пытаюсь не сдохнуть от скуки. Пару раз мы с парнями пробирались на территорию периметра и даже доходили до стены, что отделяет окраину, но блюстители порядка обломали весь кайф; спалили нас, как сопливых детей из ясельной группы «Солнышки», так что пришлось в срочном порядке уносить оттуда свои задницы. А всё потому, что в деревянные дрова бухой Клим без конца ронял на гравий пустые консервные банки, которые хотел пошвырять через стену; в тишине они при падении издавали такой жёстко бьющий в башню звук — будто игрушечная обезьяна в ушах ошалело гремела своими тарелками.

Иногда в качестве развлечения я разгонялся до ста восьмидесяти километров на своей малышке; было даже плевать, врежусь ли я куда-то или сделаю фарш из парочки пешеходов — просто хотелось выпустить пар, потому что иначе буквально выпрыгиваешь из собственной кожи.

Наверно, это какая-то болезнь у таких, как я.

— Ты был в «Утопии», сын? — вместо приветствия произносит мать, когда я прохожу сквозь гостиную к лестнице.

Ну, твою ж медь, сама отправила меня туда в несусветную рань, нахрен теперь спрашивать?..

— Был, — бурчу в ответ. — Геннадий Иванович тебе привет передавал.

Я имею в виду Геннадия Ивановича Полякова — своего отца и одного из основателей «Утопии» — самого дурацкого вложения средств на мой чисто непрофессиональный взгляд; его основная работа — быть заместителем мэра, а корпорация, скорее, была как хобби. Я всегда называю отца по имени-отчеству, когда злюсь — а я зол практически постоянно. Он это знает и вечно хмурится при виде меня — типа, я должен ему земной поклон делать, а вместо этого с недовольной рожей хожу. Но вся суть в том, что они оба — что он, что мать — дали мне всё, кроме себя самих; за свои восемнадцать лет я побывал в семнадцати зарубежных странах, имею всевозможные примочки двадцать первого века и могу открыть любую дверь — и это совсем не метафора. Только лучше бы они были такими же отличными родителями, какими являются руководителями и иконами стиля.

Сплошная тошнотворная показуха.

— Ты ведь знаешь, твой отец не любит, когда ты так его называешь, — хмурится мама.

— А ты знаешь, что должна была раньше вбить в мою голову хорошие манеры, — хмыкаю. — Так что всё, что происходить теперь — исключительно ваши с ним косяки.

Она открывает рот, чтобы сказать что-то ещё — не знаю, надавить авторитетом, например — но я взлетаю по ступенькам на второй этаж и скрываюсь в коридоре, ведущем в моё — отдельное — крыло. В комнате швыряю в стену ключ от тачки и скидываю на пол кроссовки; хочется вообще разнести всё, что видел глаз, но вместо этого я стискиваю кулаки: раздражает эта её манера включать функцию матери, когда она ни черта не разбирается в настройках.

Внезапно вспоминаю своё сегодняшнее столкновение с девчонкой в коридоре «Утопии», о котором совершенно забыл после ссоры с отцом, и снова хмурюсь: я не привык, чтобы со мной так разговаривали — девушки обычно пускают слюни и стелятся ковриком, а эта иголки выставила. Вообразила, будто может задирать передо мной свой нос, и я не рискну ничего не сделать с ней в отместку? Очень недальновидно для девочки с периметра. Если бы послушала меня и извинилась — жила бы себе спокойно и дальше, а я бы сделал всё, чтобы во время распределения она не попала в мою семью.

А теперь прямо руки чешутся испортить её счастливую жизнь.

В груди разгорается что-то очень похожее на азарт; я давно разучился находить для себя годные развлечения, потому что практически всё перепробовал, и меня больше не вставляло по сотому кругу проходить одно и то же. А когда от твоего решения зависит чья-то судьба — в прямом смысле этого слова — это непередаваемый кайф. Конечно, бить её я не буду — я ведь не конченный урод — но проучить просто обязан.

Я буду не я, если останусь сидеть на жопе ровно.

