Inside Delta Force

— Ребята, вы когда-нибудь видели, чтобы цветы росли так, как эти розы? — спросил он, махнув сигарой в сторону зубчатых, разноцветных рядов цветника.

— Я был в группе, которая высаживала этот сад, — ответил я. — И знаю, что когда мы их сажали, эти розы были хорошо удобрены.

— Должно быть, вы использовали какое-то удобрение.

— Да, сэр, так и было.

Я не сказал ему, что клумба была заполнена пятью грузовиками навоза, который мы привезли с местных очистных сооружений, и что за четыре года, прошедших с тех пор, этим розам ни разу не понадобилась подкормка. О некоторых вещах лучше не говорить.

Джесси переключил свое внимание с цветника на нас.

— Ребята, отправляйтесь в ОКСО [Объединенное командование специальных операций] и доложитесь J-3 [начальнику оперативного отдела]. Ему нужна пара человек, которые недавно были в Бейруте и знают там все входы и выходы. Командование обеспечит все необходимое взаимодействие и поддержку, но позвоните мне, если столкнетесь с чем-то, что вызовет у вас головную боль больше, чем обычно.

Он затянулся сигарой и прищурился на нас, выпуская дым из уголка рта.

— Но как обычно — и я уверен, что мне не нужно повторять вам двоим об этом — то, как вы справитесь с заданием, зависит только от вас.

— Хорошо, jefe,¹¹³ — сказал я, поворачиваясь, чтобы уйти.

— И вот еще что, мужики.

Мы остановились и подождали, пока он снова затянулся сигарой, его глаза изучали наши лица.

— Что-то еще, сэр?

— Не вляпайтесь в какое-нибудь дерьмо, — сказал он тихим голосом и кивнул головой, отпуская нас.

— Мы никогда этого не делаем, — ответил Стив, когда мы повернулись и направились к стоянке.

— Как ты думаешь, к чему это все? — спросил я Мустафу (это было мое прозвище для Стива), когда мы садились в мой пикап.

— Хер его знает, — ответил он. — Скоро мы все выясним.

Мы предъявили свои удостоверения на въезде в расположение Командования, а затем еще раз, чтобы войти в здание штаба. Сержант проводил нас наверх, в комнату для совещаний Оперативного центра. Там, на протяжении нескольких минут, мы сидели, бездельничая и изучая карту мира на стене, пока не прибыл оперативный офицер.

«Третий» являлся армейским полковником и обладал мальчишеской внешностью. Когда он вошел в комнату, то практически потирал руки от радости. Мы встали и поприветствовали его, он уселся на край стола, жестом предложил нам занять свои места и посмотрел на нас с заговорщицкой улыбкой на лице. Еще несколько секунд офицер просто сидел и смотрел на нас, и у меня сложилось впечатление, что его молчание было рассчитано на внешний эффект.

— Ребята, — сказал он, наклонившись вперед и заговорив с нами театральным шепотом. — Как считаете, вы готовы к быстрой поездке в Бейрут?

— Да, сэр, мы готовы. Какова наша задача?

— Вы знаете, что даже сейчас, когда мы разговариваем, израильтяне пробираются в Ливан с задачей разгромить палестинцев. — Это было утверждение, а не вопрос.

— Обстановка быстро накаляется, и нам нужно срочно доставить в наше посольство станцию спутниковой связи, однако бейрутский аэропорт в настоящее время непригоден для использования. — Теперь он заговорил без пауз. — И вот как мы собираемся это сделать.

Мне всегда нравится это «мы» в речи штабного офицера.

— Сегодня вечером вы, ребята, возьмете спутниковую радиостанцию и все снаряжение, необходимое для операции, и полетите на самолете C-141 на авиабазу Сигонелла в Италии. В следующую ночь вы сядете на борт C-130 для перелета в Ливан, где вы совершите затяжной парашютный прыжок (HALO) в Средиземное море в нескольких милях от посольства. Прыгать вы будете с высоты 28000 футов,¹¹⁴ в кислородных масках, в снаряжении для подводного плавания и с радиостанцией. Потом, проплывя под водой до исчерпания запасов кислорода, выберетесь на берег возле посольства, и войдете в него прямо через парадный вход, как будто вы пришли на вечеринку. Все очень просто.

У меня было ощущение, что он ждет от нас аплодисментов. В армии среди офицеров бытует мнение, что если задачу придумал ты, то это ничуть не хуже, чем если бы ты сам ее выполнял.

Несколько секунд мы со Стивом сидели неподвижно, размышляя над этим вопросом. Затем посмотрели друг на друга.

— Стив, хочешь, чтобы я сказал ему, или предпочитаешь сделать это сам?

— Позволь мне, Эрик.

Стив поерзал в своем кресле. Поставив локоть на колено, и оперев подбородок на кулак, он наклонился вперед, пока его лицо не оказалось в футе от лица полковника. После этого мой напарник очень вежливо произнес:

— Сэр, мы не собираемся этого делать.

Полковник подскочил, как будто его ударили кнутом. Улыбка слетела с него, как и ложная фамильярность.

— Черт возьми, что значит, вы не собираетесь этого делать!? Вы двое будете делать то, что вам говорят, сержант! — Полковник встал, чтобы накричать на Стива с высоты всего своего служебного положения.

Я поднялся, чтобы уйти — я уже много раз сталкивался с этим парнем, он с радостью отправил бы на верную смерть целую пехотную роту, если бы решил, что за это ему полагается Серебряная Звезда.

— Пойдем, Стив, — сказал я. — Давай вернемся в подразделение. Мы здесь ничего не добьемся.

Полковник быстро вернул на место маску товарищества, которая на мгновение сползла с его лица.

— Минуточку, ребята, минуточку. Против чего вы возражаете? Мы ведь сможем что-нибудь придумать. Мы же можем что-то сделать, верно?

— Полковник, послушайте, все дело в концепции, — объяснил я. — Во-первых, свои операции мы планируем сами. Поставьте нам задачу, и мы придумаем, как ее выполнить. Во-вторых, все, что вы предложили по части «как сделать», звучит круто в теории, но в реальной жизни становится очень сложным. Ночные затяжные прыжки в неизвестных районах почти всегда являются проблемой. Вы не знаете скорость и направление ветра, и самолет почти наверняка выбросит вас не в том месте. И последнее, но не менее важное: израильтяне высаживали ночью с катеров в Бейруте слишком много разведгрупп и наемных убийц. Местные ополченцы настороже и будут стрелять в любого, кого увидят ночью на берегу. А если они поймают вас в воде, то забросают гранатами. И уверяю вас, полковник, граната лишит вас всего удовольствия от прогулки.

— Ну и как вы, двое, собираетесь это сделать? — Он позволил в своем голосе появиться презрению.

Стив ответил немедленно.

— Едем в Вашингтон и упаковываем радиостанцию в дипломатическую почту. Потом летим в Амман, столицу Иордании, как дипломатические курьеры. На машине с водителем из амманского посольства доезжаем до ливанской границы, где встречаемся с машиной с водителем из посольства в Бейруте. Пересаживаемся в нее и едем в Бейрут. Передаем радиостанцию тому, кому она нужна. Меняем процесс на обратный и возвращаемся в Форт-Брэгг. Это будет дешевле и быстрее, чем ваш план, и к тому же, добавлю, чертовски безопаснее.

Полковник не мог упустить возможность, которую Стив предоставил ему для последнего выпада в наш адрес.

— Значит, вас больше всего волнует личная безопасность. Так?

Теперь была моя очередь, и я поднялся, чуть опередив Стива.

— Полковник, предлагаю вам сделку. Вы выпадаете с задней рампы C-130 и плывете с нами на берег, — и мы делаем все, как вы говорите. Тогда вы станете настоящим героем.

Когда мы выходили из комнаты для совещаний, он все еще сыпал угрозами в наш адрес. Пока мы не оказались в моем пикапе и не выехали за ворота, никто не произнес ни слова. Я был более чем раздражен. Я был раздосадован тем, что взрослый человек, полковник, выпускник военной академии, офицер, который должен все знать лучше нас, придумал такую заумную схему и ожидал, что мы будем ослеплены ее гениальностью.

Стив заговорил первым, качая головой и шлепая ладонью по приборной панели.

— Слишком много фильмов, Эрик. Этот человек пересмотрел слишком много фильмов и прочитал слишком много романов о супергероях.

— Да, я знаю, Мустафа. Но посмотри на это его глазами. Бедолага работает всего один год, нужно же ему как-то отметиться. И если единственная цена — это жизни пары зажравшихся сержантов — что ж, пусть будет так. Держу пари, у него даже найдутся добрые слова для нас на поминальной службе. В конце концов, мы же рассуждаем о чем-то действительно важном. О карьере человека и о том, станет ли он бригадным генералом или нет. — Воскликнул я. — И по сравнению с этим, что такое пара легко заменяемых придурков вроде нас с тобой? В смысле, где твое чувство меры, мужик?

По дороге на «Ранчо» мы от души посмеялись, но знали, что нам придется расплачиваться.

Когда мы зашли к Джесси в кабинет, чтобы доложиться, он нас уже ожидал. Сняв ноги со стола, он одарил нас улыбкой, от которой его глаза сузились до щелочек, напомнивших рептилию.

— Несколько минут назад мне звонил генерал Шукман — хотите угадать, по какому поводу? Похоже, кто-то в Командовании хочет, чтобы вас двоих поставили к стенке и расстреляли. Вы, парни, действительно знаете, как наживать врагов в высших сферах, не так ли?

— Да, сэр. Мы всегда делаем все возможное, — ответил я. Мог побиться об заклад, что Джесси наслаждался этим.

Наклонившись в сторону и сплюнув хлопья табака в общем направлении мусорного бака, он не сводил с нас глаз.

— Я знаю, Эрик, знаю, что ты знаешь, и поэтому отправил тебя туда. И генерал сообщил, чтобы вы все двигались дальше и делали все по-своему, не беспокоясь о том, что могут подумать другие. Однако вы должны приступить к работе. Отправляетесь сегодня днем. Детали уточните у начальника отдела личного состава; они организуют вам транспорт, все необходимые средства вы сможете получить в финансовом отделе. Эскадрон связи подготовил ваш пакет к отправке. И если вам что-то понадобится в пути, просто крикните нам. Впрочем, у вас же есть рация.

— Будет сделано, сэр. Надеюсь, мы не доставили вам слишком много проблем с генералом.

— Нет. Черт, парни, вы сделали мой день! А теперь все, отправляйтесь. Увидимся, когда вернетесь. — Он прикуривал очередную сигару и хихикал про себя, пока мы шли по коридору.

Мы со Стивом сделали все по-своему, и все прошло без заминок. Но рыбалка, когда я вернулся, была довольно скверной. Наверное, на Внешних отмелях было не то время года. Но это был важный мирный перерыв. Слишком скоро я снова оказался в Бейруте с миссией, которая оказалась совсем не мирной.

*****

— Похоже, что у стрелков нет какого-то определенного графика. Иногда они появляются несколько дней подряд, а затем мы снова не видим их в течение дня или двух. Единственный неизменный факт — они всегда появляются во второй половине дня в одном и том же районе и всегда среди толпы детей и подростков.

Я оглядел осунувшиеся лица остальных людей, столпившихся в пропахшем плесенью бункере, пока майор морской пехоты продолжал свой доклад.

— Последний момент — это то, что так затрудняет нам борьбу с ними. Когда это были одиночные стрелки, наши собственные снайперы могли справиться с проблемой. Но эти парни, похоже, обнаружили ограничения в наших правилах применения оружия и воспользовались этим. Они знают, что мы не можем позволить себе лишние жертвы среди гражданского населения, поэтому, открывая по нам огонь под прикрытием окружающих их детей, они поставили нас в тупик.

Мы не можем вести ответный огонь. Наши снайперы сообщили мне, что, хотя они, вероятно, и смогут вычислить в толпе отдельного стрелка, почти наверняка пуля пройдет сквозь него и попадет, по крайней мере, еще в одного человека. Этим другим человеком может быть ребенок, а это цена, которую мы не хотим платить.

До сих пор у нас было несколько раненых — к счастью, никто не был убит. Но если так пойдет и дальше, то потеря нескольких морских пехотинцев — вопрос времени. Уверен, что мне не нужно говорить вам о том, как это повлияло на моральный дух. Нам сказали, что у вас есть ответ на эту проблему. Если это так, мы будем очень признательны за помощь.

Майор морской пехоты закончил свой внутренний монолог и спокойно ждал ответа.

Андрес и я получили информацию о проблеме, с которой столкнулись морские пехотинцы в Бейруте, всего за пару дней до этого. Сначала нам сказали, что у морпехов проблемы со случайными стрелками, обстреливающими их позиции в районе бейрутского аэропорта. Это звучало странно, потому что морские пехотинцы всегда являлись высококлассными снайперами. В отличие от сухопутных войск, подразделения морской пехоты имеют в штате хорошо обученные снайперские команды, и командиры-морпехи знают, как их использовать. Мы неоднократно стреляли с морскими пехотинцами и считали их лучшими в своем деле. Но потом мы узнали остальную часть истории, и все стало на свои места.

Снайперы морской пехоты не могли стрелять, потому что снайперский патрон со 173-грановой, полностью оболочечной, пулей, используемый ими, был создан для обеспечения стабильности и точности — и высокой проникающей способности.

