Искатели приключений

Город Солнца был расположен на высоком плоском холме, возвышающемся среди плодоносной равнины в стране Экватора. Семь крепостных стен с четырьмя воротами, окованными железом, в каждой — на север, юг, восток и запад — окружали город. Еще издали путник мог увидеть цветные росписи, ярко сверкающие и в жаркий полдень, когда великое палящее светило стоит прямо над головой, и в мягком свете утренней и вечерней зари. На стенах были изображены вид всей земли и карты всевозможных областей с описаниями обычаев, нравов и законов их обитателей...

Любознательный путешественник, входящий в ворота и поднимающийся вверх по склону холма вдоль мощеной улицы, мог видеть вокруг себя обширные палаты, соединенные галереями для прогулок, опоясанные аркадами наподобие колоннад, куда поднимались величественные мраморные лестницы. И на всех семи стенах, опоясывающих город, ярко сверкала эмаль цветных росписей.

Здесь, казалось, виден был весь мир, словно в чудесном бэконовском кристалле алхимиков, в котором отражена Вселенная. Беззвучно бушевали синие и зеленые моря, в глубинах которых плавали сказочные рыбы: чудовищный левиафан, рыба-епископ, в золоченой митре и с посохом, рыба-цепь, рыба-панцирь, рыба-гвоздь и рыба-звезда. В неправдоподобно зеленых лесах бродили удивительные животные всего мира: бегемоты с когтями, похожими на ряд серпов, увенчанные рогами единороги, кроткие лани, свирепые драконы... Над ними неподвижно парили фениксы, орлы, ласточки, легендарная птица рох... На цветных росписях были изображены все людские ремесла и искусства, нарисованы лики великих мужей древности, философов, ученых... Город Солнца, казалось, был драгоценным слепком всего мира, но мира, очищенного от скверны, откуда навеки изгнана тьма.

А на плоской вершине холма, откуда были видны все стороны света, возвышался огромный, с изумительным искусством воздвигнутый храм, инкрустированный драгоценными камнями, расписанный золотыми звездами и планетами, небесными кругами и знаками зодиака. Под самым куполом, на алтаре, освещенном неугасимым огнем бесценных лампад, высились два глобуса: один с изображением всего Неба, другой — Земли. Под флюгером же, взлетающим над куполом храма к зениту, хранился написанный золотыми буквами свиток. В нем были изложены законы Города Солнца — идеального государства будущего, возникшего в человеческом воображении, фантастической страны, где нет ни войн, ни голода, ни болезней, где все общее, где людьми управляют великие добродетельные страсти: Мощь, Мудрость и Любовь...

Книга Томмазо Кампанеллы «Город Солнца» стояла в книжном шкафу Жюля Верна в его амьенском кабинете на специальной полке, где рядом с ней теснились другие утопические сочинения: Томаса Мора, Мелье, Морелли, Сен-Симона, Фурье, Кабе... Во всех этих книгах стареющий писатель искал хотя бы отдаленное сиянье облика грядущего — того блистающего всеми гранями освобожденного мира, о котором он мечтал!

Когда писатель снимал с полки одну из этих книг и начинал перелистывать страницы, его лицо менялось, словно озаренное светом из будущего. И он вспоминал картину неизвестного художника, последователя Фурье, которую он видел в Париже много лет назад.

...Далеко внизу, словно увиденная летящей птицей, расстилалась чудесная, нигде не существующая страна. Широкая прохладная река голубой лентой, брошенной на пышный зеленый бархат, пересекала цветущую равнину, где между изумрудными купами деревьев раскинулся ослепительно белый фаланстер — социалистический поселок будущего. На переднем плане, одетые в театральные сельские костюмы, смотрят вниз жители этого фантастического города-сада. Перед их глазами, чередуясь в строгом ритме, тянутся ряды огромных зданий — жилых корпусов, общественных столовых и домов собраний, школ, больниц, театральных помещений, мастерских и сельскохозяйственных строений. На просторных площадях вздымаются султаны говорливых фонтанов, рассыпающихся ореолами разноцветных водяных брызг, в которых лучи солнца рождают мгновенную радугу. Гирлянды вьющихся растений и бордюры из разноцветных трав и цветов смягчают и одушевляют строгое величие зданий. Вся окрестность фаланстера — новая природа, созданная руками человека: бесконечные аллеи темно-зеленых деревьев, плодовые леса, отягощенные невиданными плодами, влажные луга, где пасется тучный скот, пышные поля, ожидающие жатвы...

«В этих домах, в этих городах будут жить совсем другие люди, — думал писатель. — Их счастьем будет труд, их вдохновеньем — научные исследования, их идеалом — свобода, для которой создан человек. Об этих людях я думал когда-то, создавая своих героев — доктора Фергюсона, профессора Лиденброка, лорда Гленарвана и его друзей, капитана Гранта, Мишеля Ардана, капитана Немо...»

Он вспоминал также картину Гюстава Курбе, художника Парижской коммуны, как его называли позже, выставленную в Салоне в 1850 — 1851 годах, на последней художественной выставке республики. Она называлась «Апостол Жан Журне, отправляющийся завоевывать всемирную гармонию». Жан Журне был последователем Фурье, апостолом утопического коммунизма. Не раз с котомкой и посохом — таким его и изобразил Курбе — он отправлялся в путь, чтобы проповедовать по дорогам, учить народ, как достичь того не существующего пока края, где, словно всплески пламени, возвышаются над щедрой землей города будущего...

Жюль Верн до великого семьдесят первого года шел тем же путем поисков. В его романах этой поры — в мире нет зла, которое могло бы помешать людям завоевать будущее. Даже позже, когда жестокая сила франко-прусской и гражданской войн бурей прошла над Францией, писатель мог сказать: «Добро уже не безоружно, за него сражается Парижская коммуна!..»

30 апреля 1871 года, меньше чем через полтора месяца после провозглашения Парижской коммуны, Курбе писал своим родителям: «Я в восхищении. Париж стал настоящим раем — никакой полиции, никакой глупости, никаких налоговых вымогательств, никаких разногласий. Париж управляется без всего этого — все идет как по маслу. Вот бы было хорошо, если бы всегда оставалось именно так! Это настоящее чудо...»

А теперь?

Франция управлялась «правительством борьбы», как оно само себя называло, задачей которого было не допустить в стране подлинной республики. Все республиканцы на государственной службе были заменены монархистами, в большинстве случаев старыми чиновниками Наполеона III. Мэры городов уже не избирались, а назначались. Запрещена была продажа газет на улицах. На вершине Монмартрского холма, где еще так недавно прозвучал набат, возвестивший провозглашение Коммуны, предполагалось воздвигнуть храм Сердца Иисуса с приделом святого Игнасия — в честь Игнасия Лойолы, основателя ордена иезуитов.

А тридцать пять тысяч человек, ставших жертвами версальской расправы с коммунарами? А сто тысяч парижских рабочих, исчезнувших из квартир в эти дни?..

Ярость и тоска в сердце — вот все, что осталось писателю Жюлю Верну в расцвете его таланта и славы. Он даже не мог воскликнуть вместе с тем же Курбе: «И все же я считаю за честь, что принадлежал к Коммуне!..»

В эти жестокие для него годы Жюль Верн не раз думал о том, чтобы эмигрировать из Франции, покинуть ее, как, вольно или невольно, сделали его друзья — Элизе Реклю, Паскаль Груссе, Луиза Мишель. Но все же слово «родина» значило для него значительно больше, чем запись о подданстве в соответствующей графе заграничного паспорта. И он нашел другой путь: он эмигрировал в другую Францию и в другой мир — мир «необыкновенных путешествий», в котором протекла вся его жизнь: с рубежа семьдесят первого года и до дня его смерти.

Это был мир его славы и его одинокого счастья, которое стало счастьем многих миллионов читателей. В этом вымышленном и прекрасном мире, где добро всегда побеждало зло, где жестокости реального мира, всегда, хотя и смутно просвечивающего сквозь полупрозрачные ткани романтического повествования, противопоставлялся еще более реальный мир завтрашнего дня.

Он писал об этом мире, пробиваясь сквозь тиски политической и социальной цензуры, сквозь невнимание своих современников, сквозь непонимание друзей...

Через тридцать лет, всего за год до смерти, старый, уже слепой писатель так сказал о грядущем дне:

«Двадцатый век создаст новую эру. Еще немного времени, и наши телефоны и телеграфы покажутся смешными, а железные дороги — слишком шумными и отчаянно медлительными... Водопады дадут вшестеро больше двигательной энергии... Одновременно разрешится проблема воздухоплавания. Дно океана станет предметом широкого изучения и целью путешествий... Настанет день, когда люди сумеют эксплуатировать недра океана так же, как теперь золотые россыпи. Моя жизнь была полным-полна действительными и воображаемыми событиями. Я видел много замечательных вещей, но еще более удивительные создавались моей фантазией. И все же я чувствую, что слишком рано мне приходится завершить свой земной путь, сердце мое полно грусти, что нужно проститься с жизнью на пороге эпохи, которая сулит столько чудес!»

1

Жюль-Габриель Верн родился 8 февраля 1828 года в старинном городе Нанте, одном из крупнейших портов Франции, лежащем на берегу полноводной Луары, в пятидесяти километрах от ее устья.

Нант — город кораблестроителей и мореходов, судовладельцев и купцов, ведущих заморскую торговлю. Аристократию города составляли надменные потомки работорговцев и плантаторов, владевших некогда почти всей Вест-Индией. Прочие жители — матросы, рыбаки, плотники, канатные и парусные мастера — также тесно связаны с морем. Оно не видно из города, но дыхание его чувствуется на всех улицах — ив богатых и в бедных кварталах.

Мальчик вырос на острове Фейдо, расположенном на середине реки. Остров был похож на огромный каменный корабль, плывущий вниз по Луаре, между набережными, носящими имена адмиралов, мореплавателей, корсаров и полководцев. В «носовой» части этого плавучего острова зеленел крохотный садик, называвшийся «Маленькая Голландия», где росли все тропические растения, которые могли выдержать влажный и ветреный климат Нижней Луары. На «корме» разместился небольшой рыбный рынок. С углового балкона дома, где жила семья Жюля, выходившего на главную улицу острова, — Рю Кервеган — можно было видеть весь «корабль», четыре горбатых моста, соединяющих его с материком, городские кварталы на севере и зеленые луга заречья. Из слухового окна на чердаке вид был еще более широким, и мир казался безграничным.

В просторном восьмиугольном зале первого этажа мальчик видел два больших портрета, висящих по бокам камина: Франсуа Гильоше де Лапейрера, нормандского навигатора, и Александра Аллот де ля Фюйе, судовладельца из Нанта, — своих предков. И снова они напоминали ребенку о широком море, о безбрежном океане, разделяющем и соединяющем далекие материки.

Для мальчика, уроженца большого портового города. Рю Кервеган, идущая вдоль всего «плавучего острова», казалась капитанским мостиком, а позиция у слухового окна — «вороньим гнездом» на вершине мачты. Со сладким шуршанием протекали вдоль каменных бортов «корабля» воды Луары, медленно проплывали рыбацкие лодки с квадратными парусами, вдали виднелись океанские корабли, уставшие от плаваний в дальних морях и ошвартовавшиеся прямо у набережных...

Веснушчатый мальчик, русый и светлоглазый, сын адвоката мэтра Пьера Верн и Софи Верн, урожденной Аллот де ля Фюйе, с детства любил наблюдать жизнь большого порта. На набережной де ля Фосс, усаженной магнолиями, разгружались океанские парусники, совершавшие рейсы в Вест-Индию и на гвинейский берег. В те годы целый флот в две с половиной тысячи судов был приписан к Нантскому порту. На пристани грудами возвышались бочонки с ромом, мешки с кофе и какао, связки сахарного тростника. Бородатые матросы продавали любопытным горожанам ананасы и кокосовые орехи, торговали канарейками, попугаями, обезьянами. Маленький Жюль читал названия кораблей: «Сирена», «Милая Роза», «Павлиньи перья», «Морская раковина», «Чудесные яблоки»...

Мальчик был предприимчив. Он исчезал из дому, чтобы, смешавшись с группой рыбаков, слушать с широко раскрытыми глазами старые нантские легенды: о бретонском мальчике Жаке Кассаре, ставшем великим мореплавателем, или о Жиле де Лаваль — Синей Бороде, который за свои преступления был сварен в масле вблизи своего замка, расположенного в окрестностях города. Лето маленький Жюль проводил на даче в Шантеней, пригороде Нанта. Океанские парусники, отчаливавшие от пристани, беззвучно проплывали мимо. Иногда мальчик видел таинственные «пироскафы» — паровые корабли, которые мчались против течения и ветра, словно катясь на своих огромных колесах...

Первое самостоятельное путешествие будущий писатель предпринял очень рано: в одиннадцатилетнем возрасте.

Летним утром 1839 года, сложив в маленький парусиновый мешок немного одежды, несколько книг и две пригоршни сухарей — «настоящих морских галет», — Жюль прокрался через спящий дом и кружным путем выбрался на большую дорогу. У харчевни, под названием «Человек, приносящий три несчастья», уже толпились бородатые рыбаки, матросы в полосатых фуфайках, морские офицеры в мундирах и фуражках с золотым шитьем. Несколько часов подряд юный мечтатель, теребя фуражку, предлагал свои услуги боцманам и офицерам, шкиперам и командирам. Мальчик был коренаст и хорошо знал морской жаргон. Поэтому капитан Кур-Гранмезон, шкипер трехмачтовой шхуны «Корали», критически осмотрев смелого подростка, наконец кивнул головой и молча указал трубкой на свой корабль, стоявший невдалеке от берега.

Шхуна снялась с якоря в полдень, чтобы отплыть в Индию. Исчезновение мальчика заметили дома не сразу. Тем не менее немедленно был снаряжен паровой катер, новинка и гордость Нантского порта, который, чудовищно дымя, помчался вниз по Луаре. Через несколько часов, уже в устье, на пороге океана, корабль был настигнут, и юный путешественник водворен в отчий дом.

Отец будущего писателя готовил своего старшего сына Жюля к профессии адвоката, наследственной в их семье. Софи-Антуанетта Верн, наследница славного рода мореходов и кораблестроителей, хотела сделать Поля, младшего сына, моряком. В 1828 году братья поступили в «Малую семинарию Сен-Донатьен». География и книги, на которые они набросились с необычайной жадностью, открыли перед мальчиками карту огромного мира, который они до сих пор знали лишь по рассказам. Путешествия в дальние страны овладели их воображением.

