Игрушка для мажора

Глава 3. Варя

5 июля 2019 года, пятница

К концу следующей недели добиваю полученные тесты; вопросов в общей сложности получилось ровно девятьсот восемьдесят и, думаю, что я никогда прежде не выворачивала свою душу наизнанку настолько тщательно. Полагаю, Игнат Вениаминович станет тем самым человеком, который будет знать меня лучше всех вместе взятых — даже лучше меня самой; понятия не имею, зачем нужно столько вопросов — не супругов же они для сибаритов подбирают, в самом деле! — но очень надеюсь, что в будущем мне не придётся сталкиваться с чем-то подобным снова.

И, раз уж я покончила со своей «повинностью», не вижу смысла тянуть с посещением «Утопии»: ещё предстояло пройти три теста, и этот процесс будет контролировать психолог. Мне уже заранее немного неуютно оттого, что он будет знать обо мне так много, а проходить при нём что-то ещё — это уже перебор. Как по мне, хватило бы и одного теста на пятьсот шестьдесят шесть вопросов — они достаточно раскрывают личность, чтобы распределить аккомоданта в подходящую семью.

Глеб сегодня ушёл с друзьями гулять пешком, так что я пользуюсь возможностью прокатиться в центр на велосипеде; закидываю тонну бумаги в корзинку спереди и еду в прямиком в «камеру пыток».

Центр словно вымер: сегодня отмечается праздник урожая, и все сильные города сего отправились в поля сжигать соломенные чучела — это было что-то вроде Масленицы, только не провожали зиму, а «обмывали» грядущий хороший урожай. Не знаю, как мог в данном случае помочь алкоголь, когда в формуле столько переменных — некачественные семена, безответственные работники (хотя люди с периметра всегда были трудолюбивыми) плохой климат и мало ли, что ещё! — лично я всё это называла «делить шкуру неубитого медведя». Нарваться на кого-нибудь из мажоров не боюсь — их обычно тоже запрягают участвовать в празднике, так что они пробудут там минимум до позднего вечера.

Огибаю по дуге «Утопию» и вижу у входа знакомую белую машину; внутренности в момент словно покрываются коркой льда от необъяснимого страха: может, я и прикреплена к семье Вадима, но Поляков меня всё же до чёртиков пугает.

Мало ли, что этот разбалованный придурок может отчебучить — вон, как в прошлый раз-то разошёлся…

Самого Ярослава нигде не видно; по идее, его отец тоже должен был быть на празднике, и в таком случае делать парню в корпорации было нечего.

Может, это вовсе не его машина?

Мои сомнения рассыпаются прахом, едва я переступаю порог «Утопии»: Ярослав перегораживает мне дорогу, и я снова едва не врезаюсь в него, на этот раз вовремя затормозив и отскочив на парочку шагов назад. Сердце испуганно обрывается и ухает куда-то вниз, в то время как Поляков нагло осматривает меня с ног до головы: можно подумать, меня выставили в витрине! Не решаюсь пошевелиться, чтобы снова не спровоцировать его тот суровый взгляд — мне не нужны проблемы перед распределением — и просто жду, когда ему наскучит меня разглядывать.

«Он тебя так просто в покое не оставит», — всплывает в голове фраза недельной давности, и я подавляю дрожь.

Но Ярослав не говорит ни слова; просто нахально и как-то злорадно ухмыляется, огибает меня по кривой и прыгает в свою машину; покрышки визжат, когда он выжимает газ, и от образовавшегося дыма я закашливаюсь. Видимо, довольный произведённым эффектом, парень, наконец, скрывается из вида, а я так и стою, не давая автоматическим стеклянным дверям закрыться.

Угораздило же нарваться на него… Ладно, хоть в этот раз обошлось без агрессии.

Вежливо здороваюсь с девушкой в приёмном холле и снова получаю свой пропуск; поднимаюсь уже на знакомый мне четвёртый этаж и стучусь в крепкую деревянную дверь.

— Войдите, — слышу уверенный голос Игната Вениаминовича; он восседает за столом, уже изучая чьи-то тесты, и я пытаюсь представить его реакцию на мои ответы. — А, Варвара! Проходи, садись, золотце!

От такого радушия моё «Здрасте» звучит растерянно, и я застреваю на середине пути: что изменилось с нашей последней встречи, что он стал таким вежливым? Мотаю головой, возвращаясь в реальность, и плюхаюсь на стул, выкладывая свою гору тестов на стол перед психологом. Меня радует, что я больше не увижу эту пугающе огромную кипу, и страшусь того, что ждёт меня дальше.

— Ты ответила на все вопросы честно? — Он берёт самый верхний и бегло просматривает выборочные ответы.

— А разве можно было отвечать по-другому? — удивляюсь.