Внезапно в голове мелькает интересная идея, от которой я просто не могу отмахнуться; скалюсь во все тридцать два, снова обуваю кроссы и пулей вылетаю из комнаты.

— Ты куда так разогнался? — кричит вдогонку мать: видимо, решила, что у меня поехала крыша. Ну, в общем-то, я был на пути к этому. — Ярослав!

Открыто игнорю её обращение и выскакиваю во двор; моя тачка уже закрыта в гараже, зато байк припаркован прямо у мраморной лестницы перед парадным входом. Прыгаю на коня, надеваю шлем и завожу «MTT Y2K 420RR»; двигатель мурчит, как котёнок, подгоняя в крови небольшой приток адреналина, и я срываюсь с места. Вообще при желании до «Утопии» я мог бы свободно дотопать пешком — от моего дома до корпорации примерно четыре квартала — но в чём тогда кайф иметь такие игрушки?

Возле главного входа торможу примерно через пять минут, нарушив, наверно, все существующие правила движения. Ну и пофиг; главное то, зачем я вернулся.

Девушка у регистраторской стойки мне приветливо улыбается и кивком разрешает пройти, хотя я у неё не стал бы спрашивать разрешения; подхожу к ней и выдаю самую обаятельную улыбку.

— Мне нужны пропуска всех девушек, которые приходили сюда сегодня на приём в двести четырнадцатый кабинет.

На лице девушки мелькает удивление.

— Простите, но я…

— Я всё равно должен буду выбрать свою будущую спутницу, — перебиваю. — Но зачем тянуть, если я уже выбрал — просто мне нужно знать её имя.

Она нервно сглатывает, но всё же ставит передо мной небольшую коробку с кучей пропусков — не решается спорить с сыном одного из учредителей; здесь только девочки, так что должно быть не так сложно. Я старательно просматривал каждую карточку и всё равно чуть не пропустил ту, что была нужна, потому что фотка совершенно не похожа на оригинал. Читаю имя — Варвара Кузнецова — и разочаровываюсь: её надо было назвать как минимум Валькирией с её-то характером.

Ну, ничего, мы его быстренько подправим.

— Да, вот она, — снова улыбаюсь регистраторше. — Я возьму пропуск с собой — должен показать отцу, кого хочу видеть рядом.

Девушка кивает, и я направляюсь к лестнице, ведущей на самый верх — прямо к кабинетам руководителей «Утопии». Отец, конечно же, меня не ждал и был очень удивлён тому, что я вернулся после нашей утренней стычки.

— Я хочу её, — бросаю пропуск ему на стол и падаю в кресло неподалёку.

Родитель берёт в руки пластиковую карточку и рассматривает фотографию, задумчиво хмурясь.

— Она ведь сегодня была здесь первый раз, насколько я вижу; даже психолога ещё не прошла — здесь нет соответствующих отметок. — Он выдерживает паузу, давая мне время одуматься или возможность объясниться, но я сюда не за этим пришёл. — Эта девочка может тебе не подойти ни по одному из показателей, зачем она тебе?

— Я ведь сказал — я хочу её, — безэмоционально реагирую. — Либо она, либо никто.

Его брови сходятся на переносице.

— Чем она тебя так зацепила, сын?

На моих губах расцветает усмешка, когда я вспоминаю нашу с ней небольшую стычку, изменившую буквально всё — а ведь девчонка об этом ещё даже не подозревает…

— Это совершенно неважно. Рядом со мной будет только она одна — это всё, что тебе нужно знать.

Отец несколько минут задумчиво вертит в руках пропуск девчонки, изредка хмурясь, и, наконец, его лицо проясняется.

— Хорошо, пусть будет по-твоему — но с одним условием: она должна пройти психолога и дождаться результатов; к тому же, ты сам лично прочитаешь заключение о её психологическом портрете, которое мы потом обсудим.

— Это ещё зачем?

— Что бы ты там себе ни думал, аккомоданты — это не личные вещи; ты должен будешь собственной головой отвечать за эту девочку, тебе ясно?