В 1844 году, когда Жюлю исполнилось шестнадцать лет, а Полю пятнадцать, братья поступили в Нантский королевский лицей. Систематический ум и превосходная память позволили старшему брату очень скоро занять в лицее одно из первых мест. В 1846 году он был удостоен второй премии по риторике, искусству красноречия, — для родных и друзей верный признак того, что Жюль твердо и неуклонно идет вперед по пути, намеченному отцом. Через год или два он должен был отправиться в Париж, чтобы завершить там свое образование и занять место в маленькой конторе отца как его помощник и компаньон.

В апреле 1847 года Поль Верн отплыл на шхуне «Лютэн» («Домовой») на Антильские острова, в свою первую навигацию. В том же месяце Жюль Верн выехал в Париж держать первый экзамен для получения адвокатского звания. Пироскаф доставил его до Тура, где он пересел на поезд. В те годы железная дорога еще не доходила до Нанта. Юноше было девятнадцать лет; он первый раз в жизни покидал родной город.

2

Что ждало молодого Жюля Верна в Париже? Об этом он не мог не думать, раскачиваясь в полудреме на неудобной скамейке крохотного вагончика, похожего на дилижанс, поставленный на рельсы. За окнами бежали тучные поля, пышные зеленые рощи, вдали синели холмы с мягкими очертаниями и, как серебро, сверкали светлые реки Турени, Орлеанэ, Иль-де-Франса. Это было сердце Франции — той Франции, которую он так любил и... так мало знал.

Юность Жюля Верна совпала с удивительной эпохой — Сорок восьмым годом, годом первого в мире восстания пролетариата и национальных революций во многих странах Европы. Это был рубеж великого века, ставшего непосредственным предшественником нашего времени. Пока юный Жюль Верн нараспев читал стихи своих любимых писателей — Корнеля, Расина, Мольера — или мечтал, склонившись над географическими картами далеких стран, вокруг него зрела революция, бушевала Франция — молодая, борющаяся, яростная, но... еще не понятая молодым мечтателем из Нанта. Ведь для того чтобы понять, нужно было раньше увидеть и узнать свою страну.

Воспитанный в маленьком мирке острова Фейдо и провинциального Нанта, сын строгого монархиста и ревностной католички, молодой Жюль Верн ничего не знал о великой революции, которая потрясла мир несколько десятков лет назад и чье эхо еще звучало во Франции. Да и откуда он мог что-либо узнать о революции 1789 года? Об этом молчали его воспитатели и учителя, об этом ничего не говорили его учебники, об этом не принято было упоминать в кругу его семьи.

...Юному мечтателю открылся Париж, казалось, живущий только вчерашним днем, навеки застывший в своем ветхом величии. Таким, по крайней мере, его увидал Жюль Верн за короткие пятнадцать дней своей столичной жизни.

Жюль Верн, занятый экзаменами, не успел даже осмотреть город. В памяти остался лишь туман, обволакивающий остроконечные кровли домов с высокими фронтонами и башнями, вросшие друг в друга крыши, ажурные решетки, увитые плющом балконы, позеленевшие статуи в нишах, таинственные изображения на гербах... Все это дышало прошлым, которое молодому Жюлю Верну казалось таким живым, таким могущественным! Мог ли он подумать, что королевская Франция доживает свой последний год?..

В феврале 1848 года весь Нант был потрясен известиями из Парижа: на улицах столицы баррикады, король бежал в Англию, во Франции провозглашена республика!

С лихорадочным возбуждением юноша следил за событиями этого великого года — по доходящим в Нант столичным газетам, по слухам, по рассказам приезжающих из Парижа. Все, что узнавал он, было смутно и неопределенно и не умещалось сразу в его сознании.

Он приехал в новый, республиканский Париж в ноябре, в день торжественного провозглашения республиканской конституции. Но это не была конституция французского народа: еще в июне буржуазия расправилась с восставшим парижским пролетариатом. Гражданская война была жестокой. Рабочие Парижа с величайшим мужеством в течение пяти дней дрались на улицах столицы, но восстание народа было подавлено буржуазией со свирепой жестокостью: не считая убитых на баррикадах, было предано безжалостному избиению три тысячи пленных. Молодой Жюль Верн ничего этого не знал.

В первые же дни пребывания в Париже юноша буквально набросился на газеты, журналы и памфлеты великого революционного года, чтобы восстановить всю его историю, весь путь революции, лишь эхо которой доносилось в родной ему Нант. И события, о которых он не знал, заново прошли перед его глазами.

...22 февраля возмущенное и доведенное до отчаяния политикой королевского правительства парижское население вышло на улицы, могучая демонстрация народа прошла по городу. К вечеру на некоторых окраинах, где ютились рабочие и ремесленники, стихийно выросли баррикады.

Но даже и тогда король Луи-Филипп, лицо которого было похоже на сгнившую грушу, а карикатуристы изображали его не иначе, как в нижнем белье и с большим зонтиком, — даже тогда король не понял, что это не мятеж группы недовольных, а восстание французского народа против ненавистного ему королевского правительства.

— Вы называете баррикадами опрокинутый кабриолет? — иронически спросил он своего министра полиции.

Но это не был мятеж, это была революция. 23 февраля в Сент-Антуанском предместье, населенном рабочим людом, прогремели первые выстрелы: на провокационный выстрел человека, оставшегося неизвестным, королевские солдаты ответили залпом. И этот залп опрокинул французскую монархию.

На парижскую мостовую пролилась первая кровь; пять парижан пожертвовали жизнью за торжество республики.

Трупы были подняты на телегу. Она медленно двинулась по бульварам при свете факелов. На телеге стоял рабочий; он показывал на труп молодой женщины, залитый кровью, и кричал:

— Мщение! Убивают народ!

— К оружию! — грозно отвечала толпа.

Над Парижем, как грозовое облако, висел набат, зовущий строить баррикады. Улицы были перекопаны и усыпаны битым стеклом. Неумолчный барабанный бой призывал всех к оружию...

...После бегства короля народ ворвался во дворец. Двое рабочих сели на трон, на спинке которого чья-то рука вывела надпись: «Парижский народ ко всей Европе: свобода, равенство, братство. 24 февраля 1848 года».

Затем трон вынесли на улицу. Торжествующая толпа пронесла его по всему городу, на каждой баррикаде организовывался летучий митинг, причем трон павшего короля превращался в трибуну народных ораторов. Потом трон был сожжен под ликующие клики толпы, пляшущей карманьолу.

Свобода, равенство, братство! Молодому Жюлю Верну казалось, что эти слова имеют магическую силу: достаточно провозгласить их, чтобы мгновенно исчезли ненавистные королевские троны, сословия, церковь, голодные получили хлеб, безработные — работу, чтобы бесследно пропали нищета и эксплуатация человека человеком.

Разве не введена всеобщая подача голосов? Разве не уничтожено рабство во французских колониях? Разве не французская революция послужила примером для восстания других народов — немцев, итальянцев, поляков?

Но как со всем этим вязалось второе восстание парижского пролетариата в июльские дни и кровь народа, пролитая республиканским правительством, Жюль Верн не мог понять.

3

Вселенная будущего писателя расширялась очень медленно. Сначала это был маленький остров Фейдо, потом — Нант и его окрестности. Должно было пройти немало лет, пока горизонт Жюля Верна охватил Париж, Францию, весь мир, прошлое и будущее. А в первые годы своего ученичества (ведь для того, чтобы стать писателем, недостаточно одного таланта) — в эти первые годы Жюль Верн был всего-навсего молодым провинциалом, с жадно раскрытыми глазами прибывшим завоевать Париж.

По приезде он с товарищем из Нанта, Иньяром, поселился на левом берегу Сены. Из окна маленькой комнатки, обстановку которой составляли допотопная кровать, стол, два стула и комод, открывался вид на городские крыши и великое разнообразие печных труб.

В этом районе, на Левом берегу, как называют его парижане, человека с воображением легко может охватить иллюзия, что он живет в большом приморском городе. Шумные кофейни, угловые здания с острыми фасадами, похожими на носы кораблей, в вечерние часы — туман и людской сброд на улицах. Иногда ветер доносит пронзительный вой сирены и влажное дыхание Сены. Для молодого провинциала это был иной, не королевский Париж, но город, живущий идеями великого Сорок восьмого года.

Жизнь, кипевшая вокруг, казалась Жюлю смутной и неопределенной. Борьба партий для его незрелого ума была лишь хаосом, лепетавшим в уши невнятные слова, из которых лишь слово «свобода» казалось ясным и простым.

...Мысль стать писателем созрела у юноши давно — с тех пор, когда он, сидя в библиотеке на площади Пиллори в Нанте, писал при свечах длиннейшие поэмы, которые друзья именовали «торжественной замазкой», или когда он каждый вечер украдкой исчезал из дому, чтобы посмотреть спектакль кукольного «Театра Рикики». И первое, что он хотел сделать по прибытии в Париж, — встретиться с кумирами своей юности: Виктором Гюго и Александром Дюма.

Великий Гюго той зимой жил в доме № 37 на улице де ля Тур д’Овернь, идущей вверх по высокому откосу, поднимающемуся над бульваром Бон Нувель. Когда в назначенный день Жюль, одетый в свои воскресные брюки и лучший сюртук соседа по комнате и вооруженный взятой взаймы дядиной тростью с серебряным набалдашником, поднимался в гору, его сердце трепетало, он был испуган и счастлив. Дверь открылась. Он ожидал увидеть огромный салон, переполненный людьми. Но перед ним была небольшая гостиная, отделанная в мавританском стиле, с широкими окнами, выходящими на Сену. У одного из окон стоял Виктор Гюго, рядом с ним — мадам Гюго. Немного поодаль красовался в ярком жилете поэт Теофиль Готье — знаменосец «священного батальона» французских романтиков.

Хозяин был величественно любезен: «Садитесь, поговорим о Париже». Только позже Жюль узнал, что эта фраза, особенно запомнившаяся ему, была лишь формулой, с которой Гюго обращался к посетителям, когда не знал, о чем с ними говорить. А знал ли юноша, что сказать полубогу? Мог ли он, начинающий провинциальный поэт, нигде не печатавшийся, рассказать о своих мечтах, о литературных планах? Или прочитать свои стихи, которые даже друзья называли «торжественной замазкой»?..

Дюма был вторым человеком в Париже, которого Жюль Верн мечтал увидеть. В одном литературном салоне Жюль встретился с кавалером д’Арпантиньи, хиромантом, прославленным во всем аристократическом Париже, любимцем Дюма. «Александр Великий» — так звали восторженные поклонники автора «Трех мушкетеров» — увлекался хиромантией, графологией, медиумами и верчением столов, как называли парижане спиритизм. «Кавалер» охотно согласился захватить с собой молодого студента, когда в следующий раз поедет в Сен-Жермен.

На этот раз Жюль не испытал разочарования, как при встрече с Гюго. Даже сама внешность Дюма как бы свидетельствовала о том, что он человек необыкновенный.

Перед молодым провинциалом стоял сказочный великан с курчавыми волосами и лицом бегемота, где человеческими были лишь маленькие глазки — светлые, хитрые и зоркие. В его бесконечных рассказах воскресала тысячелетняя история Франции и возникала созданная воображением писателя целая Вселенная, в которой он смело вел в бой за справедливость и славу родины тысячи людей.

Жюль Верн навсегда запомнил владельца замка «Монте-Кристо» именно таким, каким увидел его в первый раз: руководителем и вождем всех своих героев и повелителем слов. Приехавший только с визитом, Жюль Верн с трудом вырвался от гостеприимного хозяина лишь через несколько дней. За эти дни он завязал много новых интересных знакомств и подружился с сыном писателя — молодым Александром Дюма.

17 февраля 1849 года Исторический театр Дюма снова открылся спектаклем «Юность мушкетеров». Александр Дюма пригласил Жюля Верна, который эту зиму не раз побывал в фантастическом доме в Сен-Жермене, в свою ложу. Молодой человек был в восторге: рядом с ним сидели поэт Теофиль Готье, критик Жюль Жанен, журналист Жирарден. Молодой Александр Дюма показывал сидящих в партере знаменитостей: политических деятелей, писателей, критиков, актеров. Жюль чувствовал себя настоящим парижанином.

4

Сдав свой последний экзамен и получив ученую степень лиценциата прав, Жюль Верн, однако, не возвратился в Нант, чтобы занять место компаньона своего отца в маленькой адвокатской конторе на набережной Жан Бар.

«Судьба меня приковала к Парижу, — писал Жюль Верн в Нант. — Впоследствии я смогу стать хорошим литератором, но никогда не сделаюсь ничем, кроме плохого адвоката... Единственная карьера, которая меня увлекает и к которой я стремлюсь, — литература».

В ответном письме Пьер Верн выражал свою любовь и понимание и соглашался с тем, что его сын должен иметь свою собственную судьбу и... собственные доходы.

Юноша перестал получать те сто франков, которые до сих пор ежемесячно высылал ему отец. Он остался без поддержки, совершенно одиноким.

Молодой Верн начал свою первую самостоятельную службу сверхштатным писцом в конторе некоего Гимара. Он должен был являться в нее в семь утра и покидать лишь в девять вечера. Вдобавок контора помещалась вблизи Биржи, на правом берегу Сены, и Жюлю приходилось каждое утро и каждый вечер пересекать почти весь Париж — то в часы рассвета, то в ореоле газовых фонарей. Вознаграждение сверхштатного писца равнялось шестистам франкам в год и по закону не могло быть увеличено в ближайшие восемнадцать месяцев.

Шестьсот франков в год, пятьдесят франков в месяц, — всего лишь половина студенческой ренты, которую посылал отец! Этого не хватало даже на обед. Но и это было бы пустяком, и не для того Жюль переменил судьбу компаньона мэтра Пьера Верна в Нанте на положение скромного писца в Париже, чтобы жаловаться на лишения. Самое худшее состояло в том, что на литературу, ради которой он отказался от тихого довольства провинциального адвоката, не оставалось времени! Очень скоро Жюль отказался от своей скромной службы писца, променяв ее на нищету интеллигентного пролетария.

