Иллидан: Страж Пандоры

Глава 21: Совет Глухих

Небольшое объявление: Для ценителей мира Гарри Поттера — я начал(а) работу над новой историей в этом фэндоме. Буду очень рад(а) любой поддержке в виде отзывов и оценок. Если доверитесь мне и поставите оценку авансом — постараюсь не подвести ваши ожидания. Ссылка на работу: https://author.today/work/553314

Совет собрался на третий день после прибытия торговцев.

Утро выдалось хмурым — редкое явление для этих мест, где солнце обычно пробивалось сквозь полог леса яркими, золотистыми лучами. Сегодня небо затянуло тонкой пеленой облаков, и свет был рассеянным, приглушённым, словно сам мир предчувствовал тяжесть предстоящего разговора.

Иллидан проснулся задолго до рассвета, разбуженный беспокойством, которое не давало ему покоя уже третью ночь. Грум, чувствуя настроение хозяина, ворочался в своём углу и периодически издавал тихие, вопросительные звуки, на которые Иллидан отвечал рассеянным поглаживанием по голове.

Он знал, что совет соберётся — слухи о «небесных демонах» разошлись по деревне быстрее лесного пожара, обрастая подробностями и домыслами с каждым пересказом. Олоэйктин не мог игнорировать беспокойство своего народа, даже если сам предпочёл бы закрыть глаза на неудобные вести.

Вопрос был лишь в том, что совет решит делать с этой информацией — и решит ли вообще.

Круг совета располагался в центре деревни, под раскидистой кроной древнего хеликтора, чьи ветви образовывали естественный навес высотой в добрых двадцать метров. Это было особое место — не просто площадка для собраний, а живой символ единства племени. Корни дерева, выступающие из земли подобно спинам гигантских змей, служили естественными сиденьями, отполированными поколениями тех, кто сидел здесь до них.

Центр круга был выложен плоскими камнями, принесёнными с реки — единственное место в деревне, где земля не была покрыта травой или мхом. Здесь разводили ритуальные костры, здесь танцевали во время праздников, здесь принимались решения, которые определяли судьбу племени.

Сегодня костра не было — только тлеющие угли в специальной чаше, испускавшие тонкую струйку ароматного дыма. Запах был знакомым: смесь смолы хеликтора и сушёных листьев какого-то растения, название которого Иллидан так и не запомнил. Этот дым зажигали перед важными обсуждениями — он, по поверьям на'ви, очищал разум и помогал слышать друг друга.

Старейшины племени уже собрались, когда Иллидан подошёл к кругу. Восемь на'ви, чей возраст и опыт давали им право говорить от имени всех. Они сидели на корнях хеликтора полукругом, лицами к центру, и их позы выражали разные степени настороженности и нетерпения.

Первым сидел Олоэйктин — вождь, глава племени. Высокий даже по меркам на'ви, с седеющими волосами, заплетёнными в сложную церемониальную косу, и лицом, на котором годы оставили глубокие морщины, похожие на русла высохших рек. Его глаза — всё ещё ясные, проницательные — следили за каждым, кто входил в круг.

Рядом с ним — Цахик, духовный голос племени. Она сидела чуть в стороне от остальных, как и подобало её статусу — не часть совета, но его совесть, связующее звено между народом и Эйвой. Её посох лежал поперёк колен, и её пальцы время от времени поглаживали его отполированное дерево — жест, который Иллидан научился распознавать как признак глубокой задумчивости.

Остальные старейшины были разными — по возрасту, по темпераменту, по отношению к происходящему. Иллидан мысленно отметил тех, кто казался ему потенциальными союзниками: молодой старейшина с острым взглядом охотника, чей сын был одним из тех, кто разговаривал с торговцами; старуха с окраины, чья семья жила ближе всех к направлению, откуда пришли тревожные вести. Остальные смотрели на него с разными оттенками недоверия — от лёгкого скептицизма до откровенной враждебности.

Тсу'мо тоже был там — как сын одного из старейшин, он имел право присутствовать, хотя и без права голоса. Он устроился на противоположной стороне круга, демонстративно отвернувшись от Иллидана, и его поза — скрещённые руки, напряжённые плечи — говорила яснее любых слов.