Хмурюсь, упираясь локтями в колени: я ведь хочу получить её не для того, чтобы холить и лелеять; она наоборот должна на веки вечные вбить в свою голову истину о том, что я никогда никого не прощаю — будь то прихоть, капризы или тупо мстительность — не важно. Но отцу об этом знать совершенно не обязательно; я отлично умею пудрить людям мозги, когда это нужно, так что мне не составит труда убедить его в серьёзности своих намерений — что угодно, лишь бы получить девчонку.

— Идёт.

Я даже подхожу к его столу и пожимаю протянутую им руку, заключая негласный договор; отец при мне входит в систему и вводит данные Вари в моё личное дело. Я злорадно ухмыляюсь, пока родитель не видит, и в предвкушении потираю руки: наконец-то можно будет хорошенько развлечься.

— Помни о нашем договоре, — говорит он напоследок, и я киваю как можно серьёзнее.

Может, он сошёл с ума и решил, что я влюбился и поэтому хочу ввести девчонку в свою семью — мне плевать; главное, чтобы в конечном итоге она стала моей и поплатилась за свой дерзкий язык. Она до конца жизни запомнит этот простой урок: за одно неверное слово в мой адрес можно страдать вечно. В голове уже выстроился с десяток вариантов развития событий: влюбить её в себя до умопомрачения, а потом кинуть; заставить её поверить в то, что она попадёт отличную семью, а потом поставить перед фактом. Но я в конечном итоге выбрал самый годный план: сразу поделиться с ней новостью и обрадовать тем, что её жизнь станет адом — в прямом смысле слова.

— Здесь есть её адрес? — лениво интересуюсь, просматривая данные с экрана.

— Ты собрался в периметр? — снова хмурится отец. — Это не самая лучшая идея.

— Сейчас день, — насмешливо фыркаю. — Это во-первых; а во-вторых, я не боюсь заходить на чужую территорию.

Я помню, пару лет назад была какая-то история про то, как парни с периметра хорошенько намяли бока парням из центра — но те сами были виноваты. Я никогда не лез на рожон без особой нужды, но в случае чего могу за себя постоять.

— Без пропуска у тебя могут возникнуть проблемы, — качает головой родитель.

Интересно, он когда-нибудь поймёт, что спорить со мной бесполезно?

— В таком случае, мне повезло, что мой отец — заместитель мэра. — Пока отец делает вид, что раздумывает, хотя на самом деле уже всё решил, я достаю телефон и фотографирую экран ноута. — С твоей помощью или без неё я найду девушку, но с тобой будет быстрее.

Родитель, наконец, сдаётся и снова возвращается на страницу Валькирии; выписывает мне адрес на клочок бумаги и распечатывает пропуск на территорию периметра. Пока он занят делами, я окидываю взглядом его кабинет: небольшой шкаф у восточной стены с кучей аккуратно сложенных белоснежных папок, диван у входа в кабинет, стеклянный письменный стол, кожаное кресло напротив стола — и больше ничего.

Аскетичненько.

Сравниваю свою комнату с кабинетом отца — небо и земля; здесь всё было до тошноты стерильно и пусто, в то время как моя комната больше была похожа на гигантскую свалку книг, к которым я ни разу не прикоснулся, одежды, дисков и всяких примочек. Если раскопать кучу с моими джинсами, на самом дне можно запросто отыскать «Айпод» или «Макбук»; меня никогда не парил порядок, и не душила совесть за то, что я, возможно, испоганил какую-то технику: в этой жизни можно заменить всё, что угодно.

— Держи, сын, — врывается в мысли голос отца, протягивающего мне пропуск. — Надеюсь, я не должен объяснять тебе правила поведения?

— Да вы с матерью прямо два сапога пара, — ехидно улыбаюсь. — Раз я до сих пор не в тюрьме, значит, всё идёт как надо.

