Inside Delta Force

Моя группа была последней, которую планировалось выводить из Тегерана, и мы были уверены, что вертолеты не выйдут из строя на этапе эвакуации. План предусматривал, что мы должны были взлетать с футбольного стадиона, находящегося через дорогу от здания посольства. В то время как стадион был относительно защищенным местом (и безопасным для заложников), он был кошмаром для вертолетов, — даже для лучших из них.

После нескольких действительно неудачных опытов с этими «птичками», мы были уверены, что по крайней мере один из вертолетов разобьется на стадионе. Поскольку такая авария оставляла нас в Тегеране наедине с самими собой, моя группа подготовила план действий в такой нештатной ситуации.

Мы должны были покинуть город на угнанных машинах, затем уйти пешком на север, в далекие горы Эльбурс, а после перейти через границу в Советский Союз. Оказавшись там, мы должны были сдаться русским властям. Ситуация не идеальная, но это гораздо лучше, решили мы, чем уходить по очевидному маршруту в Турцию, где нас будут ждать приспешники Хомейни.

На этот случай мы взяли с собой наши наборы для угона автомобиля, аварийные комплекты с картами, панелями визуальной сигнализации, десятью тысячами долларов в иранских риалах и валюте США, несколько карточек с наиболее ходовыми фразами и письмо, написанное на фарси на фирменном бланке саудовской королевской фамилии. В письме содержалось обращение с просьбой к читателю, как к доброму мусульманину, оказать нам помощь. У нас также был фонетический перевод этого письма на английский. Основная проблема с этим письмом о помощи заключалась в том, что по нашим предположениям, любой, кто окажется достаточно глуп, чтобы поверить в то, что в нем написано, не сможет его прочитать!

К концу января 1980 года мы были уверены в своем плане. Если нам немного повезет, мы сможем провернуть эту штуку. Но нам необходимы были продолжительные темные зимние ночи, чтобы укрыться, и холодный зимний воздух, чтобы обеспечить максимальную подъемную силу для вертолетов. Поскольку дипломатические усилия ни к чему не приводили, ночи стали короче и теплее. Если мы собирались проводить операцию, то нам нужно было отправляться в ближайшее время.

Замысел операции состоял в следующем:

Группы отряда «Дельта» выводились на промежуточную базу в США. Оттуда мы должны были вылететь на удаленный пункт сбора (REMAB),⁸⁶ располагавшийся на аэродроме советской постройки в Египте, где нам предстояло собраться вместе с другими силами и средствами.

Другие силы для проведения операции в себя включали: роту рейнджеров, которая должна была захватить иранский аэродром в Манзарии для его использования на этапе эвакуации; отделение рейнджеров, которое должно было отправиться с нами в пункт «Пустыня-1» с задачей обеспечения безопасности вертолетов во время их стоянки; группа армейского спецназа из подразделения, дислоцированного в Западном Берлине, которая должна была найти американцев, засевших в канцелярии посольства Канады; и пара бывших иранских генералов, которые должны были оказать какую-то помощь (я так и не понял, какую именно), когда мы окажемся в их стране.

Мы также должны были взять с собой чванливого, шумного и хитрожопого бывшего члена САВАК, иранской тайной полиции. Предполагалось, что он был человеком, который знал изнанку Тегерана, но когда пришло время покинуть Соединенные Штаты, у него развилось то, что полковник Беквит называл «проблемами с кишечником» (попросту, трусостью), и он отказался садиться в самолет. Предполагаю, что он был принципиально против того, чтобы вступать в бой против кого-либо, кроме безоружных гражданских лиц.

Из Египта мы должны были перебазироваться на островной аэродром у побережья Омана, выждать там несколько часов, а затем сесть на самолет C-130 «Комбат Тэлон» для перелета в Иран. Вертолеты с несколькими радистами из нашего эскадрона связи на борту должны были вылететь с авианосца «Нимиц» в Персидском заливе в точку в пустыне с кодовым названием «Пустыня-1» для дозаправки от самолета-заправщика С-130.

В точке «Пустыня-1» мы планировали сесть на вертолеты и перелететь в укрытый каньон, где «птички» будут замаскированы и оставлены на ночлег. В тот же день, на закате, Дик Медоуз и его группа должны были встретить нас на крытых грузовиках, чтобы доставить нас в переулок, примыкающий к посольству. После этого мы должны были проскользнуть через стены посольства и осуществить освобождение заложников, в то время как над головой должны были кружить боевые ганшипы AC-130, чтобы противостоять ожидаемым полчищам вооруженных боевиков, а истребители ВМС должны были контролировать небо, чтобы отразить атаки иранских ВВС.

Задача моей группы состояла в том, чтобы провести штурм и зачистить резиденцию посла, а также освободить находившихся там американских женщин. У меня до сих пор хранится ключ от входа на кухню, через который мы планировали войти — повар прихватил его с собой, когда бежал из страны. Другим группам было поручено атаковать и зачистить соответствующие участки территории посольства и освободить заложников в этих местах. Для того, чтобы отбиться от неизбежных и непрошенных гостей у парадных ворот, было выделено два пулеметных расчета; они были нагружены, как вьючные мулы, таща на себе без малого сотню фунтов боеприпасов.

После этого должен был начаться этап эвакуации. Быстрый Эдди, наш подрывник, должен был пробить дыру в стенах посольства — прямо через дорогу от стадиона. Заложники выводились из здания через коридор, подготовленный пулеметчиками, далее через улицу к стадиону, после чего загружались вместе с сопровождающими их группами охранения на первые вертолеты и доставлялись на захваченный рейнджерами иранский аэродром. Остальные из нас должны были эвакуироваться другими вертолетами. Оказавшись на аэродроме, мы должны были загрузиться в транспортник C-141 для вылета из страны вместе с истребителями ВМС, обеспечивающими прикрытие. План амбициозный, но, безусловно, осуществимый.

Хорошо, что мы не можем предсказать свое будущее, иначе большинство из нас никогда не вставало бы по утрам с постели. Пока мы на этапе планирования все еще находились в обособленном лагере ЦРУ, единственным посторонним, которого мы видели, кроме нашего куратора, был повар. Это был старый сотрудник ЦРУ, который за эти годы повидал, как приходили и уходили самые разные персонажи. Однажды вечером после ужина он стоял с несколькими из нас, курил и шутил, ожидая, пока погрузится его грузовик. Внезапно замолчав, он огляделся, как будто впервые видел это место.

— Ребята, кажется, в последний раз мы пользовались этим домиком перед работой в заливе Свиней.⁸⁷

*****

К первому февраля «Дельта» была готова предпринять попытку. Мы не были довольны вертолетами, но опять же, мы никогда и не были бы довольны до конца. Мы просто собирались доверить эту часть плана удаче и понадеяться на лучшее.

Февраль сменился мартом, а мы продолжали отрабатывать план и вносить в него изменения. Несколько раз на протяжении зимы мы наклонялись вперед, сидя в окопе, и готовились к неизбежному отбытию, только чтобы затем разочароваться в очередной задержке.

Прошел март. К тому времени, когда наступил апрель, мы вернулись домой в Форт-Брэгг и были встревожены как никогда. Становилось теплее, а ночи становились короче.

Когда, наконец, пришел приказ о проведении операции, мы просто погрузили свое снаряжение в самолеты и тихо ускользнули. К этому времени никто уже не обращал ни малейшего внимания на наши передвижения. Первой остановкой стал удаленный пункт сбора в Вади-Кена, в Египте. Основным силам предшествовал небольшой передовой отряд, чтобы должен был подготовить место для приема основного подразделения.

Защищенные ангары для самолетов еще советской постройки были внутри завалены человеческими экскрементами. Египтяне использовали их как огромные общественные уборные, и передовая группа провела несколько дней до нашего прибытия, очищая ангары дезинфицирующим средством, чтобы сделать их пригодными для жилья. Когда мы прибыли, на заброшенной взлетно-посадочной полосе кипела активность. Установив связь с другими нашими силами, мы несколько дней прождали крайнего распоряжения о начале работы.

Незадолго до посадки в C-141 для следующего этапа путешествия, полковник Беквит попросил нас сделать паузу для молитвы. Затем, когда в воздухе все еще висело последнее «аминь», мы загрузились для следующей остановки в пути — аэродрома на оманском острове Масира.

Прибыв туда в середине утра, мы обнаружили — чудо из чудес! — палатки, расставленные для нашего укрытия. Сегодня большинству людей это может показаться мелочью, но те, кто когда-либо служил в боевых частях, знают, что это был настоящий подарок. Как и любая другая группа кочевников, мы привыкли заботиться о себе сами, а мысль о том, что кто-то другой предоставит нам не только укрытие от Солнца, но и холодную газировку, была почти немыслима. Мы с товарищами до сих пор благодарны ребятам из ВВС за этот добрый жест.

Если и существует что-то, что всегда осталось в моей памяти о том, как отряд «Дельта» отправляется на операцию, так это абсолютно деловое отношение людей к этому процессу. Нет всего этого голливудского дерьма, — никаких понтов, лозунгов, вот этих вот «дай пять», позёрства, бахвальства и напыщенности. Просто спокойная решимость продолжать свою работу.

Таким образом, ближе к вечеру 24-го апреля 1980 года мы очнулись от сиесты, произвели крайнюю проверку снаряжения, произвели пристрелочную стрельбу и поднялись на борт самолетов С-130, которые должны были доставить нас в Иран.

Мой эскадрон находился на борту головного самолета. В ходе операции мы — вместе с приданым отделением рейнджеров, двумя иранскими генералами и несколькими водителями, говорящими на фарси, — будем известны как «Белая команда». Нам предстояло приземлиться в пункте «Пустыня-1» примерно на десять минут раньше остальных и обеспечить безопасность прибытия остальной части подразделения.

Мне сказали, что командиром транспортника «Белой команды» является старый подполковник, налетавший на С-130 больше часов, чем любой другой живой человек. Вероятно, это правда. И я не сомневаюсь, что сидел он на специально сконструированном сиденье — достаточно большом, чтобы вместить его огромные стальные яйца.

Выписывая зигзаги и уворачиваясь, прижимаясь к земле, летя на волосок от нее, самолеты «Комбат Тэлон» прокладывали себе путь через бреши в зонах действия иранских радаров. Полет осуществлялся достаточно низко, чтобы, по выражению доктора Стрейнджлава, «жарить цыплят на скотном дворе».⁸⁸

Даже по меркам спецопераций это был незабываемый полет. По пути я лежал у края рампы, под джипом отделения рейнджеров. Но когда прозвучал сигнал о трехминутной готовности, и выпускающий завопил: «Хватайся за что-нибудь и держись!» — я сменил свое положение и обнял диагональную распорку сразу за поворотным механизмом рампы.

Мы сильно приложились о землю — очень сильно — и без заметного изменения скорости или звука двигателя. Самолет не подпрыгивал; винты только изменили шаг, и мы замедлились так быстро, что казалось, будто приземлились в озере из патоки. Позже я узнал, что летчик выбрал аварийную скорость посадки на тот случай, чтобы, если самолет провалится сквозь корку на поверхности пустыни, у него все еще оставалась достаточная скорость, чтобы поднять его обратно в воздух. Охрененный пилот.

Рампа начала опускаться, как только на земле оказались все три колеса. Задолго до того, как самолет остановился, рейнджеры сняли цепи со своих мотоциклов и джипа и были готовы выпрыгнуть в пустыню. Моя группа должна была высаживаться первой, за ней следовали рейнджеры и остальная часть «Белой команды».

Но когда задняя часть самолета открылась, и мы смогли выглянуть наружу, мы увидели фары — прямо над нами! Мы выпрыгнули из самолета, как леопарды. Три машины выше нас! Впереди шел автобус, за ним бензовоз, и колонну замыкал небольшой пикап. Моя группа двинулась прямо к автобусу, обстреляв переднюю часть машины, — прямо в передний бампер положили сорокамиллиметровую осколочно-фугасную гранату из подствольника, а потом дали залп ниже, в выемку подножки, где пассажиры садятся в автобус. Огонь велся настолько близко к водителю, что он сразу же остановил свой автомобиль.

Билл распахнул плечом дверь, и командир нашего эскадрона, майор Логан Фитч, ворвался внутрь, пронесясь по центральному проходу как командир группы зачистки. Логан никогда не стоял в стороне, отдавая указания, он всегда вел за собой — и на этот раз поплатился за это. Когда он несся по проходу в заднюю часть автобуса, молодой человек сзади вскочил и ударил Логана по носу. Храбрый парень! Парня быстро стреножили, и Логан первым рассмеялся, вытирая кровь с губы.

Тем временем там, на Боговой делянке,⁸⁹ происходили и другие события. Рейнджеры преследовали бензовоз, который теперь пытался уйти. Я хорошо знал всех этих людей — это было третье отделение моего старого взвода. Молодой Рикки Маги теперь был командиром огневой группы, а Элли Джонс — командиром отделения. Я также отчетливо помню, как кто-то кричал рейнджеру с противотанковым гранатометом М-72: «Стреляй в тот грузовик!».

«Ба-вуууум!» Вылетела граната, и сразу же последовал другой, бесконечно более эффектный «Бадабум!», когда головная часть прошла под передним бампером, ударилась о землю, подпрыгнула вверх и взорвалась под днищем бензовоза, воспламенив содержащийся в нем бензин. Водитель и его напарник выскочили из кабины и нырнули в пикап, следовавший за ними. Затем в облаке пыли маленький грузовик умчался с этого места так быстро, что мотоцикл рейнджеров не смог его догнать, и его отозвали, прежде чем он оказался слишком далеко.