Напряжение было ощутимым с самого начала, как запах грозы перед первой молнией.

Иллидан занял своё место на краю круга — не среди старейшин, но достаточно близко, чтобы его голос был слышен. Он был приглашён — формулировка гласила «как тот, кто может знать что-то полезное», — но приглашение это было скорее уступкой Цахик, чем признанием его права говорить.

Грум, которого он оставил у хижины, всё равно притащился следом и теперь сидел позади него, настороженно поводя ушами. Несколько старейшин покосились на палулукана с нескрываемой нервозностью, но никто не осмелился потребовать, чтобы зверя увели. Это тоже было своего рода признанием — или, по крайней мере, нежеланием связываться.

Нира'и он заметил в толпе зрителей, собравшихся вокруг круга. Она стояла рядом с Ка'нином и Тсе'ло, и её лицо было бесстрастным, как у хорошего охотника в засаде. Но когда их взгляды встретились на мгновение, он увидел в её глазах что-то — поддержку? Беспокойство? Может быть, и то, и другое.

Олоэйктин поднялся, и голоса вокруг стихли.

— Мы собрались, чтобы обсудить вести, принесённые торговцами, — начал он, и его голос, глубокий и звучный, легко достигал даже дальних рядов. — Вести… тревожные.

Он помолчал, позволяя словам осесть.

— Все вы слышали рассказы. О падающих звёздах, которые оказались жилищами чужаков. О существах с розовой кожей, без хвостов, без цвату. О зверях, которые не живые, но двигаются и роют землю. Об огненных палках, которые убивают на расстоянии.

По кругу пробежал ропот — тихий, тревожный.

— Если раньше до нас доходили лишь смутные слухи, то сейчас эти слухи стали вестями. Я созвал совет, чтобы мы вместе решили, как относиться к этому. И что — если что-то вообще — нам следует предпринять.

Он снова сел, давая слово другим.

Первым заговорил сухощавый старейшина с морщинистым лицом и выцветшими узорами на коже. Иллидан знал его имя — Тса'хели, старейший из старейшин, помнивший ещё дедов многих из присутствующих.

— Я слышал эти истории, — сказал он, и его голос, хоть и ослабший от возраста, всё ещё нёс в себе вес авторитета. — Небесные демоны. Падающие звёзды. Огненные палки. — Он покачал головой, и его седые волосы качнулись вслед за движением. — Звучит как кошмар, рождённый лихорадкой. Или как сказка, которую рассказывают детям у костра, чтобы они не уходили далеко от деревни.

— Торговец утверждает, что его кузены видели это своими глазами, — возразила Цахик. Она не встала — это не было принято для шаманки во время совета — но её голос был твёрдым и спокойным.

— Кузены кузенов, — отмахнулся другой старейшина, грузный на'ви по имени Ака'тей, чей громкий голос, казалось, заполнял всё пространство под кроной хеликтора. — История прошла через сколько ртов? Пять? Десять? При каждом пересказе правда обрастает выдумками, как ствол дерева — лианами. К тому времени, когда история добирается до нас, от изначальной правды может не остаться ничего.

— Это справедливое замечание, — согласился Олоэйктин. — Но даже если половина рассказанного — преувеличение, оставшаяся половина всё равно вызывает беспокойство. Мы не можем просто отмахнуться.

— А что мы можем? — спросила женщина-старейшина с окраины. Её звали Мо'атей, и она была матерью шестерых детей, бабушкой двенадцати внуков. Её голос дрожал — не от слабости, а от сдерживаемого волнения. — Моя семья живёт ближе всех к тому направлению. Если эти… существа… движутся в нашу сторону, мы первые окажемся на их пути.

— Может, стоит откочевать подальше от странных мест? — предложил кто-то из задних рядов. — Уйти глубже в лес, подальше от их дорог?

Несколько голов кивнуло в знак согласия. Это было привычное решение, проверенное поколениями — когда приходила беда, племя снималось с места и уходило туда, где беды не было. Лес был огромен, места хватало всем.

— Это далеко, — добавил Тса'хели. — Много дней пути до мест, о которых говорил торговец. Может, оно нас вообще не касается? Может, эти существа займут своё место и останутся там?