Это была одна из первых проблем, с которой мы столкнулись, когда решали, как стрелять в переполненном людьми месте при выполнении контртеррористической задачи: как убить одного человека в группе на большом расстоянии, не причинив вреда остальным? Это была главная дилемма «штурма под открытым небом» — нападения на открытой местности, когда террорист окружен заложниками и защищается ими. Это была техника, которой, по крайней мере, один раз успешно воспользовался Карлос Шакал,¹¹⁵ великий организатор терроризма, чтобы перебраться из здания в автобус, а затем, в конце концов, и в самолет для побега. Но мы разгадали этот код много лет назад.

Ответ пришел в виде пули, которая была бы точной и мощной, но при этом оставалась бы в теле человека после попадания. Проведя несколько экспериментов в течение первого года обучения, мы придумали винтовочные патроны, которые решили эту проблему.

Снарядив вручную патрон легкой пулей облегченной конструкции, имеющую очень высокую начальную скорость, мы получили точный боеприпас, который при попадании в цель терял свою энергию так быстро, что пуля оставалась в теле жертвы, не выходя с другой стороны. Компромиссом при использовании этого патрона стало то, что дальность его действия была несколько ограничена.

Несмотря на то, что пуля вылетала из ствола с очень высокой скоростью, тот же небольшой вес, который заставлял ее быстро терять энергию при ударе, также заставлял ее быстро терять скорость в полете. При этом пуля отлично работала на дистанциях до четырехсот метров или около того. Как мы узнали? После расчетов и предварительных исследований мы провели эмпирические испытания на различных дистанциях на живых козах. Никому не нравилось стрелять в животных, но поскольку испытания проводились ради того, чтобы избежать убийства невинных людей, они имели меньший вес в великом балансе вещей.

Когда передо мной с Андресом поставили эту задачу, мы сначала провели несколько часов в комнате для снаряжания боеприпасов, где подготовили патроны, затем еще пару часов на полигоне, чтобы подтвердить настройки прицелов своих винтовок, использующих эти боеприпасы. Затем мы поднялись на борт транспортного самолета ВВС для длительного перелета в Бейрут.

Я знал, что морские пехотинцы были не в восторге от просьбы о помощи в этом деле. Ни одна структура не любит обращаться за помощью к другой службе или ведомству. Но я также кое-что знал о морских пехотинцах, то, что не было общеизвестным: они очень умные люди. В отличие от своего грубоватого и неуклюжего публичного образа, морская пехота — это род войск, который использует свою голову. Там верят в применение насилия, когда это необходимо, но там также верят в то, что применять его нужно с умом. Убежден, что это потому, что ими руководят самоотверженные и высококлассные офицеры. Мне всегда нравилось работать с морскими пехотинцами.

На время нашего пребывания здесь я попросил и получил во временное распоряжение пехотный взвод. Я хотел, чтобы он находился в состоянии круглосуточной готовности. Морпехи должны были оставаться вне поля зрения, но одно отделение должно было быть экипированным и готовым к бою, в то время как остальные военнослужащие отдыхали бы прямо на месте. Приятно было иметь подкрепление, готовое прийти на помощь, если мы разворошим осиное гнездо. Никогда нельзя сказать, что может случиться в таком месте.

После инструктажа командира взвода и его командиров отделений мы с Андресом достали свои оптические прицелы и провели остаток дня, осматривая местность, ставшую привычную для морпехов. Определив несколько потенциальных позиций для укрытия, мы потом сделали подробную схему местности, после чего, оставшись на своем наблюдательном пункте, вели наблюдение в течение двух часов после наступления полной темноты, — нам нужно было познакомиться с местностью как при низкой освещенности, так и после наступления темноты.

Затем мы вернулись в штаб морской пехоты для получения рациона «С» и последнего совещания с майором. Когда мы, наконец, вышли оттуда, все должны были вести себя привычным образом. Нам не хотелось, чтобы кто-то наблюдал за нашими передвижениями или оказывал нам помощь, если мы сами того не потребуем. Радиомолчание было обязательным условием. Если бы нам понадобилась помощь, мы бы ее вызвали. Пока «дежурное отделение» бодрствовало, находилось в полном снаряжении и готово к действиям, остальные военнослужащие взвода быстрого реагирования могли спать. На самом деле, мы предпочитали работать именно так.

Мы должны были находиться на позиции четыре дня. Если по истечении этих четырех дней задача не будет решена, мы должны были отойти, пополнить запасы и вернуться на позицию. Приходили и уходили мы только ночью, и всегда сначала делали радиовызов. Отметив на карте свои вероятные позиции, я попросил майора проследить за тем, чтобы ночью никто не пускал сигнальные ракеты. Если нам нужно будет передвигаться, то только в темное время суток, и мы не хотели, чтобы наша позиция оказалась демаскирована. Это был простой план, не требующий особого взаимодействия, нужно было только, чтобы каждый вел себя спокойно, пока задача не будет выполнена.

Крайний раз проверив снаряжение, мы сообщили командиру взвода, который отвечал за этот участок, что уходим, и прокрались в темноту, расположившись между позициями морских пехотинцев и людьми, которые стреляли по ним.

Мы устроили свое гнездо посреди большой разбросанной кучи обломков и мусора. Само место выглядело так, будто его использовали для утилизации материалов из разрушенных зданий, и, видит Бог, подобного мусора здесь было предостаточно. Удовлетворившись своей позицией, мы по очереди выползли наружу и вперед, чтобы осмотреть ее со стороны противника через очки ночного видения. Это был не самый идеальный способ проверки укрытия, но это было лучшее, что мы могли сделать в данных обстоятельствах.

Затем мы измерили расстояния и углы до нескольких близлежащих местных предметов. Завтра нам предстояло взять на прицел возможные цели, а после, используя тригонометрические таблицы в своих снайперских книжках, рассчитать до них дистанции. Несмотря на то, что у нас с собой был новый лазерный дальномер, мы еще не совсем доверяли ему, поэтому хотели проверить его результаты измерений старым проверенным способом.

Наконец мы заняли свои позиции и оба погрузились в «полевой сон» на оставшиеся часы темноты. Старые боевые солдаты знают, о чем я говорю.

Когда вы находитесь в полевых условиях на задании, всегда есть кто-то, кто бодрствует и находится в охранении. Но когда нас только двое, мы не могли разделить сторожевую службу, поэтому ночью полагались на скрытность своей огневой позиции. Полагались на это и на тот факт, что мы оба были обучены спать и отдыхать, но при этом сохранять часть своего сознания в состоянии боевой готовности. Ты спишь, но в то же время бодрствуешь. Ваш разум отдыхает, но если что-то движется рядом, или что-то издает звук, который воспринимается как опасность, вы мгновенно и полностью просыпаетесь.

Полевой сон был не единственным умением снайперов отряда «Дельта» работать с телом. Нас также учили сознательно замедлять пульс, что позволяло нам буквально стрелять между ударами сердца — что очень важно, когда понимаешь, что на большой дистанции стук сердца может отклонить выстрел на несколько футов от траектории. Это также давало нам возможность направлять тепло в разные части тела, так что мы могли выборочно согреть палец на спусковом крючке или ноги, которые слишком замерзли. Мы также могли лежать совершенно неподвижно в течение нескольких часов подряд, позволяя телу отдыхать, хотя разум оставался активным — это давало возможность пристально наблюдать за целью на протяжении многих часов, не теряя внимания (и не отвлекаясь умом), и при этом быть готовым к немедленному действию. Считайте, что это терпение рептилии.

Эти бесценные навыки были приобретены благодаря занятиям по биологической обратной связи, которые мы проходили у психолога подразделения.

Первый день прошел спокойно. На протяжении светового дня мы чередовались в наблюдении через оптический прицел каждые тридцать минут, чтобы свести к минимуму усталость глаз. Пробив пару направлений с помощью лазерного дальномера, и сравнив потом результаты с нашими математическими расчетами, мы убедились, что он идеально точен.

Расстояние до трущоб, которые являлись нашей целью, составляло примерно 250-350 метров. Поверхность земли от нашей позиции до них шла под уклон, между нами находилось несколько разбросанных куч мусора и заброшенные здания. Здесь не было ни одного заметного дерева, только редкая земля, покрытая клочками сорняков и сухим кустарником, среди которого бесцельно бродил старый осел в поисках корма. У крайней правой границы участка виднелся ряд частично разрушенных теплиц, напоминавших о более благополучных временах.

Мы могли видеть довольно много людей, занимающихся своими повседневными делами, и, как всегда, когда смотришь на них через мощные линзы, мы вскоре стали узнавать людей, за которыми наблюдали. Несколько маленьких мальчиков вышли в кустарник между нами и деревней, и я наблюдал, как они бегали взад-вперед, крича и шлепая палками по земле. «Что, черт возьми, они делают?» — недоумевал я. Затем один из них поднял трофей, и другие мальчишки подбежали полюбоваться его добычей. Они охотились на ящериц.

Я надеялся, что охота не приведет пацанов к нашему укрытию. Чтобы обнаружить наше местонахождение, им пришлось бы на нас наступить, но мальчишки имеют привычку совать нос во всякие места. Если бы дети нас обнаружили, то мы бы просто ушли и попытались выполнить задание позже, но конечно, это усложнило бы все дело. Единственный случай, когда нам пришлось бы стрелять в целях самообороны, — это если бы на нас наткнулся вооруженный человек. Тогда мы воспользовались бы пистолетами с глушителями — но только если были бы уверены, что нас обнаружили, и у нас не осталось другого выхода.

Но ничего не произошло. День прошел без происшествий, и вскоре послеполуденное Солнце постепенно опустилось за нами и погасло в голубом Средиземном море. Ночной воздух легко разносил голоса, и мы могли слышать разговоры и семейные дела в «мизинце» Бейрута, торчащем перед нами. Быть снайпером — то же самое, что быть вуайеристом, но зачастую ты видишь то, чего предпочел бы не видеть.

В ту ночь я видел, как мужчина избивал своего маленького сына, и мне очень хотелось пустить пулю в руку, державшую эту палку. Не понаслышке знаю о подобных побоях, и ни один ребенок не заслуживает такой порки. Я также знаю, что такое дисциплина, когда ее вижу, но это была не дисциплина — это была чистая подлость ради подлости. Я надеялся, что тот ублюдок является одним из стрелков, но знал, что это не так. Тот человек был трусом. Он никогда бы не рискнул стрелять в американских морских пехотинцев, даже из безопасного места посреди толпы детей. Нет, стрелки, которых мы искали, могли быть кем угодно, но они не были трусами. Возможно, они заблуждались. Возможно, они были глупцами. И уж точно они были обреченными.

Второй день стал практически повторением первого. Такой же ленивый, тихий, сонливый. В тот вечер мы по очереди смотрели фильм Джона Уэйна, который крутили по телевизору в одном из домов. Это был один из моих любимых фильмов: «Искатели».¹¹⁶

До сих пор морские пехотинцы вели себя отлично. Я немного беспокоился, что в своем стремлении помочь они могут выдать нашу позицию каким-нибудь действием, которое привлечет внимание, но этого не произошло.

Я очень живо припомнил один случай во время ночного прыжка на базу морской пехоты «Туэнтинайн палмс»¹¹⁷ несколько лет назад, когда подобное произошло. Морские пехотинцы хотели помочь нам, потому что они просто не могли себе представить, что кому-то взбредет в голову прыгать с парашютом в пустыню посреди ночи. Поэтому несколько парней окружили площадку приземления, ожидая нас, и когда услышали самолеты над головой, выпустили в небо сигнальные ракеты.

Это был худший прыжок в моей жизни. Ночное зрение испортилось, меня ослепили сигнальные ракеты, и под порывами сильного ветра я врезался в землю, как мешок с дерьмом, вывихнув при ударе бедро. Потом вспышки погасли, и я снова на некоторое время ослеп. Но у одного рейнджера дела оказались гораздо хуже. Я нашел его лежащим на рюкзаке, без сознания, с торчащей из голени костью.

«Спаси нас от помощи доброжелателей», — размышлял я, лежа с напарником в нашем тесном, но уютном месте. Некоторые из вас, вероятно, задавались вопросом, как снайперы заботятся о физиологических функциях, находясь в таком положении в течение длительного времени. Ответ таков: жидкости — в бутылку, твердые вещества — в пластиковый пакет. И пока вы их туда складываете, ваш приятель дает вам немного больше места и дружески подбадривает. Когда наступает его очередь, вы делаете то же самое для него. А когда вы покидаете это место, вы забираете наполненные контейнеры и все остальное, что вы принесли с собой.

Шел третий день, незаметно проходили часы. Я только что взглянул на часы — было 5:35, — а когда снова посмотрел на местность, в месте, которое мы назвали «Позиция четыре», уже начала собираться группа людей. Она находилась в конце узкого переулка и была ограничена справа высокой стеной из бетонных блоков.

— Движение на «четыре», Андрес, — сообщил я, выглянув из-за оптического прицела, и мы оба заняли положение для стрельбы за своими винтовками. Я навел прицел на точку «четыре» и быстро отрегулировал прицел на дальность 320 метров, после чего полностью опустил рукоятку затвора, надежно зафиксировав патрон в патроннике, и позволив пальцу найти свое место на спусковом крючке. Выбрав такой ритм дыхания, который вызывал бы наименьшее движение прицела, я настроился на выстрел, отведя правое колено назад и подальше от сердца. Я знал, что Андрес делает то же самое.

В отличие от последних трех дней бездействия, теперь все двигалось с необычайной скоростью. В том, что открывалось передо мной, чувствовалось что-то зловещее. Еще несколько секунд назад вход в переулок являлся пустым, пыльным местом, но тут, будто из ниоткуда, появилось четверо или пятеро подростков. Теперь в том месте собралось, наверное, двадцать или двадцать пять детей, все они смеялись, кривлялись и показывали на позицию морпехов вдалеке. Они звали и махали рукой кому-то позади них, кому-то, кто прятался за бетонной стеной.