— Конечно, нет, я просто должен был удостовериться. Ну что, ты готова пройти три финальных теста и беседу?

Киваю, но выходит вяло: если честно, я уже устала от этого дотошного допроса и просто хотела получить своё распределение.

Я на экзаменах так не уставала.

Он достаёт из ящика стола синюю папку, которая выглядит обнадёживающе небольшой, и я немного расслабляюсь; в ней оказываются самые простые тесты из всех возможных, о которых я уже слышала раньше: полный цветовой тест Люшера, тест Роршаха и «Метод портретных выборов». Последний был единственным из трёх, о котором я ничего не слышала, и который вывел из себя больше остальных, потому что было сложно выбрать наиболее симпатичный портрет, когда они все вызывали негативные ассоциации. Устный разговор добил меня окончательно — это было больше, чем я могла вынести за один день — и из кабинета я буквально выползла. Не помню, как спускалась вниз, возвращала пропуск и выходила на улицу; помню только, как сползла по стеклянной стене вниз, чтобы немного отдышаться.

Не зря я всю жизнь недолюбливала психологию.

Мне очень хочется поговорить с Вадимом; сказать ему, что я прошла психолога, и спросить, разговаривал ли он с отцом насчёт меня. Конечно, сегодня это вряд ли возможно — он-то в отличие от Ярослава точно будет на празднике. Надеюсь, он сообразит заехать в периметр перед тем, как отправиться домой: Вадим знает, что я паникёрша, так что хотелось бы быть уверенной в том, что всё хорошо.

Не то что бы я сомневалась в нём — просто лишняя достоверность не помешает.

Поднимаюсь на ноги и отряхиваю свои простенькие джинсы; мне нужно как-то проветрить голову после такого эмоционального напряжения, поэтому я просто качу свой велосипед вдоль проезжей части, наслаждаясь отсутствием людей. Сложно поверить в то, что ещё каких-то десять лет назад — перед тем, как создали «Утопию» — можно было самому выбирать, на какой специальности учиться. Ты просто оканчиваешь школу, сдаёшь вступительные экзамены, если нужно, и становишься тем, кем тебе хочется быть; помню, как я мечтала стать то врачом, то юристом — однажды даже подумывала об археологии! — а теперь буду учиться там, где будет учиться мой сибарит. Конечно, вряд ли Вадим выберет плохую специальность, но это вполне может стать не тем, чего бы хотелось мне лично.

Думать о своём предопределённом будущем не хотелось: зачем обдумывать то, что уже давным-давно решено за меня? Переключаюсь на окружающий мир и ощущаю странное чувство, когда наблюдаю за тем, как переключаются цвета в светофорах, и при этом улицы остаются пустыми; ни машин, ни пешеходов — словно город умер.

Только тишина, которая помогает немного расслабиться.

Некоторые семьи из периметра тоже ушли праздновать, включая и мою; конечно, они будут отдельно от элиты, но, тем не менее, получат и свою долю праздника. Этой раскрепощённой атмосферы очень не хватает в повседневной жизни, где каждый твой следующий шаг уже расписан на годы вперёд. Но, несмотря на всё это, мне нравится моя жизнь, потому что я не завишу от общественности в отличие от детей богатых семей, и могу делать всё, что мне захочется — в рамках закона и возможностей моей семьи, конечно. Мне было очень жаль тех, кто живёт на окраине — они могут быть кем угодно, но при этом остаются людьми, и им никогда не вырваться из этой отверженности.

Дорога обратно домой занимает почти час: я шла максимально медленно, чтобы насладиться прогулкой и не сидеть в четырёх стенах. Сегодня, кажется, пустует и весь периметр — люди хотят развеяться и хоть ненадолго забыть обо всех своих проблемах. Замечаю брошенный на дороге разноцветный мяч и пинаю его на территорию соседей: должно быть, это игрушка их младшего сына. Возле своего дома замираю, как вкопанная — лениво развалившись на ступеньках, Вадим полу-лежал прямо в своей наверняка дорогущей одежде, несмотря на её простой вид. Его глаза прикрыты солнечными очками, так что я не могу с уверенностью сказать, куда он смотрит.

— Ты что здесь делаешь?!

Голос звучит одновременно удивлённым, напуганным и радостным, потому что я не ожидала застать друга здесь в такой день, а значит он, как и Ярослав, нарушает правила, но я всё равно рада его видеть. Вадим дёргается, будто успел заснуть прямо в этой неудобной позе, и криво усмехается.

Обожаю эту его кривую ухмылку.

— И тебе привет, мелкая!