В эти годы он очень много писал. Из-под его пера появлялись торжественные трагедии, написанные классическим александрийским стихом, почти обязательным во французской литературе, веселые комедии, фарсы, сценарии оперетт. Далеко не все его произведения проникали на сцену, и молодой писатель влачил полуголодное существование. После государственного переворота, который совершил президент республики принц Луи Бонапарт, ставший императором Наполеоном III, Жюль Верн снова был вынужден поступить на службу. Он стал секретарем Лирического театра, где проработал три года. В 1857 году, после женитьбы, устроился мелким служащим на Парижскую биржу — сделался «финансистом», шутили друзья.

Но все же эта едва обеспеченная, а иногда и голодная жизнь была счастливой и наполненной до краев. Первые годы по воскресеньям Жюль Верн встречался со своими друзьями на веселых пирушках «одиннадцати холостяков», как именовали эти сборища сами участники: молодые поэты, музыканты, художники. В его маленькой квартирке на бульваре Бон Нувель постоянно появлялись новые знакомые: ученые, путешественники, изобретатели. И, кроме того, он ухитрялся находить время для работы в читальном зале Национальной библиотеки, посещать музеи и выставки. Он сумел стать одним из самых образованных людей своего времени.

В эти годы было написано и напечатано пять рассказов: «Первые корабли Мексиканского флота», «Путешествие на баллоне» (позже автор переименовал его в «Драму в воздухе»), «Мейстер Захариус» — фантастическая средневековая легенда о безумном женевском часовщике, продавшем душу дьяволу, «Зимовка во льдах» и, наконец, «Мартин Пас» — из жизни южноамериканских пастухов-индейцев. В них уже были видны зародыши и полусформировавшиеся образы того собственного стиля, что позже так пышно расцвел во всемирно прославленной серии «Необыкновенных путешествий»; как далекий замысел, в мучительном труде она уже создавалась в его воображении.

И, наконец, была еще одна неистребимая страсть — путешествия.

Первое путешествие Жюля Верна в Индию, предпринятое им в возрасте одиннадцати лет, закончилось, как мы знаем, весьма плачевно. Но второе, совершенное через двадцать лет, оставило глубокий след в его биографии.

Конторский писец, каким он был в то время, и одновременно начинающий писатель, он совершил на грузовом пароходе рейс по маршруту: Сен-Назер, Ливерпуль, Гебридские острова, Эдинбург, Лондон, Сен-Назер. Это плавание по трем морям, через три пролива, вокруг всего Великобританского острова, было настоящим морским крещением Жюля Верна. Впервые он увидел океан с палубы настоящего корабля!

Бурное Бискайское море было по-летнему великолепным. Жюль Верн больше половины времени проводил не на палубе, но внизу, с командой. Он задавал офицерам и матросам один вопрос за другим. В какое время года бывают бури на Ламанше? Плавал ли кто-нибудь из экипажа в открытом океане? А в Арктике? Нападают ли киты на большие суда? Узнав, что одному седобородому матросу «посчастливилось» потерпеть кораблекрушение, Жюль весь день ходил за ним с карандашом и записной книжкой. Где это произошло? От какой причины погиб корабль? Каким образом людям удалось достигнуть земли? О чем думаешь, когда считаешь гибель неизбежной?..

Когда Жюль Верн вернулся из путешествия, его записная книжка была переполнена заметками и очерками. Больше всего его поразили лондонские доки, верфи Темзы и строящийся там корабль «Грейт Истерн» — величайшее в то время судно мира. «Когда-нибудь я совершу путешествие на нем», — написал он жене из Лондона.

Через три года ему удалось совершить еще более романтическое путешествие вместе со своим неизменным другом композитором Иньяром. Молодые люди по протекции устроились бесплатными пассажирами на маленький угольщик, на котором была одна незанятая каюта. Корабль отправлялся в плавание на целых три месяца. Он должен был посетить множество мелких портов Норвегии, Швеции и Дании.

Скандинавские страны всегда привлекали Жюля Верна. Он любил читать о плаваниях норманнов, побывавших в Северной Америке за пять столетий до Колумба, интересовался географией Севера, когда-то мечтал о плавании к Северному полюсу. И, несмотря на то что его жена ждала ребенка, он принял заманчивое предложение.

15 июня маленькое суденышко, казалось, до самых верхушек мачт нагруженное углем, отплыло из Сен-Назера. Как зачарованные, друзья любовались берегами Скандинавии, изрезанными глубокими фиордами, восхищались холодными островами, омываемыми печальным морем. Невольно в воображении вставала Исландия, остров огня и льда, родина первых открывателей Америки... Подножия гор, выбегающих к самому берегу, были подернуты мягкой дымкой зелени: потемнее там, где сосны и ели, и серовато-зеленого цвета там, где березы. Дома каждой деревни были выкрашены в какую-нибудь одну краску: зеленую, розовую, желтую, ярко-красную. Крыши из березовой дранки, проложенной дерном, цвели, как крошечные луга... Это был Телемарк, захолустье Норвегии, но для Жюля Верна этот край был как бы всем миром, увиденным через «беконовский кристалл» — волшебное стекло, о котором мечтали средневековые алхимики, где можно сразу видеть весь мир — чудесный и малый, как драгоценность. Здесь были горы и глетчеры, как в Швейцарии, грандиозные водопады, как в Америке, крестьяне одеты в национальные костюмы былых веков, как в Голландии... И как бы ни мелькали эти пестрые картины, всегда неизменным оставалось море, которое гудело, и ревело, и лизало борта корабля.

Но, пожалуй, самым главным событием в жизни Жюля Верна в эти годы, определившим его мировоззрение и весь дальнейший творческий путь, было появление на его письменном столе книг социалистов-утопистов: Сен-Симона, Фурье и Кабе, и знакомство с теми, кто позже стал руководителями и участниками первого в мире пролетарского государства — Парижской коммуны.

5

Как часто биограф, замечающий только мелочи, выискивающий только факты и не видящий великого труда писателя, собравший, казалось бы, все крохи, оставшиеся от жизненного пира знаменитого человека, останавливается в недоумении перед рождением шедевра, перед подвигом ума, похожим на ослепительную вспышку никем не ожидаемого взрыва! До этого где-то под землей тлел бикфордов шнур, таился взведенный на боевую готовность взрыватель, но кто теперь по их обугленным останкам, разлетевшимся, как брызги, восстановит всю историю этого события!

Разве мало мальчиков, родившихся на острове Фейдо, бродили в детстве по Кэ де ля Фосс, мечтали о море и дальних странствованиях, а затем уезжали в Париж изучать юриспруденцию? Но Жюлем Верном, мечтателем и путешественником в неизвестное, стал только один.

А между тем достаточно было бы обратиться от личных писем и дневников Жюля Верна к газетам и политическим памфлетам его времени, чтобы перед нами сразу раскрылась иная, высшая реальность — огромный и тревожный мир, в котором жил писатель Жюль Верн. Эта-то биография, полная движения и скрытой жизни, для нас важнее всего, так как именно она вошла как составная часть в сто томов его сочинений.

Подлинную биографию Жюля Верна нужно начинать с 1848 года, с его второго приезда в Париж. В этот год Париж господствовал над Францией, а Франция возвышалась над Европой и всем миром. Голос Парижа звучал во всех углах земного шара (не имеющего углов геометрических, но изобилующего политическими закоулками). Парижское восстание нашло себе отклик в победоносных восстаниях Вены, Милана, Берлина, — вся Европа вплоть до русской границы была вовлечена в движение. И для зоркого наблюдателя не могло быть сомнения в том, что началась великая решительная борьба, которая должна была составить один длинный и богатый событиями революционный период, могущий найти завершение лишь в окончательной победе народа.

Жюль Верн стоял на самом ветру эпохи. Но был ли он таким зорким наблюдателем? Булем к нему справедливы и не станем награждать его врожденной гениальностью политического мыслителя. Для юноши двадцати лет, провинциала, впервые попавшего в Париж, вполне естественно быть полным иллюзий и рассчитывать на скорую и окончательную победу «народа» над «угнетателями». Кто в его представлении были эти угнетатели? Король, аристократия, церковь. А народ? Все остальные...

Столетие, прошедшее над Францией после революции Сорок восьмого, было заполнено жестокой борьбой антагонистических сил, которые таились как раз в этом самом «народе»: буржуазии, крестьянах, ремесленниках, рабочих. Но Жюль Верн всю жизнь не хотел этого видеть. Весна его, его молодость удивительно совпала с пробуждением его родной страны. Пусть революция раздавлена, затоплена в крови, — он мог сказать: «Я дышал воздухом республики, она была возможна!»

То было время быстрого развития промышленности, расцвета техники. Еще недавно, в 1838 году, первый пароход пересек Атлантику, и то проделав часть пути под парусами, а в шестидесятые годы железные паровые суда установили регулярные рейсы, соединяющие Францию со всем светом, и гигантский «Грейт Истерн», 19 тысяч тонн водоизмещением, проложил первый телеграфный кабель между Европой и Америкой.

Жюль Верн в 1848 году приехал в Париж на почтовых лошадях, а через пятнадцать лет в Лондоне появился первый метрополитен и сквозь горный проход Мон-Сенис была начата прокладка туннеля, соединяющего Францию с Италией.

Открытие в 1831 году Фарадеем электромагнитной индукции стало для электротехники началом новой эры. Все глубже опускались еще неуклюжие подводные лодки и все выше поднимались аэростаты, движением которых в воздухе пытались управлять их изобретатели.

В 1881 году «русский свет» инженера Яблочкова залил всю территорию Парижской всемирной выставки. Это было целое море света — почти полмиллиона электрических свечей, больше, чем во всем остальном Париже со всеми его восковыми, сальными и стеариновыми свечами, керосиновыми лампами и газовыми фонарями.

И, наконец, сами машины — грандиозные паровые молоты, гидравлические прессы, мощные токарные станки — стали производиться при помощи машин. Наступила последняя фаза промышленного переворота.

Все это создало питательную почву для бурного развития науки, которая во второй половине XIX века переживала удивительно счастливый период своего развития. Это был период великих побед не только частных теорий, но и могучего синтеза, начавшего объединять воедино разрозненные прежде науки.

Майер, Джоуль, Гельмгольц завершили доказательство всемирного закона сохранения энергии, впервые высказанного еще Ломоносовым. Бертло окончательно изгнал из химии понятие жизненной силы. Менделеев обосновал единство всех химических элементов. Пастер опроверг теорию самозарождения. Дарвин воздвиг гигантское здание теории эволюции и посягнул на божественное происхождение человека.

Наука в эти годы вооружила человечество возможностью видеть будущее. Леверье «на кончике пера», сидя за столом и вычисляя, открыл новую планету Нептун, невидимую простым глазом. Менделеев с поразительной точностью описал свойства еще не найденных элементов. Гамильтон чисто математическим путем обнаружил существование конической рефракции, открытой значительно позже. Максвелл на языке дифференциальных уравнений предсказал существование и свойства электромагнитных волн, открытых лишь после его смерти... И Жюлю Верну казалось, что весь облик грядущих дней можно увидеть сквозь волшебную призму науки!

Знаменитый художник-фотограф, журналист, авиатор Надар, ставший в эти годы близким другом Жюля Верна, незадолго до этого был секретарем Фердинанда Лессепса, знаменитого строителя Суэцкого канала. Лессепс был страстным последователем Сен-Симона, и его взгляды разделял и Надар. Сен-симонистом был и второй друг писателя, композитор Алеви. Они-то и ввели молодого неофита в светлый мир утопического социализма.

Неизгладимое впечатление на Жюля Верна произвели идеи Сен-Симона. Вероятно, от него писатель заимствовал великую веру в науку, способную, как ему казалось, изменить весь политический строй человечества.

Фурье открыл писателю радость творческого труда, освобожденного от принуждения и эксплуатации и воедино слитого с творческой мыслью. Роберт Оуэн, отправившийся за океан, чтобы основать там социалистическую колонию, стал для Жюля Верна прототипом его будущих героев.

Но политические идеи Жюля Верна не были зрелыми и четкими: он был писатель, а не политический мыслитель, и художественный образ действовал на него сильнее, чем отвлеченная идея. Поэтому наибольшее впечатление произвела на него книга Кабе «Путешествие в Икарию». В ней перед писателем предстало светлое видение будущего мира, свободного не только от политического, но и от экономического угнетения.

В сложной политической обстановке того времени Жюль Верн обрел свой светоч в лице науки: в ней он нашел ту романтику, которой ему не хватало в окружающей его жизни, в ней он нашел содержание своей жизни.

Так он нашел ту Францию, к которой стремился, но которой до этого не знал.

Местом, где встретились две Франции — Наполеона Малого и французского народа, — была Всемирная выставка 1855 года — великий праздник человеческого труда...

Это было какое-то государство машин, страна, населенная тысячами механизмов. Гремели паровые молоты, жужжали веретена текстильных машин, работали токарные станки, вертелись исполинские мельницы, тяжко дышали медлительные и шумные насосы, пыхтели трудолюбивые локомобили. Паровые автомобили, паровозы-великаны, готовые ринуться в путь по всем дорогам и путям земного шара, говорили, казалось, о полной победе над природой. Гигантские паровые машины бились, как металлические сердца, дающие жизнь современной промышленности, душой которой был пар.

Много лет назад, еще при посещении местечка Эндре, где он впервые увидел заводы, маленького мальчика поразила бездушная мощь паровых механизмов. Теперь Жюль Верн видел воочию, что с помощью этих слуг человек может стать великаном, шагать через моря, пробивать дороги сквозь горы и прокладывать пути через пустыни. Но пар вдруг показался ему детской романтикой перед другим миром, заманчивым и таинственным. Это были несовершенные проекты газовых двигателей, мечты о применении недавно открытого керосина, грубые чертежи фантастических летательных машин тяжелее воздуха и удивительные электрические приборы и механизмы. Жюлю Верну казалось, что в этих смутных набросках он может прочесть будущее человечества: здесь спала та волшебная куколка, что обещала всем, кто обладает активным зрением, вылететь когда-нибудь ослепительной бабочкой, способной подняться до самых звезд...