— Вот оно, Эрик, — выдохнул Андрес.

— Готов, — прошептал я, когда вышел первый стрелок. Я взял его на прицел. У него был АК, и он радостно приветствовал толпу. — Командуй, когда выйдет второй, — тихо добавил я, — И выстрел твой.

Человек, бывший моей целью, теперь стоял лицом в мою сторону и начал поднимать свое оружие. Я знал, что Андрес тоже держит своего человека в поле зрения, когда через долю секунды он произнес: «Снайперы… Готовность… Огонь!

Вууууумп!

Обе винтовки выплеснули свой яд в одно и то же мгновение. Я держал перекрестие прицела на верхней губе молодого человека, когда мое оружие кашлянуло. Я отшатнулся назад от отдачи, а он исчез. Смертельный выстрел отбрасывает человека так быстро, что кажется, будто земля просто проглатывает его. Когда я вернулся в исходное положение, единственным намеком на то, что мгновение назад здесь стоял человек, был слабый розовый ореол распыленной крови и тканей, на мгновение зависший в воздухе. Химера растворилась почти сразу, как только я ее увидел, и померкла в лучах жаркого полуденного солнца.

— Попадание, — сказал я, досылая новый патрон.

— Попадание, — ответил Андрес, делая то же самое.

Мы видели, как всколыхнулась толпа. Тела двух мужчин оказались на земле еще до того, как до нее донесся звук выстрелов.

Некоторые люди в толпе побежали. Другие, казалось, хотели помочь, но явно не знали, что делать. Третьи склонились над телами, на их лицах был написан ужас. Несколько более опытных бросились наутек и крикнули остальным, чтобы те уходили в укрытие.

Мы с Андресом внимательно осматривали местность от центра к периферии. Я наблюдал по дуге влево, Андрес — по дуге вправо. Мы должны были убедиться, что никто не догадался, откуда стреляют. Когда я вернулся назад, то увидел несколько лиц, выглядывающих из-за угла стены, а другие — из-за угла здания. При следующем осмотре я заметил, как несколько более смелых парней подошли и утащили тела своих друзей с глаз долой.

Дело было сделано.

Остаток дня мы почти не разговаривали. Но я мог читать настроение Андреса, и был уверен, что он читал мое. Мы выполнили свою задачу, но это было не то, чем можно было бы гордиться. Я чувствовал себя извалявшимся в грязи и чуть виноватым — так, как будто я что-то украл, и никто, кроме меня, об этом не знает. Когда действие разгорается, и ты знаешь, что своим стрелковым мастерством спасаешь жизни невинных людей, то в снайперской стрельбе есть определенная эйфория. Но в этот раз все было не так. Это был необходимый, но неприятный поступок, и единственное, что от него осталось — это смутный, неприятный привкус в горле, который никак не хотел проходить.

Мы сидели в своем логове до тех пор, пока на землю не опустилась темнота, а потом отползли назад в относительную безопасность американских позиций.

*****

Весной 1981 года отряд «Дельта» начал более чем двухлетнюю работу по подготовке к операции, которая так и не состоялась.

Это утраченное задание преследует меня и по сей день. Более того, с течением времени оно беспокоит меня все больше и больше. Я долго размышлял над тем, стоит ли писать об этом, и когда все-таки решил это сделать, то стал размышлять, как об этом написать. И пришел к выводу, что есть только один способ: жесткий и быстрый.

В 1981 году мы (правительственные органы США) знали, что примерно 125 американских военнопленных все еще живы и находятся в руках правительства Северного Вьетнама. Эти люди содержались в секретных лагерях, расположенных в Лаосе, поэтому, когда Северный Вьетнам периодически заявлял: «Во Вьетнаме нет живых американских пленных», технически они говорили правду.

Немедленно были предприняты усилия по разведке, чтобы определить точное местонахождение пленных, одновременно с этим отряд «Дельта» приступил к планированию спасательной операции. Мы работали очень быстро и уже успели завершить полномасштабные итоговые учения по отработке предполагаемого рейда, когда операция начала разваливаться. В итоге она была сорвана.

«Сорвана» — это, наверное, неправильное слово. Спасательную операцию методично разваливали на части, кусочек за кусочком, пока от нее не остались только неприятные слухи о живых военнопленных.

Я не претендую на знание всей подноготной этой истории. Мне известны только та небольшая ее часть, в которой участвовала «Дельта», а также другие крупицы информации, собранные мной за прошедшие годы. От первого до последнего дня, операция была настолько засекречена, что уверен, что всю ее историю знают только несколько человек.

Но на основе того, что мне известно из первых рук и от людей, которым я доверяю, считаю, что некоторые из тех, кто был в курсе событий, предприняли отчаянную и в конечном итоге успешную попытку сделать так, чтобы ни один живой американец не вырвался из вьетнамского плена.

И да, об этом больно даже думать.

К лету 1981 года мы были готовы к проведению операции. Мы только что закончили итоговые учения, успешно отработав такие тонкости операции, как ночная дозаправка вертолетов в воздухе (от самолетов-заправщиков С-130) во время полета на сверхмалой высоте через горные перевалы на большие расстояния.

Поскольку все происходило всего лишь через год после Ирана, эскадрон «B», в частности, не испытывал восторга от этого аспекта операции. Но в отличие от иранского рейда, на этот раз мы использовали вертолеты ВВС, управляемые экипажами ВВС, большинство из которых летали на поисково-спасательные операции во Вьетнаме. На этих людей можно было положиться в том, что они не бросят работу.

Чтобы сделать нашу тренировку как можно более реалистичной, во время нее мы фактически «спасли» учебный класс летчиков Военно-воздушных сил, отрабатывавших действия в качестве военнопленных. Для учений нам нужны были люди, которые действительно будут вести себя как заключенные — и каждый, кто когда-либо проходил курс по выживанию (SERE),¹¹⁸ скажет вам, что через двенадцать часов пребывания в лагере вы сами считаете себя военнопленным. Этот курс — жестокая реальность, потому что так и должно быть. Он предназначен для того, чтобы подготовить людей к плену и допросам.

Мы с боем пробились в лагерь «военнопленных», и, конечно, пилоты вели себя как настоящие заключенные. Пятьдесят человек в бункере, в который ворвалась моя группа, в страхе забились в самый дальний угол своей темной, сырой тюрьмы. Они так боялись своих похитителей, что нам пришлось буквально вытаскивать их наружу к ожидавшим их вертолетам. У группы, находившейся в другом бункере, возникла прямо противоположная проблема — когда люди поняли, что их спасают, они были в таком восторге, что их пришлось удерживать от убийства своих тюремщиков.

Мы быстро погрузили спасенных «заключенных» на ожидающие вертолеты и убрались из Доджа. Это была хорошая тренировка. Все сработало идеально, и мы были уверены, что настоящая спасательная операция пройдет успешно. Все, что нам было нужно, — это получить приказ к ее началу. Но в этот момент произошла одна из самых странных вещей, которые только можно себе представить.

На национальном телевидении нарисовался подполковник спецназа в отставке Бо Грайтц, объявивший о своем намерении спасти группу американских военнопленных, удерживаемых в Юго-Восточной Азии. Грайтц заявил, что у него есть конкретная информация о местонахождении пленных и он собирает группу для их спасения. Во время интервью он рассказал о сотрудниках своей предполагаемой спасательной группы и горстке оружия, составляющего их арсенал. Особого впечатления они не производили. Далее он сообщил, что его группа только что закончила тренировки на «секретной оперативной базе во Флориде», и что они начнут операцию в течение нескольких дней.

Мы были совершенно ошеломлены.

Единственное, чего смог добиться Грайтц подобным трюком, — это демаскировать и дискредитировать операцию. И свою, и нашу. Было невозможно поверить, что такое мог совершить бывший офицер спецназа. Чем можно было объяснить безрассудное поведение Грайтца? Им манипулировали или он просто хотел саморекламы?

В нашем подразделении было несколько человек, которые служили с Грайтцем в других частях, и они рассказали, что он вполне способен на саморекламу.

Но я не мог полностью поверить в это. Я просто не мог и не хотел верить, что профессиональный американский солдат — даже тот, кто, по слухам, являлся легендой в своем собственном сознании, — может целенаправленно сделать что-то, что причинит вред его бывшим товарищам. Это просто не сходилось.

Я пришел к выводу, что Грайтца использовали люди, которые хорошо знали о его личных качествах.

На следующий день после той ужасной пресс-конференции мы собрались на удаленной посадочной площадке в Форт-Брэгге, где целый день выполняли затяжные парашютные прыжки. Наш новый командир собрал операторов в тени близлежащих сосен, и мы обсудили ситуацию. Он сообщил нам то, о чем мы уже догадывались: такие новости означали, что операцию придется на некоторое время отложить. Единственное, что мы можем сделать сейчас, сказал он, это отложить операцию на второй план, затаиться, дать всему этому утихнуть и вернуться к ней, когда наступит подходящий момент. А пока у нас было много других дел, которыми нужно было заняться.

Чуть больше года спустя мы снова смахнули пыль с плана по спасению военнопленных. И снова, как раз в тот момент, когда все шло своим чередом, на национальном телевидении появился Грайтц. На этот раз он находился в Бангкоке, в Таиланде, и давал телевизионную пресс-конференцию о проведенной им недавно обширной разведке в джунглях Лаоса, во время которой он лично убедился в местонахождении американских военнопленных. В завершение пресс-конференции он объявил, что немедленно приступает к попытке спасения.

Когда эта вторая пресс-конференция вышла в эфир, мы были вынуждены снова отказаться от идеи провести спасательную операцию, и в конечном итоге больше никогда не поднимали эту тему. Я твердо убежден, что американские пленные, которые в то время были еще живы, впоследствии были казнены, их останки разбросаны, а все свидетельства их существования уничтожены.

Даже сейчас, спустя двадцать лет, я все еще ошеломлен, когда думаю об этом. Мне остается только предполагать, что некоторые очень влиятельные структуры и люди, как в правительстве, так и вне его, приложили все усилия, чтобы сорвать спасательную операцию, как только им стало известно о ее начале. И когда информация о брошенных на произвол судьбы американских военнопленных начала просачиваться, те же люди и структуры впоследствии упорно работали над ее дискредитацией.

Для большинства из нас непостижимо, что американец может поступить подобным образом. Но с грустью и неохотой я начинаю верить, что это правда.

Тогда возникает вопрос: кто и зачем мог это сделать? Что они могли надеяться получить? Думаю, вопрос был не столько в том, что можно было получить, сколько в том, что можно было потерять.

Много лет спустя я долго и подробно беседовал с бывшим высокопоставленным сотрудником дипломатического корпуса Северного Вьетнама, и этот человек спросил меня в упор: «Почему после окончания войны американцы никогда не пытались вернуть своих оставшихся военнопленных?»

Мы сравнили записи о том, что было известно нам обоим, что мы слышали, что нам казалось достоверным, и что мы в связи с этим предполагали, и пришли к очень похожим выводам. Различия касались лишь суммой задействованных денег и количеством брошенных пленных.

Вот что, по моему мнению, произошло.

В своем торопливом желании заключить договор, завершающий войну с Вьетнамом, администрация Никсона пошла на самую лучшую, самую выгодную сделку, которую только могла получить, и вернулась из Парижа в 1973 году, заявив, что мы достигли «мира с честью».

Вьетнамцы знали, что нам известно о том, что они все еще держат пленных, и рассматривали это как козырь, который можно было использовать в последующих переговорах о выплате репараций. (Почему бы и нет? За два десятилетия до этого они успешно использовали ту же уловку против французов). Мой друг-дипломат сказал мне, что сумма секретных ассигнований на восстановление составила одиннадцать миллиардов долларов. Аналогичную цифру я слышал и от других людей.

Но потом случился Уотергейт.¹¹⁹ А когда администрация Никсона распалась, у вьетнамцев не осталось игроков, против которых можно было бы разыгрывать карту с пленными.

Более того, к тому времени американская общественность настолько устала от войны, что не хотела слышать ни о чем, что могло быть связано с Вьетнамом. Страна отчаянно хотела забыть об этом. И политики, которые обрекли американских пленных на живую смерть, так же отчаянно хотели забыть о том подлом, бесчестном поступке, который они совершили.

Так что если бы через восемь лет после нашего ухода из Вьетнама стало известно, что американские пленные были брошены ради политической целесообразности — что ж, эффект оказался бы разрушительным для многих карьер и репутаций. А на высших уровнях власти нет ничего важнее этих двух вещей: карьеры и репутации.

Поэтому попытка найти и спасти этих военнопленных должна была быть пресечена любой ценой. Это было крайне необходимо.

Мое личное и профессиональное мнение состоит в том, что ЦРУ было ведущим органом, использовавшим свою власть, чтобы помешать любым действиям по спасению. Помимо всего прочего, это единственная структура, обладающая для этого достаточными связями. Первое давление с целью сорвать операцию было оказано на старших военных командиров, которые знали о ней, поэтому были отменены усилия военной разведки по сбору информации, — но кот уже был выпущен из мешка.

Несколько упрямых и смелых людей неустанно настаивали на продолжении операции по спасению военнопленных, но им было приказано замолчать об этом или предстать перед военным трибуналом. Майор Марк Смит и мастер-сержант Мелвин Макинтайр, двое из тех, кто сыграл важную роль в выявлении местонахождения пленных, совершили немыслимый для военных поступок: они подали иск против правительства Соединенных Штатов.

В сентябре 1985 года Смит и Макинтайр пошли на крайний шаг: они обратились в федеральный суд и подали иск против правительства США с требованием обнародовать доказательства того, что некоторые члены нашего правительства знали, что американские заключенные в Юго-Восточной Азии живы, и знали, где они находятся.