Он сверкает своей белозубой улыбкой, и на сердце тут же становится теплее оттого, что он тоже рад меня видеть. Последний раз мы встречались перед моими экзаменами в начале июня, и для меня это было как будто в прошлой жизни. Меня всегда раздражала эта его манера называть меня мелкой из-за моего роста; рядом с ним я действительно выглядела чуть ли не гномом — настолько он высокий. Но сегодня я прощаю ему всё, потому что рада, что он нашёл время увидеться со мной — даже если он действительно нарушает правила. Прислоняю велосипед к небольшому заборчику и несусь прямо в его раскрытые объятия; он весело смеётся, когда я практически запрыгиваю на него, но, кажется, не имеет ничего против такого проявления радости — у него никогда не было проблем с публичным проявлением чувств, пусть и дружеских.

Тем более что нас сейчас всё равно никто не видит.

— Надо навещать тебя почаще, а то ты совсем дикая становишься!

Хохочу, смотря прямо в его лицо — раньше для этого мне приходилось становиться на небольшой табурет — и хватаю его за щёки.

— Тогда забери меня к себе — вот тебе и решение проблемы!

— Ты прошла психолога? — приняв напускной строгий вид, интересуется. — Ты ведь была на приёме неделю назад, должна была уже закончить всё это.

— Откуда ты знаешь, когда я была в «Утопии»? — хмурюсь.

— Эй, я всё о тебе знаю, — поигрывает бровями, и я снова смеюсь. — Должен же я следить за своим аккомодантом.

— Это ещё неизвестно, — впервые озвучиваю свой самый большой страх. — Ты говорил об этом с отцом?

Вадим вздыхает и опускает меня на ноги; теперь мне приходится стоять практически на цыпочках, но этого не хватает, и я всё равно смотрю на него снизу вверх.

— Он настаивает на том, чтобы дождаться результатов тестов.

Внутри второй раз за день всё холодеет.

— Он хочет быть уверен, что я тебе подхожу…

А ведь тест может показать совершенно обратное.

— Конечно, ты мне подходишь! — с чувством уверяет. — Не напрягайся ты так, это простая формальность.

Я вижу, что он и сам верит в то, что говорит, но на душе всё равно скребут кошки.

Не сговариваясь, усаживаемся с ним на ступеньки, но даже при таком раскладе Вадим оказывается выше; я прислоняюсь виском к его плечу, а он играет с локоном моих волос, наматывая его на палец.

— А что, если результаты тестов покажут, что мы с тобой — самая отвратительная пара из возможных?

Мне не верится, что это просто формальность — по крайней мере, не для отца Вадима; если он хочет дождаться результатов, значит, может отказать в просьбе сыну, если его что-то не устроит, и я не думаю, что Вадим решится оспорить его решение. А даже если и решится, я не хочу, чтобы из-за меня у него были какие-либо проблемы с семьёй.

Но в этом случае моё будущее становится таким нестабильным, словно я стою на зыбучих песках.

— Не забивай себе этим голову, — утыкается Вадик лицом в мою макушку.

— Ну да, не тебе же потом мучиться пять лет в семье какого-нибудь самовлюблённого идиота, — ворчу в ответ и прячу лицо на груди друга.

Вадим обнимает меня за плечи, и несколько минут мы просто сидим молча; он так спокойно относится к будущему, словно на сто процентов уверен, что всё будет так, как мы задумали. Может, так на самом деле и есть, а я просто беспочвенно беспокоюсь?

— Если кто-то вздумает тебя обижать, я доходчиво объясню им, почему этого делать не стоит, — слышу его усмешку и обнимаю парня в ответ.

— На территории чужой семьи твоя власть закончится, — фыркаю в ответ.

Он тяжело вздыхает.

— Не понимаю, почему мы вообще всё это обсуждаем. Я никому тебя не отдам, так что закрыли тему.

От его слов становится так тепло и спокойно, что я действительно перестаю беспокоиться.

— Так почему ты здесь, а не на празднике?

— Я знал, что тебя там не будет — твоя мама сказала, что ты сегодня сдаёшь контрольные тесты и вряд ли захочешь кого-то видеть. А без тебя там было бы довольно скучно, так что…

— Тебя я всегда рада видеть.

— Естественно, — поддакивает Вадик, и я хлопаю его по плечу, отчего он начинает смеяться. — В любом случае, лучше быть здесь с тобой, чем там без тебя.

— Ты когда-нибудь думал о том, что будет с нами после? — внезапно спрашиваю.

Этот вопрос мучал меня довольно долго — с тех пор, как Вадим меня впервые обнял три года назад, а я поняла, что к мальчику можно чувствовать ещё кое-что помимо дружбы. Я старалась особо не заострять на этом внимания, но эти мысли то и дело появлялись в голове: возможно ли между нами что-то большее? Пока я раздумываю над этим, Вадим отстраняется от меня, и я начинаю мысленно ругать себя за свой язык: вдруг он вообще видит во мне только друга и подружку его невесты через несколько лет…

— Вообще-то, думал, — слышу неожиданный ответ и удивлённо смотрю в его глаза.