6

Идея романа нового типа, «романа о науке», как сам Жюль Верн называл его в письмах к отцу, вынашивалась очень долго. Молодой писатель не раз делился своими мечтами с Александром Дюма-отцом, который нашел замысел Жюля Верна «необъятным». Действительно, мечта была грандиозной: подобно тому как сам Дюма взял материалом для своих романов почти всю историю Франции, так Жюль Верн намеревался взять в свое владение громадный материал науки — в ее прошлом, настоящем и в предстоящих ей открытиях. Он хотел соединить воедино науку и искусство, технику и литературу, найти реальность в фантастике, одухотворить новый жанр небывалыми героями.

Этот долгожданный день наконец настал: 1 января 1863 года роман «Пять недель на воздушном шаре» как новогодний подарок появился на прилавках книжных магазинов Парижа и провинции.

Первое впечатление читающей Франции было изумление. Успех? Да, это был настоящий успех и даже нечто большее, непохожее на удачу обычного литературного произведения.

Дело в том, что в этой книге Жюль Верн напал на тему, волновавшую в то время весь читающий мир, вернее, на две темы: писатель смело объединил и облек в художественную форму две важнейшие научные проблемы — управляемое воздухоплавание и исследование Центральной Африки.

Серьезным тоном Жюль Верн рассказал читателям о том, что втайне от всех Лондонским географическим обществом была организована под руководством доктора Фергюсона воздушная экспедиция на управляемом аэростате «Виктория», которая проникла в неисследованные районы Африки, открыла таинственные истоки Нила и, пересекши весь материк, достигла Атлантического океана.

В те годы таинственная пелена, многие тысячелетия покрывавшая Черную Африку, казалось, начала рассеиваться. Одна за другой отправлялись научные экспедиции, стремящиеся, преодолев пустыни, тропические леса с хищными зверями, проникнуть в сердце материка, где находились никому не ведомые истоки Нила.

Многоводный Нил был колыбелью одной из величайших цивилизаций древности. Но его истоки терялись далеко на юге, куда не могли проникнуть египтяне. И вопрос о том, откуда Нил берет свои воды, оставался в течение нескольких тысячелетий предметом бесплодных размышлений и туманных догадок.

Древнегреческий историк Геродот, который в V веке до нашей эры поднимался вверх по Нилу до его первых порогов, считал, что Нил начинается далеко на западе, где-то в области озера Чад. Александрийский ученый Эратосфен через два века после Геродота рассказывал о двух озерах близ экватора, питающих великую реку. Спустя еще два столетия Птолемей приводил рассказ о том, что воды Нила вытекают из озера, лежащего на западе, что они двадцать пять дней текут под землей и выходят на поверхность только в Египте. Арабы, завладевшие в средние века всей Северной Африкой, утверждали, что Нил падает с неба: «истоки его — в раю»...

Во второй половине XIX века европейцы начали подлинное «открытие Африки»: развивалась европейская промышленность и нужны были новые рынки и новые источники сырья. Если на первую половину столетия падает всего двадцать одно путешествие европейцев в Африку, то во второй половине состоялись двести две экспедиции. В неисследованную и никем еще не завоеванную часть света устремились колонизаторы, торговцы, миссионеры, авантюристы, но среди путешественников были и ученые, бескорыстно преданные интересам науки.

В 1849 — 1854 годах к истокам Нила пытался проникнуть доктор Генрих Барт, первый настоящий ученый, посетивший дебри Африки. Он шел с севера. С юга, навстречу ему, в 1854 году вышел доктор Давид Ливингстон. С востока, имея опорной базой Занзибар, в 1857 году отправилась экспедиция Лондонского географического общества, во главе которой стояли Ричард Бартон и Джон Спик. На скрещении путей этих трех экспедиций лежала неведомая страна, где не бывал ни один европеец, — сердце Африки с таинственными истоками Нила. Но ни одной экспедиции не удалось достигнуть желанной цели — трудности были слишком велики: спутники Барта умерли в пути, а сам он едва не был убит враждебными туземцами; силы Ливингстона истощили тропическая лихорадка и цинга; Бартон и Спик страдали от голода, жажды и едва не ослепли от болезни глаз.

Доктор Фергюсон, герой Жюля Верна, вместе с двумя спутниками совершил за несколько недель то, на что его действительным предшественникам потребовалось много лет мучительного труда. Его экспедиция отправилась из Занзибара 18 апреля 1862 года, 23 апреля была у истоков Нила, а 24 мая, пересекши всю Африку, достигла французских владений на реке Сенегале.

Это, конечно, была фантастика, но не уводящая читателя в отдаленное будущее или на другие планеты, а фантастика научная, реалистическая мечта того самого дня, когда вышла в свет книга «Пять недель на воздушном шаре».

В описании Африки Жюль Верн следовал запискам путешественников по Африке, в описании воздушного шара «Виктория» и его эволюций — истории воздухоплавания, которую хорошо знал.

Удивительное путешествие оказалось возможным благодаря управляемому воздушному шару — фантастическому изобретению доктора Фергюсона. Мечта писателя воплотилась р жизнь через два десятилетия, когда появились первые управляемые воздушные корабли — дирижабли, могущие летать против ветра.

В годы, когда писался роман Жюля Верна, внимание Франции было приковано к воздухоплаванию. Изобретатель Гюйтен-Морво предложил особые весла и руль для управления воздушными шарами; Петен, для той же цели, — четыре шара, соединенных воедино и снабженных горизонтальными парусами; Анри Жиффар еще в 1852 году показывал парижанам свой «летающий пароход» — продолговатый аэростат с длинной гондолой, снабженный паровой машиной. Но — увы! — ни один аэронавт не мог справиться с ветром. Поэтому, вместо того чтобы бороться с ним, появилась мысль использовать ветер: поднимаясь и опускаясь, отыскивать в атмосфере воздушные потоки нужного направления.

Но как заставить шар подниматься и опускаться, не расходуя газа и не тратя балласта? Менье стремился достигнуть этого, накачивая в оболочку шара сжатый воздух, Ван-Гекке проектировал вертикальные крылья и винты. Но все было безуспешным. Решить эту задачу — в плане фантастики, конечно, — удалось только Жюлю Верну.

Идея его температурного управления воздушным шаром, подробно описанная в романе, чрезвычайно проста и технически совершенно правильна, за исключением лишь одной «мелочи»: разложение воды в нужном количестве потребовало бы таких огромных батарей, которые шар не смог бы поднять в воздух.

Об этом, конечно, хорошо знал сам Жюль Верн. Но это фантастическое допущение ему было нужно для того, чтобы его мечта стала реальностью — хотя бы на страницах романа. А то, что мечта эта имела огромную силу, говорит биография К. Э. Циолковского, который, как он сам признавался, заимствовал у Жюля Верна идею температурного управления и применил ее для своего цельнометаллического дирижабля, но, конечно, на базе совсем другой техники, техники XX века.

За исключением фантастической горелки, Жюль Верн в остальном почти не отклонялся от реальной действительности того времени: «Виктория» объемом 3300 кубических метров даже меньше, чем «Гигант» объемом 6000 кубических метров, который строил в то время Надар.

Географическая фантастика Жюля Верна обогнала реальную жизнь лишь на один год. В 1863 году Спик и Грант, вышедшие из Занзибара в конце 1860 года, достигли того места, где Нил вытекает из озера Виктория, образуя ряд водопадов — совсем так, как это оцисано в романе. Однако позже выяснилось, что это не настоящие истоки Нила: подлинной родоначальницей великой реки оказалась речка Кагера, открытая и исследованная Генри Стенли в 1875 году.

Окончательно проблему водораздела главных африканских рек — Нила, Конго и Нигера — решил русский путешественник В. В. Юнкер, пробывший в Восточном Судане, над которым пролетели герои Жюля Верна, в общей сложности десять лет — с 1875 года, когда он отправился в свою первую экспедицию, и кончая 1887 годом, когда он прибыл в Петербург, где все друзья Юнкера давно считали его погибшим.

Жюль Верн сумел буквально загипнотизировать своих читателей, заставив их поверить в свою мечту. И не случайно многие были убеждены в реальности этого фантастического путешествия и в существовании доктора Фергюсона. Под поистине волшебным пером романиста карта Африки ожила на глазах читателей, а подробности ее исследования, казавшиеся в подлинных записках африканских путешественников такими скучными, оказались увлекательнейшими подробностями романа; нужно было удивительное сочетание фантазии и трудолюбия, чтобы переводить огромный материал, собранный писателем, превратить эти отдельные детали в однородный сплав.

Читатели полюбили этого бескорыстного путешественника за великое изобретение, открывающее перед человечеством новую эру, за смелую мечту, за великую веру в науку, которая, по мнению Жюля Верна, разрешит в будущем все социальные противоречия и даст людям свободу и изобилие.

Образ Фергюсона потому и покорял сердца читателей, что он был первой — пусть робкой — попыткой воплотить черты человека завтрашнего дня...

Но если успеху романа в момент его появления способствовала злободневность, то в чем тайна ее успеха в наши дни, почти через столетие, когда Африка изрезана железными и автомобильными дорогами и воздушные линии связывают между собой Занзибар и Сенегал — начальный и конечный пункты путешествия воздушного шара «Виктория»?

Успех этот — не только успех одной книги, но победа созданного писателем нового литературного жанра. Впервые в литературе Жюль Верн сумел технические и научные проблемы сделать не только фоном или деталью, но основным материалом и темой произведения. Это — торжество новых героев, впервые введенных в литературу Жюлем Верном.

Что означают слова «тип настоящего путешественника», которыми охарактеризован доктор Фергюсон? Всем романом Жюль Верн отвечает на этот вопрос. Доктор Фергюсон — не купец, не миссионер, не завоеватель и не колонизатор. Он — путешественник-ученый. Он — один из тех бескорыстных героев, что проложили человечеству дороги в суровые неисследованные страны. «Мы не затем сюда отправились», — просто говорит он на предложения своих спутников нагрузить воздушный корабль слоновой костью и золотом.

В те дни, когда воздушный шар «Виктория» и роман о нем завоевывали мир, Жюлю Верну, как и его герою, только что исполнилось тридцать пять лет.

7

О первом романе Жюля Верна из серии «Необыкновенные путешествия» рассказано столь подробно лишь потому, что эта книга открыла собой новое направление в литературе, новый жанр, который сейчас мы называем научной фантастикой.

Но этот роман одновременно был и географическим, открывшим читателям новый огромный мир — Черную Африку, — известный до сих пор читателям не больше, чем повернутая к нам видимая сторона Луны. Это была новая Вселенная — и для самого писателя, и для французских читателей, и для молодежи всего мира: юношей и девушек, раскрывавших книги Жюля Верна, как распахивают дверь в завтрашний день.

Словно какая-то волшебная сила владела его пером. За четыре года он опубликовал четыре первоклассных романа: «Пять недель на воздушном шаре», «Путешествие к центру Земли», «Приключения капитана Гаттераса» и «От Земли до Луны»; четыре путешествия: в дебри неисследованного материка, в недоступные недра нашей планеты, в ледяные пустыни Арктики, к еще не открытому полюсу, и в ужасную бездну космоса.

В эти годы смутные и неопределенные мечты о грядущем освобождении человечества связывались в уме Жюля Верна с образом ученого, изобретателя или инженера, человека-творца, подчиняющего природу. Такого строителя близкого будущего писатель и стремился изобразить в своих первых произведениях.

Бескорыстный открыватель тайн Черного материка доктор Фергюсон, капитан Гаттерас, посвятивший все свои помыслы, самую жизнь одной мечте — достижению полюса, доктор Клаубонни, спутник Гаттераса, полный веры в науку и бесконечное могущество человека, профессор Лиденброк, без страха отправляющийся к центру Земли, чтобы проверить свои научные теории, Барбикен, Николь, Мастон — герои романа «От Земли до Луны», в прошлом участники войны за освобождение негров, с энтузиазмом превращающие смертоносную артиллерию в орудие науки, в средство для завоевания космоса, и, наконец, лишенный страха Мишель Ардан — вся эта галерея героев определила успех первых романов французского писателя.

Муза Жюля Верна с простертыми вперед руками, как Самофракийская победа, уже летела над городами Франции и над другими странами и материками. Но не стояло и время: оно двигалось вперед и несло писателя на своем гребне.

Во второй половине шестидесятых годов во Франции повеяло новым ветром. Сильный рост общественной оппозиции, активизация борьбы рабочего класса, развитие революционного движения создали опору для писателей-демократов и возможность смело высказывать свои заветные освободительные идеи.

Это не могло не отразиться на творчестве Жюля Верна, живо интересовавшегося общественной жизнью своей страны и внимательно следившего за освободительными, движениями в других странах.

В эти годы прекращается то вынужденное одиночество, на которое он сам себя обрекал, стремясь убежать от ненавистной ему действительности в иные миры — неисследованную Африку, полярную пустыню, подземный и надзвездные миры. Теперь Жюль Верн уже не скромный служащий биржи, лишь на досуге занимающийся литературой. Теперь он — знаменитый писатель, один из властителей дум молодого поколения. Необыкновенно расширяется круг его знакомств, он впервые воочию сталкивается с той молодой Францией, в которую верил, еще не зная ее.

Он покидает маленькую квартирку в две комнаты на бульваре Бон Нувель. За четыре года он четыре раза меняет адрес — Маджента, Монмартр, Ля Круа Руж, Рю де дя Севр, — пока наконец не оседает в тихом аристократическом пригороде Отейль, в небольшом уютном особняке, где хозяйка дома, Онорина Верн, может наконец устраивать пышные обеды для своих амьенских знакомых, а сам хозяин — принимать своих новых друзей.

Паскаль Груссе с темными мечтательными глазами и шелковистыми усами, в модных клетчатых панталонах, оливковом сюртуке, с галстуком, всегда завязанным пышным бантом, стал завсегдатаем в отейльском особняке. Он был очень молод — на двенадцать лет моложе Жюля Верна, — но уже успел завоевать видное место в журналистике. Его пламенные статьи, направленные против всякого рода тирании и защищавшие свободу, часто появлялись в радикальных газетах. Он был фанатически предан идеям Фурье, но утопический социализм, который казался в изложении друзей Жюля Верна — Лессепса, Алеви и даже Надара — далеким видением, в устах Груссе становился воинствующей доктриной сегодняшнего дня. Это был не мир будущего, приходящего неминуемо, как неминуемо наступает новый год, или достигаемого добрым согласием всех, но крепостью, которую необходимо завоевать.