Хлопаю его по плечу, улавливая тяжёлый вздох родителя, и покидаю кабинет; спускаюсь вниз с твёрдым намерением прокатиться к девчонке и «обрадовать» её новостью о том, что скоро она станет моей личной игрушкой, но возле мотоцикла резко торможу и передумываю: пусть пока останется в неведении и порадуется своей свободе и спокойствию.

Я всегда успею всё это испортить.

Настроение просто зашкаливает — причём настолько, что я решаюсь позвонить Климову.

— Хееей, дружище! — слышу расслабленный голос Марка и понимаю, что ему уже и без меня хорошо. — Как дела?

— Отлично, — улыбаюсь от уха до уха. — Где ты?

— Ты хочешь присоединиться? — Кажется, от удивления Клим даже немного трезвеет: до этого момента это он обычно куда-то меня вытаскивал. — Значит, дела у тебя круче, чем нормально. Интересно, с чего бы это? Поделись с другом!

Морщусь, потому что даже под кайфом не собираюсь делиться с ним своими планами — мы общаемся, но не дружим, ибо с такими друзьями враги не нужны. Я с ним и Яном, потому что мы все со статусом и можем изредка расслабиться или посходить с ума; я даже готов приглашать их на днюху, день народного единства и куда угодно ещё, но если я буду чувствовать себя хреново когда-либо — хоть это и не представить — эти парни последние в списке, с кем я стану делиться своими проблемами.

— Это вряд ли, — фыркаю. — Так где ты?

— Поверь мне, чувак, ты не захочешь сюда приезжать.

Хмурюсь, прикидывая, в каком из злачных мест может быть Марк; поджимаю губы, догадываясь, в какой дыре он зависает сегодня, и понимаю, что точно не хочу проводить так время: если мне будет нужен секс, я не собираюсь за него платить — любая девчонка добровольно прыгнет в мою койку.

— Всё с тобой ясно, Клим, по наклонной катишься.

Трубка усмехается.

— Какая ты недотрога, Поляков. Позвони нашему весельчаку — он тебя точно развлечёт.

Фыркаю на прозвище, которое дал Яну Марк, и друг отключается. Но следовать его совету не собираюсь: максимум, какое развлечение светит с Терским — сидеть на диване, как два дебила, и смотреть в одну точку. Он, конечно, много лучше Климова по всем параметрам, но его молчание и безразличный взгляд даже меня иногда пугают. С губ срывается вздох — дал же Бог друзей… Хотя тут уж я сам виноват — выбрал тех, чьи родители теснее всего общаются с моими, а ведь мог общаться с кем-то другим — не такими отмороженными, что ли.

Ну и пофиг.

Сажусь на мотоцикл, надеваю шлем и на несколько секунд застреваю, решая, куда поехать. Домой не тянет совершенно — для меня любое место могло быть лучше дома — ехать к парням не вариант; я мог бы завалиться в гости к троюродному брату своей матери — он, в отличие от всех остальных членов моей семьи, был единственным адекватным человеком. Мы всегда с ним неплохо ладили и могли обсудить что угодно, но у него имелся один существенный минус — его дочь Эвелина. Мажоры все с приветом — даже я — но она была конченной стервой даже в моих глазах — и это несмотря на то, что я спокойно относился к любым закидонам. Мы с ней не были роднёй друг другу — так, седьмая вода на киселе — и она почему-то решила, что имеет на меня какие-то особенные права. Моя мать была в восторге от Эвелины как от возможной невесты для меня в будущем, а я был близок к тому, чтобы послать её нахрен вместе со своей матерью.

Пусть сама на ней женится, если она ей так нравится.

В голове снова всплывает лицо Вари — особенно тот момент, когда её глаза начали искрить от раздражения — и я решаю, что ничего не случится, если я просто сгоняю посмотреть на её дом. Она даже не узнает о том, что я приезжал — я не собираюсь подходить настолько близко — просто хочу посмотреть, как она живёт: чем больше знаешь о своём противнике, тем проще одержать над ним победу. Возможно, я смогу выяснить её слабые стороны и с лёгкостью буду ею манипулировать, если она вдруг упрётся.

Хотя она уже никуда от меня не денется — её судьба предрешена.

