Inside Delta Force

ОТРЯД «ДЕЛЬТА»

ИЗНУТРИ

История элитного контртеррористического подразделения Америки

Эрик Хейни

Главный сержант-майор в отставке

Random House

2002 г.

INSIDE DELTA FORCE

The Story of America’s Elite Counterterrorist Unit

By Eric Haney

Published by

Bantam Dell

A Division of Random House, Inc.

New York, New York

All rights reserved

Copyright © 2002 by Eric L. Haney

Перевод на русский язык © 2022 Сергей Бокарёв

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ 5

ПРОЛОГ 8

В САМОМ НАЧАЛЕ 11

ПОДГОТОВКА ОТРЯДА 75

НАВСТРЕЧУ БОЯМ 155

ЭПИЛОГ 257

ПОСЛЕ 11 СЕНТЯБРЯ 2001 ГОДА 260

БЛАГОДАРНОСТИ 262

ВВЕДЕНИЕ

Я кочевник, сын древнего рода кочевников. Бóльшая часть моей семейной линии состоит из шотландцев и ирландцев, — народа, произошедшего от той своеобразной смеси кельтов северных Британских островов и вторгшихся туда датчан и скандинавов. В результате появился безземельный, неграмотный, анархичный и воинственный народ, которым всегда было трудно, если не невозможно, управлять. Они были расой, которую британская Корона по праву считала опасными мятежниками, и, следовательно, десятки тысяч были сосланы в Новый Свет.

По прибытии в американские колонии эти люди бежали как можно дальше от государственного контроля, многие из них пересекли Голубые горы и рассеялись оттуда по территории, которая в конечном итоге стала высокогорьем на юге Соединенных Штатов, став первыми «переселенцами-колонистами» в американской истории. В своем новом доме эти отступники, как правило, путешествовали вместе со своими кланами, и довольно охотно вступали в брак и размножались с индейцами племен Чероки и Крик, жившими в регионе.

Насколько я могу судить, обе стороны моей семьи были безземельными издольщиками и горцами. Об их происхождении нет никаких письменных свидетельств, потому что мои родители были первыми из нашего рода, кто научился читать и писать и владел небольшой собственностью. Унаследованное богатство может быть чем-то легко растраченным, но унаследованная бедность — это наследие, которое почти невозможно потерять.

Что я получил от этой линии? Вещи, которые я считаю очень ценными: хороший природный ум и хорошее крепкое тело. Чувство независимости и осознание того, что где бы я ни был, это и есть мой дом. Чувство юмора. Чувство личной чести, которое приводит к обидчивости, свойственной нашему народу. Мы легко обижаемся и склонны к насилию, когда нас обижают. Когда честь — единственное, что у вас есть, вы стремитесь защищать его любой ценой.

Я унаследовал чувство жажды странствий и любопытство к окружающему миру. Унаследовал воинственный настрой; мы всегда были хорошим материалом для военной службы, если были должным образом дисциплинированы и воспитаны. Приобрел чувство духовности, а не «религии», что сослужило мне хорошую службу, особенно в трудные времена. Я уверен в себе и жизнерадостен. Моя психика способна к самоочищению. Я люблю жизнь.

Я вырос в пятидесятые и шестидесятые годы в горах северной Джорджии. Тогда это была часть «третьего мира», и некоторые говорят, что это все еще так. Электричество пришло в наш дом, когда я был маленьким мальчиком. Внутренняя сантехника появилась несколько лет спустя.

Хотя у меня есть неплохой врожденный интеллект, я никогда не получал никаких указаний в школе и часто бывал равнодушным учеником. Но я любил читать и поглощал все свои учебники в начале года, а затем после этого не напрягался, предпочитая бродить по горам, охотиться, рыбачить и исследовать окрестности.

Я смог стать первым из своей семьи, кто окончил среднюю школу, и для нас это считалось довольно хорошим достижением, так как наши ожидания были не очень высоки. Дело не в том, что мои родители были против образования, дело в том, что ни один из них не пошел дальше начальной школы, и у них просто не было возможности или понимания, чтобы помочь.

Хотя мы, возможно, и не были учеными, мы знали, как поступить на военную службу. Я вырос, слушая военные истории и рассказы своей семьи и друзей, и был полон решимости присоединиться к ним, как только смогу. Я завербовался в армию весной 1970 года, еще учась в средней школе, с датой прибытия на службу сразу после ее окончания. И влюбился в армию, как только столкнулся с ней.

Я стал профессиональным солдатом, и таким буду до самой смерти. Армия — это профессия, которая запечатлевается в душе и заставляет вас навсегда смотреть на мир и все человеческие усилия через уникальный набор ментальных фильтров. Чем глубже и интенсивнее переживание, тем горячее клеймо и тем глубже оно погружается в вас. Я был опален им до глубины души.

На протяжении двадцати лет я служил Америке в самых требовательных и опасных подразделениях Армии Соединенных Штатов. Как боевой пехотинец, как рейнджер и, в конечном счете, как сотрудник-основатель и восьмилетний ветеран сверхсекретного антитеррористического подразделения сухопутных войск, отряда «Дельта».

Близкий жестокий бой накладывает на каждого человека, который проходит через этот опыт, слой черствости. У некоторых мужчин их души оказываются внутри этих накопленных слоев в ловушке, и они остаются крепко замкнутыми внутри самих себя, неспособные или не желающие выходить за пределы этой твердой защитной оболочки.

У других этот эффект прямо противоположен. Это покрытие становится похожим на зеркало, выделяющее и увеличивающее то, что действительно важно в жизни. Каждое ощущение становится драгоценным и восхитительным, даже самое болезненное. Иногда особенно болезненное. Я чувствую, что именно так и повлиял на меня мой опыт.

Я ненавижу разрушительность и бессмысленность войны, но мне нравится это ощущение. В бою человеческая натура предстает в абсолюте — в ее самом лучшем или самом худшем проявлении. Нет никаких промежуточных звеньев. Ни у кого нет места, чтобы спрятаться.

Война также научила меня тому, что в каждом из нас содержатся все составляющие человека. В той или иной мере мы все трусы и храбрецы, воры и честные люди, эгоистичные и бескорыстные, симулянты и чемпионы, ласки и львы. Единственный вопрос заключается в том, какое количество каждого ингредиента мы позволяем — или заставляем — доминировать в нашем существе.

В бою победителей не бывает. Победители просто теряют меньше, чем побежденные. Одна сторона может навязывать свою волю другой, но в этом процессе нет ничего благородного или добродетельного. Людей убивают и калечат, разрушают дома и общины, разрушают жизни, семьи распадаются и развеиваются по ветру — и всего несколько лет спустя мы едва можем вспомнить, почему.

Над моим столом висит фотография, сделанная в 1982 году, — эскадрон «B» моего старого подразделения, отряда «Дельта». Это одна из немногих групповых фотографий, когда-либо сделанных в нашей организации. На нем изображена группа закаленных в спецоперациях ветеранов боевых действий. На протяжении следующего десятилетия почти каждый мужчина на этой фотографии будет ранен по крайней мере один раз, а некоторые и несколько раз. Многие будут ранены или искалечены на всю оставшуюся жизнь. Несколько человек будут убиты в бою. Все мы полны воспоминаний о тех временах и событиях, и все мы лучше подходим для подобного опыта.

Это моя история об этом опасном, но увлекательном мире, увиденном моими глазами и пережитом на собственной шкуре, рассказанная настолько честно и правдиво, насколько я смог. Больше я ничего не могу сделать.

И в честь моих павших товарищей я не могу сделать меньшего.

ПРОЛОГ

На протяжении 1970-ых годов Соединенные Штаты стали излюбленным мальчиком для битья для любой террористической группы, достойной своего названия. Террористы поняли, что американские интересы могут быть подвергнуты атаке во всем мире и практически безнаказанно, и по мере того, как шло десятилетие, темп и серьезность нападений усиливались все больше. Америка, этот гигант, напоминающий Гулливера, была истощена войной во Вьетнаме, оказалась неспособной и не обладала достаточной волей, чтобы прихлопнуть террористических лилипутов.

В течение многих лет голос полковника спецназа Чарли Беквита был гласом вопиющего в пустыне, кричащем о террористической угрозе, стоящей перед страной, и о том, что необходимо предпринять, чтобы эффективно ей противостоять. Он видел необходимость иметь в составе американских вооруженных сил компактную, высококвалифицированную и универсальную боевую единицу, способную предпринимать и проводить трудные и необычные «специальные» операции.

Созданное по образу организации британских коммандос, Специальной Авиадесантной Службы (SAS), такое подразделение могло бы стать хирургическим инструментом, который мог бы использоваться по первому уведомлению для решения задач, выходящих за рамки обычных боевых действий.

Упорство Беквита сыграло свою роль и запустило маховик процессов, которые, в свою очередь, и привели к созданию такого подразделения. Однако формирование такой организации внутри закостенелой армейской иерархии оказалось задачей не менее сложной, чем избрание Папы Римского.

Как правило, в армии ненавидят изменения — и никто не ненавидит изменения больше, чем те, кто извлекает наибольшую выгоду из своего статус-кво: армейские генералы. Однако время от времени рождаются инновационные мыслители, которые также носят большие звезды на своих погонах, и громкие и постоянные призывы полковника Беквита о необходимости создания национального антитеррористического подразделения нашли двух своих высокопоставленных единомышленников: генералов Боба Кингстона и Эдвина «Шай» Мейера.¹

Кингстон служил в Форт-Брэгг, в Северной Каролине, и он с готовностью воспринял идею Беквита, разглядев возможности, которые давало новое подразделение. Но он знал, что попытка пробиться с такой идеей сквозь армейскую бюрократию будет походить на прогулку по минному полю, — тебя может убить на нем тысячью разными способами.

Чтобы добиться здесь прогресса, требовался кто-то, обладавший незаурядной силой и отличным знанием военной и политической машины Вооруженных сил, и таким человеком стал «Шай» Мейер.

Генерал Мейер служил на должности заместителя начальника штаба сухопутных войск, и ходили слухи, что вскоре он может заменить на посту своего начальника. Беквит и Кингстон поделились с Мейером своей идеей о создании контртеррористических сил и сразу же поняли, что они ломятся в открытую дверь. Оказалось, что у Мейера тоже были подобные идеи, и теперь три человека с энтузиазмом делились своими мыслями на эту тему. Необходимость этого была очевидна, но создание подразделения с чистого листа должно было стать чрезвычайно трудным.

Поначалу они должны были определить, задачи какого рода предстоит выполнять их будущему подразделению, поскольку характер выполняемых задач определяет размер подразделения. Выяснив это, они уже могли сформировать организационно-штатную структуру подразделения, которая определяла его состав, численность, вооружение, технику и военное имущество. А законченное штатное расписание позволяло им планировать исходный бюджет и последующие ежегодные затраты.

Как только их «соломенный человек» был создан, Мейер, пользуясь своим положением в Пентагоне начал «копать» в поиске финансирования и нужных людей. Это может оказаться для вас неожиданностью, но в армии нет «безработного» личного состава, который слоняется без цели, — каждое воинское формирование имеет штатную численность, и каждый военнослужащий штатно входит в состав какого-либо подразделения, пусть даже он там в данный момент не служит. Однако иногда существуют подразделения, которые являются «живыми» на бумаге, но фактически уже не существующие, а людей, числящихся в этих подразделениях на бумаге, задействуют в других местах. Мейер обнаружил достаточно много таких формирований, чтобы укомплектовать организацию своей мечты, и кроме того, нашел достаточно неиспользованных денежных средств, чтобы вдохнуть в нее жизнь.

Затем они провели месяцы в поиске ответов на вопросы «что если…», касающиеся их подразделения на бумаге. Они должны были предвосхитить любое возражение против их творения и быть в состоянии дать взвешенный, продуманный ответ на любой вопрос. Тщательно разыскивались союзники, влиятельные генералы, которые могли заблокировать формирование подразделения, ненавязчиво опрашивались на предмет их отношения к идее такого подразделения. Ничто и никогда не подавалось никому как конкретное предложение; для этого было еще слишком рано. В то время они просто хотели знать, кто был для них союзниками, а кто — противниками.

Но когда более могущественные генералы поняли, что новое подразделение не станет вторгаться на их территорию или перекачивать деньги из их бюджетов, то, по крайней мере, выказали свое уважение к такой идее, если не одобрение. С этим всем, трио Кингстона, Мейера и Беквита было готово представить свою идею. Формальный доклад с предложением о создании национального контртеррористического подразделения был представлен в Форт-Беннинге, на Конференции сухопутных войск летом 1977 года. Со всеми ухищрениями и политическими махинациями, осуществленными заранее, предложение было должным образом одобрено, а начальнику штаба сухопутных войск было рекомендовано сформировать подобное подразделение немедленно. А начальником штаба к тому времени уже был генерал Мейер.

Официально, жизнь Первому оперативному отряду Сил специального назначения «Дельта» была дана 21-го ноября 1977 г. Когда полковник Беквит был назначен командиром нового подразделения, он немедленно принялся за работу. Беквит подобрал нескольких сотрудников, нашел старое заброшенное здание в отдаленном уголке Форт-Брэгга, Северная Каролина, и начал «борьбу акушерки за жизнь новорожденного».

И это были далеко не легкие роды.

В САМОМ НАЧАЛЕ

Си-сто-тридцать катится по полосе,

Десантник-рейнджер с билетом в один конец.

Миссия невысказана, пункт назначения неизвестен,

Десантник-рейнджер никогда не вернется домой!

Речёвка рейнджеров

Транспортный самолет С-130 дергался и раскачивался из стороны в сторону, словно злобный бык на родео. «Это будет адская поездка, пока мы не выберемся из этого малыша», — подумал я, когда большая железная птица снизилась на высоту выброски. Затем самолет выровнялся, и подпрыгивание и дрожь, хотя все еще сильные, приобрели немного более предсказуемый темп.