Он смотрит на меня так же внимательно, не добавляя больше никаких пояснений, и я пытаюсь понять, что происходит в его голове.

— И что надумал?

Ругаю себя за то, что подняла эту тему именно сейчас — ни раньше, ни позже; прижимаю колени к груди, словно щит, и обнимаю их руками, опустив взгляд к основанию ступенек. Теперь сидеть рядом с другом было немного неловко: одно дело, когда ты увлечена кем-то и молчишь, и совсем другое — когда этот кто-то тоже увлечён тобой, и ты знаешь об этом.

Если он увлечён, конечно.

— Я… не знаю, как ты к этому отнесёшься, — слышу неуверенный голос Вадима.

Пытаюсь вести себя как можно раскованнее и фыркаю.

— Меня устроит любой ответ — кроме того, где надо ловить букет невесты на твоей свадьбе.

— А если займёшь место самой невесты?

Собираюсь ответить, что это всё неожиданно, но не могу, потому что мне очень хотелось услышать от него что-то подобное; а учитывая, как при этом звучит его голос — смущённо и напряжённо одновременно, словно он уже сейчас ждёт отказа — я нисколько не сомневаюсь в искренности его вопроса.

Но именно это заставляет меня нервничать ещё сильнее.

Ей Богу, женская душа — потёмки, причём иногда даже для самой женщины.

— Думаешь, твоя семья позволила бы мне стать твоей женой?

— Мне всё равно, чего хотят они, — хмуро отвечает. — Главное здесь наши желания — моё и твоё.

Делаю глубокий вдох и понимаю, что мне хочется плакать; от радости стать его невестой или страха, что это невозможно — не знаю, но солёная влага требовала выхода наружу.

— Эй, в чём дело? — участливо спрашивает, приподнимая моё лицо к себе за подбородок. — Я не хотел тебя обидеть, честно!

— Знаю, — улыбаюсь сквозь слёзы. — Я плачу не поэтому.

Вадим фыркает и снова меня обнимает.

— Вы, девушки, чересчур близко всё принимаете к сердцу.

— Зато вы, парни, вообще ни о чём не волнуетесь!

— Ты не права, — снова зарывается в мои волосы. У меня глюки, или он только что коснулся их губами? — Лично меня кое-что всё же волнует.

Любопытная, как все девушки, я не удерживаюсь от вопроса.

— И что же?

Теперь он совершенно точно целует меня в макушку.

— Ты.

Я чувствую, как сердце спотыкается и гулко стучит о рёбра; к щекам приливает жар, словно я сижу у костра, а руки, обнимающие Вадима, деревенеют. Он снова отстраняет меня от себя — затем, чтобы взять моё лицо в ладони.

— Мы можем стать реальностью, если ты этого захочешь.

В его словах и взгляде столько эмоций, что я просто теряюсь; Вадим медленно наклоняется с конкретной целью, и моё сердце просто выносит рёбра от страха. От его взора начинает кружиться голова, так что я зажмуриваю глаза в ожидании своего первого в жизни поцелуя. Я уже чувствую дыхание Вадика на своих губах, и мои собственные слегка приоткрываются.

— Привет, Варя! — слышу чей-то тоненький голосок.

Меня словно обдаёт ледяной водой из ушата, и я практически отпрыгиваю от друга; глаза перемещаются к источнику приветствия, и я вижу Семёна — соседского мальчишку, которому, видимо, на всеобщем празднике стало скучно. Понимаю, что опасности нет, и снова сажусь рядом с Вадимом.

— Здравствуй, Сёма, — дружески улыбаюсь в ответ, и мальчишка весело скачет к своему дому.

С неловкой улыбкой поворачиваюсь обратно к другу и вижу на его лице такую же точно смущённую усмешку, но продолжить начатое мы оба не решаемся.

Момент потерян.

— Хочешь войти? — прерываю неловкое молчание.

Вадим улыбается; ну как улыбается… растягивает губы в улыбке, но глаза при этом остаются серьёзными и задумчивыми.

— Наверно, мне лучше вернуться на праздник.

Я понимаю, что он говорит это лишь потому, что чувствует себя не в своей тарелке, хотя в доме у нас было бы больше шансов повторить неудавшийся поцелуй. В любом случае, я не собираюсь давить на него, потому что не хочу показаться навязчивой: если бы он хотел попытку номер два, то без возражений принял бы моё приглашение.

— Конечно, — невесело улыбаюсь.