Пока все это происходило, мы высаживали и обыскивали пассажиров автобуса. По бóльшей части это были старики и женщины, разбавленные добротной долей детей и несколькими молодыми людьми. Всего около сорока очень напуганных человек. И у них были веские основания для страха, ведь вокруг них, похоже, разразилась Третья мировая война. В мире мало армий, которые не убили бы их на месте, но по милости Божией, мы испытывали к ним чувства, что на их месте могли бы оказаться наши родные или друзья. К тому времени, как их обыскали и усадили на обочину дороги, из темноты уже выныривали другие самолеты. Вскоре повсюду сновали люди.

Пассажиров автобуса мы решили задержать. Нам предстояло погрузить их на один из самолетов С-130, отправлявшийся в обратный рейс из страны той же ночью, и привезти потом обратно для освобождения после завершения операции. Майор Фитч поручил моей группе охранять пассажиров, поскольку именно мы взяли их под свой контроль.

Я закончил обыск задержанных при свете горящего бензовоза. После того, как их усадили на небольшой гребень грязи, окаймляющий дорогу, мы с Биллом Освальтом подошли к концу очереди, чтобы перевести дух и обменяться впечатлениями.

Мы стояли, загипнотизированные, в ночной пустыне, наблюдая за пылающим бензовозом в этой отдаленной части древнего мира. Столб огня, взлетевший на триста футов в небо, был абсолютно библейским. Я был уверен, что зарево можно было увидеть за сотню миль через всю иранскую пустыню.

— Билл, как ты думаешь, операция раскрыта? — спросил я.

Билл кивнул в сторону бензовоза.

— Эрик, держу пари, что эту штуку мог заметить даже Рэй Чарльз.⁹⁰ — А потом, взглянув на сидящих пассажиров-задержанных, добавил: — Ты только подумай, на протяжении года мы работали как собаки, чтобы превратиться в антитеррористическое подразделение Америки, и что мы делаем в нашей самой первой операции? Угоняем чертов автобус!

В каждой группе людей всегда находятся несколько выделяющихся членов, и наши гости не стали исключением. Одним из них был мальчик лет пяти. Он сел рядом с бабушкой, и хотя его испуг был очевиден, он сделал суровое лицо и дал понять, что готов защищать свою бабушку, если кто-то будет ей угрожать. Другим был храбрый парень, теперь скованный гибкими наручниками, который ударил Логана по носу. И последним, но не менее важным, оказался тот, кого мы быстро окрестили «деревенским идиотом».

На своем очень ограниченном словарном запасе фарси (мы выучили всего около двадцати фраз) мы приказали людям сидеть смирно и заткнуться, но всегда найдется человек, до которого это не доходит. У нас таковым стал бедный парень лет двадцати пяти, ненамного, но явно ограниченный в своих умственных способностях. Он наклонялся, чтобы поговорить со своим соседом громким шепотом, а его съежившийся от страха сосед отклонялся, жестом призывая его заткнуться, — и, конечно же, говорил парню сквозь стиснутые зубы, что тот убьет их всех. Дважды я подходил к молодому человеку, чтобы попросить его замолчать. Во второй раз я сунул дуло своего карабина CAR-15 ему под нос, чтобы подчеркнуть суть сказанного.

Он молчал не меньше минуты, а потом снова заговорил. На этот раз, когда я бросился к нему, его соседи с обеих сторон откатились в целях самозащиты. Он с ужасом посмотрел на них, когда я сунул дуло своего оружия ему под левое ухо, поднял его на цыпочки и лягушачьим маршем повел по дороге в сторону от общей группы. парень был убежден, что его везут на казнь, и я уверен, что его товарищи думали так же.

Когда я уводил его от группы задержанных, молодой человек издал жалобный вопль, на который, кажется, способны только выходцы с Ближнего Востока. Он орал и пускал слюни, причитал и умолял, все это с воздетыми руками, сложенными в молитве. Я отвел его на двадцать метров, повернул спиной к друзьям, повалил на землю и… оставил его сидеть в одиночестве. Было слышно, как он сопит и бормочет, вероятно, благодарственные молитвы (или проклятия) за свое избавление от верной смерти, когда я возвращался на свою позицию рядом с остальными пассажирами.

В отблесках огня на лицах пассажиров читалось облегчение. То ли из-за того, что их попутчик не был убит, то ли из-за того, что он больше не мог доставить неприятностей остальным, я не был уверен.

Итак, мы все там собрались. Хороший костер, чтобы не замерзнуть, несколько новых друзей, которые составят нам компанию, но никаких вертолетов. Прибыли заправщики С-130, и «птичкам», которые нас привезли, нужно было улетать. Но полковник Кайл, командир авиационной части операции, задержит их с нами, пока не прибудут вертолеты. На всякий случай.

Часы тикали. Мы впустую тратили драгоценную темноту, а вертолетов по-прежнему не было. Несколько раз нам казалось, что мы их видим, но это был всего лишь плод нашего воображения. И вдруг высоко в небе — даже слишком высоко — показался один из них. У него был включены посадочные огни, и он направлялся к пылающему «маяку», который мы подожгли. Вслед за ним подошли остальные, но оказалось, что нам не хватает одной «птички», — у одного вертолета возникла какая-то проблема с двигателем, как только он пересек береговую линию Персидского залива и он повернул обратно к авианосцу. Остальные двинулись прямо вперед, прямо в хабуб — бурю из очень мелких частиц песка и пыли, которые могут подниматься в небо на тысячи футов. Это стало уничтожением вертолетных сил.

Командир морских летчиков был сильно потрясен, когда прибыл. Я слышал, как он, будучи сильно взволнованным, сказал, что никогда в жизни не испытывал ничего подобного, и вел себя как человек, который искал дверь на выход. Его увели на совещание с полковниками Кайлом и Беквитом.

Пока шел весь этот слёт, подбежал другой летчик и сообщил, что в его машине загорелись предупредительное табло о неисправности главного редуктора, и он не может лететь. План предусматривал, что из «Пустыни-1» отправятся шесть вертолетов, и мы рассчитывали, что по крайней мере один из них не заведется в укрытии, потому что их, как известно, трудно запустить самостоятельно. Теперь же у нас осталось пять вертолетов, и мы ожидали потерять по крайней мере еще один.

Все, казалось, неуклонно разваливалось на части, но мы зашли так далеко, а Тегеран был теперь так близко. Вызвали по радио командира оперативной группы генерал-майора Джеймса Воута, чтобы доложить ему об обстановке. Он мудро предоставил право принятия решений командирам на местах. Даже в самых благоприятных обстоятельствах Чарли Беквит не отличался терпением, но до сих пор он довольно хорошо контролировал себя. Однако когда он услышал, как пилоты отговаривают сами себя идти вперед, с него оказалось достаточно.

— Хорошо, черт возьми! Уходим к чертовой матери! На сегодня сворачиваем операцию! Возвращаемся на Масиру и на «Нимиц», пока еще темно, перегруппировываемся и возвращаемся завтра вечером. Передайте по радио Дику Медоузу обстановку и грузитесь на самолеты-заправщики для вылета. Все, работаем!

Пока мы грузились на борт самолета-заправщика, он заправлял три вертолета. Заправщик С-130 перевозит топливо в огромных плоских резиновых резервуарах, полностью покрывающих полетную палубу, на которых мы и растянулись. Подумайте об этом, как о сидении на ковре, изготовленном из двадцати тысяч фунтов реактивного топлива. Но, по крайней мере, резервуары снаружи были сухими. Внутри вертолетов всегда протекало топливо и гидравлическая жидкость, из-за чего в них было трудно даже ходить. В ВВС такого разгильдяйства не терпят.

Мы разбились на группы и разбрелись по самолету. Мы вчетвером (Билл, Крис, Майк и я) прижалась к фюзеляжу прямо перед левой колесной нишей и немного расслабилась. В самолете было жарко, поэтому мы сбросили свои черные полевые куртки и заткнули их за спину в качестве прокладки между собой и металлическими краями, торчащими из внутренней стенки самолета. Свои CAR-15 мы втиснули между краем резервуара и обшивкой, чтобы они не тряслись во время взлета — чтобы держаться, нам потребуются обе руки. Взлет будет намного тяжелее, чем приземление.

Наконец вертолеты были заправлены, а самолет закрыт и готов к взлету. Все время, пока C-130 находились на земле, их двигатели работали на полных оборотах, но с флюгированием винтов,⁹¹ так что для тех из нас, кто находился внутри, не было никакой разницы в звуке между самолетом, находящимся в полете, и самолетом на земле.

Несколько моих товарищей уже спали, когда мы почувствовали, что самолет начал двигаться вперед. Но потом что-то чудовищно пошло не так. Как только мы рванулись вперед, будто бросив тормоза, впереди над головой взорвался сноп голубых искр.

Моя первая мысль была о коротком замыкании в блоке электроники, расположенном между кабиной экипажа и грузовым отсеком — «а мы вот сидим на всем этом реактивном топливе!» Потом мелькнула следующая безумная мысль: «Где ближайший огнетушитель?» Я оглянулся, выискивая его.

После этого события начали происходить молниеносно. Вселенная переключилась на замедленное движение, как это со мной часто происходит, когда моя жизнь находится в страшной опасности.

Искры еще летели, когда с сильным хлопком и волной огня взорвалась дверь в кабину экипажа. В тот момент, прямо перед ней, в нише трапа, ведущего в кабину, сидел Вилли Корман. Но пламя устремилось вверх, а не вниз, и он вылетел из ниши, как будто им выстрелили из пушки. Мой товарищ по группе Крис вскочил на ноги и заорал:

— Валим отсюда нахер!

В этот момент в кабине экипажа вспыхнул огненный шар, и потолок над нашими головами в носовой части кабины охватило ревущее пламя.

Я было подумал, что отсюда даже бесполезно дергаться — сидя на десяти тоннах реактивного топлива, на расстоянии всей жизни от задних люков, и мне никак не удалось бы оттуда выбраться, но потом я решил: «Черт с ним! Я должен попытаться!» Так что сделав глубокий вдох, — с уверенностью, что это будет мой последний вдох, — я задержал дыхание и начал двигаться.

Сейчас это может показаться горькой иронией, но во время обширного психологического тестирования, которое мы проходили во время отбора, я помню, как мне задали вопрос: «Чего ты боишься?» И я не раздумывая ответил: «Огонь!» Я боюсь этого больше всего на свете.

Быстрый взгляд назад показал, что бóльшая часть эскадрона уже скопилась у правого заднего люка в сорока футах далее. Он еще не был открыт, но даже если бы и открылся, я не успел бы добраться туда до того, как меня не охватит пламя. За долю секунды, которая потребовалась мне, чтобы подорваться на ноги, языки пламени прожгли верхнюю часть фюзеляжа и начали каскадом стекать вниз по бортам.

Я повернулся и сорвал светонепроницаемую заглушку с иллюминатора посередине левой стороны. Снаружи ничего, кроме стены огня! Я продолжал двигаться к хвосту по левой стороне самолета прямо перед водопадом пламени, находясь в гонке за свою жизнь, и огонь подгонял меня шаг за шагом. Наконец, я добрался до хвостовой части самолета, прямо перед пламенем, к левому заднему люку, схватился за ручку и дернул ее. Когда дверь оторвалась от пола, внутрь хлынула широкая плоская полоса пламени, и Дон Фини заорал на меня:

— Закрой этот чертов люк!

Я захлопнул его и на мгновение перекрыл доступ к этому потоку огня.

Пока я мчался по левому борту самолета, сержант-майор нашего эскадрона Делл Рейни убрал первоначальное замешательство короткой командой:

— Выпрыгиваем в люк, ребята, как на прыжках!!!

Все мы так и сделали, и это нас спасло.

Пробка у люка сразу же рассосалась, и очередь двинулась с поспешностью пожарного шланга — точно так же, как мы прыгали на парашютных прыжках на короткую площадку. Спокойствие и присутствие духа Делла спасли многих из нас. Знаю, что это спасло и меня.

Когда я захлопнул левый люк и развернулся, в очереди с другой стороны было всего три или четыре человека, которые исчезли в проеме. Тогда я нырнул прямо через самолет и последовал за ними в эту открытую дверь, дарующую надежду. К тому времени, как я добрался туда, она была окружена огнем до уровня пола. Пожар только начал пожирать резиновые резервуары с горючим, и я мог видеть бушующий снаружи бешеный ураган огня, через который мне еще предстояло перепрыгнуть.

Но я вышел. Вышел и упал на землю на кого-то, кто вывалился ранее (это был «счастливчик» Вилли), и вместе мы выкарабкались из этого ада. Вскочив на ноги, я выдохнул воздух, который сдерживал, и вновь набрал полную грудь горячего воздуха. Однако мне нужно было двигаться — нас осыпало горящими обломками быстро распадающегося С-130. Я пробежал около пятидесяти метров, повернулся лицом к самолету и упал на песок, чтобы увидеть катастрофу своими глазами. После первого взрыва, вероятно, прошло не более тридцати секунд. Целая жизнь!

Я увидел тело, лежащее в люке яростно горящего самолета, и как раз в тот момент, когда я его заметил, «птичка», казалось, икнула, пламя сделало короткий глубокий вдох, а затем выплюнуло человека на песок пустыни. Двое других подбежали и оттащили его.

Этим человеком оказался сержант ВВС Джо Байерс. Он упал с горящей полетной палубы настолько обгоревший, что едва мог позвать на помощь. Джефф Хаузер и Пол Лоури услышали его слабый крик, набросили свои куртки на лица и побежали обратно в пламя, чтобы вытащить его. Они подтянули его к двери, но он уже обмяк, и им пришлось оставить его, чтобы спастись самим. Но, похоже, пожару не понравился вкус Джо, и он выплюнул его. Невероятная удача!