Теперь пришло наше время. Едва способный двигаться, нагруженный весом парашюта, рюкзака, снаряжения и винтовки, я вскочил на ноги, подсоединил вытяжной фал парашюта к стальному тросу над головой и повернулся лицом к сорока другим рейнджерам, все еще сидящим на красных нейлоновых скамейках, проходившим по бокам и центру самолета.

Я посмотрел на выпускающего из ВВС, когда он говорил в микрофон, и стал ждать, когда загорится красный свет для прыжка. Затем, с внезапным свистом, за которым последовал оглушительный рев, он и его помощник сдвинули люки в открытое и готовое к прыжку положение. Ветер завывал в самолете и хлестал меня по ногам, когда я взглянул через весь отсек на своего помощника выпускающего, сержанта Элли Джонса. Тот кивнул, что готов, и все началось.

Я оглянулся на очередь ожидающих людей, сидевших передо мной, сильно ударил левой ногой по полу фюзеляжа, вскинул руки в воздух ладонями к ребятам и закричал во всю силу своих легких:

— Приготовиться!

Десантники отстегнули ремни безопасности, сосредоточили свое внимание на моем помощнике и на мне с другой стороны самолета и выпрямились на своих местах, готовые к следующей команде.

— Внешняя корабельная группа, встать! — крикнул я, указывая на людей, сидевших у борта самолета. Они с трудом поднялись на ноги, несмотря на дикую качку самолета, и когда они встали в очередь лицом ко мне, я продолжил отдавать предпрыжковые команды.

— Внутренняя корабельная группа, встать! — Я указал вытянутыми руками на людей, все еще сидевших на сиденьях по центру. С помощью своих стоящих товарищей они поднялись на ноги, и две группы выстроились в одну непрерывную линию.

Самолет теперь подпрыгивал и дребезжал, как старый грузовик, несущийся по грязной дороге, покрытой досками, и это все, что могли сделать люди, чтобы сохранить равновесие. «Надеюсь, никого не начнет тошнить. Если они это сделают, это распространится, как лесной пожар, и полы станут скользкими и опасными». Но это была группа опытных парашютистов, никого не вырвало, хотя теперь, когда мы были на предпрыжковом курсе, полет становился все хуже.

— Присоединить фал! — сказал я, вытянув руки высоко над головой и согнув указательные пальцы.

Из-за ревущего потока, доносившегося из открытых дверей, мои команды и мой голос могли слышать только первые несколько человек в очереди, но все могли видеть сигналы жестами, дублирующие предпрыжковые команды, — это был код, который они знали наизусть. Все парашютисты одновременно отсоединили свои карабины от верхней части своих запасных парашютов, защелкнули их на стальном тросе, проходящем по всей длине фюзеляжа, и протянули страховочный тросик через скользящий замок.

Я скользил пальцами взад и вперед по воображаемым стальным тросам.

— Проверить фал!

Каждый человек проверил свой собственный фал, а затем фал человека, стоявшего перед ним. Это была решающая проверка; неправильно присоединенный фал мог вас убить.

Преувеличенными движениями я похлопал себя по груди обеими руками.

— Проверить снаряжение!

Каждый рейнджер проверил свой шлем, запасной парашют, рюкзак и спусковой трос, а также свое оружие, убедившись, что все надежно и правильно закреплено.

Я заложил сложенные ладони за уши и крикнул:

— Доложить о готовности!

Начиная с последнего человека в хвосте самолета, ответ пришел по очереди, каждый рейнджер хлопал по заднице человека перед ним и кричал ему в ухо:

— Порядок!

Сначала я слабо расслышал приглушенный ответ, но он набирал силу и скорость по мере того, как звук поднимался по цепи, пока человек прямо передо мной не выбросил руку со сложенными в круг пальцами: «Порядок!», — топнул ногой по алюминиевому полу и крикнул:

— Все в порядке!

Теперь я повернулся к открытому люку. Проверил, надежно ли мой рюкзак привязан к подветренной ноге. Затем я крепко ухватился правой рукой за проем и провел левой рукой по другому краю люка, убедившись, что там нет острого края, который мог бы перерезать фал. Затем пнул боковые замки платформы для прыжков и топнул по ней одной ногой, чтобы убедиться, что она надежно закреплена.

Убедившись, что с люком все в порядке, я выдвинул ноги вперед, зацепился носками за внешний край платформы и, ухватившись побелевшими костяшками пальцев за раму, выгнул спину и вытолкнул все свое тело за пределы самолета, чтобы выполнить первую проверку безопасности.

Ветер со скоростью 120 миль в час рвал мою одежду и снаряжение и пытался вырвать самолет из моих слабых рук, но я держался решительно. У меня все еще была работа, которую нужно было выполнить, и мы были в милях от зоны высадки.

Сначала я посмотрел вперед, чтобы сориентироваться, а затем проверил положение других самолетов. Потом посмотрел вверх, чтобы убедиться, что над нами никого нет, и в тыл, чтобы убедиться, что там тоже никого нет. Наш самолет шел крайним, и я был рад видеть остальных птиц на своих местах. Я немного наклонил голову, чтобы края моего шлема помогли закрыть глаза от ветра, а затем сосредоточился на земле впереди, пока выискивал контрольные пункты, которые подсказали бы мне, что мы приближаемся к Форт-Стюарту, штат Джорджия, и площадке приземления Тейлорс-Крик.

Вдалеке впереди я заметил огромную посадочную площадку, выглядевшую как прямоугольник из белого песка и кустарника в бесконечном зеленом лесу. Я наблюдал за ее неуклонным приближением, и когда она оказался прямо перед носом самолета, я протиснулся обратно внутрь, указал на открытый люк и крикнул первому человеку в очереди фразу, которая волнует каждого десантника:

— Стать в люк!

Человеческая энергия в самолете затрещала, когда солдат бросил свой фал в мою ожидающую руку, поставил ноги на платформу для прыжков и ухватился за внешнюю сторону дрожащего проема. Колени согнуты, как рычаги, руки напряжены, он пристально смотрел прямо в продуваемую ветром и воющую дверь, ожидая окончательной команды. Восемнадцатилетний рядовой первого класса Рики Мэги был самым молодым парашютистом в самолете, но он демонстрировал стойкое мужество опытного бойца.

Я держал его за ремни парашюта и осматривал переднюю часть его груди, когда зона высадки скользнула под брюхо самолета, затем я оглянулся внутрь как раз вовремя, чтобы увидеть, как красный свет погас и на его месте загорелся зеленый.

Это было так, как будто кто-то щелкнул выключателем. Моя правая рука почувствовала электрический разряд, когда я резко дернул ее вперед, больно шлепнул прыгуна по задней части бедра и крикнул ему в ухо:

— Пошел!

Он выскочил за люк, как будто в него выстрелили из автоматической пушки, в то время как позади него человеческая конвейерная лента свежих «боеприпасов» устремилась к открытому проему.

Шлепок, «Пошел!»; Шлепок, «Пошел!»; Шлепок, «Пошел!»

Быстро сокращающаяся шеренга людей исчезла из виду, когда бешено мчащийся самолет на высоте тысячи футов над землей извергнул свой человеческий груз в воздух. «Будто крабы из чрева кита». Когда крайний человек бросился в пространство, я выглянул из самолета и снова посмотрел на спускающихся парашютистов, чтобы убедиться, что никто не повис на самолете и не был утащен до смерти.

Убедившись, что все в порядке, я посмотрел на своего помощника в другом проеме, который делал то же самое. Он крикнул мне:

— Сзади чисто!

Я показал ему большой палец и ответил:

— Чисто! — затем указал на него пальцем и крикнул: — Пошел!

Он повернулся к люку, поколебался долю секунды, необходимую, чтобы занять хорошее положение на выходе, а затем скрылся из виду. Я быстро выглянул наружу и вниз, чтобы убедиться, что его парашют раскрылся над головой, взглянул на все еще горевший зеленый индикатор прыжка и вылетел за дверь на полный поток воздуха.

Сгруппированное положение тела. Ступни и колени прижаты друг к другу, руки сжимают концы запасного парашюта, голова опущена, подбородок прижат к груди, я начал счет.

«Одна тысяча! Две тысячи!» Сильный рывок за спину, когда парашют вышел из ранца. «Три тысячи!» Сопротивление вытянутого, но все еще нераскрытого парашюта действовало как воздушный тормоз, немедленно замедляя мое движение вперед, наклоняя мою спину к земле, и я наблюдал, как хвост самолета проплыл над носками моих ботинок.

«Четыре тысячи!» Парашют раскрылся. Ноги снова указывали на землю, я проверил купол. Выглядело хорошо. Никаких разрывов на зеленой ткани, все стропы на своих местах. «И после оглушительного шума внутри самолета, мир внезапно погружается в тишину».

Я схватился за ручки строп управления и опустил их до уровня своего шлема, быстро оглядываясь в поисках других парашютистов. «Ах, как много чистого воздуха». Я проверил направление дыма на площадке высадки, а затем отпустил парашют, чтобы также определить направление ветра здесь. Я позволил куполу развеваться по ветру; я был далеко от места сбора и хотел, чтобы парашют доставил меня как можно ближе.

В двухстах футах над землей я согнул колени, чтобы у моего рюкзака был пандус, с которого можно было бы соскользнуть. Я наклонился, потянул за быстросъемные язычки к рюкзаку и почувствовал, как он свободно падает, пока с рывком не достиг конца двадцатифутового фала. Высокие сосны Джорджии на краю площадки приземления лениво поднимались вверх, и когда я оказался на одном уровне с их вершинами, я развернулся куполом к ветру и приготовился приземлиться.

«Сдвинь винтовку так, чтобы она не была у тебя под мышкой, иначе она согнет ствол и вывихнет тебе плечо, когда ты свалишься на землю. Ноги слегка согнуты, ступни и колени вместе, локти перед лицом, руки на уровне верхней части шлема… и расслабься». Теперь земля понеслась навстречу с поразительной скоростью, рюкзак ударился об нее с глухим стуком. «Расслабься, расслабься, расслабься…»

На скорости двадцать два фута в секунду я совершил сотрясающий удар о землю. Подушечки ступней, икры, бока бедер, задница и задняя часть плеч соприкасаются с поверхностью в отработанной последовательности качения, которая распространяет энергию контролируемого удара по всей длине моего тела. Будто издалека, я услышал, глухой стук и звон снаряжения, когда мы с моим грузом завершили наш короткий полет и внезапную посадку. А потом все было кончено.

Все по-прежнему работает. И любая посадка с парашютом хороша, если вы можете встать и уйти. Я остановился передохнуть, освободился от ремней и побежал к куполу, чтобы загасить и убрать его прежде, чем порыв ветра сможет снова его наполнить. Я быстро засунул свой парашют в сумку, надел снаряжение и быстрым шагом отправился к своей роте.

Сегодня у нас было редкое и неожиданное угощение. После учений мы обычно маршировали по дороге двадцать миль от площадки высадки обратно в казармы. Но мы возвращались после долгого и трудного месяца в джунглях Панамы, и нам предстояло много работы по чистке и сдаче оружия и снаряжения, поэтому вместо этого полковник отвез нас в лагерь на грузовиках.

Четыре часа спустя все было учтено и возвращено на свои места. Строй замер по стойке смирно, первый сержант крикнул: «Разойдись! — и с громоподобным криком: «Йухуу!» — 158 человек из роты «Чарли», 1-го батальона рейнджеров, были отпущены на заслуженные трехдневные выходные.

Я наблюдал, как мой взвод немедленно распался на отдельных людей и небольшие группы приятелей, и уже собирался уходить, когда Гленн Моррелл, главный сержант-майор батальона, подозвал меня к себе.

— Сержант Хейни, я хочу, чтобы вы явились в комнату для совещаний батальона и встретились кое с кем, кто хотел бы с вами поговорить.

— Конечно, сержант-майор, — сказал я. — А кто это?

— Он мой старый друг, и я думаю, что то, что он хочет вам сказать, вас может заинтересовать, — ответил он с кривой улыбкой, которая обычно украшала его суровое лицо. — Он ждет вас прямо сейчас.

— Будет исполнено, сержант-майор! Уже в пути!

И, отдав честь, я быстро двинулся в направлении штаба батальона.

Я подумал о мире сержант-майора Моррелла. Практичный, но глубоко вдумчивый человек, он представляет собой очень редкое сочетание действия и интеллекта.

Моррелл пришел к нам в прошлом году после того, как Генри Каро, наш предыдущий сержант-майор, погиб во время прыжка с парашютом. С такой репутацией трудного места службы, какая была у нашего батальона, к нам не пришел бы никакой другой сержант-майор в армии. Когда Моррелл услышал, что ни один сержант-майор, имеющий квалификацию рейнджера, не согласится на подобное назначение, он вызвался добровольцем и в возрасте сорока двух лет поступил в школу рейнджеров, чтобы получить должность главного сержант-майора. Он был тверд, как клюв у дятла, и я его очень уважал. Если он хотел, чтобы я встретился с самим Вельзевулом, то я был уверен, что это только к лучшему.

Встреча в комнате для совещаний оказалась интервью, проводимым с целью привлечь меня к прохождению отбора для поступления на службу в новое подразделение, которое формировалась в Брэгге, и слухи о котором ходили в армии. Человек, с которым я разговаривал, оказался высоким и широкоплечим, с темными, тщательно зачесанными волосами, с пронзительными карими глазами и стальными нотками в голосе. Он был одет в гражданскую одежду, не назвал свое имя, и практически ничего не сообщил о своей организации. Как выяснилось позднее, это был сержант-майор Уильям «Кантри» Граймз — человек, отобранный полковником Беквитом на должность своего главного сержант-майора.