Я уже собираюсь войти в дом, когда его цепкие пальцы меня останавливают; хмурюсь, поворачиваясь к нему лицом, и вижу в ответном зелёном взгляде решимость, от которой мои брови удивлённо взлетают вверх. Не успеваю что-либо пикнуть, как он припечатывается к моим губам; не знаю, как при этом нужно себя вести, поэтому просто подстраиваюсь под Вадима и копирую его действия. В голову тут же закрадывается предательская мысль о том, что у него-то как раз не было недостатка опыта в этом деле, но я её быстренько отметаю — не хочу портить впечатление. Это мало похоже на поцелуй — скорее уж парень пытался убедить себя в том, что в принципе имеет на это право. Сердце примеряет на себя роль дробилки, пытаясь уничтожить мои рёбра, и я просто пытаюсь оставаться в сознании: слишком много событий для одного дня. А когда отстраняюсь и замечаю совершенно сумасшедший триумф на его лице, отвечаю ему смущённой улыбкой: никогда не сказала бы ему «нет».

— Рад был тебя видеть, — нежно поглаживая мою щёку, целует в лоб и скатывается по ступенькам.

Я молчу, озадаченная собственными ощущениями — было приятно, но совершенно отсутствовал тот фейерверк, о котором пишут в книгах.

Всегда знала, что там сплошной обман.

— Вадим! — зову, когда парень подходит к стоящей неподалёку серебристой машине — и как я её не заметила на подходе? — и друг оборачивается. — Я тоже была рада увидеться.

Он снова улыбается моей любимой кривоватой ухмылкой и прыгает за руль автомобиля; заводит мотор и, посигналив на прощание, скрывается за поворотом, подняв за собой столб пыли.

Интересно, кто мы теперь друг для друга?

В доме тихо, пусто и прохладно, несмотря на удушающую жару за окном; родители пробудут на празднике до самого вечера, а Глеб совершенно точно не вернётся раньше десяти, так что в ближайшие несколько часов я могу быть предоставлена самой себе. Ничего не имею против своей семьи — я их всех очень люблю и всегда буду поддерживать — но иногда случаются моменты, когда хочется побыть одной.

Должно быть, я закоренелый интроверт, раз так сильно устаю от людей.

Разогреваю на кухне макароны по-флотски и ставлю чайник; в голове по-прежнему крутятся слова Вадима о том, что нужно дождаться результатов от психолога, и сейчас, когда друга нет рядом, меня снова лихорадит. Конечно, Вадик уверен на все триста процентов, что всё будет хорошо, но даже не видит сути происходящего: если бы его отец так же просто к этому относился, необходимость дожидаться официального ответа отпала бы сама собой. В конце концов, если я поддерживаю сына, какая мне разница на то, что там будет написано в графе «Рекомендации»?

А здесь, кажется, решающее слово будет именно за этой графой.

Ну а даже если и так, и отец Вадима не поддержит мою кандидатуру в качестве аккомоданта сыну — что я смогу сделать? У меня нет альтернативного решения или запасного «Вадима», к которому можно было бы напроситься в случае провала плана «А».

Это будет просто удар для моей и так неустойчивой психики, ослабленной событиями последней недели.

Я почти готова вернуться к своей вредной привычке грызть ногти, от которой с трудом избавилась в девятом классе, но решительно прячу руки в глубоких карманах джинсов: даже если я сейчас съем свои руки по локоть, вряд ли стану чувствовать себя увереннее. Поэтому, разделавшись в рекордные сроки с макаронами и чаем, иду в комнату родителей — восстанавливать хрупкое душевное равновесие с помощью картины. Это было единственное занятие, которое способно отвлечь меня от мрачных мыслей и развязать смотавшуюся в узел нервную систему.

Моё одиночество заканчивается быстрее, чем я ожидала: родители вернулись домой, едва за окном опустились сумерки — и я не очень-то удивилась, когда отец втолкнул в дом Глеба. Брат выглядел весьма прозаично: рассечённая бровь, фонарь под глазом, разбитая губа, дыра на футболке, испачканные в грязи джинсы… Кажется, его отдых проходит гораздо интереснее, чем мой — если ты любитель драк, конечно.

— Хоть не опозорился? — спрашиваю со смешком, игнорируя неодобрительные взгляды родителей.

— Обижаешь, — ухмыляется брат. — Гуляев недельку-другую будет отдыхать на скамейке запасных.

Треплю его по голове, приподнимаясь на цыпочках.

— Умница. Но в следующий раз лучше просто обойдись без драки.

— Да прям щас, разбежался и шнурки погладил.

Вот же оболтус.

Но я люблю его таким, какой он есть, и ни за что не променяла бы его ни на кого другого.

— Последите-ка за речью, молодой человек! — Это мама — входит в роль строгого родителя. — Я не Варя, которая спускает тебе всё с рук: запру под замок на месяц — вот тогда будешь знать. И никакого набора новых катафотов для твоего велика, чтобы впредь неповадно было!