Но Груссе не меньше, чем свободу и грядущий сверкающий мир, любил романтику путешествий и дальних стран и не раз мечтал не только о славе политического деятеля, но и о жизни искателя приключений, полной тревог и опасностей (в те годы он никак не мог предвидеть, какие приключения ему придется пережить на островах Океании). Многое сближало молодого журналиста с писателем, за исключением пристрастия Груссе ко всему таинственному и ужасному, которого никак не разделял Жюль Верн.

Элизе Реклю с кроткими голубыми глазами ребенка и львиной гривой, падающей на воротник, тоже был частым посетителем особняка в Отейле. Выходец из народа, Реклю хорошо понимал душу простых людей разных стран. Он рассказывал о дикой и прекрасной природе Южной Америки, по которой он недавно путешествовал, о великих и грозных явлениях природы — смерчах, ураганах, опустошительных наводнениях, горных лавинах. Но с наибольшей страстью он говорил о людях — так называемых «дикарях», слывущих людоедами, которые радушно принимали одинокого путника, приходящего к ним безо всякого оружия. Элизе Реклю был первым географом, который ввел в эту великую науку человека. Недаром, свои поэтически написанные книги он озаглавил «Земля и люди» и «Человек и земля».

Но Элизе Реклю был не только ученым, путешественником и писателем. Он был также фанатиком свободы, отрицавшим всякую власть. Он страстно ждал всеобщего восстания народов против тиранов и угнетения. Так же как и Груссе, он был связан с революционными кругами французских рабочих, ремесленников, интеллигентов, был членом Интернационала и в годы своей лондонской эмиграции принимал участие в работе его Генерального совета и встречался с Марксом.

В эти же годы Жюль Верн познакомился со скромной учительницей Луизой Мишель. В школе одного из парижских предместий она учила детей бедняков революции — так, как другие учат закону божьему. В ее крохотной квартирке на Монмартре, обставленной более чем со спартанской простотой, словно вечно тлело скрытое пламя, готовое вырваться наружу. Луиза Мишель не была красива — с большим носом, с прямыми, как палки, черными волосами, которые она постоянно забывала причесать. Дурно одетая, с резкими мужскими манерами, она казалась непривлекательной малознакомым с ней людям. Но когда она говорила о неминуемой очистительной революции, о мести тиранам, о фантастической технике будущего, то в ее расширявшихся серых глазах, занимавших, казалось, все лицо, горело такое пламя, что прозвище «Красная дева», данное ей позже, в дни Коммуны, становилось не только понятным, но и единственно возможным.

На стыке всех этих влияний, на скрещении всех ветров эпохи формировался новый замысел писателя. Это был план огромной трилогии, которой суждено было стать вершиной творчества Жюля Верна. Первые две части — «Дети капитана Гранта» и «Двадцать тысяч лье под водой» — вышли в свет в 1867 и 1870 годах; третья — «Таинственный остров» — в 1874 году.

Герои его первых романов ни на кого не опирались, кроме маленькой кучки единомышленников или друзей. Они предпринимали необыкновенные путешествия на свой страх и риск и были такими же одиночками, как сам Жюль Верн в те годы.

Герои трилогии отличаются существенно новыми чертами. Если это путешественники — они уже остро протестуют против различных форм встречающегося им национального и колониального гнета. В своих скитаниях они видят множество примеров могущества, одаренности и трудолюбия человека любой нации, с любым цветом кожи и выражают сочувствие его борьбе за свободу.

Если это изобретатели или люди науки, то их творческая деятельность направлена уже не на достижение счастья человечества в отдаленном будущем, а служит непосредственно насущным задачам трудового человеческого коллектива или делу освобождения угнетенных, борьбе против ненавистного Жюлю Верну колониального гнета, делу свободы.

Свобода! Как часто встречается это слово на страницах книг французского писателя! «Море, музыка и свобода — вот все, что я люблю», — сказал однажды Жюль Верн своему племяннику...

Трилогия открывает новый период в творчестве Жюля Верна. Его корабль из Моря Неизвестности выходит на простор земных океанов. Элементы реализма, которые так отличали романы Жюля Верна от всех других книг этого жанра, крепнут. Отныне вся пестрая жизнь мира бьется в тесных рамках его «Необыкновенных путешествий». На смену одиноким героям приходят целые народы.

Это уже не были фантастические миры — заоблачный, подземный и межзвездный, — это была та реальная жизнь, что окружала писателя.

8

В маленькой рыбацкой деревушке Ле Кротуа, лежащей в устье Соммы, в пяти километрах от открытого моря и в пятидесяти от Амьена, ранней весной 1866 года появился новый обитатель. Это был статный мужчина небольшого роста, похожий на капитана дальнего плавания, светлоглазый и светловолосый. Вместе с четырехлетним сыном Мишелем незнакомец поселился на самом берегу, в крохотном домике — не больше фургона для перевозки мебели. Из окон этого жилища открывался широкий вид на песчаные дюны, покрытые редкой травой, маленькие лодочки рыбаков, вытащенные на прибрежный песок, и холодное зеркало Ламанша.

Незнакомец очень скоро подружился с двумя рыбаками, пенсионерами французского военного флота. Александр Лелонг, или просто Сандр, бывший боцман, был участником крымской и итальянской кампаний. Биография Альфреда Берло была более запутанной: по его словам, он объехал весь свет — все известные и неизвестные его части, сражался с дикарями и даже побывал в плену у канаков, которые собирались его съесть...

Новые друзья учили Мишеля ловить креветок и рассказывали его отцу нормандские легенды и старинные матросские небылицы о морском змее. Они показывали ему то место, откуда отправился в свое последнее плавание амьенский инженер Пети, построивший подводный корабль и погибший на нем в 1850 году.

Рыбаки называли свои лодки с открытой кормой и широким корпусом «кузнечиками». Одна из таких шхун стояла на якоре, недалеко от берега, а на рее у нее красовалось объявление: «Продается. Спросить у мсье Рене».

Незнакомец заинтересовался. Старый Сандр был призван в качестве советчика и консультанта, и после его тщательного и придирчивого осмотра и долгой торговли сделка была совершена. С помощью местного плотника — единственного в Ле Кротуа — меньше чем за месяц рыбачья лодка была превращена в некоторое подобие яхты. В честь небесного покровителя нормандских рыбаков суденышко получило имя «Сен Мишель», чему немало радовался маленький сын нового хозяина, а на первой странице судового журнала корабля гордо красовалась надпись: «Судовладелец и капитан — Жюль Верн».

Писатель в это время находился на вершине своей славы. Его герои уже совершили путешествие на воздушном шаре в Центральную Африку, побывали в центре Земли, облетели вокруг Луны. Вместе с капитаном Гаттерасом они открыли Северный полюс и в поисках капитана Гранта объехали вокруг света. Теперь писатель стал капитаном, и, может быть, это звание в иные минуты было для него дороже его литературной славы.

Его корабль представлял собой удивительную смесь яхты и рыбачьей лодки. Если для жителей Ле Кротуа «Сен Мишель» все еще оставался «кузнечиком», то для нового владельца яхты «Сен Мишель» это была реализация многолетней мечты, воплощение грез детства и юности.

Восемь тонн водоизмещения, впереди кубрик — вернее, дыра — для команды, на корме — каюта для капитана и пассажиров высотой и шириной меньше полутора, длиной около двух метров, — разве этого мало для человека с воображением? Правда, обставлена каюта была не слишком роскошно: две лавки с тюфяками из морской травы — сиденья днем и спальные койки ночью, доска на шарнирах, заменяющая письменный стол, и висячий, шкаф, где хранились судовой журнал и «корабельная библиотека», состоящая из астрономического альманаха, морских карт и нескольких географических словарей...

В матросском берете и простой блузе из толстого синего сукна или в вязаной фуфайке в ясные дни, в непромокаемом плаще и клеенчатой рыбацкой шляпе в непогоду, «капитан Верн» вел журнал плавания, определял по солнцу местоположение судна и наносил его на карту, следил за «хронометром» и, стоя на крохотном мостике, с достоинством командовал своим экипажем, состоящим все из тех же двух рыбаков — Лелонга и Берло, молчаливо взирающих на мир с флегматичностью истых морских волков.

Очень часто встречные корабли первые салютовали маленькому паруснику, храбро пробирающемуся между волнами, а капитаны пакетботов выкрикивали в рупор слова привета. Эти знаки внимания относились, конечно, не к «Сен Мишелю», а к его владельцу. И «капитан Верн» неизменно вежливо отвечал им, салютуя своим собственным флагом — трехцветным, со звездой.

Порядок на судне царил образцовый, матросы беспрекословно исполняли приказания своего командира, но лишь до поры до времени. Стоило разразиться шторму, как седой Сандр брал на себя команду, а разжалованный капитан вместе с Берло крепил паруса, тянул снасти, становился у штурвала, подчиняясь всем приказаниям, произносимым хриплым голосом старого морского волка...

Когда наступала осень, писатель с помощью экипажа и местных рыбаков вытаскивал свою яхту на берег и отправлялся в Париж. Но каждую весну он неизменно возвращался в Ле Кротуа.

«Сен Мишель» обычно крейсировал вдоль побережья, от берегов Бретани на юге до северных берегов Франции, заплывая иногда в бельгийские и голландские воды. Изредка он даже отваживался пересекать пролив и посещать меловые берега Англии. Однажды во время подобного рейса у устья Темзы мимо них промчалось чудовищное виденье — корабль с пятью трубами и шестью мачтами, знаменитый и несравненный «Грейт Истерн».

Во время этих летних плаваний на любимой яхте Жюль Верн, сидя в своей тесной, похожей на карцер каюте, много работал. Ясными утрами, когда первый луч солнца, пронизывающий толщу океана, окрашивает все в зеленый цвет, прозрачными вечерами, свежими от берегового бриза, короткими летними ночами, украшенными жемчужной лентой Млечного Пути и вышитыми созвездиями, и в долгие дни — одни лишь моряки знают, какими длинными они кажутся, — писателя посещали мечты.

О чем мог он думать, лежа на палубе рядом с маленькой медной пушкой, предметом любви и гордости маленького Мишеля? Что чудилось ему, когда он пристально всматривался в зеленые волны? Видел ли он в глубине моря необыкновенный подводный корабль в ореоле электрического сияния? Проносились ли над его головой чудесные воздушные и межпланетные корабли? Или он рисовал в своем воображении идеальный остров — коммуну где-то в Тихом океане, или преображенный мир будущего?

9

«Когда-нибудь я совершу путешествие на нем», — написал Жюль Верн, увидев в Лондоне строящийся корабль «Грейт Истерн». Прошло восемь лет. Он уже был капитаном и судовладельцем, но его мореходный опыт ограничивался лишь прибрежными морями. А мечта о кругосветное путешествии? Она все еще оставалась мечтой.

Но Жюль Верн был упрям и умел ждать. И наконец настал день, когда он отправился в заокеанское плавание — самое большое путешествие в своей жизни, — на самом большом в мире корабле.

27 марта 1867 года в лондонском «Таймсе» появилось следующее сообщение:

«Грейт Истерн» отправился из устья Мерсей в Нью-Йорк вчера в полдень... На борту его находится значительное число пассажиров, среди которых мистер Сайрес Филд и мистер Уоррен Барбер, директора «Грейт Истери Стимшип Компани».

Чопорная английская газета считала достойными внимания читателей лишь лиц, занимающих официальное положение. Она не сообщила, что в числе тысячи трехсот пассажиров гигантского корабля был всемирно известный писатель Жюль Верн.

«Грейт Истерн», настоящее чудо техники своего времени, сделал всего лишь двадцать рейсов между Англией и Америкой. Невозможно было набрать на каждый рейс три тысячи пассажиров, составляющих комплект этого огромного плавающего города, и корабль был заброшен. О нем вспомнили только тогда, когда начались неудачи с прокладкой подводного телеграфного кабеля между Старым и Новым Светом. Девять лет инженер Сайрес Филд, главный организатор и вдохновитель работ, терпел неудачи. И тут он подумал о «Грейт Истерн»: лишь он один мог вместить 3400 километров проволоки, весившей 4500 тонн. На корабле были поставлены огромные резервуары с водой, где проволока предохранялась от доступа воздуха, и прямо из этих плавучих озер поступала в океан. В 1866 году кабель наконец был проложен, и президент Соединенных Штатов Эндрью Джонсон послал английской королеве Виктории первую телеграмму с текстом из евангелия: «Слава в вышних богу, на земле мир и в человецех благоволение»...

В следующем, 1867 году в связи с открытием новой Всемирной выставки «Грейт Истерн» был переоборудован и отделан с небывалой роскошью; он превратился в плавучий дворец для предполагаемых заокеанских посетителей. Первый его рейс после ремонта превратился в настоящее событие.

В эту зиму Жюль Верн очень много работал. Кроме очередного романа из серии «Необыкновенные путешествия», он взялся за очень крупное предприятие: он должен был закончить огромную «Иллюстрированную географию Франции», которую не успел завершить умерший географ Теофиль Лавалле. Труд был тяжелый, ремесленный, но он сулил в будущем независимость. «Эта дополнительная работа даст Онорине несколько тысяч франков, необходимых для того, чтобы нанять новый дом и немного приодеться, — писал он отцу, — мне же позволит совершить вместе с Полем путешествие на «Грейт И стерне», о котором я последнее время прожужжал тебе все уши...»

Маленький пароходик, предназначенный для перевозки пассажиров, принял наконец братьев Верн на борт и ровно в семь утра отчалил от берега.

«Грейт Истерн» стоял на якорях почти в трех милях от Ливерпуля вверх по реке, — так рассказал об этой памятной встрече Жюль Верн. — С набережной Нью-Принс его не было видно. Только когда мы обогнули берег в том месте, где река делает поворот, он появился перед нами. Казалось, что это был небольшой остров, наполовину окутанный туманом. Сначала мы увидели только носовую часть корабля, но, когда пароход наш повернул, «Грейт Истерн» предстал перед нами во всю свою величину и поразил нас своей громадностью. Около него стояло три или четыре угольщика, которые ссыпали ему свой груз. Перед «Грейт Истерном» эти трехмачтовые суда казались небольшими баржами. Трубы их не доходили даже до первого ряда портов, а брам-стеньги не превышали его бортов. Гиганту ничего не стоило взять их в качестве паровых шлюпок. Тендер наш все приближался к «Грейт Истерну» и наконец, подойдя к бакборту корабля, остановился около широкой лестницы, спускавшейся с него. Палуба тендера пришлась в уровень с ватерлинией «Грейт Истерна», на два метра поднимавшейся над водой вследствие его неполной нагрузки».