Правительство ответило, что эти материалы «строго засекречены», а судья отказался заставить правительство раскрыть информацию. Смит и Макинтайр подверглись публичному осуждению, а их карьера оказалась разрушена. Эти два храбрых солдата заплатили высокую цену за попытку поступить правильно, но они знали, что это ничто по сравнению с ценой, которую заплатили те забытые американцы в своих проклятых лагерях.

Затухание операции по спасению военнопленных и соответствующее сокрытие информации о том, что в Юго-Восточной Азии остались живые военнопленные, — одно из самых печальных дел, которые когда-либо затрагивали меня лично. Только в последние годы мне удалось собрать воедино те немногие факты, которыми я располагаю, но, к сожалению, вынужден заключить, что из этого ничего не выйдет. Хуже того, люди, которые сознательно оставили этих людей и намеренно препятствовали их освобождению, никогда не ответят за свои поступки.

Во всяком случае, не на Земле.

Отказ от этих людей возымел в сообществе Сил специальных операций эффект камня, упавшего в воду, рябь от которого распространилась на многие мили. Послание было четким и недвусмысленным. Мне и моим товарищам оно показало, что на наше правительство нельзя рассчитывать в том, что оно придет и заберет нас, если мы попадем в плен во время выполнения задания в чужой стране. Если ради целесообразности нас необходимо отвергнуть, дезавуировать и оставить гнить, то что с того? Все равно существование отряда «Дельта» официально не признавалось. С нами правительству будет еще проще, чем с военнопленными.

Этот опыт также научил меня оценивать каждую операцию по своим собственным врожденным критериям справедливости и правильности. Я понял, что не существует монолитного правительства, всегда стремящегося поступать правильно, даже если оно иногда совершает ошибки. Я слишком хорошо понимал, что правительство состоит из множества людей с разными — иногда корыстными — намерениями. И иногда такие люди занимают высокие посты и обладают огромной властью просто для достижения своих собственных целей.

Тем не менее, я знал, что нахожусь настолько далеко внизу от тех, кто принимает решения, что никогда не смогу вынести обоснованное суждение об их намерениях. Я мог лишь попытаться понять истинную причину проводимой операции, а затем оценить ее последствия.

Когда эти американские военнопленные оказались для нас потеряны, что-то во мне потерялось вместе с ними. Много раз в последующие годы я мечтал о прежних, более простых днях моего блаженного неведения. Днях, когда я мог безоговорочно верить нашим лидерам. Но никто из этих людей не изменился. Изменился я.

*****

Жизнь продолжалась. Возникали и исчезали тревоги, боевые задачи, операции и слухи о них. Однажды утром, в период затишья между командировками, я сидел в столовой и завтракал с Ларри Фридманом, когда к нам подсел Уолт Шумейт. Уолт вышел в отставку всего за несколько месяцев до этого, но остался в подразделении как гражданский специалист в качестве сотрудника по обеспечению безопасности. Думаю, это было вполне логично. Уолт знал о том, как быть небезопасным, столько, сколько никто из тех, кого я когда-либо встречал, поэтому вопрос безопасности был для него довольно простым.

Когда к нам присоединился Уолт, Ларри рассказывал мне историю из своей жизни, когда он был молодым солдатом 82-й воздушно-десантной дивизии. Шумейт внимательно слушал, пока доедал свой SOS,¹²⁰ а когда Ларри закончил, то начал рассказывать свою историю.

— Знаете, я сам служил в 82-й. Был сержантом в те дни, сразу после возвращения из Кореи. Помню одного сержанта-старожила, первого сержанта Гарольда Дженкинса, мы называли его лорд Гарольд, и был он, скажу я вам, грубым старым служакой.

Во времена, когда я его знал, он как раз собирался уходить на пенсию после тридцати лет службы — было это примерно в 1953 году, полагаю, — и был он не очень рад, что ему придется уйти. Весь последний год он был занозой в заднице, постоянно напивался и хотел подраться. Потом начинал плакать, висел на тебе, рыдал и все такое.

Однажды вечером, — а это была пятница, день выдачи денежного довольствия, — лорд Гарольд заставил всех нас остаться с ним в клубе сержантского состава до тех пор, пока заведение не закрылось, и нас наконец-то не выгнали. В тот вечер он вел себя хорошо, но был пьян в стельку, поэтому я и еще пара сержантов отвезли его домой. Жил он в Бастони, в вашем районе, Хейни.

А миссис Дженкинс была та еще штучка. Школьная учительница, строгая, суровая женщина, но при этом настоящая леди — вы представляете, о чем я — и уверен, что старый Гарольд иногда просто смущал ее до смерти. Так или иначе, мы подъехали к дому и вытащили лорда Гарольда с заднего сиденья. Подхватив его под руки с двух сторон, мы проводили его по ступенькам, прислонили к дверному косяку, после чего позвонили в звонок, и спрыгнули с крыльца в кусты, чтобы посмотреть фейерверк.

На крыльце зажигается свет, миссис Дженкинс распахивает дверь и видит, что Гарольд как бы прислонился к ней. Свет режет глаза, поэтому он прикрывает их одной рукой, а другой держится за дверь, пытаясь не упасть. Мы с приятелем выглядываем из-за крыльца, потому что происходящее слишком хорошо, чтобы пропустить.

Миссис Дженкинс смотрит на него с отвращением на лице и говорит:

— Опять надрался, Гарольд?

— Ммм… Да, — произносит он. И просто наклоняется, пока она смотрит на него уничижительным взглядом.

Наконец она произносит:

— Гарольд, сколько денег ты потратил сегодня вечером?

Тот нащупывает бумажник, долго смотрит на него и говорит:

— Думаю, около ста долларов.

Тут женщина взрывается:

— Сто долларов? Ты потратил сто долларов за одну ночь? Ты хоть представляешь, насколько мне хватает ста долларов?

Старый Гарольд подумал некоторое время об этом, а потом посмотрел на нее и выдал:

— Ну, давай посмотрим, женщина. Ты не куришь… Не пьешь… У тебя есть твоя чертова киска. Думаю, ста долларов тебе хватит на всю жизнь.

Смех меня порвал так неожиданно, что я выдохнул яичницу по всему столу. Ларри опустил голову на стол и хохотал до тех пор, пока не задохнулся. В столовой на секунду стало тихо, но когда все увидели, что за столом сидит Шумейт, то поняли, что происходит, и вернулись к своему завтраку.

Я посмотрел через стол на Уолта. Он всегда смеялся над своими историями, но в своеобразной манере, свойственной только ему. Его улыбка растягивалась по всей ширине лица, а глаза почти закрывались, распространяя лучики морщин до самых ушей. Когда волны смеха сотрясали его, его плечи горбились, а верхняя часть тела подпрыгивала вверх-вниз, но сам он при этом не издавал ни звука.

И тут меня осенило. Это был смех разведчика. Такой смех, когда ты патрулируешь в стране индейцев и не можешь позволить себе смеяться вслух, поэтому просто подавляешь звук, но делаешь все остальное. Вероятно, Уолт научился этой привычке будучи еще молодым солдатом во время войны в Корее, и с тех пор она осталась с ним.

Уолтер Шумейт был чертовски хорошим человеком, так же, как и его друг и товарищ Кантри Граймз. Они вышли на пенсию друг за другом, в течение нескольких месяцев, прослужив каждый по тридцать лет, и нам повезло, что оба остались в подразделении — Уолт в качестве сотрудника по обеспечению безопасности, а Кантри в качестве управляющего объектами нашего нового отборочного центра.

Кантри пригласил меня в «Дельту» и, будучи сержант-майором, стал для меня большим другом и советчиком. Помню, однажды я совершил серьезную ошибку и провел остаток дня в ожидании встречи с Кантри. Когда пришло время, мне так не терпелось покончить с этим, что я почти бегом бросился к нему в кабинет, и когда вошел, Кантри лишь на секунду посмотрел на меня, а затем спокойно сказал: «Хейни, у тебя был единственный шанс». Он преподал урок без гнева или злости, но смысл его слов был предельно ясен: Кантри готов оплатить одну ошибку человека, который ему дорог, но после этого за последующую глупость придется заплатить сполна. Я всегда помнил об этом и действовал соответственно, когда стал сержант-майором.

Когда для них, наконец, пришло время покинуть нас, Уолт и Кантри умерли в течение одной недели — оба от рака, вероятно, вызванного длительным воздействием «Эйджент Оранж»¹²¹ в первые дни пребывания во Вьетнаме. Мы провели совместную поминальную службу по ним, и люди приехали со всего мира, чтобы попрощаться с этими двумя выдающимися людьми. Как принято в нашем племени, оба оставили в своих завещаниях своего рода дарственную — по тысяче долларов на организацию открытого бара для своих друзей и товарищей в парашютном клубе «Зеленых беретов» в Форт-Брэгге.

А Уолт — как и подобает Уолту — сделал еще один шаг вперед. Он завещал подразделению свои знаменитые усы. Они вставлены в рамку под стекло и выставлены на почетном месте в Зале героев на «Ранчо», где стали что-то вроде святыней.

Это были два отца отряда «Дельта» — добрые, сильные люди, которые сделали все возможное, чтобы сформировать и направить нас. Мы чтим их память, и я с гордостью могу сказать, что знал их обоих.

*****

Стояла середина восьмидесятых, и годы летели так быстро, а мы были так заняты, что трудно было уследить за тем, где в мире находятся мои товарищи. Некоторые ребята работали в одиночку, некоторые — в составе групп из двух человек, а некоторые — в составе групп из четырех человек, которые находились в разных точках земного шара, занимаясь своим ремеслом. В подразделение приходили новые люди, а старые уходили.

У меня была прекрасная возможность посещать испаноязычную школу, и это было большим благом. Мой уличный испанский всегда был достаточно хорош для того, чтобы втянуть меня в неприятности. И вы можете себе представить содержание фраз, которые я выучил от своих друзей-пуэрториканцев и чикано.¹²²

Вместо того чтобы послать нас в армейский институт иностранных языков в Монтерее, в штате Калифорния, подразделение наняло преподавателя, и дюжина из нас прошла языковые курсы в Форт-Брэгге. Уже на второй месяц я начал видеть сны на испанском, и после этого занятия стали сплошным удовольствием. После окончания шестимесячных курсов я довольно хорошо владел языком, и Латинская Америка стала моим основным регионом для работы, а Ближний Восток — второстепенным.

Все случилось как раз вовремя, потому что Центральная Америка стала одним из наших основных мест пребывания. На самом деле, мне посчастливилось провести там удивительно скучную и успешную операцию.

Я возглавлял двойную группу — две группы по четыре человека — в Гватемале с заданием помешать одной из местных партизанских группировок взорвать американское посольство в столице страны. Мы узнали, что эта группировка хотела отметить свою предстоящую годовщину эффектным образом, который одновременно принес бы им большой престиж и привлек бы дополнительных сторонников. Естественно, партизаны считали, что самым праздничным способом отметить это событие будет запуск посольства США в стратосферу.

Я позаботился о том, чтобы наблюдатели партизан видели нас, а также о том, чтобы они могли видеть приготовления, которые мы осуществили, чтобы поприветствовать их и сделать их жизнь еще более захватывающей, если они решат следовать своим планам.

Когда мы точно вычислили наблюдательные пункты партизан, то повесили таблички на испанском языке с надписями о том, что намерены оказать им теплый прием, если они нас посетят, и что помимо неприятностей, которые они могут встретить, здесь есть много такого, чего они пока увидеть не могут. Затем мы развесили таблички с вежливыми словами, говорящие им, что мы будем признательны, если они отпразднуют свою фиесту в другом месте. Через несколько дней мы подружились с партизанскими наблюдателями настолько, что обменивались товарищескими взмахами — мы со своих позиций на крыше, а они со своих наблюдательных пунктов вокруг посольства.

Через день партизанское наблюдение было снято. Мы оставались в посольстве еще неделю после того, как прошла их годовщина, а затем повесили на крыше посольства табличку: «Спасибо за гостеприимство», — попрощались с послом и начальником службы безопасности и вернулись в Форт-Брэгг.

Худшей частью миссии было стоять на крыше посольства всю ночь, каждую ночь. Мало того, что там было холодно, так еще и рядом, с подветренной стороны посольства, находился самый потрясающий стейк-хаус в мире. Каждый вечер, прямо к нашим раздувающимся ноздрям на крыше ночным бризом доносился восхитительный аромат откормленной гватемальской говядины, жаренной на углях на крыльце ресторана.

Так близко, но так далеко. Вот это была пытка.

Операция оказалась успешной. Не тот случай, о котором можно рассказать захватывающую историю, а тот тип контртеррористической операции, который я называю настоящим — превентивным — успехом.

Никто не пострадал, никто не погиб и не потерял имущество, и теперь, пару десятилетий спустя, и партизаны, и «Дельта» понимают, что в любом случае во взрыве посольства не было ничего такого уж важного.

*****

Партизанские формирования были присущи не только Латинской Америке, но и другим частям света, в которых мы тоже работали. Тихо и спокойно, не в полной мере, но, тем не менее, работали.

За несколько лет до моего гватемальского «отпуска», в одном из таких мест работал Дон Фини. Он и его группа были отправлены на очень секретное задание по подготовке антитеррористических сил для суданской армии. Как и сейчас, Судан тогда являлся страной, прямые отношения с которой нами публично не признавались, но кто-то в Госдепартаменте или ЦРУ решил, что если мы окажем им небольшую секретную помощь в обучении тамошних военных, это сможет слегка приоткрыть дверь для последующего уютного общения на заднем дворе. Поэтому Донни и его товарищей отправили создавать и обучать суданские силы по борьбе с терроризмом — несмотря на то, что здравый смысл подсказывал, что подобное формирование, скорее всего, будет использоваться военным правительством Судана как инструмент подавления.