Перед ним на столе лежало мое личное дело, и он время от времени заглядывал в него, пока мы говорили о моей карьере, о подразделениях, в которых я служил, и о задачах, которые я выполнял до этого момента. Он сказал мне, что у меня есть уникальный шанс стать одним из первых военнослужащих в подразделении, уникальном для Армии США — первом подразделении страны по борьбе с международным терроризмом.

Первоначальные требования были таковы:

Минимальный возраст двадцать два года;

Минимальный срок службы четыре года и два месяца;

Минимальное воинское звание штаб-сержант;

Нужно успешно проплыть 100 метров в ботинках и полевой форме одежды и успешно сдать нормативы по физической подготовке для рейнджеров/сил спецназа;

Нужно успешно сдать армейский тест на профпригодность на уровне не менее 110 баллов;

Отсутствие судимостей;

Отсутствие дисциплинарных проблем.

Единственное, что еще сообщил мне Граймз, так это то, что если меня примут, то я могу рассчитывать на тяжелую работу, много опасностей и никакого признания.

В последнее время я много размышлял о том, чем я хотел бы заниматься после своей службы в рейнджерах. Я не знал, хочу ли я снова вернуться за границу или в спецназ, но был уверен в одном: мне не хотелось становиться инструктором в какой-нибудь школе. Но поскольку меня только что повысили до сержанта первого класса, и меня еще никогда не назначали на нестроевую должность, это было вполне возможно. У меня было довольно много вариантов, но ни один из них не звучал так хорошо, как то, что я только что услышал. Учитывая все это, я записался на отбор прямо на месте.

Граймз сказал мне, чтобы я в течение месяца ожидал поступления приказа о переводе в Брэгг. Он дал мне номер телефона, по которому я мог позвонить, если у меня возникнут какие-либо вопросы или я передумаю приходить. И это было все. Несколько недель спустя я получил приказ явиться в Мун-Холл в Форт-Брэгге примерно в полдень 13-го сентября 1978 года.

Участие в формировании совершенно нового подразделения и создание новых методов работы — это воплощение сержантской мечты, но все же я испытывал определенные опасения. Здесь было много неизвестных, и не последней из них была мысль о том, что я буду делать, если мне не удастся пройти программу отбора. Я передал свой взвод Тому Дьюку, новому взводному сержанту. Дьюк был крепким, опытным командиром, который проработал с нами целый год. За это время я хорошо узнал и уважал его, поэтому знал, что несмотря ни на что, люди будут в хороших руках. Когда стало известно, что я направляюсь в Форт-Брэгг, мои солдаты пожелали мне удачи и сказали: «Если кто-то и сможет попасть в это новое подразделение, так это вы, сержант Хейни». Блин, будет нелегко с ними столкнуться, если я вернусь неудачником.

К счастью, я служил в армии уже восемь лет, и был достаточно опытен и закален. Я успешно прошел два из самых трудных курсов в Вооруженных силах — школу рейнджеров и курсы парашютистов-инструкторов. Я был взводным сержантом уже больше четырех лет, и крайние два года — в рейнджерах.

Жизнь в рейнджерах отличалась строгостью. Говоря откровенно, она была суровой. Если существовало два способа выполнить поставленную задачу, мы всегда выбирали самый сложный из них. Мы никогда не срезали дистанцию, и никогда не экономили силы. По крайней мере, три недели каждого месяца мы проводили в поле, и трижды в год нас отправляли на продолжительные занятия в Арктике, пустынях и джунглях. Мы также дважды в год были постоянными участниками внезапных учений и ежегодно участвовали в основных мероприятиях по линии сухопутных войск или НАТО.

Служба в рейнджерах была настолько тяжелой, что большинство военнослужащих не могло закончить полный двухлетний цикл боевой службы в составе своего подразделения, кроме того, свою лепту вносили многочисленные травмы. Но это была хорошая подготовка к выполнению других, еще более трудных задач. Я был решительно настроен приложить все возможные усилия для поступления в новое подразделение, и если бы я даже оказался не настолько хорош, то по крайней мере был бы удовлетворен, зная, что пытался изо всех сил. Небольшое удовлетворение, но хоть что-то.

У меня почти не было никаких идей о том, чего ожидать утром 13-го сентября 1978 года, когда я погрузил свои вещи, попрощался со своей семьей и отправился в пятичасовую поездку по трассе I-95 от аэродрома рейнджеров в Саванне, что в штате Джорджия, в Форт-Брэгг, в Северную Каролину. Просто напоминал сам себе, что будущее всегда прекрасно. И желал, чтобы это было именно так.

*****

В некоторых армейских гарнизонах есть настоящая красота. Президио в Монтерее и основные районы дислокации в Форт-Макклеллан и Форт-Беннинг — вот некоторые из тех, кто приходит на ум, главным образом из-за испанской колониальной архитектуры старых зданий. В Форт-Стюарте растут великолепные живые дубы и кипарисы, покрытые испанским мхом.

Но я не могу придумать ни единого эстетического эпитета для Форт-Брэгга. Это самое унылое и непривлекательное место, какое только можно найти в Северной Америке.

Гарнизон раскинулся на песчаных холмах Северной Каролины. Он был создан во время Первой мировой войны на почти бесполезной земле как учебный центр артиллерии. Земля скудно покрыта редкими соснами и низкорослыми дубами. Расположение районов расквартирования, мест, где живут люди, кажется случайным. Все это место создает преходящее ощущение временности.

Однако это «Дом воздушно-десантных войск», и как таковой в нем дислоцируются 82-я воздушно-десантная дивизия, Центр и школа спецназа, 5-я и 7-я группы спецназначения, штаб 18-го воздушно-десантного корпуса и тыловое командование 1-го армейского корпуса. Также в нем располагались несколько небольших разнообразных организаций, разбросанных в странных, скрытых от посторонних глаз уголках в расположении гарнизона.

Одним из них был 1-й оперативный отряд спецназа «Дельта».

Я заехал на стоянку Мун-Холла в главном гарнизоне Форт-Брэгга незадолго до полудня. Войдя в вестибюль, я увидел табличку, указывающую мне на «1-й отряд спецназа «Дельта» (SFOD-D)», проследил за стрелкой влево и увидел мужчину в униформе без опознавательных знаков, сидящего за столом в маленькой комнате.

— Вы на отбор, сержант? — спросил он.

— Так точно.

— Хорошо, найдите свое имя и распишитесь здесь, — сказал он, указывая на список на столе и протягивая мне ручку.

Я украдкой посмотрел на него, пока искал свое имя и ставил рядом с ним свою подпись. Ему было около сорока лет, говорил он тихо и был хорош собой. Он был не совсем тем, кого я ожидал встретить. Первый человек, с которым вы обычно сталкиваетесь при входе в новое подразделение, — это какой-нибудь нервный клерк. Человек, который, обладая всей властью мелкого царя, кажется, верит, что он был предопределен всемогущим Богом, чтобы распространять раздражение на каждого встречного. Этот же человек был совсем не таким.

— Здесь вы не останетесь, а поедете в лагерь Абердин. Вы когда-нибудь бывали там раньше? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

Когда я ответил ему, что нет, он протянул мне схему маршрута и объяснил, как найти это место. Оно находилось на западной окраине гарнизона, примерно в тридцати милях отсюда.

— У вас есть личный автомобиль, или вам нужен транспорт?

— Нет, у меня своя машина.

Он оторвал один лист от стопки приказов, которые я ему передал.

— Хорошо, рейнджер. Когда приедете в Абердин, припаркуйтесь у входа и доложите человеку у ворот. Он все уладит. — И, передавая мне оставшиеся приказы, произнес с легкой улыбкой в голосе и на лице: — У вас хороший послужной список, надеюсь увидеть вас позже.

— Спасибо, — ответил я, — я тоже на это надеюсь.

Я ехал в лагерь не спеша. Абердин был таким, каким я и ожидал его увидеть, — изолированным лагерем. Это небольшие, укромные места, где подразделение может находится во время планирования боевой задачи или операции — безопасное место, предлагающее убежище от обычных жизненных отвлекающих факторов. В подобных местах непременно будут деревянные казармы, столовая, канцелярия и помещения для отделений штаба, здание тыла и склад, небольшой автопарк, посадочная площадка для нескольких вертолетов и, возможно, стрельбище для пристрелки и испытаний оружия.

Въехав в ворота, я припарковался на площадке неподалеку, и когда я выбирался из своего пикапа, ко мне подошёл парень, стоявший на воротах. Он был в полевой форме, без таблички с именем и без всяких знаков различия. Протянув свою руку, он произнес:

— Приветствую, сержант Хейни, рад видеть вас здесь. Отнесите свои вещи в казарму «A» и занимайте койку. Потом найдите сержант-майора Шумейта. Он выдаст вам ваше снаряжение. Прием пищи в 17.30. Инструкции на завтрашний день будут вывешены на стенде около столовой. Всего хорошего, увидимся позже.

— Хорошо, спасибо, — ответил я, подхватил свою сумку и рюкзак, повернулся и пошел в направлении казарм.

Казармы были стандартными «тропическими ночлежками», — низкие каркасные сооружения шириной двадцать четыре и длиной семьдесят два фута, с бетонными полами и жестяными крышами с широкими нависающими карнизами. Верхние половинки стен были прикреплены сверху на петлях и откинуты под углом сорок пять градусов, чтобы служить в качестве окон. На этих открытых «окнах» висели ширмы. Вдоль каждой из сторон здания тянулся ряд обычных армейских коек, а по центру с открытых стропил свисала вереница голых лампочек. Совсем неплохой домик.

Я прошел примерно половину помещения, нашел койку с левой стороны и бросил свои сумки. Моя идея состояла в том, чтобы быть подальше от двери и избегать лишнего движения и поднятой пыли.

В казарме было еще восемь или десять человек. Нашивки на их плечах показывали, что они прибыли из заморских частей или из ряда гарнизонов на западе страны. Я кивнул тем, кто поднял на меня глаза, когда вышел, чтобы найти сержант-майора.

Выйдя за дверь, я сориентировался. Рядом с гаражом стояло здание, похожее на склад. Наверное, это хорошее место для начала. Примерно на полпути я встретил парня, спешащего по тротуару.

— Эй, приятель, ты не знаешь, где я могу найти сержант-майора Шумейта? — спросил я.

— Да вон он стоит, возле «двух с половиной».² — Он указал на мужчину в расстегнутой рубашке и сдвинутой на затылок шляпе, стоявшего рядом с армейским 2,5-тонным грузовиком.

— Добро, ну если ты так говоришь… — Я начал разглядывать этого предполагаемого «сержант-майора».

Сержант-майоры являются живым, ходячим воплощением того, что «в Армии США полный порядок!» Этот же парень больше напоминал Джо Старьевщика. Его рубашка была широко расстегнута, и он не носил футболки. Его солдатские жетоны были позолочены, его головной убор был сдвинут на затылок, и он носил огромные, тщательно завитые и натертые воском усы.

Это был какой-то обман. Конечно, единственной вещью, которую я ожидал от этой поездки, — это неожиданности. Итак, если это игра, я буду играть и посмотрим, что получится.

Я подошел на три шага перед ним, щелкнул каблуками, и, остановившись в положении смирно, громко доложил:

— Сержант-майор, мне было приказано обратиться к вам, чтобы получить снаряжение!

Он следил за мной в течение секунды или около того, и из-под его усов выползли морщины усмешки, чтобы обосноваться вокруг глаз.

— Черт побери, рейнджер, расслабься, я тебе говорю. Тут никто не собирается тебя награждать. Если ты продолжишь так орать, то ты меня сдуешь на фиг. — Прогрохотал он, и его голосе послышалось эхо с окрестных холмов.

Для меня это была сила привычки. В рейнджерах, когда вы обращаетесь к более старшему по званию военнослужащему сержантского состава, вы должны стоять по стойке смирно. Я немного расслабился, встав в положение «вольно».

— Так немного лучше, — сказал он и улыбнулся. Казалось, он не высмеивал меня, а был только удивлен обращением в такой официальной манере.

— Иди вон к той хибаре со снаряжением, дерни себе сумку этого барахла, и напиши свое имя в списке, который на двери. И не надо вычищать это барахло, когда придет время его возвращать обратно. Все знают, что мои стандарты не высоки.

«Господи Боже мой!» Какое странное место! Я прошел вниз к зданию, где хранилось снаряжение, расписался за сумку, и переговорил с парнем, который там сидел, пока проверял содержание сумки в соответствии с перечнем снаряжения.

— Тот парень действительно сержант-майор?

— Шумейт? Да, действительно. Он главный сержант-майор, отвечающий за отбор.

— Хорошо, но он определенно отличается от любого другого сержант-майора, с которым я когда-либо встречался прежде.

— Он отличается от любого человека, которого вы когда-либо встречали прежде.

Сержант-майор Уолтер Дж. Шумейт был живой легендой спецназа. Старый ветеран, который пошел в армию во время войны в Корее, он уже повидал и испытал все. В свои сорок четыре он стал самым возрастным человеком, который когда-либо проходил через отбор в «Дельту». И он оказался неоценимым для формирования отряда. В те первые критические годы, Шумейт добавил человечности, которой так не доставало в отряде. Без его особого обхождения и уникального влияния, все вопросы в подразделении решались бы в бюрократическом стиле. Но рядом с Шумейтом, независимо от того, что вы о себе мнили, вы понимали, по-прежнему остаетесь человеком. Уолт серьезно относился к военной службе, но он был полной противоположностью бездушной армейской машине…

Когда я вернулся, казарма «А» уже начала наполняться людьми. До сих пор все были не из Форт-Брэгга, а откуда-то еще. Там оказалось несколько парней, которых я знал по различным курсам, которые мы посещали вместе, и двое, с которыми я служил в других подразделениях. Какой бы большой ни была Армия в те дни, я служил достаточно долго, чтобы в любом месте, куда бы я ни пошел, встретить кого-то знакомого. Когда я шел по проходу к своей койке, несколько парней громко рассказывали о своем опыте в области специальных операций и борьбы с терроризмом.