Когда самолет взорвался, один из наших товарищей, Фрэнк Макалистер, крепко спал. Он проснулся от яростно горящего самолета и людей, выпрыгивающих из заднего люка. В замешательстве Фрэнк подумал, что пока он спал, мы взлетели, и кто-то в полете нас сбил. Его первой мыслью было: «Где парашюты?» — а потом подумал: «Куда выходят эти идиоты?» Но оставаться в топке горящего транспортника было невозможно, поэтому он выпрыгнул из проема, пригнувшись и сгруппировавшись как при прыжках с парашютом, и через полсекунды свободного падения врезался в землю. Несколько дней спустя я спросил его, что он собирался делать после того, как выйдет из самолета без парашюта. Он ответил:

— Я бы решал проблемы по мере их возникновения. Одной проблемы за раз достаточно, сержант.

К тому времени самолет почти сгорел. Внутри поджаривались боеприпасы, в ночное небо взлетели две зенитные ракеты «Редай»,⁹² которые мы прихватили с собой. Я было подумал, что нас атакуют с земли и что в самолет попали из гранатомета, поэтому, изо всех сил стараясь выглядеть мертвым, лежал, уткнувшись правой стороной лица в грязь, спрятав под собой правую руку с пистолетом .45-го калибра, и смотрел вокруг левым глазом. Я решил, что подожду, пока наземные силы не окажутся у уцелевшего хвоста сгоревшего самолета, позволю первой волне солдат пройти мимо меня в надежде, что они не будут стрелять в мертвых, а затем убью крайнего и заберу его винтовку. Если повезет, то смогу заполучить пулеметчика.

Обдумывая это, краем глаза я увидел, как ко мне подбежал мой близкий друг Джей Ти Робардс. Он упал на землю и обнял меня рукой.

— Ты в порядке? — спросил он. — Я думал, ты умер.

— Да, Джей Ти, я в порядке. Просто играю в опоссума, — и рассказал ему о своем замысле.

— Неправильный ответ, Бабба, — ответил он. — Нас не атакуют. Нас ударил гребанный вертолет. Смотри. — Он указал на обломки. Именно тогда я, наконец, заметил то, что осталось от вертолета у кабины транспортника, когда вся пылающая масса начала разрушаться.

Мы встали на ноги и начали уходить. Другие выжившие в столкновении возвращались туда, где стояли другие самолеты, крича: «Садитесь на борт, самолеты взлетают!»

И это была не шутка. Они действительно взлетали.

— Мы должны уничтожить вертолеты?

Экипажи бросили машины, и их нигде не было видно.

— Нет, они собираются вызвать авиаудар, чтобы позаботиться о них, просто садитесь в самолеты!

К этому времени примерно полдюжины из нас собрались вместе и начали преследовать выруливавший С-130. Но по мере того, как мы приближались, он закрывал рампу и набирал скорость, ослепляя нас своей пылью, готовясь к взлету. Джей Ти показал на него и крикнул:

— Это последний. Мы должны поймать его!

И тогда я смог разглядеть его сквозь пыль. Кто-то освещал заднюю часть рампы, осматривая пустыню туда-сюда.

Мы рванули к этому свету изо всех сил. Борт набирал скорость для взлета, и когда мы приблизились к рампе движущегося самолета, я увидел свисающего с нее Родни Хедмана, которого держал за ноги Логан Фитч. Он освещал пустыню фонариком, выискивая потерявшихся. Я был последним человеком, которого втащили на борт как раз в тот момент, когда рампа закрылась и самолет приготовился к взлету.

Проклятье! Я снова оказался на борту, но уже другого самолета-заправщика! Но все же это было лучше, чем остаться позади. На разбеге мы пронеслись прямо через грязевую насыпь вдоль проезжей части, подпрыгнули футов на пять в воздух, рухнули обратно вниз, но продолжали набирать скорость, пока, наконец, не оказались в воздухе.

Но где были все наши товарищи по группе? Билл и я были вместе.

— Когда вы в последний раз видели Майка и Криса? Они выбрались?

— Думаю да. Оба были передо мной, но снаружи я их не видел.

— Кто-нибудь еще их видел?

Все начали искать пропавших товарищей по группе. Самолет был уничтожен менее чем за минуту, и было невозможно узнать, куда все делись. Мы получили список тех, кто был на борту нашего самолета, и передали его командиру экипажа с просьбой передать его на другие самолеты, чтобы они сделали то же самое. Он ответил, что сделает это, когда все немного уляжется.

Дон Фини и Кит Парсонс оказывали помощь раненому члену экипажа. Его руки были обожжены до костей, а лицо и голова обуглились и были в довольно плохом состоянии. Чтобы охладить его, они вылили на его летный костюм фляги с водой, и он был настолько горячим, что когда на него попадала вода, с летчика шел пар. Но он выжил. Благодаря пластической хирургии через год его руки выглядели вполне сносно. Хуже всего было с его легкими.

Охренеть просто! Это была еще та ночка! Все развалилось, расползлось, как двухдолларовая рубашка. Быстро светало, а мы все еще были далеко от дружественной территории. Насколько еще станет хуже? Поскольку с этим ничего нельзя было поделать прямо здесь и сейчас, и я снова стал просто пассажиром, то, как любой хороший солдат, свернулся калачиком на топливном резервуаре и заснул.

Проснулся я от крика.

— Что, черт возьми, сейчас происходит? — спросил я.

— Борттехник сказал, что у нас мало топлива и мы можем не долететь, поэтому они хотят опустить рампу и выбросить насосы, шланги и все остальное, что можно вытолкнуть из самолета. Может быть, мы сможем хотя бы добраться до Персидского залива и плюхнуться рядом с кораблем ВМС!

Вот это просто здорово. Именно то, что нужно, чтобы завершить эту феерию. Я не мог припомнить, чтобы кто-нибудь выжил после того, как C-130 садился на воду. Это последнее действо должно было стать настоящим праздником для публики.

Мы выбросили все, что нам не нужно было для удержания самолета в воздухе, и надеялись, что этого окажется достаточно. Так и случилось — мы вернулись на остров Масира. Позже я слышал, что когда двигатели наконец остановились, в баках не было даже аварийного запаса топлива.

Оказавшись на земле, мы осмотрелись. Все в эскадроне остались живы — настоящий подарок после случившегося. Большинство из нас обгорело — Джефф и Пол больше других, — но ни у кого из нас не было сильных ожогов.

А как же экипажи самолетов?

Трое морских пехотинцев погибли в вертолете, оба пилота остались невредимыми. Пятеро погибли в кабине экипажа С-130. Только двое смогли уйти из передней части, и оба сильно обгорели.

Что, черт возьми, произошло?

Именно тогда мы узнали, что, когда крайний вертолет закончил дозаправку, он начал взлетать, уходя от места заправки. Но летчик потерял ориентацию в облаке пыли и отклонился слишком далеко вправо, так что лопасти вертолета пробили верхнюю часть С-130. Это привело к тому, что вертолет оказался сверху самолета у основания его левого крыла. При ударе огромный дополнительный топливный бак, расположенный в грузовом отсеке вертолета, взорвался, и горящее топливо залило транспортник, а вращающиеся винты самолета разбрызгали на себя топливо, способствуя собственному самосожжению.

Беквит приказал подняться на борт С-141, который ждал нас, чтобы доставить обратно в Египет. Оттуда мы возвращались в Штаты и думали о чем-то другом. Это был печальный, тихий, полет. Все были погружены в себя.

Когда мы прибыли в Штаты, то перегрузились на пару C-130 для короткого перелета на наше конспиративное место, принадлежащее ЦРУ. Весь эскадрон «В» расселся в кормовой части нашего самолета для взлета. Старший борттехник размахивал руками и кричал, что половина из нас должна переместиться вперед, но мы послали его к черту. Никто не двинулся с мест, занятых возле этих спасательных задних люков.

Вернувшись в лагерь, мы бездельничали в своем укрытии, пока снаружи бушевали страсти и споры о неудачной попытке спасти заложников. Это было началом лихорадочного драматизированного освещения новостей, которое сейчас стало частью нашей национальной жизни. И пока мы смотрели и слушали телевизионных комментаторов, бесконечно пережевывавших это событие, я заметил Джей Ти:

— Парень, мы стали теми, кто стал причиной всего этого.

Однажды воскресным утром к нам прибыл президент Картер. До этого для нас он являлся далекой фигурой, но после визита мы очень полюбили его и прониклись большим уважением и привязанностью к этому человеку. Он сказал нам, что берет на себя полную ответственность за то, что произошло, и что с нашей точки зрения никакой охоты на ведьм не будет.

Во время визита президента случился забавный эпизод. В поездке Картера сопровождал советник президента по национальной безопасности Збигнев Бжезинский. Президент прошел сквозь ряды собравшихся, разговаривая с нами по отдельности, а Бжезинский следовал за ним. Именно тогда мы заметили, что у того, хотя он и был одет в деловой костюм, на ногах была пара ярко-зеленых высоких резиновых сапог, из тех, что носят, когда вычищают конюшни или кормят свиней.

Мой товарищ, Бранислав Урбански, стоял справа от меня, и, когда Картер остановился, чтобы поговорить со мной, я услышал, как Бжезинский и Бранислав болтают по-польски. Когда политики ушли, я спросил Брани, что он сказал своему соотечественнику. Тот с восторгом ответил:

— Я спросил Бжезинского, почему он надел эти дурацкие сапоги, и он ответил мне: «Президент позвонил мне всего за несколько минут до того, как мы покинули Вашингтон, и сказал: “Я хочу, чтобы вы отправились со мной, мы едем на ферму”. Ну и я подумал…» (Секретное место ЦРУ, которое мы использовали, называется «Ферма»).

Когда мы, наконец, вернулись в Форт-Брэгг, нам сказали уйти — исчезнуть на две недели — а затем позвонить и получить новые инструкции. До тех пор мы должны были залечь на дно, избегать прессы и расслабиться. И это именно то, что я сделал. С удочкой, маленькой лодкой и девятнадцатью жирными окунями в Джорджии в первый же день.

*****

ПОГИБШИЕ НА ПУНКТЕ «ПУСТЫНЯ ОДИН»

25 апреля 1980 года

КОРПУС МОРСКОЙ ПЕХОТЫ

Штаб-сержант Дьюи Л. Джонсон

Дублин, Джорджия

Сержант Джон Д. Харви

Роанок, Вирджиния

Капрал Джордж Н. Холмс

Пайн-Блафф, Арканзас

ВОЕННО-ВОЗДУШНЫЕ СИЛЫ

Техник-сержант Джоэл С. Майо

Рузвилль, Мичиган

Майор Ричард Л. Бакке

Лонг-Бич, Калифорния

Майор Гарольд Л. Льюис

Форт Уолтон-Бич, Флорида

Капитан Чарльз Т. Макмиллан

Коритон, Теннесси

Капитан Лин Д. Макинтош

Валдоста, Джорджия

*****

ИТОГИ БОЯ

Ужасно быть частью неудачи. Не имеет значения, была ли неудача вызвана чем-то, что вы сделали или не сделали, — вы все равно не выполнили задачу, и это жалкое, горькое, и ненавистное событие. Вина? Судьба и невезение, безусловно, сыграли свою роль.

Но важно понимать, что у нас есть возможность творить свою собственную судьбу, когда мы этого хотим. Мы можем собраться с духом и действовать, когда дела обстоят плохо, или мы можем найти множество причин, чтобы уйти, если мы не хотим двигаться вперед.

Довольно большое число экипажей вертолетов предпочло уйти, и именно это обрекло операцию на провал. Столкновение вертолета с C-130, когда на борту находился эскадрон «B», стало просто вишенкой на торте.

Полковник ВВС США в отставке Джеймс Х. Кайл, командир авиаторов, подробно рассматривает авиационную часть операции в своей превосходной книге The Guts to Try (Orion Books, 1990).

Вот его вывод:

По моему взвешенному мнению, мы были на волосок от успеха. Несмотря на все препятствия, разочарования, человеческие неудачи и невезение, несмотря на все это, мы были на грани. Мы были там, у нас были закаленные в бою спецназовцы из отряда «Дельта», находившиеся на расстоянии вытянутой руки от нашей цели. Я знал Чарли [Беквита] и его людей — их отношение, их навыки, их компетентность и их руководство — и не сомневаюсь, что если бы мы могли доставить их в Тегеран, они бы справились. Также имеется достаточно свидетельств опрошенных бывших заложников, которые позволяют предположить, что попытка спасения оказалась бы успешной. Подумайте об этом! Недоставало только смелости попробовать.

Это довольно суровое обвинительное заключение, но я также считаю его верным. Так чем же все это закончилось?

Что ж, конечно, была неизбежно создана полномочная комиссия, назначенная для проверки операции, выявления причин ее провала и вынесения рекомендаций по устранению этих проблем.

Эта конкретная комиссия получила название Комиссия Холлоуэя, в честь ее председателя, адмирала в отставке Джеймса Л. Холлоуэя. И она довольно умело выполняла свою основную задачу: защищала действующих адмиралов, которые настаивали на том, что вертолеты должны быть из состава Военно-морских сил и что никаких изменений не будет, даже если будет доподлинно известно, что эти вертолеты ВМС не годятся.

Но из провальной операции выросли некоторые положительные моменты. Полковник Беквит все это время лоббировал одну из них: постоянное Объединенное командование специальных операций (ОКСО),⁹³ которое могло бы объединять и контролировать усилия различных служб по проведению специальных операций. Вскоре Командование было создано, но его юрисдикция распространялась только в отношении контртеррористических операций.

Вторым положительным результатом — и самым важным для нас в отряде «Дельта» — стало формирование армейской авиационной группы специальных операций. Это подразделение первоначально было известно как «160-я тактическая группа», и в конечном итоге превратилась в 160-й авиационный полк специальных операций — сегодняшние «Ночные охотники». Это единое, очень крутое авиационное формирование, способное действовать ночью и при любых погодных условиях в любой точке мира. Это целеустремленная, очень опытная и абсолютно смелая группа летунов. В авиации они то же, что и отряд «Дельта» в специальных операциях.