— А может, и нет, — возразила Цахик.

Споры разгорелись, как огонь, в который подбросили сухих веток. Голоса перебивали друг друга, аргументы сталкивались, как потоки воды у речного порога. Иллидан слушал молча, ожидая своего момента.

Он знал, что, если заговорит слишком рано, его слова потеряются в общем шуме — или, что хуже, будут восприняты как попытка навязать своё мнение. Нужно было дождаться паузы, того момента, когда совет выдохнется и будет готов услышать что-то новое.

Этот момент наступил примерно через час, когда аргументы начали повторяться по третьему кругу, а голоса — уставать от собственного звучания.

Иллидан встал.

— Позвольте мне сказать, — произнёс он, и голоса стихли — не сразу, но постепенно, как затихает эхо в ущелье.

Олоэйктин посмотрел на него — долгим, оценивающим взглядом — и кивнул, давая разрешение.

Иллидан вышел в центр круга, на выложенные камнями площадку. Он чувствовал на себе взгляды — десятки взглядов, сотни глаз. Настороженные, любопытные, враждебные. Тсу'мо смотрел на него с нескрываемым презрением, его губы кривились в усмешке, которая говорила: «Ну давай, чужак, покажи нам, какой ты умный».

— Я знаю, что многие из вас мне не доверяют, — начал Иллидан прямо, не пытаясь смягчить слова. — И я понимаю почему. Я — чужак. Дух, занявший тело вашего соплеменника. Я пришёл ниоткуда, принёс с собой странные знания и ещё более странные способности. У вас есть все основания сомневаться в моих словах.

Он помолчал, давая этому признанию осесть, как оседает пыль после порыва ветра.

— Но я прошу вас выслушать. Я — воин, и у меня есть право говорить. Я прошу доверия — но лишь потому, что то, что я скажу, может определить будущее вашего племени. Будущее ваших детей и внуков.

Он опустился на колени — жест, который был одновременно практическим и символическим — и взял палку, лежавшую у края площадки. Разровнял землю перед собой, сметая мелкий мусор и камешки, создавая чистую поверхность для того, что собирался показать.

— Вот побережье на востоке, — он провёл длинную волнистую линию. Она получилась неровной, грубой, но достаточно узнаваемой. — Вот горы, — несколько острых пиков, поднимающихся к воображаемому небу. — Вот леса — наши леса. — Широкая заштрихованная область, занимавшая большую часть его импровизированной карты.

Старейшины подались вперёд, разглядывая рисунок. Некоторые из них, вероятно, никогда не видели местность изображённой таким образом — сверху, как видит её птица в полёте.

— Здесь, судя по рассказам торговца, высадились пришельцы. — Иллидан поставил точку на побережье, вдавив палку в землю. — Здесь они строят свои… жилища. Свою деревню, если хотите. — Он обвёл точку кружком. — Это их база. Их гнездо. Место, откуда они расползаются во все стороны.

— «Расползаются»? — переспросил Ака'тей. — Ты говоришь о них, как о насекомых.

— Я говорю о них так, как вижу их действия. — Иллидан не позволил себе раздражения. — Отсюда, — он провёл стрелку на запад, — они расширяются. Торговец сказал, что они роют землю и режут деревья. Это значит, что им нужны ресурсы — что-то из земли, древесина из леса. Они берут то, что им нужно.

— Как и мы, — заметил Тса'хели. — Мы тоже берём из леса то, что нам нужно.

— Мы берём столько, сколько нужно, и не больше, — возразил Иллидан. — И мы — часть леса, часть Эйвы. Эти существа — нет. Они берут всё, что могут взять, потому что для них этот мир — просто… место. Набор вещей, которые можно использовать.

Он провёл ещё одну стрелку, дальше на запад.

— Ресурсы в одном месте заканчиваются. Деревья срублены, земля выкопана, ничего не осталось. Что тогда? Они пойдут дальше. На запад. К новым лесам, новым месторождениям.

Он провёл последнюю стрелку — прямо к заштрихованной области, которая обозначала их территорию.

— Рано или поздно они придут сюда.

Тишина. Старейшины смотрели на карту, на стрелки, которые указывали на них, как копья врага.