Завожу байк и направляюсь в сторону границы с периметром: у меня есть пропуск, если у местных смотрителей порядка возникнут ко мне вопросы, но я бы хотел проникнуть туда незамеченным. Пусть лучше никто не знает о том, что в бедном районе был мажор — так могут возникнуть ненужные вопросы и подозрения, а я не хочу раньше времени пугать девчонку.

Пусть пока что радуется жизни и думает, что у неё всё в полном ажуре.

Вставляю в уши наушники, и голову тут же перекрывают басы песни «Sam Wick — Сон (Jarico Remix)»; одна из тех немногих песен, от которой меня не тянет блевать розовой ватой. Настроение тут же меняется — в который раз за день — и я решаю нарезать парочку кругов по центру, прежде чем ехать к своей девчонке. Представляю выражение её лица, когда она получит письмо с распределением; понятия не имею, на что она надеялась раньше — может, до последнего думала, что попадёт в более-менее адекватную семью — но теперь у неё нет выбора. Я уже сейчас видел, какой улыбкой буду приветствовать её в своём доме в нашу первую встречу: такой, чтобы она сразу если не поняла, то точно догадывалась, что её ждёт.

Немного хмурюсь собственным мыслям: ещё недавно я был против того, чтобы за мной по пятам таскалась какая-то нищая оборванка, а сейчас не могу дождаться дня распределения, который будет ещё как минимум через месяц. Под кожей будто плавно перетекала вибрация, заставляющая действовать и что-то сделать — не знаю, что. Хотелось снова стиснуть хрупкие предплечья девчонки и заглянуть в глаза с той победной ухмылкой, которая разрывала внутренности от предвкушения будущих событий. Почувствовать, как страх сковывает её, заставляя дрожать, и наблюдать за тем, как в её глазах застывает принятие своей неизбежной участи.

На байке я колесил до момента, пока не наступили сумерки; только после этого я всё же решил завернуть в периметр. Он никак не отделялся от центра — просто в какой-то момент богатые дома с ухоженными лужайками сменяются нищенскими хибарами, которые похожи друг на друга как братья-близнецы. Если бы не таблички с номерами на каждой стене, здесь бы вообще нереально было что-то найти. Улицы в периметре отсутствовали; вместо этого он был поделен на квадраты-сектора, каждому из которых был присвоен свой порядковый номер. В итоге мне был нужен пятый сектор, дом номер шестнадцать; обе эти цифры будут указаны на стене через дробь, так что найти нужный не составит труда.

Торможу неподалёку от искомого строения — назвать это безликое серое уродство домом язык не поворачивался — и стараюсь слиться с местностью; здесь, конечно, горели фонари, но они давали такой минимум света, что меня всё равно можно было увидеть с трудом. Осматриваюсь, пытаясь уловить какое-либо движение внутри нужного строения, и невольно пытаюсь представить свою жизнь, если бы я родился здесь, а не в центре. Меня тут же передёргивает от отвращения, но не настолько, чтобы я жалел живущую здесь молодёжь: я не виноват в том, что им так не посчастливилось.

Моё внимание привлекает какое-то движение; сосредотачиваю взгляд и вижу объект своего интереса — Варя выходит наружу совершенно одна, машет кому-то рукой в окно с мягкой улыбкой и топает куда-то в сторону. Кому это она так мило улыбается, интересно? И почему выходит в полном одиночестве? Периметр — это не окраина, конечно, но я слышал, что после наступления темноты здесь тоже становится небезопасно; в конце концов, уродов хватает везде, даже в центре. Меня разбирает злость за то, что девчонка так легкомысленно относится к собственной безопасности. Конечно, это её дело — где быть и что делать — но она совсем скоро присоединится к моей семье, а значит должна лучше заботиться о себе: нам не нужны проблемы из-за её беспечности.

Разрываюсь между двумя желаниями: плюнуть на всё это и отправится домой или проследить за девчонкой; я успокаивал себя тем, что это обычное любопытство — мне просто было интересно, куда понёс её чёрт на ночь глядя.