Третьим результатом неудачного рейда стало то, что мы начали что-то записывать. До этого Беквит был непреклонен в том, что ничего не должно фиксироваться на бумаге. Это означало, что все конспекты занятий, учебные документы и материалы, относящиеся к отбору и внутреннему обучению, состояли не более чем из загадочных заметок на разбросанных клочках бумаги.

Но эскадрон «В» — целая половина подразделения — чуть было не погиб в иранской пустыне. А вместе с ним погибло бы чертовски много с трудом завоеванных институциональных знаний. Итак, мы приступили к работе, чтобы систематизировать все, что мы знали и делали, и то, как мы это делали, на случай, если нас всех когда-нибудь убьют и нашим последователям придется восстанавливать это из пепла.

И последнее, но не менее важное: мы разработали и изготовили огнестойкие штурмовые костюмы. Эскадрон «B» почти сгорел заживо, а исторические исследования показывали, что около 30 процентов боевых потерь являлись результатом ожогов. Так что с тех пор, в своих будущих операциях, мы будем носить наши черные костюмы. Фактически, костюмы, которые мы разработали изначально, стали идеалом для групп спецназа по всему миру.

Люди из «Дельты» — довольно стойкие люди, и хотя никто не любит терпеть неудачи, мы собрались с духом, отряхнулись и приготовились к новой попытке. На высшем командном уровне предпринимались малодушные попытки спланировать вторую операцию по освобождению заложников, но для нас было очевидно, что никто в Вашингтоне не разделял эту идею. Это были просто движения ради движений.

Полагаю, что самый сильный удар испытал на себе полковник Беквит. После случившегося он уже никогда не стал прежним. Провал операции, казалось, полностью вымотал его, и я больше никогда не видел в нем того проблеска невероятного внутреннего огня, который покинул его существо, чтобы никогда не вернуться.

Чарли пришлось пережить еще одно разочарование до того, как его день закончился. Он упорно трудился и лоббировал создание объединенного штаба, который бы координировал и контролировал силы специальных операций всех служб и ведомств, и не скрывал, что хочет возглавить эту организацию. По всем рациональным критериям Чарли, бесспорно, был самым логичным выбором для командования этой структурой. Но этому не суждено было случится.

Наставник и защитник Беквита, генерал Эдвин «Шай» Мейер, уходил в отставку, а Чарли нажил слишком много могущественных врагов на двух-, трех- и четырехзвездных уровнях, чтобы остаться безнаказанным. Врагов, которые знали, что делать с мятежными полковниками. Это была их возможность нажать кнопки на своих выкидных ножах, закутаться в мантию бюрократического тумана и перерезать ему сухожилия. И, нанося свои трусливые удары, они не теряли времени даром. С Чарли было покончено — его выпотрошили и оставили болтаться на ветру. И оттуда он просто ушел на пенсию.

Многие люди спрашивали меня, что за человек был Чарли Беквит, и на этот вопрос мне всегда было трудно отвечать. Полковник Чарли Беквит был одновременно очень сложным и очень простым человеком. Он был человеком крайностей, который жил с крайностями, командовал ими и пользовался уважением. В те времена, когда я его знал, это был крупный, вспыльчивый мужчина с непредсказуемым характером.

Рядом с солдатами Чарли вел себя скорее как штаб-сержант, чем как офицер. Его самыми доверенными лицами были сержант-майоры. Это не значит, что он был слишком дружелюбен с солдатами, но у него была близость к своим «мальчикам», близость очевидная и искренняя.

Он был единственным полевым офицером из всех, кого я когда-либо знал, который провоцировал грубые словесные перепалки со своими подчиненными и не прятался под защиту своего звания, если его побеждали. Чарли презирал бездельников. Ему нравилась хорошая драка, и он ожидал получить столько же, сколько и давал. Но сомнений в том, кто здесь главный, никогда не было — он мог надрать задницу так же, как и любой сержант-старожил. На самом деле, я считаю, что на моей филейной части все еще остаются следы его зубов.

Чарли не был хитрым человеком, но когда обстоятельства требовали хитрости, он мог быть хитрым, как змея. Он также был весьма эмоционален, как он с готовностью и признавался. Он легко впадал в гнев или радость и не умел скрывать своих чувств.

Он признавал, что его никогда не спутаешь с интеллигентом, но он не был скучным человеком. Отнюдь нет. Он приложил большие усилия, чтобы подобрать себе сотрудников и подчиненных по их умственной глубине и способностям к мышлению. Ему нравилось иметь вокруг себя интеллигентных людей, он восхищался великими мыслителями и был жадным читателем классической литературы и книг по истории.

Полковник был убежденным сторонником философии: «Если ты командир, то командуй!» — и он так и делал. Отсюда и его прозвище «Молниеносный Чарли». Он приобрел во Вьетнаме репутацию человека, убивавшего войска из-за своего нетерпения и безрассудного пренебрежения опасностью. Многие люди в сообществе спецназа даже использовали это как оправдание, чтобы не попытаться испытать себя в отряде «Дельта». Странно, но я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из этих парней появился на отборе после того, как Чарли ушел.

Я не знаю всей правды об этих слухах, но, зная полковника Беквита, наверно, в них что-то есть. Знаю, что такая молва его сильно задевала. И знаю из личного опыта, что Беквит чувствовал большую ответственность и заботу о людях, находящихся под его командованием. Он никогда не переставал учиться выполнять обязанности командира и всегда работал над совершенствованием своих методов и способов руководства. Но Чарли также был солдатом, а выполнение поставленной задачи является первоочередной задачей боевого командира.

Чарли Беквит был человеком, искренне и глубоко любившим Америку и все то, что она отстаивала. Человеком, который сделает все, что, по его мнению, будет правильным, чтобы защитить нашу страну и ее граждан. Он был нравственным человеком и считал человеческую жизнь самой драгоценной вещью на свете. Он был совершенно самоотверженным, никогда не щадил себя, никогда не уклонялся от выполнения своего долга или опасности. Он был командиром, который не отправил бы вас туда, куда не пошел бы сам, и всегда действовал так, как он полагал, будет правильным в интересах страны, армии и подразделения… невзирая на все последствия для своей карьеры.

Я не верю, что в армии Соединенных Штатов был какой-либо другой офицер, у которого хватило бы честности, настойчивости и мужества, чтобы выполнить работу, которую проделал Чарли Беквит, сформировав и вдохнув жизнь в 1-й оперативный отряд специального назначения «Дельта».

И конец его жизненного пути принес ему богатый урожай.

Полковник Чарльз Элвин Беквит был великим американцем, великим командиром и великим человеком. Он ушел из этой жизни 13-го июня 1994 года, оставив после себя безмерную скорбь и почитание его товарищей.

*****

После возвращения в Форт-Брэгг скорость мы не сбавляли. Во всяком случае, темп ускорился. Если раньше вся энергия подразделения была сосредоточена на операции в Иране, то теперь людей разбросали по всему миру. Кое-кто работал с Госдепартаментом, защищая послов в горячих точках, другие обследовали находящиеся под угрозой американские объекты в опасных регионах земного шара.

Меня назначили в комиссию, созданную по поручению президента, которой было поручено оценить состояние безопасности нашей производственной цепочки по созданию ядерного оружия. Это была миссия, в которую также была включена область, касающаяся химического оружия, и в обеих областях я работал по несколько месяцев на протяжении следующих трех лет.

Тем не менее, тем из нас, кто в лето находился дома, было поручено участвовать в Комиссии Холлоуэя. Наша часть шарады состояла в том, чтобы провести «Капекс», или, по другому, учения по проверке боеспособности.⁹⁴ Это то, что любят все адмиралы и генералы. В искусственном и тщательно поставленном представлении подразделения демонстрируют свои уникальные таланты. Сами навыки подлинные, но то, как они демонстрируются, мало похоже на действительность.

Со своей стороны, мы стреляли по мишеням, взрывали разные вещи и штурмовали здания. Также совершали затяжные прыжки с парашютом и после приземления с ревом проносились на мотоциклах мимо VIP-трибун, стреляя из наших автоматов.

Уверен, что Военно-морские силы также устраивали не менее липовое представление. Мы чувствовали, что бóльшая часть всего этого действа была шуткой. Но начальству это шоу так понравилось, что несколько лет спустя оно стало ежегодным, с привлечением рейнджеров, 1-го крыла специальных операций ВВС (1-го SOW) и недавно сформированной 160-й тактической группы. Мероприятие всегда проводилось в месте под названием Норт-Филд, — заброшенном аэродроме времен Второй мировой войны, расположенном недалеко от Оранджбурга, в Южной Каролине.

Армия дала ему какое-то глупое и совершенно забытое кодовое название, но мы сразу же окрестили эту феерию «Великим нортфилдским цирком с конями». Естественно, нас предупредили никогда не произносить эту фразу в пределах слышимости тех, кто носит на кителе большие звезды. Мы просто считали это мероприятием поводом для относительно безобидной взаимной мастурбации генералов и адмиралов и их приглашенных гостей, и использовали его, чтобы с максимальной пользой провести тренировочное время, которое на него выделялось. Вы же понимаете, что если присмотреться повнимательнее, то в любом событии всегда найдется серебряная подкладка.⁹⁵

Внутри подразделения мы были разделены на два сабельных (боевых) эскадрона, и для того, чтобы один эскадрон всегда был готов к немедленному развертыванию в любой точке земного шара на случай террористического акта, мы внедрили порядок действий, известный как «Тетива лука».

«Тетива лука» представляла собой порядок несения боевого дежурства, на котором эскадроны менялись друг с другом с циклом примерно в тридцать дней. Находясь на боевом дежурстве, эскадрон находился в Форт-Брэгге и выполнял учебные задачи по борьбе с терроризмом, имея приоритетный доступ к полигонам и Стрелковому дому, а также мог привлекать сотрудников из другого эскадрона, если им не хватало людей с определенными критическими навыками.

Эскадрон связи выделил группу связи, которая прошла боевую подготовку и находилась с эскадронами, чтобы могла сражаться, если потребуется. Если вы были «натянуты на тетиве», то у вас всегда был с собой пейджер, и вы не могли удаляться от Форт-Брэгга дальше, чем на двадцать миль.

Цикл боевого дежурства всегда начинался с учебной тревоги и полной загрузки снаряжения. У нас было два часа, чтобы собрать дежурные силы, загрузить все имущество, взвесить загруженные машины и занять место на стоянке в готовности к маршу на авиабазу ВВС Поуп, — аэродром, находившийся рядом с Форт-Брэггом. Все присутствующие военнослужащие из эскадрона, не находящегося на боевом дежурстве, должны были оказывать помощь любым возможным способом и быть наготове на случай полного развертывания. Редко когда «натянутый на тетиве» эскадрон не был готов к выходу через семьдесят пять минут.

В приемной штаба у нас стоял телетайп службы новостей, за которым следили день и ночь. Мы никогда не ждали официального уведомления от государственных органов на Потомаке, и сами инициировали подготовку к выходу, если где-то в мире происходило потенциальное обострение. Мы всегда были готовы к реальным инцидентам задолго до того, как в Вашингтоне могло быть принято какое-либо решение относительно нашего боевого применения.

И если развертывания не случалось, то по крайней мере, у нас была хорошая практика. Мы находились в боевой готовности круглосуточно, 365 дней в году.

Эскадрон, не находившийся на «тетиве», брал на себя то, что мы называли «одиночными» обязанностями, — задачи, которые требовали отправки только одного или двух человек одновременно. К ним относятся такие вещи, как решение задач в интересах Государственного департамента и Министерства энергетики или боевая командировка группы за рубежом. Мы также использовали время вне дежурства для проведения боевой подготовки в составе роты или эскадрона, таких как обучение в арктических условиях, пустыне или джунглях. Снайперы пользовались этим временем, чтобы пострелять в каком-нибудь стрелковом матче или поработать со снайперами Секретной Службы или ФБР.

Проще говоря, на дежурстве вы оставались рядом с домом, находясь вне дежурства вы путешествовали. Исключения составляли длительные одиночные операции или периоды, когда люди посещали языковую школу. Но даже для языковых курсов, которые могли длиться много месяцев, мы нанимали преподавателя, и люди обучались в принадлежащем нам здании, которое находилось очень близко к «Ранчо». Так что, когда поднимался воздушный шар, эти люди находились рядом и могли быть развернуты вместе с подразделением.

Это была хорошая система, которая отвечала всем требованиям. Но настоящий смысл существования оператора заключался в боевых командировках; это был как раз тот случай, когда мы зарабатывали свою зарплату. И одной из таких командировок, которая имела для меня большое значение, стала моя первая поездка в древний, исторический, но чрезвычайно опасный город Бейрут. Место, которое привлекало внимание Америки в 1980-х годах, как пульсирующая зубная боль.

*****

Когда я однажды днем возвращался из Стрелкового дома, меня поймал Дэн Симпсон, сержант нашей роты.

— Эрик, как только почистишь оружие, отправляйся к Ричардсу в разведотдел и пройди вводный инструктаж, — сказал он. — Отправишься в Бейрут, заменишь там Фини на «Эс-Уай» [термин Госдепартамента, означавший задания по обеспечению безопасности].⁹⁶

Он произнес это бесстрастно, как будто сообщал мне, что на следующей неделе я буду водить грузовик на полигоне, а затем, прежде чем мы расстались, добавил:

— Только не торопись. В четыре часа у нас игра в волейбол.

— Добро, Дэн. Я буду там.

Если позволяли условия, эскадрон «В» играл в волейбол каждый день после обеда. Даже когда нас отправляли в какую-нибудь дыру в мире, мы брали с собой мяч, сетку, шесты и инженерную ленту, чтобы разметить площадку. Это была стандартная часть нашего снаряжения на случай боевой командировки.

Дэн был фанатиком волейбола, и это передалось всем в эскадроне. Мяч, которым мы играли, был чуть более накаченным, чем обычно. Об этом мне напоминают два скрюченных пальца, которыми я пишу эти строки. Я выбил их, когда пытался блокировать сильные удары то одного, то другого товарища. Но от игры мы все получали огромное удовольствие, это был отличный способ закончить рабочий день.