У суданцев не было ничего. Ни полигонов, ни снаряжения, ни боеприпасов. Фини и его ребятам пришлось начинать все с нуля, но за несколько месяцев они создали небольшое, но довольно неплохое, подразделение. Конечно, нужно помнить одну вещь: «неплохо» — понятие относительное.

Один из сотрудников группы, Фред Брэнди, отвечал за строительство и подготовку полигона и Стрелкового дома, и в силу самой сути проекта ему пришлось учить арабский язык. С этого задания он вернулся с арабо-английским рукописным словарем и словарным запасом, насчитывающим более тысячи слов. Фред продолжил обучение на курсах арабского языка в школе иностранных языков в Монтерее и является одним из немногих гринго,¹²³ кого я когда-либо знал, свободно владеющим этим языком.

Почти сразу после того, как группа вернулась из своего небольшого отпуска в пустыне, они были подняты по тревоге — сепаратистской партизанской группировкой была захвачена группа американских миссионеров, которых удерживали в деревне у южной границы с Угандой. Посольство США потребовало помощи, но Вашингтон сказал, что спасательные силы должны быть небольшими — мы не хотели, чтобы кому-то стало известно, что у нас есть какие-то отношения с правительством Судана. Поэтому, подобно старому символу Техасских рейнджеров, гласящему: «Один бунт — один рейнджер»,¹²⁴ — мы отправили одного оператора. «Фини, ты их обучил, теперь ты их и веди».

Дон был направлен на помощь в возвращении американцев. Когда он прибыл в страну, он был приятно удивлен, увидев, что контртеррористические силы все еще целы. Когда мы подготовили такое же подразделение для египтян, кто-то во властных структурах убедил президента Мубарака, что эта группа представляет собой угрозу, и обученные нами сотрудники были распределены среди египетских военных. Всего несколько лет спустя это решение принесло горькие плоды.

Главная проблема Донни находилась в американском посольстве. По той или иной причине местный резидент ЦРУ и два его приспешника пытались убедить посла, что миссионеров должны спасать именно их клиенты, — конкретная бригада суданской армии. Донни сообщил послу, что если попытку предпримет регулярная армия, то в лучшем случае операция будет крайне медленной, а в худшем — партизаны, скорее всего, убьют своих пленников и ускользнут за границу. Если же вместо этого будут задействованы контртеррористические силы, то, по мнению Донни, у них есть все шансы вернуть заложников живыми.

Посол принял решение: «Фини, отправляйся за ними и верни их обратно». С этого момента маленький клан ЦРУ делал все возможное, чтобы сорвать операцию. Они испортили отношения с командованием суданской армии и пытались помешать контртеррористическому подразделению воспользоваться единственным военным самолетом, способным добраться до места кризиса. Но если Дон Фини и является в чем-то специалистом, так это в уличной драке, и он смог преодолеть препятствия, которые резидент попытался создать на его пути.

Силы спасения смогли получить в свои руки единственный самолет С-130, находившийся в составе суданских ВВС. К счастью, менее чем в полумиле от небольшой деревни, где держали пленников, находилась взлетно-посадочная полоса. И Донни, и бойцы контртеррористического подразделения, хорошо знали местность. Поскольку удар нужно было наносить на следующее утро, сорок сотрудников штурмового отряда не смогли провести полномасштабную тренировку, посему Донни отработал с ними действия по схеме, нарисованной мелом на взлетно-посадочной полосе аэродрома.

Когда он убедился, что каждый знает свое место в боевом порядке и задачу во время атаки, Донни был готов отправляться в путь. Погрузив свои силы, немного продовольствия и воды, некоторые элементарные медицинские средства, которые удалось раздобыть, и три джипа с пулеметами .50-го калибра на борт транспортника C-130, он отправился в тысячемильный перелет на перевалочную базу, расположенную менее чем в двадцати милях от кризисной точки. Они должны были нанести удар по лагерю партизан как раз на рассвете, в то время суток, которое в военной терминологии известно, как «начало утренних навигационных сумерек».¹²⁵ В просторечии это время известно как утренние сумерки, время, когда вы только начинаете что-то видеть.

C-130 сел на взлетную полосу как раз в тот момент, когда по пыльному африканскому ландшафту разлился утренний свет. Три пулеметных джипа, полностью укомплектованные суданскими «коммандос», с ревом выехали из самолета и по пыльной трассе поднялись на небольшой холм в 150 метрах к западу от лагеря партизан. Пулеметы открыли огонь по основным зданиям лагеря, в то время как Донни повел наземные силы с фланга на зачистку южной половины деревни.

Горстка повстанцев успела сделать всего несколько выстрелов, после чего бросила оружие и скрылась в кустах. Остальные проснулись от огня трех пулеметов .50-го калибра и быстро решили последовать за своими товарищами в поисках более безопасного места.

Пулеметы продолжали стрелять еще несколько минут, чтобы дать понять партизанам, что «коммандос» действительно настроены серьезно, а затем двинулись вперед и заняли здания, которые партизаны так поспешно покинули. Донни и его обходящая группа обнаружили миссионеров живыми и невредимыми в хижине в южном квартале деревни.

Штурм прошел отлично — даже легче, чем поход накануне. Контртеррористические силы потерь не понесли, а партизаны настолько быстро «встали на тапки», что потеряли только четырех человек. Пока Донни и суданский командир собирали отряд и заложников для обратного вылета, на самолете прилетели ребята из ЦРУ, чтобы посмотреть, что произошло.

Как рассказывал Донни, как только он их увидел, то понял, что сейчас произойдет. Поскольку им не нужно было возиться с войсками или заложниками, и к тому же у них был более быстрый самолет, парни из ЦРУ поспешили обратно в Хартум, стремясь рассказать всю историю, и присвоить себе как можно больше заслуг.

Я знал об этой операции только потому, что на протяжении всей операции держал связь с Донни по нашей новой системе спутниковой связи, — на случай, если что-то пойдет не так и нам придется его вытаскивать. А так мы хотя бы знали его последнее местонахождение и смогли бы начать поиски.

Но мой старый приятель, Ловкий Плут,¹²⁶ снова выжил и вернулся домой, где его, как всегда, никто не встречал. Ему сказали никогда ничего не говорить о том, что он был в Судане, и на этом все закончилось.

Правда, после спасательной операции у него появился один важный сувенир. Миссионеры подарили ему Библию со своими благодарными подписями, и, как говорил Донни, это было лучше любого официального признания.

*****

Как я уже говорил ранее, Центральная Америка являлась местом непреодолимых политических потрясений, и ни одно место не было более нестабильным, чем маленькая страна Сальвадор. Это особенно иронично, когда понимаешь, что название страны означает «Спаситель».

Сальвадор имеет многовековую традицию политического насилия и гражданской войны. Плотность населения здесь больше, чем в Индии, и традиционно им управляла небольшая горстка семей, которые считали, что единственный способ удержаться на вершине власти — это твердо и, при необходимости, жестоко наступать на шею «низшим слоям» населения. В 1980-х годах, когда наша страна пыталась помочь сдержать там недовольство существующим положением вещей, отряд «Дельта» увяз в этой воинственной маленькой стране по пояс.

Это была трудная работа. Армия Сальвадора была плохо оснащена, плохо организована и ею плохо руководили. Офицерский корпус был настолько коррумпирован, насколько это вообще возможно. Они убедили себя, что если долго тянуть время, то президент Рейган введет американские войска и сделает за них всю работу. И если за основную революционную группировку, ФНО (Фронт национального освобождения им. Фарабундо Марти),¹²⁷ они взялись неохотно, то когда дело доходило до убийств священников, монахинь и бедных сельских жителей, сомнений у них не возникало. Как я уже сказал, это должна была быть тяжелая работа.

Некоторые из нас обучали их силы специальных операций, делая все возможное, чтобы вбить им в голову мысль о том, что неизбирательные убийства campesinos¹²⁸ только создают партизан. До сих пор я встречал только четырех офицеров латиноамериканских армий, которые искренне понимали эту истину.

Другие операторы участвовали в приграничных операциях по перехвату оружия. Работая в сотрудничестве с властями Гондураса, мы довольно успешно перекрыли поставки оружия из Никарагуа по суше, что вынудило никарагуанцев, при обеспечении своих сальвадорских товарищей всем необходимым для восстания, пользоваться водными путями.

Если вы посмотрите на карту тихоокеанского побережья Центральной Америки, то увидите залив Фонсека, — красивую полосу воды, граничащую с Сальвадором на западе, Гондурасом на севере и Никарагуа на востоке. В центре северной части залива находится древний вулкан, который образует остров Тигр. На вершине этой горы у нас стояла станция «смотри и слушай», и с этой точки обзора мы могли острым и критическим взором просматривать весь залив и прилегающую территорию. А ночью, с помощью наблюдателей с острова Тигр, мы очищали воды залива от контрабандных лодок с оружием.

За операцию по борьбе с контрабандой отвечал мой старый товарищ Андрес Беневидес. Если вам интересно, почему программу возглавил американец, а не кто-то из местных жителей, то ответ прост. Сальвадорцы не могли доверять своим собственным людям, которые могли бы конфисковать лодку с оружием, убить контрабандистов, а после толкнуть налево оружие и лодку, на которой оно перевозилось. Но при наличии американца, который бы присматривал за порядком, местные жители хорошо справились бы с работой.

Флотилия перехватчиков Андреса состоял из трех двадцатисемифутовых «Бостонских китов»,¹²⁹ на каждом из которых был установлен пулемет М-60, а экипаж состоял из четырех человек. Мой коллега хорошо обучил свою небольшую флотилию — они могли двигаться в строю ночью в очках ночного видения, могли точно стрелять из своего оружия и переговариваться по радио, не болтая, как старая дева (что само по себе было немалым подвигом). И как только они вышли в море, их дела пошли в гору.

На протяжении двух недель они прекрасно проводили время. Следуя навигационным указаниям с наблюдательного поста на острове Тигр, они почти каждую ночь перехватывали груженые оружием лодки. Андрес придумал простую и эффективную тактику, которая работала как швейцарские часы. Когда радар засекал цель, он располагал свою флотилию перед приближающимся судном в форме буквы V, и когда контрабандист оказывался охвачен с двух сторон, три катера одновременно освещали его своими прожекторами, а Андрес объявлял через мегафон, что прогулка окончена. Окруженные со всех сторон, капитаны лодок непременно сдавались. Кроме одного случая.

Ночь была темная, вода в заливе была очень неспокойной, волны достигали четырех-пяти футов. Вскоре после полуночи они получили сигнал с острова Тигр о приближении цели. Андрес дал сигнал своей группе и расставил ловушку. Вскоре они увидели, как сквозь волны, не обращая внимания на натянутую перед ней «сеть», пробирается лодка.

Когда все было готово, американец передал по радио команду: «Вперед!», — и три прожектора осветили нарушителя с трех сторон. Но тут контрабандист совершил немыслимое — он развернул свою лодку, дал полный ход и попытался сбросить эти чертовы фонари со своей спины. Андрес еще один раз крикнул, чтобы лодка остановилась, а затем дал по ней пулеметную очередь.

Очередь попала в лодку у ватерлинии и прошла вдоль ее борта прямо перед шкипером. От пулеметного огня двигатель заглох, и шкипер упал на дно лодки. Андрес и его небольшая флотилия приблизились, чтобы завладеть судном контрабандистов до того, как оно успеет затонуть.

Это была типичная океанская cayuco — тридцатифутовое судно, сделанное из цельного гигантского бревна тропической лиственной породы, тщательно выдолбленное и точно обточенное. Такие лодки использовались на протяжении веков и до недавнего времени приводились в движение только веслами и парусами. Сейчас на большинстве «каюко» установлены подвесные моторы, а некоторые из них, более крупные, как та, с которой столкнулся Андрес, могут похвастаться даже небольшим дизельным двигателем.

Андрес лег на параллельный курс и как только обе лодки сошлись борт о борт, контрабандист выскочил со дна лодки, как черт из табакерки, излучая бешеную злобу.

— Почему ты в меня стрелял? — крикнул он американцу.

Андрес настолько удивился, что так же быстро ответил:

— А почему ты не остановился, когда я тебе сказал?

Контрабандист, потрепанный непогодой и жизнью старик, ответил:

— Я думал, что вы пираты. Я везу ценный товар.

Андрес быстро проверил «каюко», чтобы узнать, сколько воды успела набрать лодка, и был поражен, увидев, что пули, выпущенные им с расстояния менее тридцати метров, даже не пробили ее корпус. Убедившись, что в лодке действительно находится оружие и боеприпасы, он попытался серьезно поговорить с крепким и довольно невозмутимым капитаном.

— Abuelo,¹³⁰ зачем ты это делаешь? Почему ты подвергаешь себя такому риску, перевозя оружие людям, которых ты даже не знаешь? Неужели ты не понимаешь, что то, что ты делаешь, очень опасно?

Старик несколько секунд спокойно разглядывал Андреса, а потом стал говорить.

— Молодой господин, разве вы не знаете, что происходит в моей стране? Времена, они очень плохие. Они были плохими и раньше, в годы правления Сомосы. Но тогда, по крайней мере, если вы вели себя тихо, не вмешивались в политику и голосовали так, как вам говорил деревенский alcalde,¹³¹ вы могли жить относительно спокойно. Но сегодня в Никарагуа все связано с политикой. Никто больше не может позволить себе роскошь вести себя тихо. Теперь нужно быть воинственным, нужно быть революционером, нужно нанести удар по империализму, нужно действовать в знак солидарности с революцией. Этого от нас требуют.