«Они пытаются произвести впечатление друг на друга и играют на публику. Очень мало знаний и очень много разговоров».

1-й батальон рейнджеров почти год работал с временными контртеррористическими силами сухопутных войск, подразделением «Голубой свет»,³ пытаясь выработать методы борьбы с террористическими действиями. Оба подразделения довольно усердно работали над выполнением поставленных задач, но после пары совместных учений и тщательного анализа последствий стало очевидно, что мы не сильно продвинулись вперед. На самом деле, последние учения прошли так плохо, что наш командир батальона был отстранен от командования. До этого времени мало кто понимал в том, что потребуется для борьбы с терроризмом и победы над ним.

На соседней койке сидел парень и распаковывал свою сумку. Когда я положил свое снаряжение, он поднял глаза. Наши взгляды встретились, и мы оба протянули друг другу руки.

— Кики Саенц, Спецназ три/семь,⁴ Панама, — представился мне он с легким латиноамериканским акцентом.

Мы пожали друг другу руки.

— Эрик Хейни, первый рейнджерский. Mucho gusto en conocerle,⁵ Кики, — ответил я.

— El gusto es mío,⁶ — ответил он с улыбкой.

Кики был парнем среднего роста, с жилистым мускулистым телосложением бегуна. Его волосы были густыми, но короткими, и он носил тонкие, как карандаш, усы дирижера пуэрториканского оркестра. Выглядел он примерно на мой возраст, лет двадцати шести или около того. У него был вид жесткого, компетентного солдата.

— Кики, ты что-то слышал об этом подразделении в Панаме? — спросил я, раскладывая свое снаряжение.

— Вероятно, ненамного больше, чем ты, — ответил он. — Главнокомандующий Южного командования поставил задачу нашей роте разработать программу борьбы с терроризмом для латиноамериканского ТВД, но мы достигли не бóльших успехов, чем вы с «Голубым светом». А насчет этой группы все держится в тайне. Один из наших парней приехал сюда еще весной, но с тех пор о нем никто ничего не слышал.

— У нас тоже была одна проба прошлой весной, — сказал я. — Но человек вернулся после первой же недели и не обронил ни слова. До сих пор информация была довольно скудной. Думаю, мы узнаем все, что нам нужно, уже по ходу дела.

— Ojalá,⁷ — сказал он, поворачиваясь обратно к своему снаряжению.

«Si, Ojalá. Да, действительно, с Божьей помощью».

Я закончил распаковывать вещи, затем переоделся в кроссовки и шорты и вышел на пробежку. День был слишком прекрасен, чтобы тратить его впустую, сидя в казармах и сплетничая, как кучка старух. Лето на юго-востоке довольно суровое, но осень обычно — это продолжительный сезон великолепной погоды. И сегодняшний день был прекрасным примером: яркий, солнечный и сухой.

Когда я выходил за ворота, дежурный кивнул и сказал:

— Всего хорошего.

«Всего хорошего… Должно быть, в этом подразделении это какая-то мантра», — подумал я, удаляясь от лагеря. Атмосфера этого места была настолько непринужденной, что мне стало немного не по себе. Все могло оказаться совсем не тем, чем казалось.

Пока я бежал и хорошенько потéл, я пытался представить, на что будет похож этот «отборочный курс», но у меня не было системы отсчета, чтобы определиться. Это было не похоже ни на что, что я видел в армии. До сих пор все выглядело просто как кучка парней, собравшихся в отдаленном лагере, управляемом теми, кто выглядел как кучка военных бродяг. Просто нужно было держать рот на замке, глаза и уши открытыми и отвечать на все, что возникало передо мной. Я всегда использовал подобный подход в новых ситуациях, и до сих пор он работал безотказно.

Погруженный в свои мысли, я пробежал несколько миль по вздымающимся, поросшим соснами холмам, прислушиваясь к ритму своих шагов по земле и звуку воздуха, входящего и выходящего из моей груди. Радостно взмокший от пота, я развернулся и направился обратно в лагерь, где помахал парню у ворот, который ответил кивком и улыбкой, после чего направился в душ, не торопясь привел себя в порядок и пошел ужинать.

В столовой было полно народу и шумно. Я сел за столик с несколькими парнями, прибывшими из подразделений в Германии. У нас оказалось несколько общих друзей. Они сообщили, что из Европы прибыло около пятидесяти человек, чтобы принять участие в отборе. Похоже, тут собиралась целая толпа.

Ужин, как для полевого лагеря, оказался удивительно хорош. Я закончил, убрал поднос и посуду и вышел на улицу, чтобы прочитать сообщение на доске объявлений. В нем говорилось:

14 сентября 1978 года.

Построение: 06.00

Униформа: Ботинки, полевая форма, мягкие кепи (без беретов)

Удостоверения личности и личные жетоны

Ну, все было достаточно ясно, никакой перегрузки информацией там не было. Но из-за фразы «без беретов» некоторые люди разозлились бы.

Я слышал, как кто-то из 101-й воздушно-десантной дивизии спросил кадрового сотрудника нового подразделения, ограничены ли мы территорией лагеря. Ему ответили, что никаких ограничений нет, а вся информация указана на доске объявлений, не больше и не меньше.

«Многие парни не смогут с этим справиться. Сегодня вечером они пойдут в сержантский клуб, а утром будут страдать от похмелья или будут все еще пьяны. Должно быть интересно».

Я немного побродил снаружи и переговорил с несколькими знакомыми. После вернулся в казарму, закончил приводить в порядок и убирать свое снаряжение и некоторое время читал.

В 20.30 году я завернулся в свое пончо и наслаждался ощущением, что растянулся на койке. Совсем неплохо. Как рейнджер, я больше привык спать на земле, чем в постели. Это было почти роскошно. Перевернувшись на бок, я натянул на голову уголок подкладки от пончо и лег спать.

Бывалые солдаты обладают способностью засыпать почти мгновенно. Подобно пище и воде, сон — это товар, который вы берете всякий раз, когда можете его получить. Я вообще не купился на всю эту непринужденную рутину. Если бы это было похоже на школу рейнджеров, то кто-нибудь с криками врывался бы в казарму после полуночи, чтобы нарушить наш отдых и поиграть с вами в интеллектуальные игры. А если никаких ночных волнений не будет, то я бы проснулся в 05.15.

Я открыл глаза в 05.12. Мне никогда не приходилось пользоваться будильником; я просто говорю себе, в какое время просыпаться, и все. Я полежал несколько минут, прислушиваясь к звукам спящей казармы.

Дополнительный сон этим утром был приятен. Вернувшись в батальон, я всегда вставал в 04.30, и в казармах к 05.00 уже выпивал чашечку кофе с командирами своих отделений, прежде чем они поднимали подчиненных в 05.30.

Я соскользнул с койки, надел шорты и шлепанцы для душа, схватил свой бритвенный набор и пошел в уборную, чтобы привести себя в порядок. Воздух был прохладным и свежим. Луны не было, и звезды все еще светили очень ярко. Мне нравится это время суток, один из тех «промежуточных» периодов, когда мир тих и спокоен, ночные существа уже вернулись в свои убежища, а дневные животные еще не проснулись.

Когда я вышел из уборной, другие парни уже встали и двигались, а в воротах показались огни автомобилей. Когда я оделся и зашнуровал свои ботинки для джунглей, половина парней в казарме все еще лежала на своих койках. Сейчас я надел свою самую старую пару полевых ботинок, — пару, которая смазывалась копытным жиром, пока она не стала мягкой, как мокасины. Солдату в его форме одежды требуется не так уж много, но хорошие ботинки просто необходимы. Я проверил, есть ли у меня блокнот и ручка в нагрудном кармане, а затем вышел на улицу.

Парковка быстро заполнялась, и несколько парней неторопливо направлялись к центру комплекса. Светящиеся кончики сигарет освещали лица, по округе разносились тихие голоса.

— Черт возьми, Хейни! Какого чёрта ты здесь делаешь? — донесся до меня голос из темноты.

Такой голос мог быть только у одного человека. Я обернулся и сказал:

— Привет, Паркс. Как ты вообще нашел сюда дорогу?

Вёрджил Паркс был настоящим, двадцатичетырехкаратным, закоренелым «ворчуном».⁸ Вёрдж пошел в армию в 1968 году специально для того, чтобы попасть во Вьетнам, и с тех пор он был рейнджером. Мы служили взводными сержантами в одной роте до конца прошлого года, когда он перевелся в Форт-Беннинг, чтобы стать инструктором в школе рейнджеров.

Я мог только предположить, что он оказался здесь потому, что ему надоело находиться в управлении рейнджеров. У него была привычка поступать так везде, куда бы он ни пошел. Он был эксцентричен до безумия — а в мире рейнджеров это требует некоторых усилий. Паркс всегда работал на полную мощность и совершенно бесцельно. Он был абсолютно не в состоянии приспособить свой выброс энергии к поставленной задаче, и даже в политически консервативном военном обществе он был известен как человек, находившийся значительно правее Аттилы, вождя гуннов.

Он закрыл глаза, вздернул свой восхитительный нос в своей особенной манере, и глубоко затянулся сигаретой, которую держал большим и указательным пальцами. Как всегда, я зачарованно наблюдал за ним. Никто не мог заниматься любовью с сигаретой так, как это делал старший сержант Вёрджил Паркс.

— Я просто подумал, что приду и посмотрю, чем здесь занимаются эти придурки. Кроме того, управление рейнджеров превращается в кучку слабаков. Они даже собираются каждый день выдавать шоколадку маленьким солдатикам во время зимних занятий на флоридском этапе, просто потому, что эти придурки в прошлом году на смерть замерзли.

В этой трагедии не было ничего «ссыкливого». Во время флоридского этапа школы рейнджеров курсанты получали только один пищевой рацион «C» в день. Они расходовали калории с гораздо бóльшей скоростью, чем принимали их, уже находясь в ослабленном состоянии после предыдущих этапов курса подготовки. И если температура болотной воды, в которой они постоянно находились, падала слишком низко, им грозила реальная опасность переохлаждения.

Так и случилось прошлой зимой, во время патрулирования особенно холодной ночью. Двадцать три человека получили переохлаждение во время ночного перехода через Желтую реку, четверо погибли в болотах. Командиры рейнджеров пересекли ту тонкую грань между твердолобыми и тупыми задницами, и в результате погибли люди. Я был удивлен, что по этому делу никто не предстал перед военным трибуналом.

— Да, я слышал об этом. — Спорить с Парксом было бесполезно — он был невосприимчив к логике.

Пока мы перебрасывались словами, подъехала и припарковалась вереница «двоек с половиной». Без двух минут шесть из штаба вышел парень с планшетом в руке. Он был одет в джинсы, футболку и бейсболку. Он стал с краю толпы и бесстрастно смотрел на нас, пока все не успокоились.

— Построиться в четыре шеренги! — крикнул он. Мы собрались в строй примерно через минуту. Сто шестьдесят три собравшихся там человека стали по стойке смирно.

— Вольно! Слушать внимательно! Когда я назову ваше имя, не болтать и сесть в указанный мной грузовик. Если ваше имя не назовут, стойте смирно, и я до вас доберусь. Грузовик номер один… — Он начал называть имена в алфавитном порядке.

На задней двери каждого грузовика мелом была выведена большая цифра. Когда назвали мое имя, я крикнул: «Здесь!» — и забрался на борт. Вскоре грузовики тронулись, и мы с грохотом выехали за ворота как раз в тот момент, когда Солнце осветило своими лучами восточный горизонт.

«Вступай в армию и посмотри мир», — гласили вербовочные плакаты. По крайней мере, половину его я наблюдал из задней части грузовика.

Пятнадцать минут спустя мы остановились на краю того, что выглядело как площадка приземления. «Площадка “Холланд”», — я услышал, как произнес кто-то из солдат Форт-Брэгга, когда мы спешились.

Сержант-майор Шумейт стоял неподалеку в брюках цвета хаки, гавайской рубашке и панаме.

— Ко мне! Строиться, дамы! — скомандовал он. — Построится в шесть шеренг, мне нужен плотный строй.

Когда мы строились, кто-то подошел с камерой и штативом и приготовился нас сфотографировать.

— Что, черт возьми, все это значит, Уолт? — раздался незнакомый голос откуда-то из толпы.

— Это будет фотография группы «до», мои дорогие; второй снимок мы сделаем через несколько недель, — ответил Шумейт.

Я был ошеломлен тем, что кто-то назвал сержант-майора по имени, но Шумейт, казалось, не обиделся. Но когда небольшая группа мужчин начала смеяться и кричать изнутри группы, как будто это была какая-то глупая шутка, сержант превратился в сталь. Шутливость в его голосе резко оборвалась, и он прорычал вулканическим тоном:

— Добро, мы еще посмотрим, кто будет смеяться, когда вы, ублюдки, закончите, и следующая фотография, которую я сделаю, будет примерно вдвое меньше этой первой шеренги, стоящей здесь. Самые серьезные окажутся на фотографии, а остальные из вас, говнюки, вернутся домой и будут врать своим товарищам по подразделению о том, почему они этого не сделали. Так что, поскольку вы, крикуны, — и еще куча из тех, кто сзади, — не будете на фото «после», я просто посмеюсь над вами, придурки, прямо сейчас — ха-ха-ха!

Когда он призвал нас к вниманию, группа уже пришла в себя. Фотограф сделал снимок и удалился.

Шумейт продолжил как ни в чем не бывало:

— Это тест на физическую подготовку рейнджеров/сил спецназа. Ваши проверяющие для упражнений с первого по четвертое стоят позади меня, слева направо. Когда я называю ваше имя, вы идете к указанному проверяющему. Желаю вам всего хорошего. Упражнение номер один! — и он начал выкрикивать имена. Я вышел к своему проверяющему.