— Не завтра, — продолжил Иллидан. — Может, не в этом году. Может, пройдут десятки и десятки лун, прежде чем они доберутся до нашего племени. Но они придут. Это… — он поискал слово, — …это неизбежно. Так работает захват территории. Так работает жадность существ, которые не знают слова «достаточно».

— Откуда тебе знать, как это работает? — голос Тсу'мо прорезал тишину, как острый камень. — Откуда ты вообще знаешь такие вещи?

Иллидан посмотрел на него — спокойно, без вызова.

— Потому что я видел это раньше. В другом мире. В другой жизни. — Он обвёл взглядом совет. — Я командовал армиями. Я планировал вторжения. Я знаю, как думают те, кто приходит взять чужое. Я знаю их логику, их методы, их слабости.

Молчание стало ещё более тяжёлым, наполненным чем-то, похожим на страх пополам с недоверием.

— Ты говоришь так, — медленно произнёс Тса'хели, и его старые глаза смотрели на Иллидана с новым выражением, — как будто сам делал подобное. Как будто сам был… захватчиком.

Иллидан не отвёл взгляда.

— Был, — признал он. — В прошлой жизни. Я делал вещи, которыми не горжусь. Я был врагом для многих народов. Но это также значит, что я понимаю врага лучше, чем кто-либо из вас.

— И что ты предлагаешь? — спросил Олоэйктин после долгой паузы. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, как в тетиве натянутого лука.

— Готовиться, — ответил Иллидан просто. — Тренировать воинов — не для охоты, а для войны. Это разные вещи. Устанавливать связь с другими кланами, искать союзников. Изучать врага — его слабости, его ограничения.

Он указал на карту.

— Торговец сказал, что они носят жёсткую кожу, которая закрывает их полностью. Как панцирь жука или раковина речной твари. Это значит, что без этой защиты они уязвимы. Наш воздух, вода, растения — что-то здесь для них опасно. Иначе зачем им такая защита?

— Это лишь догадка, — возразил Ака'тей.

— Разумная догадка. Никто не надевает доспехи без причины. Никто не закрывает лицо, если воздух безопасен. Их защита — это признание их слабости.

— Даже если так, — вступил другой старейшина, тощий на'ви с длинными руками мастера-плетельщика, — что мы можем против существ с огненными палками? Торговец сказал, что они убивают мгновенно, на расстоянии, недоступном для стрелы.

— Любое оружие имеет пределы, — ответил Иллидан. — Я видел подобное в своём мире. Громовые палки дворфов — народа, живущего в горах. Они тоже убивали издалека, громом и огнём. Но они были медленными. После каждого выстрела нужно было время, чтобы выстрелить снова. И они не работали во время дождя — вода гасила то, что давало им силу.

— Ты предполагаешь, что оружие этих существ работает так же?

— Я предполагаю, что у любого оружия есть слабости. Наша задача — найти их. И использовать.

Он выпрямился, поднимаясь с колен.

— Но главное — нам нужно действовать сейчас, пока есть время. Каждый день промедления — это день, который мы теряем. Каждая луна — это луна, за которую они становятся сильнее, расширяют свою территорию, строят новые жилища. А мы остаёмся такими же, как были.

Он замолчал, давая словам впитаться в сознание слушателей.

Первым заговорил Олоэйктин — и его слова были как холодная вода на разгорающийся огонь.

— Ты рисуешь страшную картину, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Но… они далеко. Много дней пути. Много лун, может быть, много лет до того, как они доберутся сюда — если вообще доберутся.

Он обвёл взглядом совет, ища поддержки.

— И Эйва защищает свои земли. Она защищала их всегда. Наши предки доверяли ей — и выживали. Может, нам стоит довериться ей и сейчас?

Несколько голов кивнуло. Иллидан видел, как напряжение на лицах старейшин сменяется облегчением — им предлагали знакомый выход, привычное решение. Доверься Эйве. Жди. Надейся.

— А если она не защитит? — Иллидан знал, что рискует, задавая этот вопрос. Но отступать было уже поздно. — А если этим существам всё равно? Они не чувствуют связи с Эйвой. Для них она — просто планета. Камень, на котором растут деревья. Они не слышат её голос, не видят её сеть. Они слепы и глухи ко всему, что делает этот мир живым.