Когда важный и влиятельный человек из Манагуа приезжает в мою деревню и говорит: «Граждане, вы рыбаки и знаете эти воды. Теперь у вас будет славная возможность помочь нашим доблестным товарищам в Сальвадоре в их борьбе против капиталистических империалистов. Вашей деревне разрешено совершить пять рейсов, чтобы доставить освободительные грузы нашим друзьям по ту сторону залива». Кто-то должен был сделать это, и сделать беспрекословно.

Поэтому я и вызвался совершить эти рейсы. Я не хотел, чтобы мои сыновья, или сыновья моих братьев, или другие молодые люди в моей деревне совершали такое опасное путешествие. Если кому-то суждено погибнуть или быть схваченным и отправленным в тюрьму — то пусть это буду я. Я старый человек. Моя жена умерла, и больше нет никого, кто зависел бы от меня в пропитании или отцовской защите. Потеря меня мало что даст, и обо мне скоро забудут. Вот почему, молодой человек, я делаю это дело.

Андрес спросил старика, сколько ходок тот уже совершил, и с удивлением услышал, что это пятое и последнее путешествие. На этот раз он выбрал прямой переход, потому что ночь была безлунной, тогда как в других случаях он держался далеко в море и подходил к побережью Сальвадора кружным путем. Это объясняло то, почему ему удавалось избегать Андреса и его людей.

Теперь мой товарищ оказался в затруднительном положении. Это был первый захваченный ими гражданский, и ему очень не хотелось отдавать его сальвадорцам — те, как известно, очень жестоко обращаются с пленными. Но если бы он конфисковал лодку и арестовал старика, Андресу пришлось бы отвечать за груз и шкипера. Американец посовещался с членами экипажа своей маленькой флотилии, и после продолжительного разговора со своими людьми снова обратился к старому рыбаку.

— Viejo,¹³² если я верну тебя домой, придется ли тебе и твоей деревне делать это снова? Придется ли тебе совершать другие подобные путешествия?

Старик медленно ответил:

— Я не могу с уверенностью сказать ни да, ни нет. Человек из Манагуа говорит, что с этими пятью ходками наша деревня выполнит свою квоту. Похоже, что наш алькальде считает, что это правда. Но мы имеем дело с правительством, а в любом правительстве мало правды — там только аппетиты. Так что, придется ли мне делать это снова…? Я не знаю.

Андрес принял решение.

— Отец, мы выбросим все это за борт, и ты отправишься домой. Иди медленно, чтобы вернуться в свою деревню в привычное время. Никому не рассказывай о нашей встрече. Если тебя спросят, просто скажи, что ты доставил груз, как было приказано. Если тебе скажут, что люди на сальвадорской стороне так и не получили материал, ты должен ответить, что они известные воры и, вероятно, придержали груз, чтобы продать его для своей выгоды. А теперь возвращайся к своему народу, и когда эти плохие времена закончатся, я приеду навестить тебя в твоей деревне. Иди, и да хранит тебя Бог.

Старик кивнул Андресу и его людям в знак благодарности, попрощался, завел мотор своей лодки и исчез в темноте. Мой товарищ купил молчание членов своей команды щедрой взяткой, и на этом все закончилось. Или же он просто понадеялся на них, потому что почти наверняка рисковал попасть под военный трибунал, если бы где-нибудь просочилась информация о том, что произошло на самом деле.

Но секрет сохранился, и спустя несколько лет после падения сандинистского режима американец сдержал обещание, данное старому рыбаку. Во время поездки в Центральную Америку он заехал в его деревню на побережье Никарагуа. Там он нашел тихую, сонную рыбацкую деревушку, полную потомков и родственников старого шкипера. Но, увы, старик уже умер несколько лет назад.

Андрес рассказал жителям деревни, кто он такой и каким образом он познакомился с их родственником. Они были поражены самим рассказом, но не поступками этого удивительного старика. По их словам, он был известен своим спокойным мужеством и всю жизнь защищал свой народ и свою деревню. Их не удивило, что незнакомец, даже тот, кого он ночью на водах залива встретил как врага, понял, какой он особенный человек, и захотел снова его навестить. Андрес пробыл у этих добрых и отзывчивых людей два дня, посетил могилу старика и был счастлив как никогда за то свое решение отправить этого хорошего человека домой, принятое в ту далекую ночь.

В Никарагуа все еще не очень хорошо, но, по крайней мере, в эти дни у нее есть правительство, которое практически не мешает ее людям жить своей жизнью, заставляя их демонстрировать свою преданность непонятному делу. И не заблуждайтесь на этот счет — это уже само по себе чертовски хорошее благословение.

*****

В бурное десятилетие 1980-х годов Гондурас стал несколько неохотным союзником Соединенных Штатов. Самая бедная страна на американском континенте, она делала первые реальные, но неуверенные шаги в сторону демократии, и делала это между молотом и наковальней. На юге продолжался беспредел в Сальвадоре, который привел к тому, что через границу хлынуло несколько волн беженцев. На востоке Гондурас разделяла длинная, малонаселенная и дырявая граница с Никарагуа, которая была удобна для трансграничных рейдов поддерживаемых американцами Контрас и ответных атак сандинистов.¹³³

Больше всего на свете жители Гондураса хотели, чтобы все это исчезло. Но пока дядя Сэм был намерен сделать мир безопасным для олигархов-производителей фруктов, этому не суждено было сбыться. А пока янки были зациклены на Никарагуа и нуждались в потенциальных базах в Гондурасе… так почему бы и не взять миллионы долларов у этих гринго, которыми они швыряли в округе, и не выжать по максимуму из неудобной ситуации?

У Гондураса уже была довольно приличная и относительно хорошо обученная армия, но когда у него начались проблемы с похищениями по политическим мотивам, убийствами и трансграничными рейдами, было принято решение обратиться к американцам за помощью в формировании небольшого специализированного подразделения, которое могло бы противостоять этим проблемам. Просьба была воспринята в Вашингтоне благосклонно, и в итоге для оказания помощи был направлен мастер-сержант Сантос Матос.

Сантос присоединился к нам в 1981 году после многих лет знаменитой службы в спецназе и в еще старых разведывательных ротах рейнджеров. Его превосходной репутации, которую он заслужил во Вьетнаме и других странах, будет просто недостаточно, чтобы описать, каким по-настоящему хорошим человеком он был.

Уроженец Пуэрто-Рико, он почему-то больше походил на полинезийца, чем на выходца с Антильских островов. Это был высокий, сильный человек со спокойной уверенностью, которая заставляла других людей чувствовать себя хорошо, просто находясь рядом с ним. Он обладал удивительно тонким тактическим чутьем, но в то же время отличался очень детальным отношением к планированию. В отличие от многих других так называемых экспертов-планировщиков, Сантос прекрасно понимал, что сработает в бою, а что окажется пустой тратой сил.

Однако по-настоящему сильной стороной у него было умение управлять людьми. Неважно, руководил ли он американскими войсками или племенем коренных воинов, Сантос всегда мог довести дело до конца и вернуть своих солдат домой.

Это была задача, достойная Титанов, но за десять недель, отведенных на подготовку, Сантос организовал внушающее доверие подразделение из сорока человек. Они умели стрелять, двигаться и взаимодействовать. Их навыки оперативного планирования были не очень хороши, но с практикой они должны были улучшится. Однако Сантос не питал иллюзий относительно срока службы нового подразделения. Они не были способны к самообеспечению, — и это был культурный факт.

В гондурасской армии нет сержантского корпуса. Такого нет ни в одной латиноамериканской армии. В их рядах есть сержанты, но не в том качестве, в каком мы их привыкли видеть. В латиноамериканской армии сержант — это более или менее слуга или водитель своего офицера. В лучшем случае, это старший рядовой солдат. Но у него практически нет полномочий и очень мало ответственности, если она вообще у него существует, и от него не требуется ничего, кроме как говорить «да» своему командиру. Офицерский корпус отвечает за все функции, какими бы мелкими они ни были, а поскольку такие обыденные задачи, как обучение, обслуживание техники и забота о людях, ниже офицерского достоинства… ну, в общем, вы поняли.

Итак, Сантос дал своим маленьким силам около года, прежде чем проявит себя процесс естественной энтропии, и его парни снова превратятся в группу относительно хорошо вооруженного, но малоэффективного сброда. Позор всего этого заключался в том, что при достойном руководстве из этих парней получаются чертовски хорошие солдаты. Но Сантосу не пришлось ждать целый год, чтобы проверить свою теорию. Через несколько месяцев после возвращения домой он был отправлен в Гондурас, чтобы возглавить подразделение в его первом задании.

Была похищена взрослая дочь очень известного гражданина Сальвадора, человека, который был настоящим и преданным другом Соединенных Штатов. Разведка точно определила место, где держали заложницу — гондурасская партизанская группировка в знак солидарности со своими товарищами из Сальвадора удерживала молодую женщину в специально построенном доме в пригороде крупнейшего города Гондураса, Сан-Педро-Сула. Гондурасцы хотели провести спасательную операцию самостоятельно, но им нужен был Сантос Матос, чтобы придать им уверенности в своих силах. Вашингтон удовлетворил эту просьбу.

Сантос сел в самолет Военно-воздушных сил и снова отправился на юг, имея при себе один ограничивающий приказ прямо с берегов Потомака: он может вывести свои гондурасские контртеррористические силы прямо к дому, где держали пленницу, но он не может вести людей на штурм. Эту часть операции они должны были выполнить самостоятельно. Наш товарищ не был согласен с таким решением, но должен был его выполнять. Приказ есть приказ, пусть даже он и глупый.

Оказавшись в Гондурасе, он быстро приступил к работе. Контртеррористическое подразделение перебралось в Сан-Педро-Сулу и приступило к планированию. Пока штурмовые группы начали подготовку к штурму, снайперы наблюдали за домом. С тактической точки зрения, быстрая атака не требовалась, но Сантос знал, что медлить было опасно. Его снайперы могли быть обнаружены, могла быть нарушена оперативная маскировка, или его парни могли утратить уверенность в себе, поэтому он должен был не останавливаться на достигнутом. У контртеррористических сил не было очков ночного видения, поэтому Сантос решил атаковать на рассвете.

К счастью, окна в доме были заколочены. Даже если снайперы не могли видеть, что происходит внутри, то и похитители не могли видеть, что творится снаружи. Это могло помочь занять исходную позицию прямо у стен дома без необходимости выполнять долгий и потенциально опасный подход. Сантос провел со своими ребятами крайнюю тренировку, определил порядок смены штурмовых групп, а затем уложил свое подразделение спать. Им предстояло действовать в предрассветной темноте на следующее утро.

Их подход не был ни высокотехнологичным, ни броским, а просто эффективным: Сантос посадил своих людей в два бортовых грузовика, и они поехали проводить штурм. Остановившись примерно в двух кварталах от намеченного дома, парни построились по группам, и командир снайперов повел их к месту событий.

Когда бойцы заняли исходную позицию, все выглядело хорошо. Они выглядели уверенными и способными. Группы установили подрывные заряды на двери, и когда рассвело, Сантос сказал teniente¹³⁴ дать сигнал к началу штурма.

Лейтенант в последний раз оглядел своих людей, а затем подал им знак.

Бабах!

Двери взорвались с ослепительной вспышкой света и грохотом искусственного грома. Штурмовые группы хлынули внутрь, как вода из пожарного шланга. Сантос с лейтенантом подбежали к тлеющей двери и замерли, прислушиваясь к первым выстрелам изнутри. Что-то шло не так. Все должно было закончиться в считанные секунды, но после первого выстрела стрельба перешла в нечто похожее на продолжительную перестрелку. И тут в дверь влетела граната!

Они оба нырнули в близлежащую дренажную канаву как раз в тот момент, когда граната взорвалась и осыпала окрестности смертоносными осколками. Этого было достаточно. Сантос выскочил из канавы, достал свой .45-й калибр и запрыгнул через дверь внутрь здания. Там он увидел то, что и ожидал — его ребята потеряли самообладание и не смогли продолжить штурм. Теперь они укрылись в здании и перестреливались с похитителями.

И вдруг, словно в сцене из мультфильма «Дорожный бегун», из боковой комнаты выскочила связанная веревкой фигура с завязанными глазами и поскакала по полу — прямо через грохот ближнего боя.

Это была та молодая женщина, которую они пришли спасать, пытавшаяся бежать на своих двоих. Но если что-то пойдет не так, ее собирались убить, поэтому Сантос бросился в середину комнаты, прямо в эпицентр сходящегося огня, и повалил женщину на пол. Прикрывая ее своим телом, он застрелил двух похитителей, и этого оказалось достаточно, чтобы вернуть его бойцам мужество. Они возобновили застопорившийся штурм и быстро ликвидировали оставшихся трех террористов.

Примечательно, что женщина не пострадала, а штурмовая группа не понесла никаких потерь. На место происшествия прибыли полиция, гондурасская разведка и ЦРУ. Освобожденную пленницу увезли и доставили в больницу, а контртеррористическая группа собралась и без шума вернулась на свою базу в Тегусигальпе. После обеда Сантос попрощался со своими друзьями и поднялся на борт самолета ВВС, чтобы вернуться в Форт-Брэгг. Через несколько часов он вернулся домой и прибыл в подразделение, где еще через несколько дней получил заслуженную награду: ему надрали задницу.