В те дни в армии было четыре теста на уровень физической подготовки. Был тест для личного состава штабов и частей обеспечения, более напряженный тест для боевых подразделений, тест для школы воздушно-десантной подготовки и тест для рейнджеров/сил спецназа.

У первых трех тестов была понижающая шкала оценок в зависимости от возраста. Чем старше вы были, тем меньше вы должны были выполнять для получения нужного количества баллов и сдачи данного теста. Для теста рейнджера/сил спецназа возраст не имел значения — все оценивались на уровне семнадцатилетнего юноши. Тест включал в себя следующие упражнения: отжимания, подъем верхней части туловища из положения лежа, упражнение «бег-уклонение-прыжок», обратное переползание и кросс на две мили.⁹ Упражнения теста выполнялись в полевой форме и ботинках — кроссовки тогда еще не вошли в моду. В жаркую погоду рубашки можно было снимать.

Моим первым упражнением было «бег-уклонение-прыжок», на котором оценивались ваша ловкость и скорость. Вы стартовали со стартовой линии, бежали вперед, пробегали через несколько ворот, стоящих перпендикулярно вашему пути, затем перепрыгивали через канаву, пробегали через второй ряд ворот, после чего поворачивали и возвращались через них снова, перепрыгивали опять канаву, пробегали обратно через первую серию ворот, повторяя весь процесс снова и заканчивая в исходной точке. Обычно я выполнял это упражнение примерно за тринадцать секунд. Если вы укладывались в пятнадцать секунд, это давало вам 100 баллов. Минимальное зачетное время выполнения составляло девятнадцать секунд.

Я пробежал это упражнение за свое обычное время. Проверяющий вручил мне карточку с набранными баллами и направил меня к месту для выполнения отжиманий. Я встал в очередь и едва успел отдышаться, как меня вызвали вперед и велели занять исходное положение.

Я принял упор лежа и попросил, чтобы мой проверяющий считал вслух, сколько раз я отжался. Когда он досчитал до пятидесяти трех, я остановился и несколько секунд отдыхал, оперевшись на руки и колени. Для себя я нашел, что самый легкий способ выполнять отжимания — это дышать изо всех сил, как паровоз и делать их с максимальной скоростью. Нужно только убедиться, что вы делаете их правильно, иначе проверяющий их не засчитает.

Время вышло. Мне дали мою карточку и отправили выполнять обратное переползание — на мой взгляд, совершенно глупое упражнение, когда-либо выполняемое в армии, которая редко избегала глупых вещей. Тогда как другие упражнения теста показывали такие вещи, как ловкость или силу мышц верхней части тела, обратное переползание показывало… ну… никто не имел ни малейшего представления, что оно показывало.

По команде «Пошел!», вы отрываете свою задницу от пола и ползете как краб, спиной к земле и животом вверх. В таком положении вы сначала «бежите» 20 метров вперед ногами, а потом обратно, вперед руками, не видя куда двигаетесь, но в сторону стартовой линии.

Я выполнил упражнение, получив максимальное количество баллов, отряхнул пыль с рук и отправился на место выполнения подъема туловища в сед. Теперь я понял, что никакого отдыха между упражнениями не будет. Как только я заканчивал одно упражнение, то сразу же переходил на другое. Все было организовано по-деловому. Не было никаких криков и прочих атрибутов армейского спектакля — но и не было никакого способа прислониться спиной к стене или какого-либо другого варианта отдохнуть между упражнениями.

Меня вызвали вперед выполнять подъемы туловища. Я лежал на спине, руки сцеплены на затылке, колени полусогнуты, а проверяющий держал мои ноги. Прохладный песок холодил спину, пока я ждал команду, чтобы начать. По команде «начали!», я начал делать подъемы с такой скоростью, как только мог, в то же время боковым зрением отмечая, как в нестройном ритме падают и поднимаются другие тела. «Как поршни в двигателе», — подумал я, закончив упражнение и откинувшись на землю, чтобы перевести дух, прежде чем встать на ноги и забрать свою контрольную карточку.

В течение минуты или двух, все было закончено и нас в разомкнутом строю отправили к грузовикам.

— Убедитесь, что ваши форменные куртки находятся в грузовике, на котором вы прибыли, — объявил Шумейт. — Потом подойдите к проверяющему, который контролировал вас на последнем упражнении.

Он указал на инструкторов, стоявших на грунтовой дороге справа от нас.

— Все понятно? Выполнять! — рявкнул он.

Я свернул свою рубашку и засунул ее под скамейку грузовика, затем подошел к своему проверяющему для начала двухмильного кросса. Тот взял наши карточки с полученными баллами и выдал всем нам красные стартовые нагрудные номера, чтобы мы повесили их на шею. У меня оказался номер шесть. Другие группы получили нагрудные номера других цветов.

Затем Шумейт построил нас на стартовой линии.

— Итак, дамы, вы все это уже выполняли прежде. Стартуете по команде «вперед», бежите по этой дороге две мили до финиша. Как только финишируете, ищете своего проверяющего, он будет держать табличку того же цвета, какой у вас на номере. Все готовы? Вперед!

Все сорвались с места. Поначалу сформировалась группа, характерная для любого забега. Некоторые парни убежали вперед, другие остались в хвосте, и группа стала реже. Я занял промежуточное положение, — я хороший бегун, но не выдающийся. Войдя через пару сотен метров в свой темп, я стал бежать с моей любимой скоростью.

Это было хорошее утро для бега. Было достаточно тепло, но прохладный воздух при беге обдувал лицо. Песок под ногами был устойчив, и Солнце находилось за спиной. Я выровнял дыхание с темпом бега и решил выиграть несколько секунд по сравнению со своим обычным результатом. Обычно я пробегаю такую дистанцию примерно за тринадцать с половиной минут. Это давало мне в этом упражнении 90 баллов. Результат в двенадцать минут дал бы мне 100 баллов, но он находился вне пределов моих достижений. Таким образом, я вошел в нужный темп, чуть-чуть удлинил свой обычный шаг, и помчался по дороге.

Это чертовски сильно отличалось от бега по тропе, что обычно представляло собой это упражнение. Финиш я увидел быстрее, чем я ожидал. «Газели» уже пересекали его линию.

Я чуть увеличил свой шаг и сконцентрировался на том, чтобы больше выпускать использованного воздуха из своих легких и дышать глубже. Мы шли в одном темпе с кем-то рядом. Когда я попытался вырваться вперед, он держался рядом со мной. Я взглянул на человека: это был Кики Саенц. Вскоре мы бежали изо всех сил, и ни один из нас не мог опередить другого.

Впереди я увидел своего проверяющего и затем услышал хронометриста, называющего минуты и секунды,

— Двенадцать минут пятьдесят секунд… пятьдесят одна, пятьдесят две, пятьдесят три, пятьдесят четыре! Красный шесть! — закричал он моему проверяющему, когда я пересек линию финиша.

— Принято, красный шесть, — ответил тот, отмечая время.

Я замедлил свой темп до медленной рыси и пробежал еще метров сто, прежде чем перейти на шаг.

Положив руки на бедра, я вернулся к финишу, когда восстановил дыхание. Когда я подошел туда, один из инструкторов сказал мне спуститься по дороге туда, где сейчас стояли грузовики, забрать свою рубашку и ждать инструкций. Я пошел обратно по дороге.

Грузовики, должно быть, ехали по другому маршруту, потому что они уже стояли здесь, выстроившись в ряд.

Как только я подошел к машинам, то увидел сержант-майора Шумейта, говорящего с кем-то. Он увидел меня:

— Ну как, весело, рейнджер? — спросил он, пока я застегивал пуговицы на рубашке.

— Так точно, сержант-майор. Куда теперь?

Он разглядывал меня из-под опущенных бровей.

— Ты выглядишь немного перегретым. Почему тебе не спуститься к озеру и разок не окунуться? Там тебя проинструктируют. И… — Он намеренно сделал паузу, так что я остановился и посмотрел на него, — Всего тебе хорошего!

«Черт, — думал я, пока шел. — Ему действительно все так по приколу?»

Я подошел к берегу озера, где собралась небольшая группа. Невысокий, рыжеволосый парень подозвал меня жестом, чтобы я присоединился к ним.

— Здесь упражнение по плаванию, парни. От буйков с этой стороны до буйков на той стороне как раз сто метров. Форма одежды для плавания — ботинки и полевая форма. Упражнение выполняется не на время. Вы можете плыть любым стилем, каким захотите, но пока вы не доберетесь до буйков на той стороне останавливаться нельзя. Проходите по дну до буйков и начинаете плыть. Пока не доберетесь до буйков на той стороне, становиться ногами на дно нельзя. Вопросы есть? Прекрасно, всего вам хорошего.

Около дюжины из нас полезло в воду. Она была цвета кофе и теплой как в ванне. Когда я дошел до линии буйков, вода доходила мне до груди. Я опустился вниз по шею, чтобы из моей одежды вышел воздух, и затем поплыл. Сначала я плыл на левом боку, потом перевернулся на правую сторону. Приблизительно через две трети пути я поплыл на спине. Если и есть какая-то тайна, связанная с плаваньем в одежде, то лишь та, что вы должны расслабиться и никуда не спешить. В одежде вы все еще сохраняете достаточную плавучесть; у вас добавляется только больше сопротивления воды, которое нужно преодолевать.

Это упражнение вообще оказалось достаточно приятным. Если бы вы сдавали тест по плаванью в рейнджерах, вам бы завязали глаза и сбросили в воду с высоты, полностью экипированным, с винтовкой М16, с разгрузочной системой и подсумками с магазинами и двумя флягами. После попадания в воду вы должны были бы добраться до края бассейна и самостоятельно выбраться из него. Такое упражнение моделировало выход из водной преграды ночью, и если вы можете успешно его выполнить, то вы, вероятно, не запаникуете, если внезапно окажетесь в воде и не будете ничего видеть. Я был уверен, что цель подобного упражнения одна — посмотреть, уверенно ли и комфортно вы чувствуете себя в воде.

Я выбрался из озера и двинулся вверх по берегу к роще больших сосен. Там я снял униформу, отжал воду и переоделся. Мне не нужно было выливать воду из ботинок, потому что из ботинок для джунглей, которые я носил, вода стекала сама. Высушить свои волосы тоже не являлось проблемой — у меня была стандартная стрижка рейнджеров: четверть дюйма волос¹⁰ сверху и выбритые бока.

Я подошел к инструктору, который наблюдал за людьми, все еще находящимися в воде. Теперь люди были в озере везде, одни вылезали, а другие залезали в него. Две спасательные шлюпки стояли по обеим сторонам и двигались взад и вперед, пока спасатели на борту присматривали за более слабыми пловцами. Я видел, как один парень на другой стороне озера зашел по пояс, покачал головой, а затем вернулся на берег. Думаю, он знал свои слабые стороны.

Примерно на полпути через озеро одна из лодок двинулась к человеку, барахтавшемуся на краю группы. Они подождали поблизости, пока не стало очевидно, что у него серьезные проблемы, а затем протянули ему шест. Он в отчаянии схватил его, и его оттащили к борту лодки, где он вцепился в него, как клещ в собачье ухо. Еще один выбыл.

Наша небольшая группа уже пересекла озеро, и по берегу поднималась непрерывная цепочка людей. Инструктор указал на грузовик и сказал нам, что, когда нас соберется нужное количество, нужно садиться в кузов и ехать обратно в лагерь. Там мы должны будем следовать новым инструкциям, размещенным на доске объявлений.

Вернувшись в лагерь, мы увидели новую информацию на стенде возле столовой:

Обед: рацион «С»

Ужин: 17.00

Построение: 18.30

Униформа: полевая форма с кепи, рюкзак весом 40 фунтов,¹¹ две фляги с водой.

Набор весов висел на перекладине перед столовой. Рядом с доской объявлений стояла стопка коробок с сухпайками. Я выудил два из них (один на обед, и один припрятать — на всякий случай) и пошел в казарму, чтобы переодеться в сухую форму. Было еще только 10.30, так что нужно было убить уйму времени.

Я переоделся в сухую одежду и затем прогулялся вокруг лагеря, чтобы как-то провести время. Около канцелярии я увидел длинную очередь людей, оформлявших свое выбывание из процесса отбора. Это были те, кто не сдал тесты на физическую подготовку или плавание. Я удивился, какого хрена они прибыли сюда, если даже оказались не в состоянии выполнить простые физические упражнения. Некоторые из парней приехали сюда из подразделений, дислоцировавшихся в Европе, — достаточно дорогая поездка, чтобы вылететь с отбора в течение первых нескольких часов.

Я услышал, как пара парней из спецназа ворчала, что это несправедливо и им следует разрешить пройти повторное тестирование. В одном из людей в очереди на отправку «домой» я узнал сержанта первого класса, которого встречал в 25-й дивизии, дислоцированной на Гавайях — в прошлом году мы вместе проходили курсы повышения квалификации сержантов сухопутных войск. Мы кивнули друг другу в знак взаимного признания, но он не выглядел как человек, которому хотелось поговорить.

*****

Когда перед ужином я оттащил свой рюкзак на весы, они показали сорок два фунта. Я отнес его обратно в казарму и добавил, как мне показалось, еще около трех фунтов, а затем прикрепил к стенкам рюкзака внизу две фляги с водой. Я хотел иметь возможность добраться до них, не снимая рюкзака. И еще я хотел, чтобы мой вес был немного больше, чем предписано, на тот случай, если весы окажутся немного не в порядке.