— Богохульство!

Тсу'мо вскочил на ноги, его лицо исказилось от гнева.

— Вы слышите его?! Он говорит, что Эйва бессильна! Что она не защитит своих детей! Это дух зла, пришедший сеять раздор, разрушать веру, ослаблять нас изнутри!

Несколько голосов поддержали его — нервных, испуганных. Иллидан видел страх в глазах слушателей, но это был не страх перед угрозой, о которой он говорил. Это был страх перед тем, что он говорил — перед словами, которые ставили под сомнение основы их мировоззрения.

— Я не говорю, что Эйва бессильна, — Иллидан повысил голос, перекрывая ропот. — Я говорю, что нельзя полагаться только на её защиту. Что нужно быть готовым защитить себя самим. Это не неверие в Эйву — это уважение к тому, что она дала нам. Руки, чтобы сражаться. Разум, чтобы планировать. Волю, чтобы не сдаваться.

Но его слова уже тонули в волне возражений. Тсу'мо продолжал говорить — громко, страстно, обращаясь не к Иллидану, а к совету:

— Он хочет власти! Разве вы не видите? Он хочет стать военным вождём, командовать воинами, вести нас на войну, которой не существует! Он использует страх, чтобы получить то, чего не может получить иначе!

— Тсу'мо, — голос Олоэйктина был резким, — у тебя нет права голоса на этом совете.

— Но у меня есть право говорить правду! Этот… этот злой дух отравляет наше племя с того дня, как появился! Он убил палулукана — священного зверя! Он учит наших молодых странным вещам! Он…

— Достаточно! — Олоэйктин поднял руку, и Тсу'мо замолчал, хотя его тело всё ещё дрожало от ярости. — Мы выслушали все мнения. Теперь — голосование.

Голосование было быстрым — слишком быстрым, подумал Иллидан. Как будто решение было принято ещё до начала обсуждения, и всё остальное было лишь формальностью.

— Кто за то, чтобы принять предложения духа-воина и начать подготовку к возможной угрозе?

Три руки поднялись. Цахик — её лицо было непроницаемым, но в глазах горела тихая решимость. Молодой старейшина, чей сын видел торговцев — он смотрел на карту, нарисованную Иллиданом, как на что-то, чего не хотел бы видеть, но от чего не может отвести взгляд. И Мо'атей, старуха с восточной окраины — её голос дрожал, когда она поднимала руку, но рука была твёрдой.

Три голоса. Из восьми.

— Кто против?

Пять рук. Тса'хели. Ака'тей. Мор'кан. И ещё двое, чьих имён Иллидан не запомнил — неважно, результат был бы тем же.

Большинство.

— Решено, — объявил Олоэйктин, и в его голосе Иллидан уловил нотку облегчения — тщательно скрываемую, но различимую для того, кто умел слушать. Вождь не хотел этого конфликта. Не хотел перемен. Не хотел готовиться к войне, которая казалась далёкой и нереальной. Голосование дало ему оправдание для бездействия.

— Мы продолжаем жить как раньше. Если ситуация изменится, если угроза станет реальной — мы откочуем глубже в лес, как делали наши предки. Эйва защитит нас.

Иллидан смотрел на вождя, и что-то в его груди сжалось — знакомое, горькое ощущение. Он видел это раньше. Слышал эти слова — не эти конкретные, но такие же по сути. «Угроза далеко. У нас есть время. Боги защитят нас.»

— А если откочёвывать будет некуда? — спросил он тихо. — Если они займут весь лес? Если каждое место, куда вы уйдёте, станет следующим местом, которое они захотят взять?

Олоэйктин посмотрел на него — долгим, усталым взглядом.

— Тогда мы будем решать эту проблему, когда она возникнет. Не раньше.

Совет был окончен.

Иллидан вышел из круга, чувствуя взгляды на своей спине — любопытные, враждебные, испуганные. Грум поднялся и потрусил следом, его полуслепые глаза настороженно следили за толпой.

Он шёл, не разбирая дороги, и его ноги сами несли его прочь от деревни, от общества, от их слепоты и страха. Знакомый вкус во рту — горький, металлический. Вкус поражения.