Гондурасцы были настолько впечатлены самой операцией и личным мужеством Сантоса, что немедленно отправили в Вашингтон сообщение с подробным описанием выдающихся действий американского сержанта. Ситуация усугубилась, когда свою благодарность выразил президент Сальвадора и сообщил Госдепартаменту, что собирается наградить сержанта Матоса высшей наградой своей страны за храбрость.

Люди, пьющие воду из реки Потомак, были недовольны тем, что был нарушен священный приказ, отданный свыше. И по мере того, как вода текла вниз по склону к Форту Брэгг, их недовольство росло.

В то время «Дельта» была одарена человеком, который, мягко говоря, не являлся самым сильным командиром из всех, кто у нас когда-либо были. И чтобы задобрить своих политических хозяев, на которых он рассчитывал в будущем, он разорвал Сантоса за неподчинение приказам на куски.

И вот, за выполнение необходимых и мужественных действий, за которые капитан или майор могли бы получить «Крест за выдающиеся заслуги» или «Серебряную звезду», Сантос получил грубый язык своего командира и бумажку в личном деле, в которой его обзывали нехорошим человеком.

Но подобное обращение нашего товарища не особо беспокоило. Его не слишком волновали последствия, потому что он знал, что поступил правильно. А злиться на действия полковника, делавшего карьеру, было все равно что злиться на ночь просто потому, что она темная.

Сантос был замечательным, прекрасным человеком. И, как это часто бывает с людьми его уровня, он слишком рано нас покинул. Сержант-майор Сантос Альфред Матос погиб в 1991 году в результате несчастного случая при прыжке с парашютом. Как и другие члены нашего племени, он оставил в своем завещании деньги на поминки в парашютном клубе «Зеленых беретов».

Но даже среди такой необычной группы, как наша, Сантос был необыкновенным человеком. Он был настолько любим своими друзьями, что они установили в честь него каменный памятник, на тротуаре у парадного входа в парашютный клуб «Зеленых беретов».

Если вы когда-нибудь окажетесь на трассе I-95 недалеко от Форт-Брэгга, загляните в парашютный клуб и отдайте дань уважения Сантосу. И если вам посчастливится занять там место рядом с седым ветераном Сил специальных операций в отставке, упомяните имя Сантоса.

Этого будет достаточно для бесплатного пива и интересной беседы.

*****

Был расцвет эпохи Рейгана. Гондурас, как и Бейрут, продолжал оставаться для нас вторым домом. Казалось, что на эту бедную, но стратегически важную страну тратится огромное количество нашего времени и усилий. И хотя мы обычно работали там небольшими группами, это не означало, что мы всегда поступали именно так. Как у плотника, планирующего работу, большие пиломатериалы требуют бóльших гвоздей, а большие гвозди — больших молотков, у нас иногда возникали ситуации, которые требовали бóльших сил. Несколько раз в год все дежурные силы «Дельты», находившиеся на «тетиве лука», вызывались на операцию, для которой нужно было немного больше мускулов.

Подъем по тревоге дежурных сил обычно становился результатом угона самолета, и чаще всего это означало поездку в восточное Средиземноморье. Это происходило настолько часто, что стало чем-то вроде летнего спорта. В том регионе мы проводили так много времени, что всерьез предлагали с мая по сентябрь размещать эскадрон в Италии или на Кипре. Мы преследовали множество самолетов на Ближнем Востоке, но нам никогда не разрешалось к ним прикасаться — мы могли наблюдать, но не трогать. Трогать разрешалось только в редких случаях угона самолета в необычных местах, таких как Восточная Азия или Южная Америка.

Однажды мы отправились в одну из таких погонь и были уже почти готовы спустить курок, когда пришло сообщение, что, поскольку захваченный самолет был египетским, то и брать его будут египтяне. И так получилось, что у египтян были совершенно новые контртеррористические силы, полностью обученные и готовые, любезно подготовленные их хорошими американскими друзьями из 1-го отряда спецназ «Дельта».

Я был отправлен в качестве бойца ВМС, чтобы присоединиться к нашим египетским товарищам и поехать с ними в качестве «советника». Но когда я прибыл в Египет и попал в отряд, в нем не оказалось ни одного знакомого лица. Это пример, о котором я говорил ранее. Египетское правительство пришло к выводу, что дееспособные контртеррористические силы представляют собой скорее внутреннюю угрозу, чем что-либо еще, и поэтому разбросало солдат, которых мы обучали, на все четыре стороны, и пополнило формирование своими «политически благонадежными сотрудниками».

Я связался по радио с нашим командиром в Италии и сообщил ему о ситуации. Он сказал мне, что пришлет самолет, и что я должен тихо проскользнуть на аэродром и быстро убраться оттуда. Вернувшись на авиабазу, я встретил присланный за мной борт и вернулся в Италию.

Впоследствии египтяне штурмовали самолет. Для того чтобы попасть внутрь самолета, они выбрали следующий способ: поместили на брюхо самолета пятидесятифунтовый подрывной заряд С-4 и взорвали его. Никто так и не выяснил, почему они это сделали. В конце концов, всем известно, что взрывчатые вещества и самолеты плохо сочетаются друг с другом. В результате взрыва и пожара погибло более шестидесяти человек.

Вот вам и вся политическая благонадежность.

После этого мы перестали заниматься подготовкой иностранных сил по борьбе с терроризмом. Это никому не помогло и являлось пустой тратой нашего времени и ресурсов.

Нашим особым даром была борьба с угонами, и вскоре у нас появилась возможность добавить еще один трофей в свою копилку.

Однажды одним ленивым днем, всего за несколько дней до того, как мы должны были передать дежурство на «тетиве» эскадрону «А», пришло сообщение об угоне самолета в Гондурасе. Самолет был захвачен на земле и стоял на асфальте в Тегусигальпе. И на этот раз Вашингтону захотелось надрать задницу, чтобы произвести впечатление на местных князьков в регионе. Была только одна проблема: это был самолет, которого не было в нашем дежурном справочнике — это был «ДеХевилленд» DH-7, четырехмоторный турбовинтовой самолет, который брал на борт около пятидесяти пассажиров.

Поэтому, пока весь эскадрон загружался в C-130 для перелета в Гондурас, я отправился в Вирджиния-Бич, чтобы заполучить в свои руки «Дэш-7», как называют эти самолеты, и произвести его замеры. На них летала небольшая чартерная авиакомпания, базирующаяся в Новой Англии, и в тот вечер они с радостью предоставили мне один из таких бортов.

Я встретил самолет в аэропорту Вирджиния-Бич и провел около двух часов, осматривая его, делая заметки, снимая размеры и рисуя эскизы. Все оказалось проще простого. Нам не нужны были лестницы — все двери и люки находились на уровне земли и открывались наружу. Все места в салоне были без перегородок, разделяющих фюзеляж на отдельные отсеки — салон можно было простреливать из пистолета на всю длину. После того, как у меня появилась вся необходимая информация, я отправился на юг, чтобы присоединиться к своим товарищам в прекрасном Гондурасе.

Я прибыл в Тегусигальпу около 10 часов утра следующего дня рейсом из Панамы. Наш самолет подрулил к военной части аэропорта, и когда он заглушил двигатели, я вылез и отправился на поиски своих соотечественников, и после недолгих поисков наткнулся на одного из наших ребят, Гая Хермона, который медитировал и курил одну из своих фирменных плохих сигар, сидя на перевернутом ведре.

Позывной у Гая был «Осо», что по-испански означает «Медведь», и он ему очень подходил. Он был космат, говорил медленным, глубоким рыком и ходил косолапой походкой, похожей на походку медведя. Но он обладал и другими физическими качествами, присущими медведю. Ведь этот зверь может двигаться с молниеносной скоростью, когда возникает необходимость, у него феноменальная физическая сила и непоколебимая решимость, в драке он бесстрашен и смертоносен.

Когда мы увидели друг друга, он ничего не сказал, а просто продолжал вяло курить свою сигару, наблюдая за мной, пока я подходил. Я его не окликнул: парень явно о чем-то думал, и мне не хотелось нарушать его сосредоточенность. Когда я остановился перед ним, он выпустил в меня колечко дыма и произнес:

— Эй, гринго, откуда ты взялся?

— С той стороны, я ходил туда-сюда по Земле, — ответил я.

Мой товарищ улыбнулся.

— Что ж, вероятно, ты нашел правильное место, Люцифер, — сказал он, оглядывая окрестности. — Если ты ищешь остальных членов банды, то иди по этой дороге дальше, за подъем. Там, за тем скопищем зданий технического обслуживания и тяжелого оборудования, найдешь Дэна и командиров групп. У них есть штабная хибара, обустроенная между нашими дежурными микроавтобусами. Не пропустишь.

— Что происходит, Гай? У тебя что-то на уме, так ведь? Что-то здесь не так, — у тебя такое выражение лица.

— Я не уверен, Эрик, но здесь точно происходит что-то нехорошее. Ты ведь знаешь, что на месте угона обычно находимся только мы и несколько представителей местных властей?

— Да.

— Так вот, это место просто кишит людьми — и это не местные жители. Похоже, что здесь собрались все секретные агенты американской разведки — ЦРУ, АНБ, РУМО, ну ты в курсе. Невозможно ухватить дохлую кошку за хвост, не ударив при этом по меньшей мере трех двойных агентов по голове.

И вот что странно, Эрик. Они как будто знали, что все произойдет. Прибыли сюда раньше нас; да что там, они уже все заранее подготовили. Заполнили все свободные места в зданиях, — мы не могли попасть ни в одно из них, — в которых, должно быть, установлено пятнадцать мощных радиопередатчиков, и повсюду тянутся телефонные провода. Плохой Боб [командир нашего эскадрона] сегодня утром уже имел две серьезные стычки с местным резидентом ЦРУ. Похоже, этот парень думает, что мы работаем на него.

А теперь смотри. Угонщик — какой-то старый хрен лет шестидесяти с парой мальчишек-подростков в качестве помощников. Говорит, что у него нет политических планов — ему просто нужны деньги. И он уже проделывал такое раньше — около пяти лет назад захватил самолет, получил выкуп и уехал на Кубу. А сейчас вернулся.

Гай сделал паузу и задумчиво затянулся сигарой, прежде чем продолжить.

— И еще кое-что. В самолете находятся пять или шесть членов съемочной группы местного кабельного канала новостей, и они устраивают настоящий ад. Руководитель группы выходит на радио по крайней мере два раза в час, крича гондурасцам, что он важный человек, поэтому они должны заплатить выкуп. Несколько других членов телевизионной группы, которые не попали на рейс, сейчас бегают по всему городу, пытаясь собрать деньги на выкуп. Полагаю, они собирают деньги в отеле «Майя» и других тусовках болтливых гринго. Зная, насколько эта публика любит друг друга, они, скорее всего, уже собрали центов тридцать пять или сорок. Говорю тебе, Ватный Рот,¹³⁵ это настоящее шапито.

Хм, единственное, что было для меня очевидно.

— Дружище, у тебя есть какие-нибудь идеи о том, что здесь на самом деле происходит?

— Пока нет, — ответил он, засовывая сигару обратно в уголок рта. — Если я что-нибудь выясню, Эрик, то дам тебе знать.

— Хорошо, Осо. Увидимся у ринга.

— Конечно, — сказал он, наклонив голову, чтобы выпустить продолговатое облако дыма, похожее на струю кита.

Я нашел ребят, бросил свою сумку в тени небольшой рощицы банановых деревьев, и пока доставал свое снаряжение, Дэн собрал других руководителей групп, чтобы я мог доложить им об особенностях самолета DH-7. После того как инструктаж закончился, Дэн рассказал мне, что ему известно.

— Командир находится в посольстве и борется с местным резидентом. Этот бой судит посол. При нынешнем положении дел мы должны были штурмовать борт завтра утром. Но все выглядит не очень хорошо — у них на борту взрывчатка. Около часа назад угонщик связался по радио с гондурасцами и попросил известь. Сказал, что его динамит протекает, и ему нужна известь, чтобы покрыть его. Мы в ответ передали, чтобы он оставил все как есть, а мы вышлем кого-нибудь ему на помощь.

Туда отправился Андрес с опилками. Они пустили его на борт, и оказалось, что у них восемь шашек «потеющего» динамита, обвязанных в две бомбы.¹³⁶ Старик знает о динамите достаточно много, чтобы понять, что у него на руках охренительная проблема, поэтому он позволил Андресу положить каждую бомбу в коробку и закрыть динамит опилками. Затем старик показал ему, как он крепит взрывные устройства к главным выходам — на случай, если кто-то надумает напасть на самолет.

Сейчас мы разместили снайперов и держим наготове аварийную штурмовую группу. Дежурит группа Фини; смените его в 14:00.

Но самое забавное, Эрик, что никто не ведет переговоры с угонщиком. Нет, они разговаривают с ним время от времени, вроде как полусерьезно, но похоже, что никто не хочет, чтобы он сдался. Похоже, они просто хотят его смерти.

— Дэн, во всем этом нет никакого смысла, — сказал я. — У нас здесь тысячи людей, которые бегают и делают неизвестно что. Отсюда в эфир летит столько радиопередач, что их хватит, чтобы закоптить низко летящую птицу. Старик и резидент ведут борьбу за территорию в кабинете посла. Черт, я был на обезглавливании в Саудовской Аравии, на шести окружных ярмарках, следил за мельницами по всей Северной Джорджии, и никогда не видел ничего подобного. Что случилось?

Дэн был замкнутым человеком и редко говорил больше, чем нужно. Но он все чувствовал, и обладал удивительной способностью видеть за деревьями лес и определять, что лежит в сути дела. Также он был очень проницательным и видел людей насквозь.