Я почистил оружие, запер его в дежурном помещении своей группы и пошел по коридору к кабинетам разведывательного отдела, которые находились в дальнем конце здания рядом со штабом. Когда я проходил мимо входа в столовую, мне вспомнился небольшой случай, произошедший несколько недель назад.

Я всегда завтракал в столовой, а когда уходил, то брал с собой в дежурку стаканчик кофе. Однажды утром я шел по коридору с переполненным стаканчиком, когда заметил, что на пол падают капли. Кантри Граймз, сержант-майор подразделения, в последнее время придирался к нам по поводу состояния коридора, и, будучи сам опытным следопытом, я знал, что если продолжу идти по коридору, то приведу эти свидетельства лени в свое собственное расположение, и Кантри заставит нас заплатить за это.

Поэтому я сделал первое, что пришло в голову. Я чуть-чуть увеличил скорость падения капель и резко повернул в сторону расположения штурмовой группы эскадрона «А», оставляя за собой слабый след до их комнаты для совещаний. Там я немного потрепался с несколькими друзьями, поговорил о предстоящих стрелковых соревнованиях и проверил график восстановления стен Стрелкового дома. Допив кофе, я выбросил стаканчик в урну, попрощался и направился в свое расположение в дальнем конце коридора.

После обеда я наткнулся на группу из эскадрона «А», которая мыла пол в коридоре. Одним из уборщиков оказался мой приятель Джерри Нокс, и я остановился, чтобы поговорить с ним.

— Черт, Джерри. Нахрена вы сегодня полы драите? Сегодня же не пятница. И, кроме того, на этой неделе моя группа должна дежурить по расположению.

Джерри оторвал глаза от своей швабры. Он не выглядел счастливым мальчиком.

— Дьявол, Эрик! Сегодня утром кто-то из эскадрона разлил в коридоре кофе, и Кантри проследил его прямо до нашей комнаты. Кем бы ни был этот бездельник, он не признался, поэтому «Храповик» [Рэтч Ханна, сержант-майор эскадрона «А»]⁹⁷ просто выбрал группу, чье расположение было ближе всего к тому месту, где заканчивался след от кофе, и приказал им вымыть пол. Угадай, чье это было расположение? — рычал он. — Если поймаю того, кто это сделал, надеру ему задницу, как коридорному.

Джерри размахивал своей шваброй, как копьем.

— Ого, теперь я понимаю, чего ты злишься, — произнес я с отеческой заботой. — Но не хочу тебя задерживать, потому что знаю, что на весь этот этаж уйдет не меньше часа. Пообщаемся позже.

— Ага, — ответил он, засовывая швабру обратно в ведро и разбрызгивая мыльную воду на пол и по сторонам.

«Ах, эти приятности жизни в общежитии», — подумал я, уходя. Знаю, что с моей стороны это было несерьезно, но я был очень доволен собой. На самом деле, мне так понравилась моя маленькая хитрость, что я проделывал ее по крайней мере пару раз в год на протяжении следующих пяти или шести лет — и всегда с неизменным результатом. Я никому об этом не рассказывал, и меня никогда не вычислили. Эскадрон «А», теперь вы знаете, кто это был, но поскольку это было давно, надеюсь, вы не держите на меня зла.

Инструктаж был чисто для проформы. Я должен был заменить Дона Фини в качестве сотрудника эскадрона «В», выделенного для охраны американского посла в ливанском Бейруте. От эскадрона «А» в наряде по охране тогда находился Карл Истман. Я должен был работать под прикрытием агента службы безопасности Госдепартамента; о том, что я из отряда «Дельта», должны были знать только посол и сотрудники службы безопасности посольства. Государство должно было обеспечить все необходимое сопровождение и полномочия.

В разведотделе я также сделал несколько фотографий и заполнил бумаги для получения дипломатического паспорта. Я мог взять с собой в Бейрут свои собственные пистолеты; по приезде в Вашингтон их упаковали в чехол, и я вез его с собой как агент, временно выполняющий функции дипломатического курьера. В посольстве имелось и другое оружие, но мне посоветовали иметь при себе много боеприпасов, поскольку они были в дефиците.

Ричардс извинился за скудную информацию и сказал, что более подробный, детальный инструктаж я получу, когда буду докладывать в Госдепартаменте. Но у него оказалось для меня несколько карт и анализ региона, в котором была сделана попытка хронологического объяснения стремительного роста насилия и анархии, охвативших Ливан. Я взял его с собой, чтобы прочитать в расположении своей группы.

Выйдя из разведотдела, я зашел в соседнее административное помещение, чтобы обновить свой пакет оказания помощи семье погибшего военнослужащего и просмотреть свое завещание — это была стандартная процедура всякий раз, когда мы уезжали из страны на задание. Затем отправился в медпункт, чтобы обновить свои прививки и узнать, нужно ли мне принимать какие-либо особые медицинские меры предосторожности во время командировки.

К этому моменту в своей армейской карьере я был твердо убежден, что прививки нужно обновлять. Если я видел, что у дверей медпункта образовалась очередь, я становился в нее, просто подозревая, что они делают уколы. Лучше слишком много, чем недостаточно. То же самое касалось таблеток от малярии или любых других защитных и профилактических средств. Нет ничего хуже, чем оказаться в каком-нибудь отдаленном, кишащем болезнями уголке мира и заболеть. Кроме, пожалуй, пули.

Вернувшись в расположение своей группы, я устроился поудобнее, чтобы почитать анализ региона. Я вспомнил рассказы о Бейруте своего старого сержанта. Взводный сержант Арт Колвилл служил в морской пехоте в начале 1950-х годов и часто рассказывал о замечательных свободных днях, проведенных им в Бейруте во время службы на Средиземноморском флоте. Как для пехотинца Колвилл был диковинкой: грубый и неуклюжий солдат, который наслаждался культурой, искусством, хорошей кухней и изысканной жизнью. Он внушил мне, что Бейрут — один из самых изысканных, космополитических городов в мире — город, который стоит увидеть. Но это было много лет назад, задолго до того, как местное общество разорвало самого себя на части.

Сейчас Бейрут был самым опасным городом в мире. Число насильственных смертей в нем превышало тысячу в месяц, и самой желанной мишенью в этом месте были американцы.

Я был взволнован. Арт был прав, Бейрут был местом, которое обязательно нужно посетить.

*****

Рейс Ближневосточных авиалиний из Рима низко и быстро пролетел над побережьем, чтобы стать более трудной мишенью для тех, кто находился внизу, страдал от скуки и мог быть вооружен ракетой, запускаемой с плеча.

Я никогда не видел такого зрелища полного разрушения, как трущобы и лагеря беженцев на южной окраине города, проплывавшие под моим окном. Это был город в своем абсолютном разрушении. Он напоминал Берлин из старой кинохроники, сразу после штурма и взятия города советскими войсками.

Когда мы подлетали к аэропорту, я увидел десятки вкопанных в землю танков сирийской армии советского производства, которые окольцевали аэропорт, словно бусины смертельного ожерелья. Это было леденящее душу приветствие, но оно подготовило меня к хаосу и неразберихе в терминале аэропорта — и это было еще ничего по сравнению с жизнью в городе.

Когда я сошел с самолета, меня ждал Дон Фини и несколько крепких местных жителей.

— Эй, Бо Диддли,⁹⁸ добро пожаловать в рай, — сказал он с лукавой ухмылкой, обнимая меня.

— Да, привет, Дон. Хорошо оказаться здесь, — ответил я, возвращая ему abrazo,⁹⁹ и переключил свое внимание на его спутников. Каждый из них нес CAR-15, укороченный вариант винтовки M-16, висевший на шее дулом вниз, правая рука лежала на пистолетной рукоятке. Я видел, что оружие стояло на предохранителе, однако большие пальцы были на переводчике огня. Они выглядели как люди, которые знают, что делают. Сначала они посмотрели на меня, но быстро переключили свое внимание на толпу, окружавшую нас со всех сторон. Донни, между тем, вводил меня в курс дела.

— Эрик, я хочу познакомить тебя с двоюродными братьями Мокдада, — Али и Махером. Ребята, поздоровайтесь с Эриком Хейни. Это человек, о котором я вам рассказывал. Считайте его моим братом.

Я переложил дипломатическую почту в левую руку, а правую по очереди протянул Али и Махеру.

— Салам алейкум, — произнес я, пожимая каждому руку, а затем коснулся соединенными пальцами руки места на груди, расположенного над сердцем. В ответ на арабское приветствие они едва приподняли брови, но каждый тепло ответил:

— Ва-алейкум эс салам.

Донни рассмеялся и произнес на своем лучшем бруклинском акценте:

— А, с этими парнями тебе не нужно ни о чем говорить, Эрик. Они хорошо говорят по-английски, почти так же хорошо, как ты и я.

Он имел в виду мой акцент, а не свой. Донни всегда рассказывал о моем диалекте горной местности Джорджии, который я позволял себе использовать только в кругу семьи или близких друзей, но всегда вел себя так, будто это у меня смешной акцент.

— Рад этому, потому что на этом мой арабский словарный запас исчерпывается, — ответил я.

— Это не будет проблемой, мистер Эрик, — сказал Махер, когда сотрудник иммиграционной службы вышел вперед, чтобы поставить штамп в мой паспорт. Мы забрали мой багаж и прошли через таможенный пост. — Я верю, что вы быстро научитесь; у вас такой взгляд.

Мы вышли из терминала и попали в обстановку, которая словно была воссоздана из Дантового «Ада», — жаркая, как преисподняя, и вдвое более мрачная. Если в здании терминала царил хаос, то на улицах снаружи царил бедлам.

Машины и фургоны носились во всех направлениях со всей упорядоченностью растревоженного улья. Казалось, никто не думал о том, что существует даже намек на дорожные полосы. Автомобили ехали где попало, в том числе по тротуарам и через потенциальные разделительные полосы.

Перед терминалом прямо посреди проезжей части лежала куча багажа, коробок и свертков. Вокруг нее копошилась семья из двадцати человек, все кричали, размахивали руками и пытались погрузить вещи и себя в старенькое такси «Фиат».

На соседнем перекрестке с двусторонним движением пять машин стояли нос к носу, водители и пассажиры были красными от выкрикивания проклятий и потрясания кулаками друг на друга. Никто не прилагал ни малейших усилий, чтобы распутать эту кашу, особенно водители. Ни один из них не хотел оказаться тем, кому придется сдавать назад и распутывать эту пробку. Вокруг затора было достаточно места, чтобы допускать проезд с обеих сторон, поэтому другие участники движения просто объезжали их, как вода обтекает валун посреди потока. Это было худшее проявление ада в представлении сержант-майора.

Донни взял меня за руку, и повел влево. Направляясь к неподвижному автомобилю, который представлял собой единственное видимое место спокойствия посреди бурлящей суматохи, он крикнул:

— Вот наша машина.

Нашей машиной оказался большой черный «Шевроле Каприс» начала 1970-х годов, похожий на беглеца из «Придурков из Хаззарда».¹⁰⁰ Его передний бампер был сделан из железнодорожной шпалы, а кузов выглядел так, будто его использовали на одном из тех сборов средств на футбол в средней школе, где люди платят доллар за то, чтобы три раза ударить кувалдой по старой машине. Он был оснащен шинами, похожими на шины грузовика, а по правой стороне и на крышке багажника виднелась россыпь пулевых отверстий (в левой стороне тоже были отверстия, но я заметил их только позже). Боковые стекла были заменены на плексиглас толщиной два дюйма, в каждом из которых были прорезаны бойницы для стрельбы. Но, несмотря на свой потрепанный вид, этот старый «Шевроле» был чист и натерт воском, и сиял на ярком средиземноморском Солнце, как бриллиант в козьей заднице.

Водитель заметил, что мы приближаемся. Он подошел к задней части машины и сильно ударил по багажнику, затем сделал один шаг назад, чтобы тот открылся. Двоюродные братья Мокдад бросили мои вещи в багажник, и водителю пришлось дважды хлопнуть по крышке, чтобы она снова закрылась. Он посмотрел на меня с широкой улыбкой, которая открывала панорамный вид на его сверкающие белые зубы. Но когда я протянул руку и начал произносить свое приветствие на арабском языке, он хлопнул по ладони моей протянутой руки, щелкнул пальцами в воздухе перед моим лицом и сказал на чистом, разговорном английском языке:

— Что это, любезный!?

Я был так поражен этим приветствием, что чуть не сделал шаг назад. Но потом рассмеялся, вернул «пять» и спросил:

— Как тебя зовут и откуда ты, брат?

— Абдо — это имя, а телохранитель — это занятие, — засмеялся он. — И я родом прямо отсюда, из Бейрута. Но я также человек из «Эль-Эй» — нет, это не значит «из нижней Алабамы».¹⁰¹ Я прожил в Калифорнии восемь лет, работал там в бизнесе своего дяди, — сообщил он, когда мы сели в машину, и он начал агрессивно ехать в водовороте мчащихся автомобилей.

Пока мы пробирались через разрушенный город, Дон вводил в курс дела и пояснял.

— Это Чеви Сёркл, одна из главных достопримечательностей этой части города. Здесь единственный действующий светофор в городе, но сам увидишь, как много внимания на него обращают. Он бесполезен, как сиськи на борове.

Я действительно заметил бесполезность светофора. Проезд через перекресток нашего автомобиля отличался от проезда других машин только тем, что наши телохранители размахивали своим оружием перед другими автомобилистами и таким образом получили небольшое преимущество в преодолении автомобильных пробок. Пока я любовался пейзажем, Дон продолжал свой рассказ.

— Город разделен между христианским Восточным Бейрутом и мусульманским Западным Бейрутом. Граница между этими двумя районами называется «Зеленой линией» — не знаю почему, вблизи этой линии нет ничего зеленого. Это просто полоса щебня между двумя сторонами.