Он снова оказался прав. Снова видел то, чего не видели другие. Снова пытался предупредить — и снова его не послушали.

История повторялась с издевательской точностью. Десять тысяч лет назад он предупреждал эльфов о Легионе — его называли параноиком, изгнали, заточили в темницу. Когда Легион пришёл — было уже слишком поздно для многих. Потом он предупреждал о Короле-Личе — его снова не слушали — и снова, и снова, один и тот же круг.

Теперь — здесь. Новый мир, новое тело, новое племя. И та же самая стена непонимания.

Его ноги привели его к тренировочной поляне. К манекену, который он сам сделал месяцы назад — грубая фигура из соломы и ветвей, привязанная к деревянной раме. Следы бесчисленных ударов покрывали её поверхность.

Иллидан остановился перед ней.

И ударил. Кулак врезался в солому с глухим хрустом. Манекен качнулся на своей раме, но устоял. Он ударил снова. И снова. И снова.

Каждый удар был выплеском ярости, которую он не мог показать на совете. Ярости на старейшин, которые предпочитали закрывать глаза на очевидное. На Олоэйктина, который выбрал лёгкий путь — путь бездействия, прикрытого словами о доверии к Эйве. На Тсу'мо, чья ненависть ослепляла его сильнее, чем слепота ослепляла Грума в младенчестве.

На самого себя — за то, что снова оказался в этой ситуации. За то, что снова не смог убедить. За то, что слова, которые должны были спасти, снова отскочили от стены непонимания, как стрелы от камня.

Манекен трещал под его ударами. Солома летела в стороны, ветви ломались, верёвки, скреплявшие конструкцию, лопались одна за другой. Иллидан не останавливался. Бил и бил, пока манекен не разлетелся на куски — голова откатилась к корням дерева, туловище разорвано пополам, руки-ветки сломаны и расщеплены, разбросаны по траве. Даже крепкая рама из железного дерева была расколота на несколько частей.

Он стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша, глядя на свои руки. Костяшки были сбиты в кровь — синяя кровь на'ви запеклась на суставах. Боль была далёкой, приглушённой — адреналин всё ещё бурлил в крови. В линии его плеч читалось напряжение, которое не отпустило даже после того, как манекен был уничтожен. Это было напряжение того, кто хотел продолжать бить, но у кого закончились цели.

— Чувствуешь себя лучше?

Он обернулся.

Цахик стояла на краю поляны, опираясь на свой посох. Её лицо было спокойным, почти безмятежным.

— Нет, — ответил Иллидан честно. Его голос был хриплым.

— Не думала, что будет лучше, — сказала Цахик спокойно. Она подошла ближе, осторожно переступая через обломки. — Ярость — как огонь. Она сжигает то, что под рукой, но не гасит того, что её породило.

— Они не послушали, — сказал он, и в этих простых словах было что-то надломленное. — Я показал им карту. Объяснил логику. И они посмотрели на меня… как на безумца.

— Ты ударил в скалу и удивляешься, что скала не сдвинулась, — сказала Цахик. — Твои слова были острыми, как осколки обсидиана. Они ранили слух, прежде чем успели достичь сердца.

— Я говорил, как умею, — пробормотал Иллидан.

— Я знаю. — Она кивнула. — Ты говорил как воин с воинами. Но они — не армия. Они — семьи. Матери, которые боятся за своих детей. Отцы, которые надеются, что их сыновьям не придётся сражаться. Старики, которые видели достаточно смертей. Ты дал им страх — и они отвернулись от него. Отвернулись от тебя.

Иллидан молчал. Она была права — и это делало её слова ещё более горькими.

— Тогда как мне говорить? — спросил он, и в его голосе была не ярость, а что-то более уязвимое. — Как донести правду до тех, кто не хочет её слышать?

Цахик смотрела на него долгим, оценивающим взглядом, как будто взвешивая его на невидимых весах.

— Твои слова, — сказала она наконец, — острые, как осколки, застряли во мне. Они не прошли мимо — они вонзились глубоко. Я видела твою уверенность. Ты знаешь. Ты действительно знаешь то, о чём говоришь. Я чувствую это.