Поль, для которого само путешествие по морю было скучными буднями, ухаживал за красивыми пассажирками, организовывал игры, эксцентрические концерты и танцы с переодеваниями, принимал участие в любительских спектаклях... Жюль же был озабочен поисками среди команды людей, принимавших участие в прокладке кабеля. Он хотел знать все о жизни в морских глубинах, о течениях, проливах и тайфунах. Он добился интервью у самого Сайреса Филда, хотя трудно сказать, кто из двоих больше восхищался своим собеседником: создатель ли «Необыкновенных путешествий» или знаменитый автор «длинного кабеля».

Вечерами писатель отправлялся на «бульвар» — так он шутливо называл палубу, он кичился, что, как истый парижанин, не мыслит жизни без бульваров, — и, опершись на поручни, глядел на безбрежное море...

«В воздухе чувствовался острый запах морской воды, волны были покрыты пеной, в которой в виде радуги отражались преломленные лучи солнца. Внизу работал винт, разбивая волны своими сверкающими лопастями.

Море казалось беспредельной массой расплавленного изумруда. Бесконечный след корабля, беловатой полосой выделявшийся на поверхности Моря, походил на громадную кружевную вуаль, наброшенную на голубой фон. Белокрылые чайки то и дело проносились над нами...»

Когда открылись американские берега, пассажиры стали ожидать лоцмана. Начались безумные пари американцев, возвращающихся на родину:

— Десять долларов за то, что лоцман женат!

— Двадцать — что он вдовец!

— Тридцать — что у него рыжие бакенбарды!

— Шестьдесят — что у него на носу бородавка!

— Сто долларов за то, что он ступит на палубу правой ногой!

— Держу пари, что он будет курить!

— У него будет трубка во рту!

— Нет, сигара!

— Нет!.. Да!.. Нет!.. — раздавалось со всех сторон.

Наконец столь нетерпеливо ожидаемый лоцман прибыл. Он был маленького роста и совсем не походил на моряка. На нем были черные брюки, коричневый сюртук с красной подкладкой и клеенчатая фуражка. В руках он держал большой дождевой зонтик.

Его встретили радостные приветствия выигравших и крики неудовольствия проигравших.

Оказалось, что лоцман был женат, что у него не было бородавки и что усы у него светлые.

На палубу спрыгнул обеими ногами.

За его спиной — там, совсем рядом, лежал Новый Свет.

Корабль ошвартовался у нью-йоркской набережной 9 апреля. Братья остановились в отеле «Пятое Авеню». Им предстояло осмотреть Америку в одну неделю.

Дни эти пролетели как феерия. Путешественники посетили Албани, Рочестер и Буффало и пересекли канадскую границу. В общем, они сделали за эту неделю больше километров, чем многие нью-йоркские жители за всю жизнь. Они успели даже посмотреть в театре Финеаса Барнума сенсационную драму «Улицы Нью-Йорка». В четвертом акте ее был изображен пожар, который тушили настоящие пожарные с применением парового насоса. «Этим, вероятно, и объясняется успех пьесы», — иронически записал Жюль.

Но зато Ниагара привела его в восторг:

«Эта местность одна из прекраснейших в целом мире; тут природа соединила все, чтобы блеснуть своей красотой. На повороте Ниагара отличается удивительно разнообразными оттенками. Около острова вода покрыта белой пеной, похожей на снег; в центре водопада она зеленого цвета морской волны, что доказывает значительную глубину ее в этом месте, около же канадского берега она имеет вид расплавленного золота. Внизу, сквозь тучи брызг, можно рассмотреть огромные льдины, похожие на чудовищ, в раскрытой пасти которых исчезает Ниагара. В полумиле от водопада река опять спокойна, и поверхность ее покрыта льдом, не успевшим еще растаять от первых лучей апрельского солнца».

В полдень 16 апреля «Грейт Истерн» отправился в обратный путь. К величайшему неудовольствию компании, на борту его находился всего лишь сто девяносто один пассажир.

Через две недели корабль ошвартовался в Бресте, а еще через два дня Жюль уже был в Ле Кротуа, где его ждали Онорина с детьми и «Сен Мишель» на якоре — блестящий новой краской и готовый к новому плаванию.

Капитан Верн ступил на мостик своего корабля походкой старого морского волка — шутка ли, он за месяц два раза пересек океан и сделал много тысяч миль на самом большом судне в мире... Но, когда он поднял на мачте свой флаг — трехцветный, со звездой, — он вдруг почувствовал, что «Сен Мишель» не может сравниться ни с одним парусником или пароходом земного шара, потому что это был его корабль.

«Теперь, когда я сижу за своим письменным столом, — записал он, — мое путешествие на «Грейт Истерне» и дивная Ниагара могли бы показаться мне сном, если бы передо мною не лежали мои путевые заметки.

Нет на свете ничего лучше путешествий!»

10

Империя доживала свои последние дни. Гнев народа, как бушующее пламя, охватывал Париж и всю Францию. Любой внешний толчок мог опрокинуть картонную постройку, которую бездарный император возводил двадцать лет.

...Германские войска, вооруженные до зубов, ворвались во Францию, грабя и убивая на своем пути мирное население. Французская армия в 250 тысяч человек, плохо вооруженная, руководимая неспособными генералами, с бездарным императором во главе, должна была остановить прусскую военную машину, насчитывавшую 600 тысяч солдат.

В соответствии с обычным порядком, принятым в империи, в первые дни войны все поражения именовались победами. Однако очень скоро Франция узнала правду...

Все вокруг стало иным, и писателю казалось, что он сам стал другим человеком. В эти страшные дни далекими и смешными показались его наивные мечтания о счастье всего человечества, о машинах — верных слугах человека, облегчающих его труд, о науке, бесконечно движущейся вперед, о братстве великих народов. Кончалась страшная эпоха безумия и позора Франции — годы империи. Но что ждало французский народ в будущем?

В свои сорок два года Жюль Верн, не проходивший военной подготовки, не подлежал призыву в действующую армию. Зачисленный в резерв, он был направлен в береговую стражу и получил назначение командиром военного корабля «Сен Мишель», базирующегося на порт Ле Кротуа.

Да, это был его старый «Сен Мишель», реквизированный правительством и превратившийся ныне в боевой корабль! А его база, «порт Ле Кротуа», была все та же рыбачья деревушка, где он знал в лицо каждого жителя! Но теперь он был не капитан, а «командан Верн», стоящий во главе грозного экипажа из двенадцати ветеранов Крымской войны, вооруженного тремя кремневыми ружьями и медной пушкой «величиной с пуделя». И на него, на его корабль и экипаж была возложена важная стратегическая задача: охранять побережье Нормандии и Фландрии и защищать бухту Соммы от нападений прусских рейдеров...

Жюль Верн следил за событиями молниеносной войны с яростью и тоской в сердце. Косоглазый император позорно капитулировал при Седане вместе со всей своей армией и пушками. Париж, осажденный немцами, после пяти месяцев героической обороны, не получая помощи извне, был сдан командованием. Одна из крупнейших битв разыгралась под стенами Амьена, где немецкий генерал Мантейфель разгромил французскую Северную армию, вновь сформированную для освобождения Парижа. Наконец пришла весть, что город, где укрылась от бедствий войны семья писателя, пал; только старая цитадель с одиннадцатью офицерами и четырьмястами солдат несколько дней оказывала героическое сопротивление сорокатысячной прусской армии.

Да, писатель любил свою страну, ее лазурное южное побережье, ее туманный север, любил Париж — сердце Франции, где он провел свою молодость и где стал знаменитым писателем. Любил шумный Нант с лесом корабельных мачт в порту, любил тихий старый Амьен, широко раскинувшийся в прекрасной долине Соммы. Но теперь Франция — униженная, но не сломленная, проданная, но не побежденная — стала ему еще ближе, еще дороже. Две цветущие французские провинции, Эльзас и Лотарингия, перешедшие под власть Германии, контрибуция в пять миллиардов франков — вот плата за слабость и неспособность правительства, за предательство генералов и министров, за годы империи... Пять миллиардов! Сколько добра можно было бы сделать на эти деньги, даже на одну десятую этой суммы!

Только весть о перемирии освободила Жюля Верна от плена береговой стражи. Она застала его все там же, в Ле Кротуа, но лишь 10 декабря ему удалось пробраться на несколько дней в Амьен, успокоить напуганную Онорину и отправить ее вместе с детьми в Нант. Через два дня после заключения перемирия Жюль Верн прибыл в Париж. Ведь в Париже были его друзья — Груссе, Реклю, Мишель, а их жизнь в этот великий и страшный год была неразрывно связана с Парижем и Францией...

Жюль Верн видел немецкие войска, вступившие в Париж 1 марта и занявшие Елисейские Поля и пространство от правого берега Сены и улиц предместья Сент-Оноре до площади Согласия. Но ему довелось присутствовать и на другой церемонии.

...Утром 28 марта 1871 года Париж проснулся в ярком сиянии солнца. На улицах колыхались знамена и двигался океан людей под ружьем. На древках знамен были надеты красные фригийские шапочки, символизирующие свободу, а ружья солдат украшены красными лентами.

На Гревской площади, перед зданием парижской городской думы, была возведена эстрада, на которой был водружен бюст Республики, украшенный красной перевязью. Сто батальонов Национальной гвардии выстроились на площади, а за ними колыхались бесчисленные толпы парижан. В воздухе развевались шелковые знамена — красные и трехцветные, но все перевязанные красными лентами, символизирующими победу народа. Глухо били барабаны; среди них выделялся бой двух больших барабанов Монмартра — тех, что выбивали тревогу в ночь вступления немцев в столицу и утром 18 марта, в день восстания пролетариата, будили парижан.

Затем на трибуны вышли избранники народа, члены совета Коммуны, все тоже с красными шарфами через плечо, чтобы принять на себя власть, переданную им Коммуной города Парижа. Заиграли рожки, когда они приносили присягу на верность народу. Тяжелый рев пушек приветствовал революцию. Не было речей — только крик: «Да здравствует коммуна!», да «Марсельеза», которая, как птица, летела над Парижем...

Как не походили эта церемония, эти флаги, освещенные солнцем, эта поющая толпа на провозглашение Второй республики, которое Жюль Верн видел в день своего приезда в Париж четверть века назад! Неужели его сердце могло не дрогнуть в эту минуту? Понял ли он, что на мгновение перенесен в будущее, о котором мечтал, что присутствует при провозглашении первого в мире государства освобожденного человечества?

Если вы хотите описать жизнь великого человека, — начинает сам Жюль Верн биографию капитана Кука, — вы хорошо сделаете, если не будете обходить и мельчайшие черточки, которые вообще, может быть лишены всякого интереса. Однако они нередко приобретают важное значение, потому что обнаруживают следы бессознательных стремлений и бросают яркий свет на характер героя, жизнь которого вы описываете».

Сейчас, когда еще не опубликован архив писателя, не собраны его письма и воспоминания о нем современников, мы можем только по каким-то мелким штрихам, отдельным словам, по биографиям его друзей восстанавливать подлинные факты жизни Жюля Верна — ту подлинную жизнь, которую он целиком вложил в свои произведения. Мы почти ничего не знаем об этом годе его жизни, но он был подготовлен всем предыдущим периодом его биографии, начиная с Сорок восьмого года, и наложил отпечаток на вторую половину его жизни, на его творчество. Иные страницы его книг, даже отдельные фразы вдруг открывают нам жизнь его сердца в эти дни — так иногда при мгновенном блеске молнии можно разглядеть очень мелкие подробности, невидные даже в яркий полдень.

Встречался ли он в это лето со своими друзьями? Мы не знаем этого. Но бесспорно одно: их всех объединял Париж.

Паскаль Груссе занял руководящую роль в новом правительстве. Он был делегатом внешних сношений, то есть ведал всеми иностранными делами Коммуны.

Элизе Реклю, отрицавший всякую власть и верный своим убеждениям, отказался быть делегатом Коммуны. Но он был предан ей до конца: сначала помогал Надару организовывать воздухоплавательный парк, а потом сражался, как простой солдат, с версальцами.

Луиза Мишель с первого же дня стала рядовым бойцом Коммуны — в солдатском мундире, с ружьем в руках.

...Один из биографов Жюля Верна, Шарль Лемир, рассказывает, что в 1875 году в одной из жалких хижин «поселенцев Новой Каледонии» он обнаружил на стене портрет писателя, по-видимому вырезанный из какого-то журнала. Лемир не говорит, что это за хижины, но мы знаем, что это поселок сосланных коммунаров. И ясно становится, что Жюль Верн был дорог героям первой в мире пролетарской революции, что они любили его как близкого по духу человека и не забывали о нем в горчайшие годы каторги и ссылки.

11

— Дом мсье Верна? О, это совсем близко от вокзала! Вы пойдете налево, вдоль железнодорожной выемки, до второго перекрестка...

— Жюль Верн? Кто же не знает самого знаменитого гражданина Амьена! Он живет близ вокзала, на больших бульварах, что проложены вокруг города на месте снесенных укреплений...

— Адрес Жюля Верна? Лонгевилльский бульвар, дом помер сорок четыре, на углу улицы Шарля Дюбуа...

Да, знаменитый писатель, находящийся в зените своей славы, вдруг неожиданно для всех покинул Париж и поселился в глухом провинциальном городке. Он купил дом — первый собственный дом в его жизни! Теперь только для жителей Амьена он был живым, реальным человеком с плотью и кровью; для всего же мира он стал Великим Неизвестным, или Великим Мечтателем, путешествующим где-то по стране Необыкновенного.

В самом деле, почему живой, общительный балагур внезапно превратился в затворника, живущего в провинциальном Амьене, как на необитаемом острове?

Переселение Жюля Верна в Амьен было бегством ог Третьей республики, которая оказалась еще более реакционной, чем наполеоновская империя, «республикой без республиканцев». Это бегство было, во всяком случае в первые годы, чем-то вроде внутренней эмиграции на необитаемый остров.