Это должно быть чрезвычайно важно, раз девчонка не могла подождать до утра.

Скриплю зубами и всё же слезаю с байка; качу его рядом, не рискуя заводить и привлекать внимание Вари — не хватало ещё схлопотать предупреждение за преследование — и просто тихо следую за малышкой, которая тащила в руках белый пакет. Внезапно до меня доходит, что это прозвище подходит ей как нельзя кстати: девочка действительно невысокого роста. Вспоминаю, как держал её за предплечья тогда, в коридоре «Утопии», и понимаю, что она едва достаёт мне до плеч.

В ней метр шестьдесят, если не меньше.

Эта мысль почему-то не даёт мне покоя.

Девчонка совершенно не смотрит по сторонам; не шарахается в сторону от резких звуков и не оборачивается, гонимая страхом или паранойей — просто уверенно топает вперёд к своей цели. С каждым шагом моя злость на её беспечность становилась всё больше; мне хотелось догнать её и запугать до смерти, чтобы впредь она десять раз подумала, прежде чем выходить из дома поздно вечером. Но вместо этого я сжимаю зубы до хруста челюсти и тихо продолжаю своё «преследование»; я не хотел думать о ней как об объекте своей заботы — вместо этого представлял Варю своей депозитной ячейкой, за которой надо присматривать.

Так было гораздо проще и более правдоподобно.

Наконец девчонка сворачивает за угол; чуть выждав, следую за ней и вижу цель её маршрута — она как раз поднималась по косым ступенькам на крыльцо больницы. Здание выглядело настолько плачевно, что я догадался о его назначении только по эмблеме красного креста над входом.

Ну и убожество.

«Всё, Поляков, сворачивай нахрен свою лавочку и проваливай домой!» — орал здравый смысл, но я вежливо попросил его заткнуться.

Не вернусь в центр до тех пор, пока не буду уверен, что эта глупая девчонка вернулась домой живая, а не расфасованная по целлофановым пакетам.

Ждать приходится недолго: весело скатившись по ступенькам минут через десять, она направилась прямо в мою сторону. Сворачиваю в переулок, спрятавшись в тени двух домов, стоявших друг к другу достаточно близко, и замираю; слышу приближающиеся шаги — глаза подмечают, что пакет из рук девчонки исчез — и Варя проходит мимо, даже не подозревая о том, что я рядом. Это тоже даёт небольшой приток адреналина — достаточный для того, чтобы вибрация под кожей слегка улеглась — и я снова следую за ней, как повёрнутый на всю голову сталкер. Довожу её до «дома», наблюдаю, как она прячется внутри, старательно закрывая ненадёжную деревянную дверь — можно подумать, эта картонка сможет её защитить — и девичий силуэт последний раз мелькает за окном. Свет в хибаре затухает, погружая строение в непроглядную темноту, а я по-прежнему стою напротив, как полный дебил. Чертыхаюсь сквозь зубы, и решаю, что сюда больше не приеду ни под каким предлогом; откатываю байк на приличное расстояние, завожу и на максимальных скоростях сваливаю, наконец, из периметра.

Не хватало, чтобы такими темпами я этим доходягам сочувствовать начал.

Дома ставлю байк под замок и направляюсь на кухню — перехватить первое, что под руку попадётся; в гостиной пусто, как и на всём первом этаже, и я расслабляю сведённые напряжением плечи: хоть на этот раз не придётся наблюдать за жалкими потугами матери выполнить свой родительский долг. На кухне съедаю пару бутеров с колбасой и паштетом из чьей-то там печени, уничтожаю остатки «Цезаря» и целую тарелку жареных рёбрышек, а после тащусь в свою комнату. Принимаю душ, и заваливаюсь на постель в одних спортивных штанах, уставившись глазами в потолок; из головы не идут мысли о том, что скоро моя жизнь перестанет быть скучной и однообразной: Валькирия разбавит мои серые будни.

А я приложу все усилия для того, чтобы она не забыла, зачем она здесь.