— Эрик, я думаю, что вся эта чертовщина — неудачная операция ЦРУ, возможно, связанная со сбором средств для Контрас. Но что-то пошло не так, гондурасцы не смогли расплатиться достаточно быстро, и никто не рассчитывал, что на борту окажется съемочная группа местных новостей. Прежде чем они поняли, что происходит, кота вытащили из мешка, и последнее, что Управление может себе позволить, это чтобы парень сдался и заговорил.

Поэтому, чтобы защитить свои супер-секретные задницы, угонщиков нужно убить, а мы — те, кто это сделает. И вот почему это место забито этими ублюдками — они должны убедиться, что все не станет еще хуже, чем есть сейчас.

Я немного поразмыслил над этим. Прозвучавшее имело смысл. Другой веской причины для чрезмерного внимания, которое Управление уделяло этому делу, не было. Конгресс недавно поставил точку в вопросе финансирования Контрас, и ходили слухи, что ЦРУ проводит какую-то внештатную работу, чтобы собрать деньги для своих любимцев-никарагуанцев. Так что да, в этом был смысл. От наркоторговли до угона самолетов всего один шаг, но я готов был поспорить, что тот, кто это придумал, сейчас потеет кровью.

— Дэн, довольно дерьмовое положение дел, — высказался я. — Они в заднице, а мы становимся их киллерами, чтобы скрыть это. Что за крысиные ублюдки так работают?

— Полностью прогнившие, mi amigo,¹³⁷ — ответил он со вздохом. — Гнилые до глубины души. Но это, знаешь ли, всего лишь теория. Уверен, что все так и есть, но мы никогда не найдем ни малейших доказательств того, что это действительно так.

Я присоединился к остальным своим товарищам и облачился в штурмовое снаряжение. Остаток дня прошел в густой тропической жаре. Ребята были неестественно тихими. Не было привычных шуток и рассказов; в основном они казались погруженными в свои собственные мысли, как будто пытались перенестись в другое время и место. Знаю, что именно это я и пытался сделать.

Чтобы прервать эту амнезию, связанную с прошлым, я время от времени подходил к гондурасскому радиопосту и слушал последние переговоры с самолетом. Там всегда было одно и то же — руководитель группы новостей спрашивал о том, как продвигаются дела у его друзей, которые пытаются собрать деньги на выкуп. У него был плаксивый, снисходительный голос, и я мог с уверенностью сказать, что он уже успел разозлить гондурасские власти. Гадкий американец — он не помогал своему делу.

Незадолго до наступления темноты командир эскадрона собрал нас вместе. У него был сюрприз.

— Ребята, нам не удастся провести штурм. Это сделают гондурасцы, а мы обеспечим снайперскую поддержку штурма; Эрик, вы с Андресом пойдете с гондурасцами и будете держать их за руки. Штурм назначен на 05:00 утра.

Все посмотрели на нас. Я посмотрел на Андреса и поднял брови. Тот посмотрел на мыски своих ботинок и пожал плечами.

— И какие у нас инструкции, jefe? Мы командиры или советники? — спросил я. — Вы же знаете, что гондурасцы никогда раньше не работали на самолетах — думаю, что они даже не тренировались на гражданских бортах. Если они туда полезут в одиночку, вероятно, это превратиться в кровавую баню. И не забывайте о тех «протекающих» ящиках с динамитом на борту.

— Вы поведете гондурасцев. Ты — командир штурмовой группы, Эрик; Андрес, ты — заместитель командира. Я рассчитываю на вас двоих, чтобы это не превратилось в месиво. Мы все рассчитываем на вас.

Гондурасцы вас ждут. Когда соберете свое снаряжение и будете готовы к выходу, загляните ко мне. Хочу поговорить с вами наедине.

Все становилось все хуже и хуже. Гондурасцы не были плохими, но они не были и хорошими. Они не обладали большим опытом, и мы мало что могли дать им за оставшееся время. Прежде чем отчитаться перед Плохим Бобом, мы с Андресом посовещались. Нас сильно беспокоил динамит. Мой напарник сказал, что, когда он был на борту, один из пассажиров смог сказать ему, что угонщики крепили бомбы к главным выходам только тогда, когда происходило что-то, что заставляло их нервничать. В остальное время взрывные устройства лежали на первом ряду кресел под непосредственным контролем старика.

Это была хорошая информация. По крайней мере, у угонщиков хватало здравого смысла не держать мины-ловушки постоянно взведенными. Когда вы так поступаете, то подвергаете себя реальному риску случайно привести их в действие. И если они подключали устройства только к двум основным люкам, то возможно, нам удастся попасть внутрь, не взорвав эти чертовы бомбы.

Мы присоединились к боссу. Также подошел Ларри Фридман, чтобы мы могли скоординировать действия со снайперами. Андрес и я почувствовали, что у нас есть план, и обсудили его с нашими ребятами.

— Ларри, вы четко держите угонщика на прицеле, когда он говорит по радио?

— Да, Эрик. Он должен стоять посередине кабины, чтобы держать микрофон, и у нас есть пересекающиеся сектора стрельбы через каждый боковой иллюминатор кабины. Пилот и второй пилот сидят гораздо ниже траектории стрельбы, так что они в безопасности. Это был бы безупречный выстрел.

Именно это я и надеялся услышать. Я повернулся к Бобу.

— Мы можем попасть в самолет через люки аварийного выхода, расположенные с каждой стороны примерно посередине фюзеляжа. Люки подпружинены; они открываются наружу. Это дает нам две точки проникновения, по одной с каждой стороны, которые нельзя заблокировать или заминировать взрывными устройствами, которые у них есть на борту.

Если мы сможем перед рассветом разместить штурмовые группы на позиции у этих люков, а затем передать радиосообщение на самолет, снайперы смогут уничтожить по крайней мере одного из угонщиков. Со звуком выстрелов мы сразу же окажемся внутри и, что более чем вероятно, пронесемся прямо через двух других, прежде чем они успеют насторожиться и сообразить, что произошло.

Андрес возглавит первую штурмовую группу, а я — вторую. Таким образом, гондурасцам не придется думать о том, что они делают. Они просто идут туда, куда идем мы, и делают то, что делаем мы — у них это неплохо получается.

— Мы обеспечим вам хорошую попытку, — сказал Ларри. — Хочешь, чтобы я вел обратный отсчет или посчитаешь сам?

— Буду отсчитывать я, Ларри. В этом случае, если что-то пойдет не так, я смогу остановить отсчет, если понадобится. Не уверен, насколько легко будет с гондурасцами, когда мы выведем их на улицу и посадим рядом с самолетом. Они могут быть возбуждены, их будет трудно контролировать, или они могут оказаться нерешительными. Никаких проблем с ними я не ожидаю — они хорошие ребята, но мы должны быть готовы ко всему.

Ларри кивнул в знак согласия, и тут заговорил Боб.

— Ребята, основной приоритет — это зачистить самолет и освободить заложников невредимыми. Если вам не понравится то, что будет, когда вы выйдете наружу, отходите, а мы подождем — или попробуем что-нибудь другое. Некоторые люди здесь думают, что время атаки определено, но я не из их числа. Делайте то, что считаете лучшим. Я не хочу, чтобы вы двое рисковали без необходимости.

Андрес усмехнулся:

— О каких рисках вы говорите, jefe? Это всего лишь самолет с тремя террористами внутри, вооруженными автоматами и бомбами. Вы сразу поймете, победили мы или нет.

— Ты о чем, Андрес? — спросил Боб.

— Очень просто. Если самолет не взорвется — мы победили.

Боб улыбнулся и ответил:

— Тогда мой совет вам двоим: не взрывайте этот чертов самолет! Я хочу видеть вас обоих завтра, рассказывающих мне, какую великолепную работу вы проделали, и пытающихся уговорить меня дать вам неделю отпуска, чтобы вы могли оправиться от пережитого испытания.

— Можете рассчитывать на это, Боб, — сказал я, когда мы завершили нашу встречу. Атмосфера была нормальной. Утром мы закончим работу, а потом все разойдутся по домам. Что бы здесь ни происходило, все будет улажено до того, как Земля совершит еще один оборот вокруг своей оси. Это может показаться странным, но все это было частью великой пьесы жизни, и я знал, что мы, как и угонщики, должны были сыграть свою роль в этом спектакле.

Мы взяли несколько дополнительных батарей для радиостанции, провели проверку радиосвязи и в последнюю минуту отработали взаимодействие с Ларри. Затем сели в пикап и поехали на другую сторону рулежной дорожки, где расположились гондурасское подразделение «Кобра». Мы с Андресом уже работали с этими ребятами раньше, поэтому, когда мы присоединились к группе, это напомнило старые добрые деньки.

Гондурасская армия была лучшей из всех центральноамериканских армий. Армия в Гондурасе никогда не являлась такой репрессивной силой, как в других странах Центральной Америки. Служба в армии рассматривалась как возможность подняться по социальной лестнице, поэтому призывники обычно старались изо всех сил. «Кобры» еще не были уверены в своих силах, но они были выносливы и хотели добиться успеха.

План, который мы наметили, был простым. Обсуждая его, мы нарисовали мелом на полу ангара схему самолета и начали тренировки. Понять все было весьма несложно. Когда снайперы открывали огонь, мы начинали штурмовать самолет. Андрес должен был вести свою группу внутрь через левый аварийный выход и зачищать корму. Одновременно я и мои ребята заходили через правый выход и уходили вперед.

После того, как мы убедились, что каждый знает, что он должен делать, мы проверили их оружие. Наполнив пятидесятипятигаллоновую бочку наполовину песком, и наклонив ее на сорок пять градусов, мы заставили каждого произвести пробный выстрел из своего оружия в горловину бочки.

Затем мы проверили радиосвязь и уложили ребят спать. Мы должны были поднять их в 04:00, и штурм последовал бы быстро. Мне не хотелось, чтобы у них было много времени на раздумья. Времени должно было быть достаточно, чтобы выкинуть сон из головы, в последнюю минуту проверить снаряжение, сделать большой глоток воды и выдвинуться на позицию.

Мы с Андресом расстелили свои пончо на земле перед ангаром и немного отдохнули. Слушая медленные, ритмичные шаги гондурасского охранника, который расхаживал взад-вперед по асфальту неподалеку, я заснул.

В три часа утра я проснулся. В это время в мире наступает тишина. Ночные животные закончили свои дела, а дневные еще тихо отдыхают. В это время утром ничто не движется, молчат даже насекомые. Это одно из моих любимых времен дня, и бодрствование в этот час всегда вызывает у меня чувство легкого самоудовлетворения, как будто я становлюсь причастным к какому-то секрету. Еще несколько минут я лежал, уютно устроившись под своим пончо, подложив руки под голову, просто думал и смотрел на ночное небо.

Со своего теплого, уютного места на Матери-Земле я мог наблюдать бесконечное пространство и вечность времени. «Через несколько часов, — подумал я, — некоторые из нас совершат этот прыжок в вечность. И я буду одним из инструментов этого путешествия. Возможно, я также буду одним из путешественников… рано или поздно это произойдет. Но если сегодня мой день, — то сначала я выпью чашку кофе».

Я перевернулся и покопался в своем рюкзаке в поисках остатков большой столовой чашки кофе из сухпайка MRE.¹³⁸

Зашевелился Андрес и перевернулся, чтобы посмотреть на меня внимательным взглядом. Он ничего не сказал, просто потянулся во внешний карман своего рюкзака и бросил мне пакет MRE, наполненный кофе, какао, пакетиками со сливками и сахаром, а также таблетками сухого горючего. Затем лежал и смотрел, как я наполняю флягу водой и ставлю ее на крошечную плитку, на которой горели синим пламенем таблетки. Когда завтрак был готов, Андрес поднялся, и мы достали свои наборы для бритья и приготовились встретить новый день.

Я сварил густой, крепкий кофе и какао, с большим количеством сахара и сливочной пудры. Это будет наша еда. Когда кофе достиг оптимальной температуры, чуть выше точки кипения, Андрес протянул свою флягу, и я наполовину заполнил ее густой, ароматной жидкостью. Вдохнув сладкий запах, он поднес чашку к губам, но перед тем, как сделать глоток, остановился и сказал:

— Знаешь, Эрик, я не хочу убивать этого старика и тех парней. Я сделаю это. Но я не хочу.

Я знал, что он чувствует. Именно эта мысль и разбудила меня — та же самая, которая работала над моим сознанием, пока я спал. Угонщики — это террористы. Наша работа заключалась в том, чтобы убивать террористов. Но в этом угоне было на удивление мало террора. Когда старик сел в самолет, он извинился за неудобства, которые он всем причинил. Ни на одном этапе никто не пострадал, Он добровольно отпустил женщин и детей, больных и пожилых людей. Он начал с полного самолета, в котором было около пятидесяти пассажиров, но теперь у него осталось менее тридцати заложников.

И он никогда не требовал запредельного выкупа — только пятьсот тысяч долларов и продолжение полета на Кубу. Но это было смешно само по себе, потому что в те дни Куба всегда выдавала воздушных пиратов, и он должен был это знать. Многое из того, что он делал, просто не имело смысла. Не могу сказать, полностью ли я верил в теорию Дэна о том, что за всем этим стоит Управление, но в аэропорту Тонконтин в прекрасном городе Тегусигальпа, Гондурас, что-то определенно было нечисто.

Пока мы потягивали кофе и пережевывали свои мысли, я включил рацию, подключил наушник и проверил связь со оперативным штабом, управлявшим снайперами. Докладывать было нечего. Всю ночь в самолете было тихо, никакого движения внутри не наблюдалось. Это было логично: угонщики и заложники должны были уже почти выдохнуться.