Идеи великого 1848 года были идеями его юности. Переворот и тирания Наполеона сделали его фанатическим поборником свободы, врагом всего старого, порабощающего человечество, тянущего его назад: монархии, сословий, милитаризма.

Его знаменем стала Наука с большой буквы, которая, по его убеждению, сама собой, преодолевая лишь косные силы природы, создаст мир будущего. Писатель еще не знал и не видел других сил для его завоевания.

Первые годы пребывания Жюля Верна в Амьене были для него временем подавленного настроения, разочарований и горестных раздумий.

В его памяти вставал великий Сорок восьмой год, расцвет его творчества, полного, быть может, и наивного, но такого радостного оптимизма; Коммуна, возникшая на черном фоне реакции как великолепная вспышка пламени...

Весь этот свет, огонь и радость ушли вместе с ветром, который, как холодный борей древних греков, оледенил мир вокруг писателя.

Где-то далеко были его друзья, унесенные этим ветром. Элизе Реклю, великий ученый, прославленный во всем мире, скитался где-то на чужбине. Луиза Мишель томилась в смертельной ссылке в Новой Каледонии. Паскаль Груссе, бежавший с каторги, поселился в Англии. Где-то далеко был Надар. И еще дальше — юность, полная веры и прекрасного энтузиазма.

Что оставалось ему? Только работа, которая с этого времени и стала главным содержанием его жизни.

Весь нерастраченный жар души, все накопленное за многие годы, все мысли, которые он хотел передать будущим поколениям, писатель вкладывал в свои книги.

В эти годы Жюль Верн писал необыкновенно быстро, словно боясь утерять какой-то найденный секрет. Нередко он начинал сразу несколько романов, бросал один, переходил к другому, снова возвращался... Все это походило иногда на поиски утраченной молодости...

Франко-прусская война и Парижская коммуна были теми событиями, которые всколыхнули Жюля Верна и заставили его пересмотреть свое мировоззрение. Война развеяла его пацифистские иллюзии об интернационале ученых, без помех и борьбы создающих светлый, справедливый мир. В дни Коммуны он увидел гигантские силы, таящиеся в народе. И писатель понял несбыточность своих наивных утопических упований на возможность мирного разрешения социальной проблемы фантастическими завоеваниями науки и техники.

Вот почему среди многочисленных романов, написанных Жюлем Верном после отъезда в Амьен, почти нет романов научно-фантастических. Романы географические сохраняют свое место, но к ним теперь присоединяются в значительном числе социальные и историко-социальные романы. При этом элементы социальной сатиры становятся порою весьма заметной стороной произведений Жюля Верна и иногда даже приводят к появлению романа-памфлета, романа-утопии.

Слово «утопия» по-гречески означает: «место, не существующее нигде». Так назвал свой роман-трактат об идеальном государстве Томас Мор. Это слово сделали своим знаменем социалисты-утописты. Под этим знаменем всю жизнь сражался с жестокой действительностью Жюль Верн.

Современной утопией можно назвать роман «Таинственный остров», завершающий его знаменитую трилогию, первую и вторую части которой составляют «Дети капитана Гранта» и «Двадцать тысяч лье под водой».

В этой книге рассказано об идеальной трудовой коммуне на неизвестном острове Тихого океана, которую основала группа потерпевших крушение, давших острову славное имя «Остров Линкольн» и принявших гордое название колонистов — колонистов нового мира будущего.

Трилогия — вершина творчества Жюля Верна. В ней он достиг наивысшего художественного мастерства, создал яркие образы положительных героев, наиболее ясно выразил свое мировоззрение, полное социального оптимизма.

В первом романе Жюль Верн показал мир колониального угнетения, во втором — борца против этого гнета, капитана Немо, в третьем — воплощение своей мечты о будущем. В единстве этих трех тем и содержится секрет единства трилогии.

Не раз возвращался Жюль Верн к этой, быть может, наиболее любимой им теме: идеальному городу-государству, воплощающему в себе самые затаенные мечты писателя.

Но опыт Коммуны показал Жюлю Верну, что не может быть идеального строя, пока существует капитализм, готовый с самым свирепым ожесточением обрушиться на любую попытку народа осуществить социалистические идеалы.

Наиболее полно свое гуманистическое, быть может, несколько наивное мировоззрение Жюль Верн выразил в романе, написанном в 1879 году, — «Пятьсот миллионов бегумы».

Роман этот — воспоминание о франко-прусской войне и в то же время картина будущего.

Героями своего нового романа Жюль Верн сделал мечтателя-ученого доктора Саразена и его антагониста — ученого-капиталиста профессора Шульце.

Вдали от европейских бурь, в Соединенных Штатах, где когда-то Роберт Оуэн и икарийцы создавали свои коммуны, на берегу Тихого океана, доктор Саразен, наследник миллионов индийской княгини, строит идеальный город Франсевилль. «Мы сделаем гражданами нашего города честных людей, которых душит нужда и безработица, — говорит он. — У нас же найдут убежище и те, кого чужестранцы-победители обрекли на жестокое изгнание. У нас изгнанники, добровольные и невольные, найдут применение своим способностям, своим знаниям; они внесут в наше дело духовный вклад, более драгоценный, чем все сокровища мира. Мы построим прекрасные школы, которые будут воспитывать молодежь, руководствуясь мудрыми принципами высокой морали, умственной и физической культуры, и это обеспечит нам в будущем здоровое, сильное и цветущее поколение».

План этого идеального города принадлежит самому Жюлю Верну, воплотившему в нем самые гуманные, самые передовые идеи Сен-Симона, Фурье, Кабе о городах будущего. А в словах его об изгнанниках «добровольных и невольных» легко угадать затаенную мысль о судьбе мучеников Парижской коммуны. Ведь среди четырнадцати тысяч заключенных и изгнанных коммунаров были его Друзья.

Второй герой романа, профессор Шульце, — олицетворение свирепых сил, которые Жюль Верн не мог назвать, сил, которые мы именуем капитализмом. Урвав половину наследства Саразена, профессор Шульце рядом с Франсевиллем строит «идеальный город» капитализма — чудовищный военный завод с тюремной дисциплиной, где все поставлено на службу разрушению. С какой ненавистью говорит Шульце о строителях утопического города, с какой жестокой радостью мечтает он о массовых убийствах ни в чем не повинных мирных жителей, женщин и детей! В своих арсеналах он накапливает невиданные снаряды — своего рода атомные бомбы XIX века, «способные охватить пожаром и смертью целый город, объять его со всех сторон бушующим неугасимым огнем». И в самом сердце своего Стального города, на вершине циклопической Башни Быка, словно символ «творческих сил» капитализма, он ставит чудовищную пушку, направленную на Франсевилль. Один ее выстрел должен наполнить город огнем и смертью и превратить в трупы сто тысяч человек!

Но центральная фигура романа не Саразен и не Шульце. Ведущий образ книги — молодой француз, инженер-эльзасец Марсель Брукман. Марсель — это мечта Жюля Верна о поколении завтрашнего дня. Недаром он сделал его ровесником своего сына Мишеля. Смело, бесстрашно проникает Марсель в самое логово зверя, чтобы выведать страшные тайны Стального города. Но он думает не о том, чтобы уничтожить город капитализма, а мечтает овладеть им, сочетать мирные стремления жителей Франсевилля с промышленным могуществом Стального города, изготовлять на его заводах не пушки и другие орудия истребления, а сельскохозяйственные машины и промышленное оборудование.

Будущий мир должен опираться не на мечту, а на реальное могущество техники и промышленности капитализма, утверждает Марсель Брукман.

И Жюль Верн всем ходом событий в романе подтверждает: да, он прав! «Франсевилль благоденствует и процветает. У него нет завистников, ибо он наслаждается заслуженным счастьем, а его сила внушает уважение всем любителям бряцать оружием на чужой территории», — эта фраза заключает книгу.

12

В эти же годы Жюль Верн написал свой, быть может, лучший географический роман — «Вокруг света в восемьдесят дней». Главу за главой, по мере того как они появлялись из-под его пера, писатель печатал отдельными фельетонами в газете «Тан» с начала 1873 года. Писатель не придавал большого значения своему новому произведению: он не ставил и не решал в нем никаких новых проблем, не пытался создать необыкновенных героев, не покорял, хотя бы и в воображении, непобежденные стихии. Для него это был еще один роман-путешествие.

Но неожиданный успех романа нарастал, словно снежная лавина. Парижане спорили о будущих приключениях Филеаса Фогга, а корреспонденты американских газет посылали на родину каблограммы с маршрутом путешественников. Эксцентричный Филеас Фогг (Филеас — великий путешественник Древней Греции, а Фогг — по-английски «туман», символ Британии), великолепный Паспарту (по-французски «пройдет повсюду», пройдоха), глуповатый, но исполнительный сыщик Фикс стали всеобщими любимцами. Когда путешественников отделяла от цели только Атлантика, ажиотаж достиг апогея: американские пароходные компании засыпали автора романа телеграммами, предлагая огромные суммы только за то, что Филеас Фогг выберет для своего последнего рейса судно их компании. Это поставило Жюля Верна в такое затруднительное положение, что он вынужден был заставить своего героя купить корабль, чтобы не быть обязанным своим успехом никому!

Параллельно с опубликованием романа Жюль Верн вместе с драматургом Адольфом д’Эннери переделывал его в пьесу. Занавес театра «Порт Сен-Мартен» взвился 8 ноября 1874 года. Взорам изумленных зрителей предстало феерическое зрелище — поистине постановщики не стеснялись расходами: по сцене шествовал слон, плясали на хвостах ядовитые кобры, бегали краснокожие, потрясая револьверами, и, наконец, — верх эффекта! — индийская красавица готовилась взойти на костер!..

Правда, спектакль слишком явно напирал на внешние эффекты, но зато какой успех! Любой капиталист мог быть уверенным в художественных достоинствах спектакля, давшего в первый день 8037 франков, а за пятнадцать дней обеспечившего сбор в 254 019 франков!

Отныне популярность Жюля Верна перехлестнула границы литературы. Еще бы, ведь он сравнялся в славе с министрами: за него принялись карикатуристы. Его старый друг карикатурист Жилль в журнале «Эклипс» изобразил его в виде повара, вращающего земной шар на вертеле наподобие цыпленка. В «Шаривари» Жюль Верн был превращен в акробата, жонглирующего глобусом.

— Между нами, скажи: это успех? — спросил Жюль одного своего друга.

— Успех? — гласил саркастический ответ. — Нет, это просто счастье.

Но наряду с этим внешним взрывом популярности можно проследить, как ширилось всемирное признание замечательного писателя. Если бы Жюль Верн был полководцем, то мог бы на карте полушарий отмечать одну за другой завоеванные им страны, начиная с России и кончая Персией и Аргентиной. Французская академия работает медленно, но и она наконец заметила роман «Двадцать тысяч лье под водой». В августе 1872 года Жюль Верн получил извещение, что его «Необыкновенные путешествия» удостоены Большой премии Французской академии. Это была высшая награда, за которой могло следовать только «бессмертие». Не то бессмертие, которое завоевал сам писатель, но избрание его в число «бессмертных» членов академии. А ведь со дня выхода в свет первого романа серии «Необыкновенные путешествия» не прошло и десяти лет!

Герои Жюля Верна странствовали по всему земному шару, а слава их создателя шествовала за ними по пятам. Герои эти были не завоевателями, колонизаторами или торговцами, но смелыми открывателями, вдохновенными учеными, борцами против тирании всяческого угнетения — национального, расового, социального — и фанатическими апостолами свободы. Они были близки простым людям всего мира.

В эти годы бесконечно расширяется вселенная писателя. В книгах, написанных после падения Второй империи, мы встретимся с изображением венгерской революции 1848 года, тайпинского движения в Китае, восстания индийского народа против английского владычества, с мятежом Джона Брауна и войной Севера против Юга в Америке за освобождение и равноправие негров. Жюль Верн рассказал о колониальном рабстве в Африке и Южной Америке и о нравах миссионеров, о захватнической войне Англии против народа Новой Зеландии, о восстании греков против турецкого ига, о русском революционном движении... Такова была широта кругозора французского писателя и тематика его «Необыкновенных путешествий»!

Сейчас, по прошествии многих десятилетий, нам приходится с большим трудом расшифровывать разбросанные по страницам книг Жюля Верна намеки, говорящие о его,политических взглядах, о его мечтах о светлом будущем освобожденного от всех цепей человечества. Но современники писателя, близкие к революционному движению, мечтавшие о социальном равенстве, принадлежавшие к лагерю демократии и ненавидевшие, как и сам Жюль Верн, корыстный и жестокий буржуазный строй, отлично понимали его с полуслова. Вот почему писательская слава Жюля Верна выросла так стремительно, подобно вспышке электрического света.

13

В глазах всего мира Жюль Верн, добровольно похоронивший себя в амьенской глуши, очень скоро превратился в «путешественника, который никогда не покидает своего кабинета». Сам писатель охотно поддерживал эту легенду. И все же каждую весну в нем просыпалась неукротимая тоска по морю, и каждое лето он покидал свое почти отшельническое уединение и отправлялся в Ле Кротуа.

Маленький «Сен Мишель», превратившийся в грозный военный корабль, покинул своего хозяина: он был сожжен пруссаками во время перемирия. После войны усилиями Сандра, Альфреда и все того же старого плотника из Ле Кротуа был рожден новый «Сен Мишель», получивший, как коронованная особа, прозвище «Второй». Он так же верно служил своему хозяину, каждый год храбро отправляясь в открытое море.

Но Жюля Верна обуревали гордые замыслы. Он мечтал уже не о каботажных плаваниях, но о далеких путешествиях. Наряду с людьми такими же героями его романов все чаще становились корабли: яхта «Дункан» лорда Гленарвана, «Форвард» капитана Гаттераса, «Наутилус», шлюп «Благополучный», построенный колонистами острова Линкольн своими руками, даже «Анриетта», купленная Филеасом Фоггом, — сколько любви вложил Жюль Верн в описание этих — таких различных — кораблей! Ведь каждый из них был его собственным судном, хотя бы в мечтах, и каждым из них командовал капитан Верн.