Также я обычно носил РПС — ременно-плечевую систему. Она состоит из ремня с плечевыми лямками, к которому присоединяются подсумки для магазинов и аптечки первой помощи, компас, фонарь-стробоскоп, нож или штык-нож, фляги и другие необходимые мелочи. РПС — это ваша боевая экипировка; это способ переноски своих боеприпасов и предметов, необходимых для ведения боя и выживания в нем. Полностью укомплектованная для боя, она весит около сорока фунтов. Затем поверх РПС надевается рюкзак. Но в инструкциях, вывешенных на доске объявлений, ничего не говорилось об РПС, а я намеревался в точности следовать инструкциям.

В 18.30 мы сели в грузовики и отправились в путешествие по Форт-Брэггу. Некоторые из местных парней сказали, что мы находились на Чикен-роуд, — широкой песчаной танковой директрисе, прямой, как стрела, идущей через редкие сосны и низкорослые дубы на однообразных песчаных холмах. Я никогда не видел более уродливого места. Мы тряслись и раскачивались, окутанные туманом из песчаной пыли, взбитой грузовиками.

Примерно через тридцать минут мы остановились на перекрестке, где спешились. Сержант-майор Шумейт стоял неподалеку, наблюдая за нами с вызывающей ухмылкой.

— Прекрасно! Так, все собрались вокруг, строиться не нужно… Сойдет и группа, черт возьми, — произнес он, когда мы схватили свои рюкзаки и образовали полукруг вокруг него.

— Итак, наша маленькая счастливая группа стала немного меньше, чем была сегодня утром, не так ли? — спросил Шумейт. — Что, нет комментариев? Тогда продолжим. Нынешнее упражнение — восемнадцатимильный марш с рюкзаком. Мы называем его так, потому что отсюда до финиша ровно восемнадцать миль,¹² и во время марша вы будете нести рюкзак. Вы должны выполнить марш за минимально возможное время. Держитесь этой дороги. Предложений от незнакомцев вас подвезти не принимать! Друг другу не помогать! Вдоль маршрута будут находиться инструкторы, у них в руках будут ХИС зеленого цвета.¹³ По окончании марша сообщаете им свой цвет и номер. Финиш находится там, где эта дорога упирается в Кинг-роуд, там будут проверяющие, которые отметят ваше время. На маршруте будет вода. В любое время вы можете сойти с дистанции, для этого достаточно сообщить любому инструктору свой номер и цвет и сказать: «Я добровольно ухожу». Он не будет задавать вам никаких вопросов. Если желаете уйти прямо сейчас, просто останьтесь стоять на месте, когда остальные уйдут.

Никто не пошевелился и не произнес ни слова.

— Поскольку никаких вопросов нет, — он посмотрел на свои часы, — старт через две минуты. Направление марша — на север. — Он указал в направлении, откуда мы приехали.

— Я не буду стрелять в воздух из стартового пистолета или что-то в этом роде. Надевайте свои рюкзаки и начинайте идти, когда я дам вам команду. И… всего вам хорошего.

Последнюю часть фразу я пробормотал себе под нос вместе с ним.

Восемнадцать миль. Мне было интересно, как им пришло в голову такое расстояние. Это казалось немного странным. Норматив для двадцатимильного марш-броска в батальоне рейнджеров составлял шесть часов, и это с оружием, полной боевой выкладкой и стальным горшком, закрепленным на голове.¹⁴ Сейчас я был намного легче, и это был ночной марш в прохладный, сухой вечер. Можно было бы попытаться преодолеть дистанцию за четыре с половиной часа. Это будет соответствовать скорости в четыре мили в час или миле на каждые пятнадцать минут. Нет, слишком быстро. Я не могу это сделать, не перейдя на бег, а я не собираюсь бежать. Пять часов стало бы неплохим временем.¹⁵ Я был уверен, что ни у кого в армии не было более быстрого норматива для марша, чем у рейнджеров.

Шумейт крикнул: «Вперед», — и мы отправились в путь. Примерно дюжина или около того парней перешли на бег, большинство попарно. Еще одна группа примерно из тридцати человек сорвалась с места, двигаясь быстрым шагом. «Каждому свое», — подумал я и сосредоточился на том, чтобы поймать свой темп и поудобнее устроить рюкзак на спине. Через несколько минут толпа у стартовой линии разошлась, и у меня появилось пространство, чтобы установить свой темп марша.

Восемнадцать миль — это долгий путь, вы не можете преодолеть его в спринте. Когда я заканчивал курсы пловцов сил спецназа/разведчиков в Греции в 1972 году, это была дистанция выпускного экзаменационного заплыва. Потом я кое-что вспомнил. Кантри Граймз, человек, который пригласил меня на отбор, был старшим инструктором, когда я посещал этот курс.

Примерно через две мили я разогрелся и начал хорошо передвигаться. Я люблю ходить. Дыхание синхронизировано с движением рук и ног; рубашка и ширинка расстегнуты, чтобы позволить воздуху циркулировать — все это дает приятные ощущения. Во время долгого, трудного марша мой разум отключается, и тело переключается на автопилот. Это дает возможность побыть наедине с самим собой в высоко социализированном в иное время военном сообществе. Такое также происходит, когда я вынашиваю некоторые из своих лучших замыслов и схем.

На протяжении четырех миль я догонял и обгонял некоторых бегунов. Я планировал идти в течение двух часов, прежде чем сделать передышку, а потом начать делать перерыв на несколько минут каждый час. Стало совсем темно, но рассеянный свет был довольно хорошим, и на белом песке дороги были видны все ямы и борозды, которых следовало избегать. В общем, довольно хороший маршрут.

Когда я преодолел примерно семь миль марша, то увидел впереди на обочине дороги скопление огней, внутри которых передвигались темные фигуры. Подойдя ближе, я разглядел несколько грузовиков, которые стояли в круг вокруг группы деревьев, а в свете их фар виднелась какая-то деятельность.

Когда я подошел, один из инструкторов подозвал меня к себе. Я сообщил ему свой цвет и номер, и он сказал мне сбросить рюкзак под любые весы, которые свисали с шеста, привязанного между двумя деревьями, и наполнить свои фляги из канистр с водой, находившихся в задней части одного из грузовиков. Я сбросил рюкзак, схватил свои фляги и осушил одну прямо до дна, когда подошел, чтобы найти канистры с водой. Без рюкзака я чувствовал себя настолько легко, что, казалось, сейчас полечу. Но еще через несколько часов это чувство изменится. Я наблюдал за происходящим в круге света, пока делал еще один глоток и наполнял свои фляги.

Когда я вернулся к весам, то увидел интересный обмен мнениями между одним из кандидатов и человеком, который, похоже, был проверяющим, ответственным за это место.

Инструктор говорил:

— Сержант, у вас легкий рюкзак. Он не соответствует требованиям, он не весит сорок фунтов.

Прежде чем он смог продолжить, кандидат прервал его, сказав:

— Ну, это должно быть близко. Сколько он весит?

— На самом деле, я не могу вам сказать, — монотонно ответил инструктор. — Если вы посмотрите на весы, то увидите, что они не показывают вес меньше сорока фунтов. Так что, насколько мы можем судить, ваш рюкзак не весит ничего.

Я посмотрел на весы над своим рюкзаком, — он был прав. Мое лицо было мертвенно-белым, пока весы не достигли отметки в сорок фунтов.

Инструктор продолжал.

— И поскольку вы ничего не несете, единственный способ, которым вы сможете соответствовать требованиям по весу, — это взять это.

Он повернулся за спину, взял и протянул парню большой неровный кусок бетона, который выглядел так, словно был вырван из развороченного дорожного полотна.

— Я лично его взвешивал, — продолжал он, — и могу подтвердить, что он весит ровно сорок фунтов. Теперь, чтобы продолжить марш, вы распишитесь в получении этого предмета, прикрепите его к своему рюкзаку и сдадите на финише, когда завершите марш. Вопросы?

Кандидат стоял там, прижимая кусок бетона к груди, в то время как на его лице отражалась наполовину ухмылка, наполовину недоверие. Я узнал в нем одного из тех крикунов, которые весь день комментировали происходящее. Но сейчас он молчал.

Он поднял глаза на стоявших перед ним людей и спросил умоляющим голосом:

— Марвин, ты серьезно?

Значит, они еще и были знакомы. Становилось интереснее.

— Абсолютно, — последовал ответ.

Парень подумал еще несколько секунд, а затем произнес:

— Нет, я не могу этого сделать.

Уронив кусок бетона, он встал, опустив руки по бокам.

— Вы добровольно уходите с курса?

Пауза.

— Да, наверное, так и есть.

— Берите свой рюкзак и залезайте в кузов того грузовика. — Инструктор указал на машину, стоявшую в стороне от остальных.

Парень постоял там еще пару секунд, выглядя так, словно не мог поверить в то, что произошло. Наши глаза встретились, и он слегка пожал плечами в знак принятия, затем поднял свой рюкзак и двинулся прочь. Этот небольшой обмен репликами определенно привлек мое внимание — и внимание всех остальных, кто был его свидетелем.

Я схватил свой рюкзак и спросил проверяющего, который его взвешивал, продевая руки в наплечные ремни.

— С ним можно идти дальше?

— Да, вы можете двигаться дальше, — сказал он, записывая что-то в блокнот. Затем он поднял глаза и сказал мне, когда я закидывал рюкзак на спину: — Всего хорошего.

Через несколько шагов я вышел из круга света и вернулся на дорогу. Я был рад оказаться подальше оттуда. Это была какая-то маленькая сценка. Инструктор никогда не говорил громко и никогда не угрожал, ни разу не заговорил в унизительной или оскорбительной манере, но было ясно, что он не будет ни слушать, ни терпеть всякую чушь. Мне нравился этот стиль. Серьезность всего происходящего начинала казаться искренней.

Остальная часть марша была… ну просто ночным маршем с рюкзаком. После двенадцати миль я устал, у меня болели ноги, болели плечи, и я был весь в поту.

Я добрался до финиша на Кинг-роуд за несколько минут до истечения пяти часов, которые я отводил на марш. Проверяющий отметил меня в своей карточке, сообщил, что до лагеря всего две мили, что в столовой есть суп, что на доске объявлений появились новые инструкции, и пожелал мне всего хорошего.

Идя по дороге обратно в лагерь, я не спешил. Бросив рюкзак у своей койки, я пошел в столовую за тарелкой супа. Там находилось еще около дюжины уставших парней со стертыми ногами, но у каждого из них был довольный вид. Такое возникает от выполнения напряженной задачи и осознания того, что вы хорошо с ней справились. Совершение марша не является огромным триумфом, но это одна из тех многих мелочей в жизни, по которым вы оцениваете себя.

Кроме того, суп был чертовски хорош. Одна из вещей, которую армия всегда делает правильно, — это суп. Повара готовят его в пятнадцатигаллоновых котлах,¹⁶ и он уже разлит по порциям, но вы всегда можете рассчитывать на то, что он будет горячим. Когда вы изнеможены и устали ли, и пот, которым вы пропитаны, начинает вас охлаждать, это самое то! Очень простая вещь, но она имеет огромное значение.

Я пожелал ребятам в столовой спокойной ночи и направился в душ. Было чуть позже часа ночи, когда я проверил доску объявлений. На ней говорилось:

10.00

Учебный класс

Я рухнул на свою койку, завернулся в подкладку от пончо и заснул сном праведника.

*****

10.00 утра. Больные ступни, негнущиеся и забитые мышцы ног, спины и плеч. Расселись в классе. Закрытая папка, пара острых карандашей на столе передо мной и улыбающийся парень впереди, дающий инструкции.

— Простая анкета о себе, парни, — улыбнулся он. — Заполнение не рассчитано на время, просто дайте на каждый вопрос свой лучший ответ. Если что-то неясно или вызывает вопрос, выскажите свое лучшее предположение. Если что-то окончательно поставит вас в тупик, я буду в задней части комнаты. Это строго индивидуальная работа, никакого сотрудничества. Добро, открывайте свои папки и начинайте.

Я перевернул обложку. Психологический тест. Первый из многих. На протяжении всего отбора мы проходили подобные тесты снова и снова. Каждый из них был составлен немного иначе, чем другие. Вопросы были сформулированы по-разному, но по сути они были одни и те же, просто каждый раз смешивались и формулировались по-разному. Мы всегда сдавали тесты, когда были уставшими, но не тогда, когда были измотаны.

Отвечая на одни и те же вопросы снова и снова, в кажущееся случайным время, человек с меньшей вероятностью может хитрить или обманывать. То же самое относится и к тестированию уставших людей. У человека, который, возможно, пытается выдумать ложь, меньше энергии, чтобы вложить в это усилие. Когда вы не можете вспомнить, что могли сказать в прошлый раз, становится легче говорить правду.

Но это был первый тест подобного рода, который я когда-либо проходил. Большинство вопросов, казалось, имели очевидный смысл: «Вы слышите голоса? Являетесь ли вы представителем Бога? Люди следуют за вами? Вас часто понимают неправильно? У вас есть мысли, слишком ужасные, чтобы о них говорить?

Единственно, что меня действительно заинтересовало, — несколько вариантов одного и того же вопроса: «Ваш стул черный и смолянистый?» Этот вопрос был на каждом экзамене во время отбора. Много лет спустя, во время ежегодной психиатрической экспертизы в подразделении, я спросил психиатра об этом вопросе и о том, почему его так часто задавали. Ответ был простым и имел большой смысл.

— А, — ответил он, — черный и смолянистый стул — это признак наличия крови в пищеварительной системе, что может означать язву или указывать на то, что у кого-то проблемы с алкоголем.

Очень разумно.

Час спустя я закончил заполнять анкету, закрыл папку и отнес материалы проверяющему в задней части комнаты. «Смайли»¹⁷ предупредил меня, чтобы я не рассказывал никому о тесте, и сообщил, что на доске объявлений появились новые инструкции.

Я вышел на улицу и зажмурился от яркого солнечного света. В лагере было тихо. У входа в канцелярию стояла очередь мужчин, выбывающих с отбора. Некоторые выглядели немного смущенными, другие скрывали свое смущение под демонстрацией бравады или безразличия.