Разные части города соединяются в трех основных местах. На севере вдоль набережной находится Портовый переход. Дальше на юг — Содеко, а затем Галерея Симона. Портовый переход почти всегда открыт, но два других обычно заблокированы. Различные бандформирования, контролирующие территории вокруг переходов, с помощью бульдозеров насыпают большие отвалы песка и щебня, чтобы не пропускать машины, а снайперы отстреливают тех, кто идет пешком. Но не стоит воспринимать слова о «снайперах» слишком буквально, по нашим стандартам они не являются таковыми. Это просто придурки, которые стреляют в безоружных людей. Чаще всего они убивают бедных женщин, которые пытаются купить еду для своих семей.

Время от времени объявляется, что в такой-то день откроются Содеко или Симоне, после чего приходит сирийская армия и зачищает переход. Солдаты остаются там до конца дня, а на следующий день стрельба начинается снова. Всегда страдают и гибнут невинные люди. — Он покачал головой, демонстрируя отвращение от глупости происходящего.

— Переходы важны для нас потому, что, хотя посольство находится в Западном Бейруте, который также называется Рас-Бейрут, резиденция посла находится на востоке, на холмах Ярдзе.

Он увидел возражение, написанное на моем лице, и отмахнулся от него.

— Да, да, знаю. В этом нет никакого смысла, но так оно и есть. Президентский дворец находится прямо рядом с резиденцией, выше по склону холма, и посол считает важным находиться там. Он хочет демонстрировать, что Соединенные Штаты равноудалены от местных разборок, и что мы можем и будем ездить куда хотим и когда хотим.

Как я уже сказал, Портовый переход почти всегда открыт, но даже если он не работает, мы обычно можем пробиться через него силой. Ополченцы, контролирующие территорию вокруг порта, довольно малочисленны и слабы. Но каждый раз, когда мы там проезжаем — а это случается по крайней мере два раза в день — нас обстреливают.

— Ага, — со смехом вмешался Абдо, — но у человека, который обычно там дежурит, плохое зрение и он очень плохо стреляет.

— Это правда, — продолжил Донни, — но по нам прилетало несколько раз. По крайней мере, они используют только винтовки. Когда здесь находился Билли Освальт, однажды утром возле Ярдзе он попал в засаду с пулеметами и ручными гранатометами.

— Интересное было утро, — задумчиво Абдо, задумчиво кивая головой.

Я обсуждал с Биллом это нападение. Кортеж был атакован, когда он находился в самом медленном и уязвимом месте — на повороте, идущем вниз с горы. Броня лимузина остановила пулеметные пули не дала им проникнуть внутрь, и, к счастью, парень, стрелявший из РПГ, дрогнул и выстрелил низко (совсем как тот рейнджер в «Пустыне-1»). Поэтому граната попала в асфальт под кузовом лимузина, вылетела с противоположной стороны и взорвалась в оливковой роще. Также, по счастливой случайности стрелки выбрали в качестве мишени именно лимузин, а не головную и следующую за ней машины; если бы они обездвижили их и заблокировали лимузин, то могли бы вскрыть его, как большую стальную бочку. Проникнуть в бронированный лимузин можно, но для начала его нужно остановить.

Засада была устроена христианским ополчением, якобы дружественным Соединенным Штатам. Позже стало известно, что они разозлились на ЦРУ из-за какого-то спора о финансировании или вооружении, и решили не впадать в депрессию и не сдерживать свой гнев — засада обычно является хорошим тонизирующим средством для катарсиса.

Вывод Билла о нападении был таков: «Аллах в тот день был, безусловно, очень милостив и благосклонен».

Донни продолжил исполнять роль гида.

— Мы никогда не пользуемся ни одним из основных переходов, кроме Портового; два других просто слишком опасны. Если все закрыто, ребята знают несколько маршрутов через улицы, которые некоторые из их друзей в ополчении открывают на несколько минут. Но, как видишь, несмотря на все правила здравого смысла, наши передвижения очень ограничены. И это только в отношении переходов через «Зеленую линию». По обе стороны от нее, в любой части города постоянно вспыхивают бои между соседними отрядами ополченцев, между ополченцами и сирийцами, между сирийцами и христианами. Между христианами, мусульманами, сирийцами, а иногда и между всеми ними, ведутся дальние артиллерийские и ракетные обстрелы.

Потом, чтобы подлить масла в огонь, это место бомбят израильтяне, когда им становится скучно. Просто для острастки они отправляют вдоль берега группу арабоговорящих агентов, чтобы те выставили блокпост, — как это делают все ополченцы, — но в данном случае они проверяют документы у палестинцев. И когда они их находят, то вытаскивают их и казнят. По факту, последние два раза, когда израильтяне такое проделывали, они взяли напрокат автомобили в агентстве, расположенном прямо через дорогу от дома, где мы живем. Когда палестинцы нашли этот прокат, то просто сожгли его нафиг.

Пока мы пробирались на север по чертовски запутанной дороге, я впитывал все, что рассказывал Донни. Иногда мы ехали по широкой, современной, многополосной autopista,¹⁰² а иногда Абдо маневрировал по самым убогим городским тропам, которые я когда-либо видел. Иногда Донни и Абдо спорили о том, какой маршрут выбрать, но где бы мы ни находились, неизменным оставалось одно — разрушения со всех сторон. Я еще не видел ни одного неповрежденного здания. Те магазины, которые еще функционировали, можно было различить по многослойным стенам из мешков с песком и замурованным входам, защищавшим их фасады. В других местах оставались лишь выпотрошенные остовы.

— Сначала мы заглянем в посольство и откроем твою сумку, — сказал Донни. —Там же находятся остальные телохранители, чтобы познакомиться с тобой. Тебе понравятся эти парни. У них такое отношение к работе, что ты можешь решишь, что они из Джорджии. Ты понял, о чем я, — они любят подремать под деревом в тени и стрелять по разным предметам, когда не спят.

Он хихикнул над своей маленькой межкультурной шуткой.

— После этого мы заедем в отель и разместим тебя. Если у нас еще останется время до наступления темноты, мы поднимемся в Ярдзе, чтобы ты смог осмотреть то место и познакомиться с ребятами, которые там дежурят. Сейчас там Карл, он ночует в комплексе. У нас есть квартира на территории резиденции, и один из нас всегда остается там на ночь и на выходные. Эта часть службы тебе понравится. Там тихо, воздух чистый, и ты можешь пользоваться бассейном. А вот и посольство.

Всю последнюю часть нашего путешествия мы ехали по широкому бульвару, выходящему на Средиземное море. Когда мы подъехали к парадному входу в посольство, стало ясно, что здание изначально было роскошным отелем. Широкий портик прикрывал полукруглый проезд, который отходил от главной улицы, названной бульваром Кеннеди, и выходил затем на большую боковую улицу, ведущую вверх по склону мимо французского посольства к главной магистрали «центра города», улице Хамра. Меня поразило отсутствие охраны на входе в посольство. Любой автомобиль мог просто проскочить внутрь и подъехать к зданию.

Донни заметил мое беспокойство.

— Эрик, я знаю, о чем ты думаешь: нет ни заграждений, ни контрольно-пропускного пункта, только пара швейцаров у входа. Любой старый гопник может запросто ворваться сюда и устроить хаос. И ты прав. И можешь спорить с Госдепартаментом до посинения, но такова их позиция, — он задрал нос и коснулся его мизинцем, спародировав аристократический акцент, — Американское посольство должно иметь открытый и гостеприимный вид, который символизирует открытость и вовлеченность американского общества.

Он отвращением фыркнул, снова принимая привычный вид.

— Но я не молчу об этом. Каждую неделю я пишу об этом в отчете для РСО [региональный офицер по безопасности]¹⁰³ и посла, и собираюсь написать об этом в своем отчете, когда вернусь в Штаты, и хочу, чтобы ты делал то же самое. Это не Париж и не Лондон, и не обеспечивать надлежащую безопасность в месте, имеющем такие угрозы, как здесь у нас, просто преступно. Рано или поздно кого-то убьют.

К сожалению, это оказалось не только точной оценкой обстановки, но и ужасно пророческим высказыванием.

После того как мы вытащили из сумки мои «инструменты», Донни устроил мне экскурсию по зданию, показав кабинеты Службы безопасности и три маршрута к кабинету посла. Затем мы спустились в подвал, чтобы встретиться со штатом местных телохранителей. Или, по крайней мере, с мусульманами. Поскольку мусульманам было трудно переходить на восточную сторону, а христианам — на западную, а также из-за определенной враждебности, существовавшей у персонала, местные телохранители были в основном разделены по религиозному признаку. Христиане охраняли резиденцию в Ярдзе, а мусульмане составляли штат телохранителей и охраны посольства.

В таком разделении труда было одно заметное исключение, и это был самый примечательный человек — армянин-христианин по имени Сезар, который являлся и телохранителем, и водителем кортежа. Армяне живут на Ближнем Востоке повсеместно, и Сезар, как и многие его соотечественники, был не только мужественным человеком, но и тем, кто не думал о трениях между христианами и мусульманами. Кроме того, как и у многих его соотечественников, у него были огненно-рыжие волосы и голубые глаза.

Я защищал послов, президентов, принцев, принцесс, руководителей компаний, заключенных знаменитостей и отпрысков всех вышеперечисленных, и единственная константа в такой работе заключается в том, что вы должны поддерживать совершенно деловые отношения на расстоянии вытянутой руки. Если вы эмоционально привязываетесь к Первому Лицу, вы начинаете идти на компромиссы, которые в конечном итоге нанесут вред тому самому человеку, которого вы должны охранять. Мне никогда не хотелось находиться в приятельских отношениях с человеком, которого я защищаю. Мне не нужна их дружба, единственное, что мне нужно или чего я хочу, — это человеческие и профессиональные отношения.

Но с местными телохранителями, работающими в охране, совсем другая история. Отношения с этими людьми — это те же отношения, что и в боевом отряде или группе. От этих парней зависит не только выполнение работы, но чаще всего и ваша жизнь. Я полюбил местных телохранителей, и если бы не они, то я, наверное, не дожил бы до конца той командировки в Бейрут.

Когда я впервые встретился со своими местными товарищами, они отдыхали в подвальной комнате для подготовки. Должен сказать, что это была самая пугающая группа персонажей, которую только мог надеяться (или бояться) встретить потенциальный противник. Не хочу сказать, что они выглядели по-пиратски, были изуродованы или даже уродливы — это далеко не так. На самом деле, ливанцы, как мужчины, так и женщины, являются одной из самых красивых национальностей на земле, и эти ребята не были исключением. От них исходила такая атмосфера компетентности, решительности и уверенности в себе, что вокруг них витала почти осязаемая аура контролируемой, умной и дисциплинированной силы.

Это были шестнадцать крепких, способных мужчин, которые изо дня в день выполняли чрезвычайно опасное задание в самом опасном месте на планете. На такой работе невозможно выжить, если только ты не хорош — очень, очень хорош. И как мне предстояло выяснить, эти люди были очень, очень хороши.

Я представился всем присутствующим. С Абдо и двоюродными братьями Мокдад мы уже были знакомы, и когда я обошел комнату и поприветствовал каждого, то понял, что попал в хорошую компанию.

Двух начальников смен звали Махмуд Бутари и Мустафа Кридье, и они были настолько разными, насколько вообще могут быть разными два левантийца. Бутари был среднего роста и имел телосложение футбольного защитника.¹⁰⁴ У него был голос, как у быка, и при необходимости он мог использовать его, как оружием, но в остальном он был человеком довольно профессорского вида. Его внешность была европейской, его французский был безупречен, а английский очень хорош. Махмуд занимался всеми административными вопросами и был человеком, который знал в городе всех, кто что-либо из себя представлял. Он также каждый день занимал свое место в охране.

Мустафа же выглядел как бедуин, имел стройное телосложение и хитроватое, тонкое чувство юмора. Но в нем также чувствовался неоспоримый авторитет, его слово всегда было решающим, независимо от обстоятельств и ситуации. Английский у него был в порядке, и он каждый день занимался со мной арабским языком, — как он объяснил, однажды я могу оказаться в одиночестве, и чтобы выбраться из неприятной ситуации, мне придется полагаться на слова. А поскольку половина телохранителей очень плохо понимала по-английски, мне нужно было знать, как отдавать команды по-арабски в чрезвычайных ситуациях. Мустафа также обладал безошибочным шестым чувством, и когда он чуял беду, она всегда находилась за горизонтом.

Головным автомобилем управлял Мохамед аль-Курди, и по любым стандартам он был добросовестным парнем. В его обязанности входило находить для нас самые безопасные и лучшие маршруты по городу, и в этом он был мастер. Если бы Мохамед оказался в Голливуде в 1930-е годы, он стал бы естественным героем задорных утренников — он выглядел как более темная, мускулистая и немного зловещая версия Эррола Флинна.¹⁰⁵ Жил он в подвале посольства, в комнате, где до поздней ночи сочинял стихи для женщин, с которыми встречался днем, и в этом деле он был столь же настойчив, сколь и плодовит. Сидя в своем подвальном убежище, Мохамед был в полной безопасности от раздраженных мужей, отцов и женихов, которым видимо, не нравились его стихи. Его радиопозывной был «Эйзенхауэр», и он считал себя главнокомандующим.

Махер Мокдад стал моей правой рукой, это был человек, от которого я во многом зависел. В двадцать два года он был самым молодым человеком в группе, но уже демонстрировал необыкновенную зрелость. Он был очень умен (сам выучил английский язык), хорошо сложен и имел потрясающие янтарные глаза льва. Родом из Баальбека в долине Бекаа, — места, хорошо известного на всем Ближнем Востоке как родина мужественных людей, — Махер был чемпионом своей нации. Он научил меня маленькой личной мудрости: каждое утро брать в резиденции лайм и держать его в кармане рубашки. Когда дурной запах города становился слишком сильным, я мог сжать маленький зеленый плод и натереть его соком нос и губы. Сладкий, чистый аромат на некоторое время изгонял зловоние смерти. И по сей день мой любимый запах — это запах маленького свежего лайма.