На последнюю угрозу брат реагирует много чувствительнее, чем на возможное «заточение»: как мажоры мерялись размером своего банковского счёта, так мальчишки с периметра мерялись количеством катафотов на колёсах велосипедов. Глеб уже давно спал и видел эти свои катафотки, так что такой шантаж был для него как удар под дых.

— Я что, должен стоять, как дебил, пока они будут обтёсывать об меня кулаки? — ожидаемо возмущается. — Может, в следующий раз сразу лечь перед ними и карту органов нарисовать?!

Мама тяжело вздыхает, поэтому отец просто уводит брата в нашу с ним комнату — подозреваю, для продолжения профилактической беседы с глазу на глаз, дабы не подрывать окончательно авторитет сына при девочках. Я знаю, что он примерно скажет — «Бьют других только трусы, не способные достойно ответить сопернику словом». Но я также знаю и характер своего брата и смею предположить, что этот разговор не возымеет должного эффекта — потому что брат слишком порывист и импульсивен и вряд ли станет рассуждать логически, когда в крови плещется адреналин, а злость просит выхода наружу.

Ему просто надо всё это перерасти.

6 августа 2019 года, вторник

До того, как я получу письмо со своим распределением, остался всего один день; за прошедший месяц мы с Вадимом виделись от силы два раза — он всё ссылался на какие-то дела, которые непременно нужно закончить перед началом учёбы в институте. Я старалась особо его ни о чём не расспрашивать, хоть мне и было интересно, где он пропадает, и что может быть такого важного у человека в его возрасте. В нашу последнюю встречу полторы недели назад он приказал мне собирать потихоньку свои вещи — правда, при этом его вид выражал высшую степень озадаченности — и просто пропал, а я теперь нервничала ещё сильнее, чем в самом начале.

Разве он не понимает, насколько это серьёзно?

Вот лично я смогу расслабиться только тогда, когда переступлю порог своей новой комнаты в доме Вадима — и ни минутой ранее. Правда иногда, когда страх был особенно сильным, я открывала шкаф и составляла в голове список вещей, которые перекочуют со мной в новый дом. Но больше всего мне хотелось бы видеть Вадима чаще, потому что телефона у меня нет, а таскаться к нему домой каждый раз, как меня накроет, я не собираюсь.

В общем, к концу срока у меня появилось ещё одно занятие-антистресс: я разбирала по цветам конфеты типа «M&M’s», только бюджетные; к сладкому я равнодушна, поэтому покупала их только для того, чтобы отвлечься. Через пару дней Глеб даже привык к тому, что на нашем общем столе царит вечный разноцветный кавардак, а после даже начал присоединяться. Когда мне становилось совсем невмоготу, и он это видел, то собирал из конфет разные картинки: миньонов, смурфиков и прочую смешную цветовую ерунду.

И с каждым разом я любила и уважала своего брата всё сильнее.

— Перестань тырить мою мозаику! — шлёпаю брата по рукам, когда он сгребает кучку конфет и отправляет её в рот. — Я так вообще ничего не соберу!

— Да брось, у тебя руки растут не из того места, — хохочет Глеб. — Ты можешь только цвета различать, шедевры здесь я собираю, так что это — моя доля!

Хватаю с кровати подушку и запускаю в нахальную физиономию этого засранца, но он успевает увернуться и со смехом сбегает в кухню.

Вечером помогаю маме с готовкой, но мысли то и дело перескакивают на завтрашний день, и всё валится из рук.

— Перестань себя накручивать, — ворчит мама, не сдержавшись. — Ты так все продукты переведёшь.

— Извини, — тяжело вздыхаю.

Родительница неодобрительно хмурится и отправляет меня на улицу — проветрить мозги; выхожу наружу, закутавшись в старенький плед — по вечерам всё же бывает зябко, несмотря на лето — и усаживаюсь на ступеньки. Мимо то и дело мелькают подростки, вышедшие поискать проблем на свою голову, а из домов соседей я слышу заливистый детский смех. Счастливые. Ещё не знают, что ждёт их впереди.

Поднимаю голову вверх; сегодня невероятно чистое небо, на котором я вижу ярко горящие звёзды, и меня невольно посещают мысли о том, есть ли где-то ещё во Вселенной планета, на которой подростки из бедных семей тоже вынуждены быть игрушками для избалованных мажоров. Конечно, это всё глупости, но помогает отвлечься и немного успокоиться.

— Занимаешься астрономией? — слышу знакомый насмешливый голос и резко опускаю голову.

Передо мной возле забора стоит Вадим; на нём драные серые джинсы и чёрное худи — сын богатых родителей, а выглядит как типичный житель периметра, честное слово.

— Что, у родителей финансовые трудности, что ты одет хуже, чем я? — смеюсь в ответ.