Я проверил доску объявлений и увидел, что до ФИЗО следующим утром ничего не запланировано. Весь остаток дня и ночь свободны.

Я пошел в казарму «Б», чтобы проведать своего товарища. Джо Макадамс был старожилом нашей роты рейнджеров, который в прошлом году пошел в спецназ. Я его не встречал, но слышал, что он находится на отборочном курсе. Сегодня утром за завтраком Паркс сообщил мне, что Джо пострадал во время марша прошлой ночью и лежал на своей койке, ожидая, когда его подразделение пришлет кого-нибудь за ним.

«Должно быть, подвернул лодыжку», — подумал я, войдя в казарму и оглядывая ряд коек в поисках Мака.

— Привет, Хейни. Сюда, дальше, — позвал он и вяло помахал рукой с койки на полпути в глубине здания.

— Боже всемогущий, Мак, что с тобой произошло? — спросил я, подойдя достаточно близко, чтобы увидеть ободранные и окровавленные подошвы его приподнятых ног.

— Подошвы моих ног остались в ботинках, когда я снял их после марша.

От носка до пятки его ступни были полностью лишены кожи. Выглядело все так, будто какой-то древний индейский воин с извращенным чувством юмора снял скальп с его ног вместо головы. Эта грубая, обнаженная плоть, должно быть, чертовски болела на открытом воздухе.

— Да, немного раздражает, — сказал он, читая мои мысли. — Знаешь, что случилось? У меня на ногах все еще были эти старые мозоли рейнджера, но они уже подживали и не очень хорошо держались. Я не совершал марш-бросков с рюкзаком с тех пор, как год назад закончил этап квалификационной подготовки сил спецназа. Медик сказал, что во время марша прошлой ночью у меня под старыми мозолями появились волдыри, и в конце концов все это безобразие просто отвалилось. Ну разве это не дерьмо?

— Да, Мак, так и есть, — произнес я, передернувшись при виде его ног. — Похоже, тебе придется какое-то время посидеть на заднице.

— Думаю, да, — ответил он, затягиваясь сигаретой, которую только что зажег. — Полагаю, теперь у меня будет возможность наверстать упущенное в чтении.

— Думаю, будет. Ты в порядке? Кто-то едет за тобой?

— Медик моей группы выезжает с полевой машиной скорой помощи, чтобы забрать меня, а хирург группы встретит нас в Вомакском армейском госпитале. Вероятно, проведу день в больнице, чтобы почистить и вылечить ноги от инфекции, а затем отправлюсь в отпуск по выздоровлению, пока я не смогу отрастить себе новую кожу, — сказал он, покачивая ногами.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил я, поднимаясь, чтобы уйти.

— А, я в порядке. Медик скоро будет здесь, и у меня много сигарет, так что я просто расслаблюсь, пока он не приедет.

— Ладно, напарник, держись там. И передавай любому из старой банды, кого увидишь, мой привет.

— Будет сделано, чувак. Ты тоже — и приходи ко мне, когда здесь закончишь.

— Конечно, Мак. Береги себя.

Мы пожали друг другу руки, и я ушел, унося в голове образ этих неприлично ободранных ног. Мне вновь оставалось гадать, где проходит грань между твердолобым и тупым. Но думаю, что это индивидуальное суждение, и Мак нашел его прошлой ночью, где-то на протяжении последних восемнадцати миль.

Джо Макадамс сразу же вошел в армейскую легенду как «Парень, который стер ноги при отборе в отряд “Дельта”». Все знали этот миф, но мало кто знал человека, с которым это случилось.

*****

На следующее утро в 06.00 мы построились на ФИЗО. Я специально стал на правом фланге первой шеренги, чтобы во время бега обеспечить себе место впереди строя, потому что я ненавижу бегать в середине группы. Всегда лучше быть «ведущей собакой». Пейзаж лучше.

Когда мы строились, перед тем, как вышел инструктор, чтобы взять на себя управление, я услышал в группе чуть больше смешков. Оглянувшись посмотреть, что происходит, я увидел парня, стоящего в строю в маске гориллы, которая закрывала всю его голову.

Знаки различия на его форме говорили о том, что он капитан, нашивка на плече говорила о том, что он служит в спецназе, а маска, которую он носил, говорила о том, что он кретин. Когда щебетание стихло, из канцелярии вышел деловитый Марвин, чтобы принять на себя руководство.

— Группа! Равняйсь! — подал он команду. — Смирно! Вольно… Сначала небольшая легкая тренировка, чтобы взбодриться, прежде чем мы начнем свой день, ребята. И поскольку мой голос сегодня утром немного охрип, мне понадобится помощь, чтобы произносить речёвку. Давайте посмотрим. Да, вы, человек-горилла. Поднимитесь сюда и произнесите для меня речёвку.

Человек-горилла сделал движение, чтобы снять маску.

— Нет, — отрезал Марвин. — Оставьте маску! Снимите ее тогда, когда я скажу. Это моя группа, и вы будете следовать моим инструкциям.

Затем мы раздвинули шеренги для выполнения упражнений, и Марвин провел нас через один адский курс гимнастики. Человек-горилла выкрикивал речёвку и выполнял упражнения, пока Марвин покрикивал на него.

Прыжки «ноги вместе – ноги врозь», прыжки в высоту, приседания, отжимания, повороты и подпрыгивания из положения сидя. Мы продолжали выполнять упражнения в бешеном темпе, пока придурок в маске, наконец не упал на колени, тяжело дыша.

— Вернуться в строй! — приказал ему Марвин. — И не снимайте маску, она вам идет. Группа! Равняйсь! Смирно! Еда в столовой. Инструкции на доске. Вольно! Разойдись!

По группе пронесся нервный вздох облегчения, а человек-горилла судорожно стянул маску с насквозь промокшей головы и побелевшего лица. Он ушел, выглядя ошарашенным тем, что произошло. А я не мог понять, чего же он ожидал — аплодисментов?

На доске объявлений висело сообщение о построении в 08.00. Достаточно времени, чтобы умыться и поесть.

Прибыв в 08.00, мы отправились на склад, где каждый из нас получил цинковый короб из-под пулеметных патронов. После повторного построения, инструктор приказал нам открыть и проверить содержимое своих аварийных комплектов, которые мы все получили.

Я открыл свой цинк, извлек все, что в нем находилось, и сверил со списком, который зачитывал вслух инструктор.

Аварийный радиопередатчик AN/URC-68;

Сигнальная авиационная панель VS-17;

Сигнальное зеркало;

Красная дымовая граната;

Фиолетовая дымовая граната;

Свисток;

Водонепроницаемый контейнер со спичками;

Перевязочный жгут;

Шейный платок;

Два перевязочных пакета.

Когда мы проверили все предметы и переупаковали их обратно в короб, появился новый человек, принявший руководство нашей группой. Он представился майором Одессой, командиром отделения отбора. Он был среднего роста, с песочного цвета волосами и коротко подстриженными усами. Его кожа была цвета светлой ржавчины, и он обладал непритязательной внешностью человека, которого нельзя было бы выделить в толпе. Но в нем была внутренняя сила, которая чувствовалась на расстоянии и читалась в его глазах.

— Теперь, когда предварительные мероприятия закончены, и часть менее целеустремленных людей отправилась домой, мы можем приступить к делу, — объявил он. — На протяжении следующих нескольких недель вы будете проходить процесс отбора для зачисления в 1-й оперативный отряд специального назначения «Дельта». Несмотря на название, это не подразделение спецназа. Оно не входит в состав Командования Сил специальных операций и не подчиняется ему. Это новая организация, единственной задачей которой является проведение контртеррористических и других специальных операций по приказу руководства страны.

Это не учебный курс, это отборочный курс. Те, кто будет зачислен, пройдут обучение, как только их направят в подразделение.

Теперь несколько основных правил. Их немного, и они просты. Все, что вы видите, слышите и делаете во время этого курса, засекречено. Вы будете держать это при себе. Все, что вам предстоит делать, — это прилагать индивидуальные усилия. Это означает, что вы не будете помогать никакому другому кандидату во время отбора, и сами ни от кого не будете принимать помощь.

Вы все закаленные солдаты, опытные сержанты, и офицеры. Мы знаем, что каждый из вас может эффективно действовать в составе команды, и быть успешным ее руководителем. Но это не наша забота. Мы хотим знать, как вы можете действовать самостоятельно, и инструмент, который мы будем использовать для оценки этого, — это, как говорят гражданские, ориентирование на пересеченной местности.

Каждый день вы будете получать инструкции, откуда вы стартуете, и по мере продвижения вы будете получать инструкции, необходимые для следующего этапа. Такие же, какие вы получали до этого момента.

Вам придется переносить определенный груз между заранее назначенными пунктами встречи, или, как мы их называем, «контрольными точками». По прибытии в новую точку вы получаете новые инструкции от сотрудника, находящегося на ней. Ваш день закончится тогда, когда инструктор скажет вам снять рюкзак и сесть.

Мы были зачарованы звуком его голоса и значением того, что он произносил. Пока он говорил, никто не пошевелил ни единым мускулом.

— Вам придется работать в соответствии с определенным нормативом времени, который вы знать не будете. Однако в начале каждого дня вам будет сообщаться «контрольное время задержки» (КВЗ). Если за это время вы не появитесь в контрольной точке, вам необходимо будет выйти к ближайшей дороге и сидеть там, где вас можно будет увидеть. Инструкторы начнут искать вас при наступлении КВЗ.

Если вы заблудились так, что не сможете вовремя найти дорогу, или если вы получили травму и больше не можете передвигаться, воспользуйтесь средствами аварийной подачи сигналов. Если у вас травма, угрожающая жизни или конечностям, воспользуйтесь радиопередатчиком. Если наступила ночь, а вас не нашли, разведите и поддерживайте небольшой костер на самой большой поляне или открытой местности, которую вы сможете найти. Мы будем искать вас, и вас найдут.

Когда вы передвигаетесь от точки к точке, вам необходимо держаться подальше от всех дорог и троп, которые нами определяются как направление, по которому в настоящее время может передвигаться джип. Если вы обнаружите, что ваш маршрут проходит параллельно дороге или тропе, вам необходимо держаться от нее на расстоянии не менее пятнадцати метров. Вы можете пройти по дороге или тропе, приближаясь к точке или отходя от нее, но не более пятнадцати метров.

Если вы получили травму или заболели, нуждаетесь в медицинской помощи, сообщите ближайшему инструктору: «Мне требуется медицинская помощь».

Если в любое время, по какой-либо причине, вы больше не пожелаете продолжать отборочный курс, скажите любому инструктору: «Я хочу добровольно уйти с курса». Никто не будет подвергать сомнению ваше решение; вы будете немедленно отозваны и отправлены в свое родное подразделение.

На вас не будут заполняться и отправляться в ваши подразделения никакие отчеты или рапорты. Никто из нас — ни вы, ни мы — не будем рассказывать о том, что происходит во время этого отборочного курса. Что не ясно из того, что я сказал?

Удивительно, но ни от кого не последовало никаких вопросов.

— В таком случае мы начинаем, — продолжил майор. — Помните, что вы должны уложиться в определенный норматив по времени, о котором не знаете; вы не соревнуетесь друг с другом. Вы получите все инструкции, необходимые для завершения каждого этапа. Ничего в них не добавляйте и не убирайте, также не читайте и не ищите там того, чего там нет.

Инструкторы не будут вам помогать, также нельзя помогать друг другу или принимать какую-либо помощь извне. Это индивидуальная работа. Умышленное несоблюдение инструкций приведет к отчислению с курса. Несоблюдение требований отбора также приведет к отчислению с курса.

Всегда и везде, в любое время, делайте все, что в ваших силах и вы можете счесть это достаточным.

Он закончил свою презентацию, а затем еще раз оглядел нас, прежде чем передать нас в руки другому инструктору и молча уйти.

Затем нам было приказано через тридцать минут выйти с сорокафунтовым рюкзаком, с уложенным в него аварийным комплектом, компасом и одним сухпайком. На построении каждому из нас выдали цветной номер в качестве наших индивидуальных идентификационных знаков и лист топокарты Форт-Брэгга.

Нас распределили по грузовикам по цветам и номерам, причем в распределении я не смог найти никакой закономерности. Обычный армейский подход состоял бы в том, чтобы посадить всех «красных» на один грузовик, всех «синих» на другой, всех «зеленых» на третий и так далее. Или, по крайней мере, при смешивании «цветных» групп числа шли бы последовательно. Однако такое произвольное распределение было сделано явно целенаправленно, и по причине, которую я не мог объяснить, мне это нравилось.

Наша колонна грузовиков выехала из расположения и, как только мы выехали на дорогу, рассеялась во всех направлениях. Кто-то повернул налево, кто-то направо; один двинулся прямо через шоссе и остановился. По мере того как наша группа продолжала движение, грузовик сворачивал то здесь, то там, пока мы тоже не свернули на песчаную тропу и в конце концов не остановились в удушливых миазмах пыли.

Водитель откинул задний борт, и инструктор приказал нам спешиться, но оставаться по другую сторону грузовика, пока он не вызовет нас вперед, по четыре за раз, и каждый раз людей с другим цветом.

Я оказался в первой группе, вызванной вперед, и когда мы подошли, он указал людям с разными цветами свои места и сообщил, что там, на листах бумаги, мы найдем свои инструкции.

Подойдя к указанному им месту, — большому дереву виргинской хурмы, стоявшему примерно в двадцати метрах от меня, — я нашел лист бумаги в целлофановом пакете, прикрепленный к основанию дерева. Лист был помечен моим цветом и в нем были указаны прямоугольные координаты текущего местоположения.

В нем также было сказано: «Ваша следующая точка находится в…» и давались восьмизначные прямоугольные координаты этой точки. Ниже было напечатано контрольное время задержки текущего дня.