Я очень сблизился с Салимом Тамимом. Если воспользоваться другой голливудской метафорой, то если бы вы проводили кастинг на роль красивого и лихого шейха-воина, Салим стал бы вашим первым выбором. Я всегда мог рассчитывать на его мудрый совет и действенное руководство, которые часто исходили от таланта, которым он обладал. Салим прекрасно умел передавать сложные мысли, отдавать команды и задавать вопросы, используя только движение бровей и мимику, и это пробивало любой языковой барьер. Это было нереально круто, но казалось настолько естественным, что я понял, что он это делает, только после того, как проработал с ним несколько недель.

Несколько ребят иногда проверяли мои лидерские качества, и время от времени мы вступали в жаркие споры. Но это было вполне естественно, и даже когда мы не соглашались между собой, или когда кто-то ставил под сомнение мои методы работы в той или иной ситуации, это всегда было связано с техникой, а не с самими принципами. Мы все хотели одного и того же — как можно лучше защитить нашего посла и остаться при этом в живых. А если человек не увлечен своей работой, значит, его сердце и разум не на месте.

Познакомив меня с телохранителями, Донни отвез меня в наш дом в отеле «Чарльз», который находился примерно в шести кварталах от посольства и менее чем в половине квартала от «Зеленой линии». Владельца отеля, человека по имени Чарли, не было дома, поэтому мы прошли прямо в наш номер, расположенного на этаже чуть ниже пентхауса. С балкона квартиры просматривалась бóльшая часть северной части города, и Донни указал мне на основные достопримечательности. В нескольких сотнях метров к востоку, прямо посреди «Зеленой линии», стояла старая гостиница «Холидей Инн».

Если вы помните кадры из новостей о гражданской войне в Ливане, то, возможно, вспомните сцены постоянных боев за контроль над этой гостиницей. Это было самое высокое здание в этом районе, расположенное в стратегически важном месте, что и делало его эпицентром боевых действий, подобно тракторному заводу в Сталинграде во время Второй мировой войны.

Здание было разбито и изрешечено пробоинами от всего, что стреляло: от винтовок и пулеметов до минометов и артиллерийских орудий. Но оно все еще стояло, и являлось горячей точкой. Донни предупредил меня никогда не стоять перед маленьким окном над нашей кухонной раковиной, потому что пулеметный огонь из отеля «Холидей Инн» иногда достигал стены с нашей стороны здания, и в кухонном окошке без спроса образовывались круглые дырки. Таким образом, в результате обстрела за последний месяц они уже потеряли два холодильника. Он также с некоторым удовольствием сказал мне, что мыть посуду, скрючившись на полу, было бы хорошей идеей, особенно для такого рослого человека, как я. Похоже, он считал, что подобная картина просто уморительна.

Из квартиры мы могли вести наблюдение вниз по склону и вдоль береговой линии до порта, просматривались также близлежащий отель «Джордж» и позиции сирийской армии вдоль северной части «Зеленой линии». Меня предупредили, чтобы я остерегался сирийцев: обычно они стреляют первыми и не утруждают себя вопросами. Их солдаты не были особенно злобными, но они находились в незавидном положении, пытаясь сохранить мир в городе, тогда как мир покинул это место много лет назад. По всем признакам, ближайшим местом, где можно было найти мир, был остров Кипр, но даже там он не особо отсвечивал.¹⁰⁶

Затем он указал на близлежащие кварталы, которые были заняты различными группами военных и ополченцев, и на перекрестки, где они обычно устанавливали свои блокпосты. Прямо под нами, между отелем и набережной, находилась небольшая группа, известная как «Насериты», которая почитала покойного президента Египта Гамаля Абдель Насера. У них даже была его статуя на углу улицы.

Прямо рядом с отелем «Джордж» располагалась «Банда мусорной свалки», которая контролировала подходы к порту и мусорной свалке, образовавшейся на косе земли рядом с отелем. Донни сказал, что они чем-то напоминают ему профсоюз ассенизаторов в Нью-Йорке. В западном направлении и чуть выше от набережной расположилась группировка под названием «Мораби Туун» — небольшая группа, которая свой недостаток в размерах компенсировала абсолютной злобностью.

На подступах к «Зеленой линии» стояли сначала сирийские, а затем ливанские армейские блокпосты. На самой «Линии» жили беженцы, которые, спасаясь от боев в других частях страны, обживали руины на ничейной земле. Если вы решили жить на «Зеленой линии», в самом центре боевых действий в Бейруте, значит, там, откуда вы приехали, все было очень плохо. Ополченцы на «линии» никого не беспокоили; они просто старались не пускать других скваттеров¹⁰⁷ и претендентов.

По другую сторону от «линии» находилось монолитное христианское ополчение, Фаланга, самая сильная из всех противостоящих фракций. Фалангу снабжали, оснащали и финансировали израильтяне. По какой-то непонятной причине — возможно, просто из-за высокомерия, свойственного власти — они были единственными, кому нравилось нарушать нашу свободу передвижения. Они могли быть откровенно враждебными и часто пытались доставить неприятности кортежу посла.

Ближе к дому располагалось местное ополчение, которое контролировало район вокруг отеля «Шарль» и территорию, простирающуюся до посольства Соединенных Штатов. Они были известны как ПСП, что означало «Народная социалистическая партия».¹⁰⁸ Несмотря на то, что в целом они были довольно тихой группировкой, они не подвергались преследованиям со стороны соседних ополченцев и не позволяли сирийцам действовать в этом районе, что само по себе было немалым достижением. Штаб-квартира этой группы находилась в кофейне на Корнише (бульвар на набережной).

Донни сообщил мне, что в этом районе живет Абдо и что я должен попросить его познакомить меня с лидерами ПСП. По тому, как он говорил (а также по тому, что он не говорил), у меня сложилось впечатление, что Донни, возможно, имел к этой группе какое-то отношение. В этом не было ничего необычного, — обычно он вызывал сильные чувства у людей, с которыми встречался, и эти чувства не всегда были теплыми. Но Донни это не беспокоило, и всякий раз, когда он получал негативную реакцию от кого-либо, он отмахивался от нее с помощью подходящего бруклинского уличного выражения — что-то вроде: «Да пошли они, если шуток не понимают!»

Мы позвонили в посольство, и Абдо с братьями Мокдад приехали за нами, чтобы отвезти в резиденцию посла. Из отеля мы свернули вниз по склону к набережной и уже через несколько минут вели переговоры о пересечении «Зеленой линии». Сначала мы прошли через контрольно-пропускной пункт сирийской армии, где они узнали машину и пропустили нас. Далее находился пост ливанской армии. Солдаты там оставались на своих позициях, обложенных мешками с песком, а один парень высунул руку из амбразуры бункера и предложил нам ехать дальше.

После мы оказались в самом порту.

Слева находилась гавань и причалы с затонувшими возле них грузовыми судами, которые попали в зону боевых действий, что сделало сам порт непригодным для использования. Справа находились огромные штабеля и беспорядочные нагромождения старых грузовых контейнеров, откуда, по словам Махера, обычно и велась стрельба. Абдо на старом «Шевроле» втопил газ в пол как раз в тот момент, когда дорога, по которой мы ехали, шла через центр большого склада, и мы влетели в него с одной стороны и сразу вылетели с другой. На въезде в склад, по бокам проезжей части, стояли контейнеры, сложенные от пола до потолка, поэтому проезд через сооружение напоминал стремительный спуск по узкому каньону. Выскочив на солнечный свет с другой стороны, мы пролетели мимо еще одной позиции ливанской армии и оказались в христианском Восточном Бейруте.

— Приготовиться! — произнес Донни. — Если и будет какое-то дерьмо, то оно произойдет здесь.

В этом месте дорога с каждой стороны была ограничена тройным рядом нефтяных бочек, заполненных песком. В этом канале с бочками мы прошли через крутой S-образный поворот, который вывел нас к первой баррикаде, установленной фалангистами.

Это была впечатляющая серия позиций, взаимно прикрывающих друг друга. Здесь стоял сам контрольно-пропускной пункт, где машины останавливались и досматривались, а по обеим сторонам проезжей части располагались огневые позиции, обложенные мешками с песком, которые находились в пределах досягаемости ручных гранат. В пятидесяти метрах дальше, на крыше двухэтажного здания, находилась обложенная мешками с песком позиция с пулеметом .50-го калибра.

На каждой позиции стояло по четыре человека, вооруженных винтовками M-16. Люди были полностью экипированы и носили стальные каски с подбородочными ремнями — они находились в полной боевой готовности. Военнослужащие, охранявшие сам блокпост, имели бронежилеты. Нас не останавливали, но бойцы открывали шлагбаум и пропускали нас нарочито медленно. Я кивнул человеку, стоявшему у стальных ворот, и он ответил мне признательным кивком, скривив губы в усмешке.

В отличие от блокпостов ополчения на западной стороне, где все галдели и разговаривали, здесь, пока мы проезжали, все было тихо, но нас не оставлял ледяной взгляд солдат Фаланги. Не покидало нас и дуло крупнокалиберного пулемета. Мне совсем не нравилось ощущение этого места, но я поневоле восхитился дисциплиной, структурой, организацией и глубиной силы, которые здесь проявлялись. Очевидно, что на этой стороне города действовало твердое, умное руководство.

После того, как прошли через христианский контрольно-пропускной пункт, мы все расслабились, и атмосфера в машине стала заметно легче. Когда мы помчались по широкому чистому бульвару, Абдо начал петь, и братья Мокдады к нему присоединились.

Это одна из тех вещей, которая мне нравится, когда я работаю с арабами. Когда есть настроение, они любят музыку и любят петь. Уже через месяц я знал несколько песен и мог поддержать их пение, хотя по-прежнему не понимал их смысла. Но я понимал радость жизни, которая выражалась в песнях, и это было главное.

Вскоре мы начали подниматься к подножию гор Шуф. Донни указал на поворот под названием «поцелуй в задницу», где кортеж попал в засаду. Это было идеальное место для нападения, которое я бы выбрал сам.

На перекрестке мы снова свернули в гору и по крутому повороту на гребне холма проехали мимо президентского дворца. Абдо остановил машину, и мы осмотрели пейзаж, расстилавшийся внизу перед нами.

Сразу за холмом находилась резиденция посла. Вокруг раскинулась сельская местность, в основном открытая, с редкими разбросанными кустарниками и небольшими оливковыми рощами. В пятистах-шестистах метрах к западу местность перед нами понижалась и переходила в широкую долину, откуда пейзаж снова становился городским и взбирался ступенчатой чередой террас вверх на следующий холм, где виднелся измученный шрам «Зеленой линии», змеящийся с севера на юг по гребню возвышенности на расстоянии около двух миль.

Позади нас местность поднималась к востоку, пока не упиралась в горную цепь, отделявшую прибрежную часть Ливана от долины Бекаа. После моего общего ориентирования мы вернулись в машину и через две минуты въехали в ворота жилого комплекса.

Пока Донни и ребята отправились на кухню, чтобы найти свою подругу Жозефину, повара, и узнать, смогут ли они уговорить ее приготовить нам что-нибудь поесть, я встретил Карла.

— Рад тебя видеть, Карл, — сказал я, когда мы поприветствовали друг друга, — Черт возьми, брат, ты немного похудел с тех пор, как оказался здесь, не так ли?

— Парень, и ты мне будешь рассказывать!? В прошлом месяце я слег с «Бейрутским животом»,¹⁰⁹ и это меня почти доконало. Потерял больше двадцати фунтов, все вытекло через задний проход. И, дружище, могу сказать, что это совсем не весело. Подхватил эту заразу, выпив стакан воды из-под крана в нашей квартире, — сообщил он. — Я знаю об этом, но однажды ночью я проснулся от страшной жажды и, не задумываясь о том, что делаю, пошел на кухню и выпил полный стакан из раковины.

Он пошевелился в своем кресле, как будто воспоминание все еще причиняло ему боль.

— Город сильно разрушен, канализация и водопровод не работают, и вся эта дрянь попала туда. По сути, в тот вечер я выпил стакан дерьма, и на следующий день оно разорвало мои внутренности на части. Ужасные спазмы, диарея, озноб и скачущая температура, ночная потливость, усталость, из-за которой я чувствовал себя как мешок с желе. Были дни, когда мне становилось лучше, — просто чтобы я чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы умереть. И мне приходилось со всем этим работать. Но теперь со мной все в порядке, даже если моя одежда мне не подходит. Но даю тебе совет, мой друг: «Никогда не пей местную воду!». — Мы рассмеялись, произнося фразу одновременно.

Пока мы осматривали территорию, Карл рассказал мне о графике работы.

— Парень, который остается здесь на ночь, на следующий день становится старшим смены охраны. Лимузин и машины сопровождения на ночь остаются здесь, а головная и последующая машины забирают ребят и возвращаются в посольство. На следующее утро они возвращаются с группой охраны, и шоу начинается заново.

Мы оба работаем каждый день, круглые сутки, и чередуемся в исполнении обязанностей старшего смены и начальника охраны. Как ты знаешь, начальник охраны работает со Стариком, а старший смены занимается ребятами и машинами.

— Как насчет ребят из Госдепа? — спросил я его. — Что делают они?

Карл подумал несколько секунд, прежде чем ответить.

— Эрик, РСО и два его помощника практически оставили нас в покое, чтобы мы занимались охраной. Они все хорошие ребята, но им не очень нравится все это. И, кроме того, именно поэтому мы здесь. Майк и Уильям, два помощника РСО, по очереди остаются на ночь здесь, в Ярдзе. Когда в каком-то месте проходит большая дипломатическая церемония, они заступают на дежурство.