Друг фыркает и садится рядом, нагло отжав у меня край пледа; чувствую его руку, обвивающую мои плечи, и льну к нему, соскучившись по этому особенному отношению. С того самого памятного дня, когда мы в первый и последний раз поцеловались, ни я, ни Вадим больше не разговаривали об этом и делали вид, что всё так и должно быть.

Поэтому его объятие было приятным.

Хотя он мог сделать это и по привычке.

Проходит некоторое время в полном молчании, прежде чем до меня доходит, что что-то не так.

— В чём дело? — спрашиваю.

Но я и без его ответа догадываюсь, что случилось.

— Ты видел результаты моего теста, да? Я не подхожу тебе, не так ли? Поэтому ты здесь? Сказать мне, что твоим аккомодантом стал кто-то другой?

«То есть, «другая», — звучит в голове назойливый ревнивый голос.

— Вовсе нет, — качает головой. — Я здесь, чтобы сказать тебе, что ты идеально мне подходишь; таких результатов, идеальных для меня, не было больше ни у кого из тех девушек, что проходили тесты вместе с тобой. И я бы прямо сейчас забрал тебя к себе, не дожидаясь никаких официальных распределений…

В начале его речи я радуюсь, как ребёнок, но в конце очень явственно чувствуется огромное и весьма болезненное для нас обоих «НО».

И оно не заставляет себя ждать.

— Но тебя уже распределили в другую семью.

— Что?

Мне кажется, что я ослышалась; после всех моих переживаний это было вполне естественное умозаключение, чтобы не свихнуться от страха, который сейчас сковывал меня стальными обручами, отгоняя всю кровь от лица. Ну, или на худой конец подошёл бы сон — да, я просто сплю, и мне всего лишь нужно проснуться.

Проснись! Проснись! Проснись!

— Ты не спишь, Варя! — удерживает меня за руки.

В его голосе слышится такой гнев, что я послушно затихаю; но, как оказалось, получателем всей агрессии парня была не я.

— И кто стал моим сибаритом? — беззвучно шевелю губами.

На большее меня не хватает, потому что в ушах звенит, а окружающий мир немилосердно вращается, заставляя меня чувствовать приступ тошноты.

— Ярослав Поляков.

В этот момент почва из-под моих ног просто уплывает в никуда, и я проваливаюсь в темноту.

— Варя! Варя!

Голова разрывается от нестройного хора голосов, звучащего со всех сторон; не могу идентифицировать говоривших, зато лёгкие хлопки по щекам, пытающиеся вернуть меня в сознание, чувствую сразу. Досадливо морщусь, пытаясь отмахнуться от назойливых ударов, но головой стараюсь не мотать: меня всё ещё мутит.

— Она приходит в себя.

На этот раз узнаю голос Вадима, и на меня тут же стальной стеной обрушивается воспоминания нашего последнего разговора. Меня снова сковывает приступ паники, когда я осознаю, что моё будущее теперь зависит от человека, с которым я случайно столкнулась тогда в «Утопии», и который явно точил на меня зуб — уж очень красноречивыми были его взгляды. Я ещё тогда должна была заподозрить что-то неладное, когда мы с Ярославом встретились у входа в корпорацию — его злорадная ухмылка была весьма красноречивой, просто я по своей наивности решила, что меня это не касается. А теперь Вадим просто убивает меня новостью о том, что мы идеально друг другу подходим, но жить под одной крышей никогда не будем. Тело от страха заходится мелкой дрожью, которую я не могу контролировать.

— Ну, ну, тише, — ко лбу прикладывается прохладная ладонь мамы.

Пытаюсь разлепить веки, и в глаза тут же ударяет яркий свет, который заставляет меня зажмуриться снова. Несколько раз промаргиваюсь, привыкая к яркости, и, наконец, могу снова нормально видеть. Первое, что бросается в глаза — обеспокоенное лицо мамы — она без конца причитает и ощупывает мой лоб; после вижу Вадима, который сидит на корточках у моей кровати и держит меня за руку — его лицо выглядит очень задумчивым и напряжённым, будто он даже не здесь. Папа стоит чуть поодаль, и в его глазах читаю немой вопрос, в порядке ли я, а брат хмурится, не понимая, что вообще происходит, и почему я потеряла сознание. А я чувствую такую глубокую растерянность, что мысли в голове мечутся испуганными хомячками.

— Что случилось, дорогая? — снова привлекает внимание мама.

Прикусываю губы и просто молча качаю головой, потому что не могу открыть рта — сразу расплачусь.

— Можно, я сам поговорю с ней? — спрашивает маму Вадим. Она собирается возразить, но друг её останавливает: — Я потом всё вам расскажу.

Родительница внимательно на меня смотрит несколько секунд, а после кивает и выводит всех из комнаты.

— Почему? — хрипло каркаю и прокашливаюсь. — Как это вышло?