Я сел на свой рюкзак и нанес координаты обоих точек на карту, отметил на ней каждое местоположение и записал КВЗ в зеленый армейский блокнот, который я обычно носил в кармане рубашки. Потом вытащил компас, сориентировал карту и как раз изучал возможные маршруты и рассчитывал расстояния, когда меня вызвал к себе инструктор.

— Откройте свою карту, покажите мне, где вы находитесь, и покажите мне, куда вы идете, — произнес он ровным, будничным тоном.

Я поднял с земли веточку и, используя ее как указатель, сказал:

— Я нахожусь здесь и иду туда, — указывая веточкой по очереди на каждое место.

— Хорошо, — ответил он и посмотрел мне в глаза невозмутимым взглядом. — Всего хорошего.

Я ничего не ответил, просто кивнул, взвалил на плечо рюкзак, взял начальный ориентир по компасу и сделал первые шаги в неизвестность.

Я выбрал темп, который, учитывая рельеф местности и отклонения от моего маршрута, мог бы привести меня к месту назначения со скоростью около пяти километров в час. Такой темп позволял достаточно хорошо идти по местности, покрывая расстояние, и в то же время я мог поддерживать его в течение долгого, долгого времени с грузом, который нес за плечами. Мне нужно было двигаться быстро, но не перегореть, потому что я понятия не имел, когда закончу.

Этот начальный отрезок составлял около шести километров. По пути я встретил одного или двух других парней, снующих по разным маршрутам. Мы старательно проигнорировали друг друга и продолжили идти своими путями.

День был теплым, но не жарким, и воздух был сухим. Когда я пересекал вершины пологих невысоких холмов, подул даже легкий ветерок. Рюкзак удобно устроился у меня на спине, и вскоре я изрядно вспотел.

Не было никаких мин. Никто не вел по мне артиллерийского или пулеметного огня. Мне не о ком было беспокоиться, кроме как только о себе. Я был здоров, силен и хорошо продвигался в новом приключении. В общем, это был чертовски хороший день.

Я приближался к пункту встречи. Это место я отметил на небольшом изгибе песчаной тропы, которая проходила примерно на полпути к небольшому холму. Точку я увидел, когда оказался примерно в двадцати пяти метрах от нее. Когда я приблизился к ней, проверяющий, сидевший там, увидел меня и крикнул:

— Цвет и номер?

Я ответил своим цветовым кодом на этот день, и инструктор ответил:

— Принято, Зеленый шесть. Ваши инструкции вон там, — и указал на один из листов, приколотых неподалеку. — Вода находится кузове грузовика. Подойдете ко мне, когда будете готовы, — добавил он, записывая что-то в блокнот.

Я кивнул в знак признательности и пошел к своему листу с инструкциями. Все, что на нем было, это: «ЗЕЛЕНЫЙ: Ваша следующая точка находится в…» и давались восьмизначные прямоугольные координаты нового местоположения.

Я нанес это место на карту и доложил проверяющему.

— Покажите мне, где вы находитесь, и куда вы идете, — приказал он.

Я так и сделал, и, получив неизбежное: «Всего хорошего!» — бодро двинулся по новому маршруту.

Остаток дня прошел почти так же. Отрезки пути между точками были протяженностью от четырех до семи километров. Местность оставалась почти такой же, за исключением одного большого ручья, который мне пришлось перейти вброд. Иногда мой маршрут пересекался с другими кандидатами, но в остальном я оставался один. Это была хорошая тренировка, энергичная, но не слишком требовательная.

Моим единственным опасением было легкое беспокойство по поводу того, достаточно ли быстро я двигаюсь. Но я знал, что держал хороший темп. Я быстро преодолевал местность, и точно ориентировался. При необходимости я мог бы двигаться быстрее, но это повышало риск получить травму или переутомиться, а мое ориентирование ухудшилось бы.

На свою шестую контрольную точку я прибыл ближе к вечеру и назвал свой цвет и номер, как только проверяющий поднял глаза при моем приближении.

— Принято, Зеленый шесть. Пройдите через дорогу к тем соснам, снимите рюкзак и сядьте. — Он указал на группу сосен примерно в тридцати метрах от нас.

Я неуверенно постоял секунду и спросил:

— Я финишировал?

В ответ он просто повторил:

— Пройдите через дорогу к тем соснам, снимите рюкзак и сядьте.

Он произнес это ровным, спокойным голосом, как будто я никогда не заставлял его повторять свое предложения. Никакого раздражения, никакого ехидства, никакого акцента, просто изложение инструкций.

— Хорошо, — ответил я, отходя. «Просто делай, как тебе говорят, и задавай вопросы, если только инструкции неясны».

Я перешел дорогу и сбросил рюкзак. Было приятно избавиться от этого «нахлебника» у себя за спиной. Вы можете привыкнуть носить рюкзак, но он никогда не будет удобным. Вытащив свои фляги из-под чехлов, я осушил последнюю себе в горло и наполнил их обе из одной из канистр с водой поблизости. Затем я сел, откинулся на свой рюкзак, закинул ноги на дерево и подумал о прошедшем дне, потягивая воду из фляги.

«Должно быть, это финишная точка на сегодня, и у меня, должно быть, все в порядке, — подумал я. — Я здесь один, так что я должен быть первым. Нет, конечно я мог опоздать, и полный грузовик уже уехал. Нет, этого не может быть, — чтобы добраться сюда быстрее, чем я, пришлось бы бежать весь день. Но, может быть, другие пришли не из моей исходной точки; может быть, они пришли из других точек и у них были другие ноги, может быть… Может быть, черт возьми! Я не знаю, и я не собираюсь беспокоиться об этом или тратить энергию, пытаясь это понять. Я просто сделаю все, что в моих силах, и если этого будет недостаточно, они могут отправить меня домой.

Но через несколько минут у пункта встречи появился еще один парень и подошел к месту отдыха под соснами. До сих пор я его не встречал. Мы представились друг другу, когда он бросил свой рюкзак и устроился поудобнее.

Его звали Рон Кардовски, он был высоким, худощавым мастер-сержантом, служившим в 10-й группе спецназа в Бад-Тельце, в Германии. Бад-Тельц — одно из моих любимых мест, и у меня там много друзей, поэтому мы болтали об общих знакомых, любимых горнолыжных склонах и баварских Gasthauses,¹⁸ пока к нам стали прибывать другие кандидаты.

Примерно через полчаса в тени сосновой рощи собралось около пятнадцати человек. Чуть позже подъехала «двойка с половиной», и проверяющий на пункте встречи велел нам подниматься на борт. Одному парню вздумалось спросить, возвращается ли грузовик в лагерь, и он казался немного расстроенным, когда проверяющий просто повторил:

— Садитесь в грузовик.

Парень забрался на борт, бормоча что-то себе под нос.

Пока грузовик подпрыгивал на пыльной песчаной тропе, я ушел в себя, и подумал об этом парне, о своем вопросе: «Я финишировал?» и о других вещах, на которые я обратил внимание. Здесь незаметно, но настойчиво действовал фактор неизвестности.

Армия живет и действует по определенному расписанию. В мирное время документом, регламентирующим армейскую жизнь, является план боевой подготовки подразделения. План готовится еженедельно и подробно описывает занятия на каждый день: время построения, почасовые занятия, требования к форме, учебные классы и имена инструкторов, места проведения занятий, время приема пищи и тип выдаваемых пайков, особые указания, и время окончания служебного дня. Эти подробные инструкции дополняются другими документами, такими как расписание нарядов, и тому подобное.

Для полевых занятий и учений, а также для боевых операций, все инструкции по проведению предусмотренных мероприятий приводятся в боевых приказах. Как подозревает большинство людей, армейская жизнь — это строго регламентированное дело. И для опытных солдат такое количество правил создает определенное чувство комфорта. Это обеспечивает основу, необходимую им для планирования и выполнения своих обязанностей и следования своей жизни. Неизбежные изменения, вносимые в план боевой подготовки — просто потому, что все вещи не могут быть детально отрегулированы, — всегда вызывают в подразделении определенную степень беспорядка.

Таким образом, вы можете себе представить, какой эффект эта минимальная инструкция возымела на всех участников отборочного курса. В той или иной степени, мы были затронуты все. Я всегда гордился своей адаптивностью и способностью преодолевать препятствия, но в глубине души я чувствовал беспокойство по поводу неизвестности данного курса.

«Что должно произойти дальше? Двигался ли я достаточно быстро? Как долго все это будет продолжаться? Были ли на курсе «шпионы», которые наблюдали, слушали и докладывали обо всём инструкторам?» — Об этих и других вещах я думал во время поездки на грузовике и пришел к выводу, что мне наплевать на все это. Фактор неизвестности был волнующим, и я наслаждался этим. Я всегда так делал.

Но к тому времени, когда наш грузовик вернулся в лагерь, один из нас пришел к другому выводу. Он был хорошо сложенным, крепким на вид сержантом первого класса, выполнявшим обязанности сержанта-инструктора в учебной бригаде. Когда мы слезли с грузовика, он подошел к инструктору, стоявшему неподалеку, и сообщил, что желает добровольно уйти с курса. Те из нас, кто присутствовал, были удивлены, увидев, как это произошло; этот парень не был неумёхой. Инструктор просто направил его в канцелярию для оформления, а затем сказал остальным из нас, что на доске объявлений есть инструкции.

Позже стало известно, что он сказал сержанту-майору Шумейту, что уходит, потому что не может смириться с тем, что не знает, что ему придется делать, не только после следующего этапа, но и на следующий день и через день после этого. Он сказал, что понял, что ему нужна структура и организация, и что это просто не для него. Больше я его никогда его не видел.

Я пошел в казарму, чтобы убрать свое снаряжение, принял хороший душ и насладился отличным ужином. Еда здесь была необычайно вкусной.

Позже тем же вечером нам в столовой показывали фильм.

«Марафонец».¹⁹

*****

Следующие шесть дней были очень похожи на первый. Двигаясь от точки к точке, я охватил почти всю западную половину территории Форт-Брэгга. Каждый день у нас был другой цвет и номер, и каждый день мы начинали и заканчивали с другой группой.

В некоторые дни пунктов встречи было меньше, но участки между ними были длиннее и сложнее. В другие дни появлялось больше точек, и один раз я почти вышел за контрольное время задержки, когда наконец финишировал. В некоторые из дней, в конце, на последнем пункте встречи нас было до двадцати человек, но в другой день в тот же грузовик сели и вернулись в лагерь только четверо из нас.

Инструкторы появлялись на один день, а затем исчезали. Но кем бы они ни были, проверяющие всегда вели себя одинаково, демонстрируя спокойную, обдуманную, бесстрастную манеру поведения в стиле «только факты, мэм». Никто никогда не видел, чтобы кто-нибудь из них был раздражен или хоть в малейшей степени утратил самообладание. Они не улыбались, не хмурились и не жестикулировали. Но они всегда наблюдали.

Все происходило тогда, когда и должно было происходить. Если на доске объявлений говорилось об отправлении грузовиков в 06.00, они уезжали в 06.00. Если кто-то опаздывал на грузовик, его больше никогда не видели и о нем не говорили. Неуклонное исчезновение людей было совершенно жутким, что делалось заметным только тогда, когда каждую ночь группа уменьшалась в столовой. Никто не видел и не слышал, как они уходили. Они просто… исчезали.

«Полуночный крюк», как мы называли механизм, стоящий за этими исчезновениями, уже выхватил трех моих старых товарищей. Я читал «Архипелаг ГУЛАГ»,²⁰ так что, возможно, мои чувства были чуть чувствительнее к тайне исчезающих людей.

Седьмой день оказался очень коротким. Мы вернулись в лагерь в 13.00 и направились прямо в учебный класс для очередного этапа психологического тестирования. Это было странное чувство — сидеть за школьной партой, уставший как собака и промокший насквозь от пота, и методично сдавать письменный экзамен, зная, что ты никогда не увидишь его результатов. Все, что вы могли сделать, это задаться вопросом, прошли ли вы, потерпели неудачу или свалились где-то посередине.

В тот вечер после чаепития было построение. Майор Одесса, Железный майор, как я его называл, был главным.

— Джентльмены, эта последняя неделя была тренировкой. Некоторые из вас определенное время отсутствовали в тактических подразделениях, и им нужно было отточить свои навыки ориентирования. Некоторые люди, которые ушли до этого, на самом деле и не хотели быть здесь, им просто нужно было дать немного времени, чтобы осознать этот факт. До сих пор в свои подразделения вернулись только те, кто оказался ранен, чтобы продолжать курс, или те, кто добровольно отказался от курса. Завтра все изменится.

Стоя совершенно неподвижно, он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. Я затаил дыхание и почувствовал, что замер вместе с ним. Затем он продолжил, и я снова вздохнул.

— Завтра у вас начинается этап стресса. Вы будете переброшены в отдаленное глухое место в горах и разобьете полевой лагерь на открытом месте. Подготовьтесь к десятидневному пребыванию в полевых условиях и соответствующим образом сложите свое снаряжение. Из питания будут только сухпайки. Вам будет предоставлена питьевая вода; не пейте из ручьев или других водоемов.

После построения всем необходимо прибыть на склад, и получить оружие и топографические карты, которые вам понадобятся. Всегда держите эти предметы при себе. Свое оружие придется носить в руках; у него нет прикрепленных ружейных ремней, крепить ремень или привязывать оружие к своему телу запрещено.

Замените или получите любое дополнительное снаряжение, которое вам понадобится сегодня вечером. Упакуйте все, что вам не понадобится в полевых условиях, и сдайте это на склад. Личные автомобили останутся здесь.

С завтрашнего дня ваше передвижение между пунктами встречи будет рассчитано по времени, и вас будут оценивать по выполнению определенного норматива. Не утруждайте себя попытками определить этот временной норматив, просто делайте все, что в ваших силах.