Она замолчала, давая словам осесть.

— Но знание в твоей голове — это одно. Знание, которое другие могут увидеть и почувствовать — это другое. Слова… слова — не всегда правильный путь. Иногда нужно показать. Дать почувствовать. Сделать далёкое — близким, абстрактное — реальным.

— Как?

Цахик помолчала ещё мгновение. Вечерний свет золотил её лицо.

— Покажи мне, — сказала она наконец. — Не словами. Покажи Эйве. Соединись с Нейралини, открой свой разум и покажи то, что знаешь. То, что видел. То, что несёшь в себе.

Иллидан почувствовал, как его сердце пропустило удар.

— Показать… воспоминания?

— Да. Если Эйва увидит то, что видишь ты — она поймёт. А если поймёт она… — Цахик коснулась своего посоха, — …тогда я смогу говорить от её имени. И мой голос — голос шаманки — услышат даже те, кто закрыл уши для твоих слов.

Иллидан смотрел на неё, пытаясь понять, что она предлагает.

— Это… значит открыться. Показать часть себя. Вещи, которые…

— Которые ты предпочёл бы скрыть? — Цахик кивнула. — Я понимаю. Но если хочешь, чтобы тебе поверили — придётся рискнуть. Доверие не даётся бесплатно. Его нужно заслужить. И иногда цена за доверие — уязвимость.

Она развернулась и пошла прочь, оставляя его среди обломков манекена и собственных сомнений.

— Подумай об этом, — бросила она через плечо. — Но не думай слишком долго. Время — река, которая течёт только в одну сторону.

Иллидан остался на поляне ещё долго после того, как Цахик ушла.

Он сидел на поваленном бревне, глядя на разбросанную солому и щепки, и думал о её словах. О том, что она предлагала. О том, чем он рисковал.

Показать свои воспоминания через Нейралини означало показать Эйве — и Цахик — кто он такой на самом деле. Не «дух-воин», не «чужак в теле Тире'тана».

Иллидана Ярость Бури.

Предателя своего народа. Того, кто выпил воды из Колодца Вечности, чтобы получить силу. Того, кто создал второй Колодец, нарушив клятву. Того, кто провёл десять тысяч лет в темнице под землёй. Того, кто поглотил Череп Гул'дана и стал наполовину демоном. Того, кто командовал армиями Иллидари, сражался с Королём-Личом, правил Запредельем.

Все его войны. Все его поражения. Все его преступления. Всё, что делало его тем, кем он был — и чего он больше всего боялся показать.

Это было… пугающе. Он провёл тысячи лет, строя стены вокруг своего прошлого. Теперь ему предлагали эти стены разрушить. Добровольно.

Но альтернатива — молчать и ждать, пока угроза станет очевидной для всех — была ещё страшнее. Потому что он знал, чем заканчивается ожидание. Он видел это слишком много раз.

Грум нашёл его там через час или около того — притрусил из деревни, очевидно почуяв его настроение через их связь. Палулукан устроился рядом, положив тяжёлую голову ему на колени, и издал тихий, вопросительный звук.

— Сложный выбор, — сказал ему Иллидан, машинально поглаживая чёрную шкуру. — Открыться и рискнуть быть отвергнутым — снова. Или молчать и смотреть, как всё катится к катастрофе — снова.

Грум посмотрел на него своими полуслепыми глазами. Его выражение было чем-то средним между «это очевидно» и «ты думаешь слишком много, хозяин».

— Ты прав, — Иллидан позволил себе слабую улыбку. — Выбора, по сути, нет. Есть только один путь — вперёд. Как всегда.

Он встал, и Грум поднялся следом, отряхиваясь.

— Пойдём искать Цахик. Нужно сделать это, пока я не передумал.

Грум издал одобрительный звук — или, по крайней мере, звук, который Иллидан решил интерпретировать как одобрительный — и потрусил рядом.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки расплавленного золота и пролитой крови. Впереди ждала ночь, Нейралини и разговор с планетарным сознанием, которое уже однажды едва не поглотило его.

Но Иллидан шёл вперёд, не оглядываясь. Он слишком хорошо знал цену промедления.

*** Больше глав и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)