Вадим усаживается радом на кровать.

— Если честно, я сам до конца не понял, что там произошло, — хмурится. — Отец сказал, что твоё имя просто вписали в личное дело Полякова ещё в конце июня.

Мозг пытается лихорадочно отследить в его словах логику: в конце июня я ведь ещё только на первый приём пришла, и не могла…

— О, Боже… — срывается с губ испуганный шёпот.

До меня внезапно доходит, и реальность просто обрушивает на мою голову свой стальной каркас: все злорадные ухмылки Ярослава, его пронзительные взгляды, то, как он внезапно передумал отвечать на мою грубость тогда, в коридоре… Он уже в тот момент спланировал свою месть, а я, как дурочка, решила, что не стоит принимать его всерьёз.

— В чём дело? — хватает меня за руку Вадим, требуя ответа.

И я послушно выкладываю ему всё, как есть — про то, как столкнулась с Ярославом в «Утопии» в свой первый день; про то, что недружелюбно с ним разговаривала после того, как он попросил извиниться перед ним… Про его усмешку через неделю после нашей стычки и про внезапную любезность психолога на повторном приёме — об этом я вспомнила только что… В общем, к концу моей исповеди лицо Вадима уже горело праведным гневом.

— Я понял — сукин сын просто решил на тебе отыграться. А я-то всё пытался понять, почему он так упорно отказывался поговорить со своим отцом о том, чтобы мы поменялись аккомодантами! Получается, он врал, когда говорил, что это от него не зависит — «Так решили специалисты по распределению»…

— Ты разговаривал с ним? — от удивления голос взлетает на две октавы. — Как давно ты знаешь о том, что происходит?

— Уже пару недель, — нехотя признаётся, устало потирая шею. — И как только узнал, пытался всё исправить, но ничего не выходит. Прости, Варь.

Так вот, почему он постоянно пропадал; вот какими важными делами он был занят — пытался вернуть меня.

В голове всплывает очередное воспоминание:

«Ты хоть знаешь, кому нахамила?»

«Судя по его взгляду, он тебя так просто в покое не оставит».

Какая же я идиотка…

— И что теперь? — спрашиваю сквозь комок, застрявший в горле.

Я имею в виду не только свою дальнейшую судьбу, но и наши с Вадимом отношения: вряд ли мы сможем встречаться после того, как я перееду к Ярославу.

— Я бы очень хотел сказать, что всё будет хорошо, но не уверен в этом, — глухо отвечает парень. — Не хочу тебя пугать, но я немного знаком с Поляковым, так как наши отцы работают вместе — пусть он не самый конченный урод из всех, но он всегда делает только то, что хочет; если он что-то вбил в свою голову — он обязательно этого добьётся. Я пытался надавить на отца, но он не собирается разрушать отношения с заместителем мэра из-за… того, что ты не стала частью моей семьи.

Я догадываюсь, что на самом деле хотел сказать Вадим — «Мой отец не собирается разрушать отношения с заместителем мэра из-за какой-то девчонки»; и я не виню за это ни его, ни его отца — может, на их месте я вела бы себя ещё хуже. И вряд ли я сама стала бы выяснять отношения с такими людьми — я всего лишь девочка с периметра, не имеющая собственного голоса.

— Сколько у меня есть времени? — спрашиваю безразличным тоном.

— Я думаю, они ещё не знают, что ты в курсе; если твоё письмо о распределении придёт завтра, то у тебя будут сутки или двое на сборы.

— Сейчас ведь начало августа, — хмурюсь. — Что мне там делать целый месяц до учёбы?

— Полагаю, они собираются привести тебя в подобающий вид и научить тому, как ты должна вести себя под их крышей.

Невесело усмехаюсь.

— Подогнать под себя, в общем.

— Мне правда жаль, Варя.

Я верю. Я действительно верю ему, потому что в его голосе слышно неподдельная злость, обида и разочарование. Но мы оба в данном случае бессильны, а значит, можем только принять реальность и двигаться дальше.

Вытираю злые слёзы. Вот ты просто растёшь и наслаждаешься жизнью, строишь какие-то планы и мечтаешь, а в один прекрасный момент твоё детство заканчивается; вместо него наступает период, который все называют взрослой жизнью, а она — дама капризная. Она не станет дуть тебе на поцарапанные локти и прикладывать подорожник к разбитым коленкам; не погладит по голове, когда тебе будет тяжело или больно, и не залечит разбитое сердце. Вместо этого она подарит тебе бесценный опыт, который зачастую без боли и разочарований, увы, не получить. А с теми, кто этот опыт не усваивает, у неё разговор короткий: не держишь удар — значит, ты слишком слаб для этой жизни, а у неё нет времени на слабаков.

Вот только я не из такого теста и не дам себя в обиду.