— Чарльз, РСО, занимается административными вопросами и не отсвечивает. Ты можешь его увидеть раз в неделю, а можешь и не увидеть совсем. Он появится, если произойдет что-то действительно важное и рядом окажутся камеры новостных каналов, но в остальном он — человек-невидимка.

Я хотел было сделать умный комментарий, но прежде чем успел что-то сказать, Карл поднял руку, останавливая меня.

— Эрик, прежде чем ты начнешь горячиться по поводу разделения труда, подумай о нескольких вещах. Во-первых, их обучение или опыт, в отличие от нашего, не подготовили их к ситуации, которая сложилась здесь. Во-вторых, они находятся здесь в годовой командировке, а это выматывает любого, в то время, как каждый из нас приезжает сюда всего на семьдесят пять дней. И, как говорится, я могу все это время простоять в ведре с дерьмом — пока мне не придется его пить. — Он усмехнулся.

Но самое главное, мы знаем, как драться, когда это необходимо, и как избежать драки, когда это возможно. Мы знаем, как руководить местными жителями, и нам нравится это делать, а им нравится работать с нами. Это приносит пользу всем, и все довольны. Так что будь готов в течение следующих двух с половиной месяцев работать без перерывов. Без перерывов и выходных. Когда ничего не происходит и Старик остается на день, у каждого из нас может быть несколько часов затишья. Но один из нас всегда застегнут, заряжен и готов к работе — точно так же, как на «тетиве лука».

— Карл, я думаю, ты только что ответил на все мои вопросы.

— Хорошо, — ответил он, — но есть еще одна вещь, о которой я тебе не сказал. Когда ты останешься здесь, бассейн будет в твоем распоряжении. Старик ненавидит воду и использует бассейн только для редких барбекю и дипломатических вечеринок, так что обычно он весь наш. Пойдем, я тебе покажу.

— Веди, дружище.

*****

Как я могу описать эти следующие одиннадцать недель? Каждый день, каждое событие, каждый инцидент казались разрозненным, мимолетным взглядом на какое-то калейдоскопическое и кафкианское видение жизни.

Рассвет каждого утра, первым делом — смести с края балкона упавшие за ночь пули и послушать, как они сыплются на улицу внизу.

Тощие одичавшие кошки, преследующие гигантских грызунов через кучи мусора высотой в двадцать футов на углах улиц; мусор, вываливающийся на улицы, наполняющий миазматической вонью целые кварталы.

Пацаны, пинающие мяч, используя остов разбомбленного дома в качестве футбольного поля.

Другие мальчишки ловят рыбу ручными гранатами у кромки воды перед посольством. Приглушенные взрывы, гейзеры воды, крики детей. Вытаскивание из воды обмякшего и безжизненного тела десятилетнего ребенка, который нырнул слишком близко к рыбакам.

Еще одна граната, брошенная из-за угла улицы, проскакивает под нашим проезжающим кортежем. Крик по рации, резкое ускорение, взрыв на улице позади нас — «слава Богу, он не знал, как подрывать такую гранату».

В нас стреляли — каждый день. Иногда случайно, иногда по ошибке, иногда намеренно. Приходится беспокоиться только о гранатометах, минометных и артиллерийских обстрелах. И не думать о мелочах.

Со звоном и грохотом сдувается шина автомобиля. Сердце на мгновение замирает в горле — ее разрыв приняли за удар гранаты. Вокруг раздается облегченный смех.

Сирийский солдат показывает девушке, что он на самом деле может стрелять из артиллерийского орудия. Снаряд падает на пляж в христианском городе Джуния. Десятки убитых и раненых — в основном женщины и дети.

На следующий день — ответный удар, в Рас-Бейруте. Ракеты попадают в парк развлечений «Саммер Лэнд». Десятки убитых — в основном женщины и дети. Око за око. Трагедия за трагедию.

Счастливый отец стреляет в воздух из АК-47 в честь свадьбы сына. Попадает и убивает наповал жениха, когда тот появляется на балконе со своей невестой. Отец в отчаянии убивает себя.

Храбрый мужчина под огнем снайпера вытаскивает с улицы раненых женщин. Ранение в позвоночник, он парализован. Ему никто не приходит на помощь, и вокруг него завязывается бой, пока он пытается дотащить свое безжизненное тело до безопасного места.

Собираюсь выстрелить в машину с людьми, размахивающими оружием и пытающимися объехать наш скоростной кортеж по обочине дороги. В последнюю секунду Мустафа кричит:

— Они везут раненых в госпиталь.

Израильские самолеты американского производства проносятся низко над водой. Грохочущие взрывы. Дымящиеся дыры там, где мгновение назад живые люди занимали позиции ПВО.

Еще бомбы, еще взрывы. Девятиэтажный жилой комплекс сложился, как детская игрушка. Истребители, задрав нос, устремляются прямо в небо, выплевывая тепловые ловушки. Другие продолжают бомбить. Зенитные снаряды разрываются в небе, образуя маленькие, беспорядочные узоры из сердитых черных облачков. В небе мелькают зенитные ракеты, тщетно преследуя обманчивые вспышки.

Наконец, наступает тишина.

Секунды спустя — первый низкий, пронзительный вопль горя.

Обезумевший от горя отец, с искаженным от страдания лицом, мечется, неся на руках тело своего мертвого ребенка. Но идти ему некуда, нет никого, кто мог бы ему помочь. Он замирает в печали и рыдает от непостижимых мучений над раздавленными останками своей дорогой пятилетней дочери.

Длинные, скучные дни, проводимые на улице во время встреч в иностранных посольствах. Организация перерывов на еду и отдых для людей. Смена постов охраны, — одни на солнце, другие в тени. Сохраняем бдительность. Надеемся на спокойствие, но всегда готовы к худшему. Радиопереговоры с посольством. Приветственный глоток прохладной воды, которую по-бедуински льют прямо в рот из носика общего кувшина.

Любимая еда: хлеб, хумус, оливки, мята, шиш-дауль, персики из долины Бекаа. Едим с товарищами поздно вечером с капота машины, стоя на страже у дипломатического представительства.

Конец обычного дня, останавливаемся в городе для выполнения небольшого поручения Старика. На углу внезапно попали под артиллерийский обстрел. Снаряды рвутся высоко на зданиях и на улице с сотрясающим грудь грохотом. Осколки, летящие камни и стекло, разрывы в воздухе. Крики, бегущие люди. Пятьдесят метров до отчаявшихся товарищей в машине с ревущим двигателем. Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ!!! От двери к двери. «Быстрее! Быстрее!» Сбит с ног взрывом — почувствовал удар, но не услышал его. Горящая машина позади меня — «Я только что там был! Не бросайте меня!» Ныряю на заднее сиденье через колени товарищей. Машина летит вперед и в сторону. Пятьдесят метров дальше, за угол, и побег из ада.

Проверяю себя на наличие повреждений. Весь в грязи, одежда порвана и изодрана, колени и локти в царапинах, в ушах звенит. Чувствую себя пьяным. Но ни сломанных костей, ни настоящей крови. В машине никаких повреждений. Огромное облегчение, раскатистый смех. «Эрик, ты бы видел себя! Ты выглядел так забавно, бегая из стороны в сторону, когда вокруг раздавались взрывы. Потом этот взрыв сбил тебя с ног, и мы так испугались, но ты снова вскочил, быстрый, как кролик».

Чья артиллерия? Да какая разница, удача снова на нашей стороне. Почти дошли до посольства. Раздается громкая, радостная песня. Благая, сладостная весть и радость от того, что мы живы. «Спокойной ночи, спокойной ночи. До завтра. Баа’ Салама».

Внезапный стрелковый огонь ночью. Мерцающие красные дульные вспышки в темноте. Треск разъяренных пуль. Головная и следующие за ней машины открывают ответный огонь. Кортеж вжимается в сиденья, нажимая на педаль газа. «Старик в порядке? Кто-нибудь ранен? Все в порядке! Не останавливайтесь ни на минуту, пока не доберемся до посольства».

Посол валяется в постели с «Животом». Выходной день! Пикник в горах. Богатые ковры на роскошной траве в прохладной тени оливковой рощи. Друзья сидят вокруг яств. Еда. Тихий смех. Особое угощение — кувшин воды из священного источника Зам-Зам, привезенный из Хаджа¹¹⁰ — напиток для всех! «Шухран хабиби». Послеобеденный сон под древним деревом. Довольный храп. Короткая иллюзия нормальной жизни. Наслаждение моментом. Город и море мягко и туманно виднеются вдали, далеко внизу.

«Отсюда все выглядит так мирно и красиво». Если бы только это было правдой.

Время уезжать. Прощания. Объятия. Дружеские поцелуи. «Оставайтесь в безопасности. Берегите себя. Алхамдулила. Будьте здоровы. И вы тоже. Буду! Мы будем! Увидимся снова. Ин’шалла. До свидания! До свидания! Баа’ Салама».

В аэропорту столпотворение. Никаких очередей. Толпы потенциальных пассажиров толпятся у стойки вылета, кричат и размахивают в воздухе билетами. Пройдите в дипломатический зал. «Хвала Господу за черный паспорт».¹¹¹ Сажусь в самолет. Колеса отрываются, земля уходит из-под ног. «Скотч со льдом, большое спасибо».

Ночь в Афинах. Поездка на такси в отель. Недоумение. В чем дело? Что-то случилось? Потом доходит: никаких дыр в зданиях, никаких разрушений.

Сажусь поудобнее и расслабляюсь.

Скоро домой.

*****

ДВА ГОДА СПУСТЯ

В час дня 18-го апреля 1983 года группа из одиннадцати ливанских телохранителей во главе с оператором отряда «Дельта» Терри Гилденом ждала перед американским посольством в Бейруте, чтобы отвезти посла на встречу, когда начиненный взрывчаткой грузовик, которым управлял водитель-смертник, вылетел из соседнего переулка и врезался в здание посольства. Люди, стоявшие под портиком, мгновенно разлетелись на части в результате ужасающего взрыва, снесшего фасад здания.

Рик Даунинг, другой оператор «Дельты», ждал наверху, чтобы сопроводить посла к кортежу. Через открытую дверь в кабинете службы безопасности его сдуло со стула в коридор позади. Он пришел в себя лежа в холле, свесившись ногами в открытое пространство. Кабинет, в котором он сидел, исчез — вместе с передней частью здания.

Рик пробрался наверх к послу, стащил его через черный ход к машине скорой помощи, стоящей на задней стоянке, и отвез в квартиру-убежище, расположенную по соседству, которую содержала служба безопасности.

В возникшей путанице потребовалось некоторое время, чтобы точно определить, что произошло. Но первым делом нужно было эвакуировать раненых и спасти тех, кого завалило. Рик организовал и возглавил эту работу.

Окончательное число погибших в результате теракта составило шестьдесят четыре человеческие души. Раненые и искалеченные исчислялись десятками.

Никто с обеих сторон так никогда и не был привлечен к ответственности.

*****

СОТРУДНИКИ ОХРАНЫ, ПОГИБШИЕ ВО ВРЕМЯ ВЗРЫВА БОМБЫ В АМЕРИКАНСКОМ ПОСОЛЬСТВЕ В БЕЙРУТЕ

18 апреля 1983 года

Сезар Батьяр, телохранитель

Сержант 1-го класса Терри Гилден, эскадрон «А», 1-й отряд спецназ «Дельта»

Хассан Хаммуд, телохранитель

Мохамед Обейка, телохранитель

Мустафа Кридье, телохранитель

Аббед Кронфол, телохранитель

Мохамед Мейо, телохранитель

Хассан Мула, телохранитель

Али Мурад, телохранитель

Али Найем, телохранитель

Тахир Слиман, телохранитель

Салим Тамим, телохранитель

*****

На протяжении многих лет Бейрут являлся для операторов отряда «Дельта» своего рода вторым домом. Мы преследовали, а иногда и догоняли угнанные самолеты, которые отправлялись в полет из бейрутского аэропорта (или добирались там до временного места отдыха на стоянке). Мы рыскали по трущобам и подворотням города в поисках жертв похищения.

Но результат этих операций всегда был один и тот же. В тот самый момент, когда у нас все было готово, и ловушка была расставлена, «лица, принимающие решения» на Потомаке, в последнюю секунду, — но надолго, — впадали в нерешительность, которая неизбежно становилась фатальной для всей операции.

Самолет перелетал в другое место, похитители перемещали своих жертв в новое укрытие, и охоту приходилось начинать заново. Я стал по-настоящему ценить те тренировки, когда мы занимали позицию для штурма, но нас отзывали от объекта в тот момент, когда начинался обратный отсчет. В реальном мире чаще всего так и происходило.

Почти для всех, кто хорошо его знал, Бейрут являлся городом несбывшихся надежд. Но, по крайней мере, один наш опыт, связанный с этим нестабильным местом, являлся на 100 процентов нашим отечественным абсурдом.

Однажды утром в Форт-Брэгге, после обеда в коридоре меня поймал сержант-майор эскадрона.

— Хейни, вместе с Энсли отправляйтесь к заместителю командира. Он ждет в своем кабинете, у него для вас двоих кое-что есть.

— Хорошо, Дэн. Есть идеи, что за дело?

— Что-то связанное с Бейрутом, полагаю. В любом случае вам нужен отпуск, не так ли? — сержант-майором эскадрона «В» теперь был Симпсон, и не будет преувеличением сказать, что он являлся тем фундаментом, на котором стояли все мы.

— Да, — ответил я. — Но я надеялся на спокойную рыбалку на Внешних отмелях.¹¹²

— Ну, увидимся, когда вернешься — если вернешься — и мы для тебя все устроим, — усмехнулся он.

— Хорошо, Дэн, увидимся позже.

Джесси Андерсон, наш замком, стоял под навесом у входа и смотрел на розовый сад, который мы посадили, когда формировали подразделение. Когда мы присоединились к нему, он вытащил изо рта свою вездесущую сигару.