И когда грянул час славы и золотой дождь обрушился на плечи писателя, сделав возможными самые затаенные мечты, только одно магическое слово «корабль», как и в детстве, волновало его. Ведь в своем кабинете он бережно хранил потрепанный журнал, где на первой странице каллиграфическим почерком было выведено: «Судовладелец и капитан Жюль Верн».

Жюль был терпелив: он ждал, он присматривался, он выбирал. И случай наконец представился — и какой случай!

...Это была одна из лучших в мире яхт, построенная по заказу бельгийского короля Леопольда I и только из-за его смерти перешедшая в другие руки. Корабль был настоящим красавцем. Построенный в Нанте, родном городе Жюля Верна, прославленными инженерами-судостроителями, он имел железный корпус длиной в 53 метра, и его водоизмещение равнялось 67 тоннам. Белая, сильно наклоненная назад труба и две мачты придавали ему необыкновенное изящество. Паровая машина мощностью 25 сил позволяла развивать скорость 9-11 узлов (17-20 километров в час). Кают-компания была отделана красным деревом, остальные каюты — светлым дубом.

— На этом судне мы сможем совершить путешествие вокруг света, — сказал Жюль своему брату, когда они осматривали новое приобретение. Жюль Верн вступил во владение кораблем в 1876 году и дал ему название «Сен Мишель III». Первые годы корабль «капитана Верна» делал только каботажные рейсы. Позже, когда место на мостике занял капитан Оллив, старый земляк писателя, плавания стали более далекими. «Сен Мишель» крейсировал у берегов Португалии, Испании, Бельгии, Голландии, Англии, Шотландии, Ирландии, Дании, Швеции, Норвегии, даже Исландии. «Великий романтик на море», обычно писали газеты, и каждый маленький порт надеялся, что корабль Жюля Верна его посетит...

Когда-то писатель использовал морские путешествия для работы. Теперь на борту своей яхты он лишь отдыхал и мечтал, зная, что в тишине кабинета его ждет старая конторка, стопка аккуратно нарезанной бумаги и связка тонко очиненных карандашей.

В 1884 году Жюль Верн впервые почувствовал себя очень усталым. Нужно было сделать большой перерыв в работе. Прогулка вдоль побережий не казалась уже достаточной, большие моря и дальние страны снова, как в юности, стали манить стареющего писателя. Ему только что исполнилось пятьдесят шесть лет; еще не поздно было совершить кругосветное путешествие.

Плавание это превратилось в ряд триумфов. В честь знаменитого писателя местные власти устраивали приемы и чествования, высылали за ним экипаж, украшенный цветами, говорили речи и произносили тосты. Изрядно утомленный путешественник спешил к Суэцкому каналу, но каждый город Европы и Африки желал его видеть. Пройдя через Гибралтар, корабль долго блуждал по средиземноморским портам, пока наконец не добрался до Италии. В Чивита-Веккья писатель решился на время покинуть свой корабль и побывать в Риме, Флоренции и Венеции. Венецианцы устроили ему встречу, похожую на фантасмагорию. Город был иллюминован, балконы и карнизы — украшены светящимися транспарантами. «Эввива Джулио Верне!» — кричала толпа. Маленькая девочка поднесла герою празднества лавровый венок...

Однако внезапно заболела жена писателя, сам он чувствовал себя очень плохо, и муж и жена решили возвратиться в Амьен по железной дороге. Путешествие было прервано — на время. Писатель никак не предполагал, что это его плавание будет последним...

...8 февраля 1885 года, в день рождения Жюля Верна, в доме на Лонгевилльском бульваре был устроен костюмированный бал. У входа висела большая афиша «Гостиница для путешественников вокруг света. Разрешается бесплатно пить, есть и танцевать». Хозяин был одет трактирщиком, хозяйка — трактирщицей; они несли огромный котел с вареными овощами и большими ложками раздавали угощение желающим. На галерее был организован настоящий великолепный буфет. Гости были одеты китайцами, русскими, неграми, американцами, шотландцами, турками, арабами, испанцами, индийцами... Все народы мира окружали творца «Необыкновенных путешествий»!

И, однако, Жюль Верн не чувствовал себя счастливым. «Моя жизнь заполнена, — писал он в одном письме, — для скуки не остается места. Это почти все, чего я желаю». Что означает это загадочное «почти»?

Это написано в разгар суматохи, последовавшей за постановкой пьесы «Вокруг света в восемьдесят дней».

Видимо, не так легко давалось «амьенскому отшельнику» его вынужденное одиночество. И если Амьен был для него необитаемым островом, где он хотел укрыться от бушующего океана реакции, то рев этой свирепой бури все время стоял у него в ушах...

Конечно, Жюль Верн не остался тем прекраснодушным мечтателем, каким был четверть века назад. Он мог еще сказать: «Добро уже не безоружно, за него сражалась Парижская коммуна!» Но он помнил: мертвые коммунары молча спят во французской земле, а живые гибнут в Новой Каледонии или изгнаны из родной страны и рассеяны по всему свету...

Что мог он сделать один в этой «республике без республиканцев»? Что он противопоставит программе победившей буржуазии, откровенно провозгласившей: «Обогащайтесь, господа!»

Слово «республика» было запретным. Даже когда в конституции было записано, что Франция является республикой, этот параграф прошел большинством лишь в один голос. Президентами были монархист Мак-Магон, бывший маршал Наполеона III, и республиканец Карно, торговавший орденами и вынужденный вследствие этого выйти в отставку. За власть боролись три монархические партии: легитимисты во главе с графом Шамбор, внуком Карла X, орлеанисты, выдвигавшие своим претендентом на трон графа Парижского, внука Луи-Филиппа, и бонапартисты. Их влияние оспаривала партия людей, гордо именовавших себя «оппортунистами». В эти годы на весь мир прогремело слово «панама» — скандальная спекуляция акциями Панамского канала, в которой оказались замешанными министры, сенаторы, депутаты и другие высокопоставленные деятели Франции, уличенные во взяточничестве, мошенничестве и воровстве...

В эти годы Жюль Верн пишет три романа: «Матиас Шандорф» — о венгерском революционере, борющемся за свободу своей родины, «Север против Юга», посвященный междоусобной войне в Соединенных Штатах за освобождение негров, и «Путь во Францию».

Наталис Дельпьер, герой последней книги, простой французский солдат. Но он не только патриот своей родины. Подобно Лафайету, герою Великой французской революции, он сражался в Америке на стороне восставших, «видел генерала Вашингтона — гиганта ростом в 5 футов 11 дюймов, с большими руками, большими ногами, в голубом мундире с лосиными отворотами и черной кокардой на шляпе», как с величайшим уважением к герою освободительной войны рассказывает сам Дельпьер. Он участвовал в бою при Йорктауне, где лорд Корнуэлс, английский главнокомандующий, сдался Вашингтону вместе со всей армией. Позже Наталис Дельпьер, уже в рядах французской армии, принимал участие в знаменитой битве при Вальми, решившей судьбу молодой республики...

Разве мог Жюль Верн в эти тяжкие годы яснее выразить свои политические взгляды, чем он сделал это в своих книгах?

В эти же годы вспыхнула ослепительным светом звезда прославленного генерала Буланже.

«Бравый генерал» — звали его солдаты, среди которых он был популярен за то, что, будучи военным министром, улучшил питание армии, запретил смотры по воскресеньям и разрешил праздничные отпуска. Во французской энциклопедии он очень деликатно характеризован несколько иначе: «всеобщий любимец, и французских женщин в особенности». Но особенно бравым генералом он не был, хотя участвовал в нескольких колониальных войнах и во время франко-прусской войны был в войсках, оборонявших Париж. Зато он был хорошим администратором и укрепил французскую армию, введя усовершенствованные лебедевские винтовки и мелинитовые снаряды.

Все недовольные существующим порядком объединились, сделав его политической фигурой. По всей стране распространялись портреты Буланже и стихи, написанные в честь «генерала-рыцаря». В нем видели «мстителя немцам за поражение Франции» и «спасителя отечества». Обманутые его громкими фразами, к буланжистам, его сторонникам, примкнули даже некоторые крайне левые. Но на самом деле Буланже втайне готовил на деньги крайней монархистки герцогини Юзес восстановление режима Наполеона III, с графом Парижским в качестве президента.

«Любезному рыцарю» очень нравилась отведенная ему роль, которую он играл несколько театрально. Тайно он посещал Париж, где появлялся в синих очках, сильно прихрамывая и опираясь на суковатую палку... Но генерал был боязлив: он не решался открыто объявить свою политическую программу, остерегался решительных действий и не смел произвести государственный переворот. Больше того — он не отличался и личной храбростью: когда премьер-министр Флоке, глубоко штатский человек, вызвал его на дуэль и тяжело ранил воинственного «бравого генерала», не умевшего даже держать в руке шпагу, вся популярность Буланже исчезла, растаяв словно туман под лучами утреннего солнца!

И вот в эти смутные дни, наперекор темным закулисным махинациям прожженных парламентских дельцов, Жюль Верн впервые вступил на политическую арену, выдвинув свою кандидатуру в муниципальные советники города Амьена, ставшего его второй родиной!

Какую политическую программу мог выдвинуть знаменитый писатель, которому исполнилось шестьдесят лет? И читатели его книг, и избиратели — а они тоже были его читателями — знали, что он не с монархистами и не с оппортунистами. Но выборы не были национальными: это были выборы в «коммуну города Амьена», по французской терминологии. И Жюль Верн выступил со своей собственной политической платформой, которую он озаглавил: «Амьен — идеальный город»...

За несколько лет до этого Жюль Верн напечатал брошюру под тем же названием. Это был доклад, сделанный им в Амьенской академии — старейшем научном обществе Пикардии. Позже все свои идеи о городах будущего он изложил в романе «Пятьсот миллионов бегумы», где в образе города-сада Франсевилля он воплотил свои самые затаенные мечты.

«...Утопая в зелени олеандровых и тамариндовых деревьев, город живописно раскинулся у подножия Каскад-Маунта, купая свои одетые в мрамор набережные в мягко набегающих волнах Тихого океана... Путешественника, очутившегося в этом городе, вероятно, поразили бы необыкновенно цветущий вид жителей и какое-то праздничное оживление, царящее на улицах...

...Для получения права жительства в Франсевилле необходимо представить рекомендацию или отзыв, иметь любую полезную профессию, связанную с какой-либо областью промышленности, науки или искусства, и дать обязательство соблюдать законы города. Праздное существование в Франсевилле не допускается...»

Со скрупулезной точностью, столь характерной для французских утопистов, Жюль Верн в десяти параграфах формулирует основные принципы, по которым создан этот город будущего. Он регламентирует разбивку цветников и газонов перед домами, число этажей, материал (полый кирпич, бывший новинкой в те годы), устройство крыш и фундамента, расположение кухни и хозяйственных помещений, число лестниц и лифтов, планировку и отделку комнат (керамическими плитками), даже мебель, драпировки и постельное белье...

Столь же тщательно разработана и общая планировка города — ширина улиц и бульваров, расположение скверов, «украшенных копиями скульптур великих мастеров, пока художники Франсевилля не создали своих произведений, достойных этих великих творений», музеи, библиотеки, школы, спортивные площадки, городские прачечные, больницы, профилактические медицинские пункты.

«Нет нужды говорить, — утверждает писатель, — что дети с четырехлетнего возраста в обязательном порядке приучаются к физическим и умственным упражнениям, которые развивают их телесные и духовные силы. Их приучают к такой безукоризненной чистоте, что пятно на платье считается у них настоящим позором...»

В романе «Пятьсот миллионов бегумы» годом основания Франсевилля назван 1872 год, хотя писалась книга в 1879 году. Если бы осталась жить Парижская коммуна и Франция превратилась в федерацию коммун, как мечтали друзья писателя Паскаль Груссе, Луиза Мишель, Элизе Реклю, подобными Франсевиллю городами расцвела бы родина писателя в следующем же году после великого семьдесят первого...

Все это были лишь утопические мечты. Могли ли они стать политической программой в захолустном Амьене, живущем еще монархическими традициями королевской Франции, в городе, где решающую роль играли буланжисты, открыто готовящиеся к въезду в столицу графа Парижского на белом коне? Кто из землевладельцев, фабрикантов, торговцев, имевших избирательные права в Амьене, мог поверить в политическую программу, ставящую перед народом задачу построить Город Солнца?

Жюль Верн был живой достопримечательностью Амьена. Но как политический деятель?.. У него не было ни врагов, ни даже противников. Над ним просто смеялись. И на муниципальных выборах в мае 1888 года шестидесятилетний писатель потерпел поражение. Но, может быть, это было к лучшему? Это было крушение еще одной, и, вероятно, последней иллюзии...

Амьенская жизнь Жюля Верна была совсем иной, чем в столице, где он знал весь Париж. Стареющий писатель жил очень уединенно, вдали от центра, на самой окраине.

Массивный двухэтажный дом выходил своим фасадом на широкий двор. Позади дома лежал сад, тянувшийся вдоль Лонгевилльского бульвара. Высокая каменная стена отгораживала сад от взоров прохожих. Для того чтобы попасть в дом, нужно было или позвонить в большой медный колокол у главного входа, или войти в маленькую калитку со стороны улицы Шарля Дюбуа.

Посетителю, входящему со двора, нужно было пройти через большую оранжерею и через просторную гостиную с широкими окнами, чтобы попасть в кабинет писателя.

Кабинет этот помещался во втором этаже большой круглой башни, возвышавшейся над одним из углов дома. Обстановка его была простой: узкая железная кровать, тяжелое кожаное кресло, большой круглый стол и старенькая конторка, за которой были написаны почти все романы Жюля Верна. Украшением комнаты были два бюста на каминной полке: Мольера и Шекспира.

Дверь налево вела из кабинета в библиотеку. На простых полках теснились тысячи книг, на стенах в строгом порядке были развешаны портреты знаменитых ученых и путешественников, а в отдельном шкафу помещались переводы сочинений Жюля Верна: сотни томов разного формата на многих языках мира. У окна стоял очень старый рояль, ровесник дней Великой французской революции.

День старого Жюля Верна был строго размерен, и раз заведенный порядок никогда не нарушался. В пять часов утра — и летом и зимой — он уже был на ногах. Легкий завтрак, всегда один и тот же: немного фруктов, сыр, чашка шоколада — и писатель уже за своей старой конторкой. В восемь часов в первом этаже начиналось движение — это вставала жена писателя. В девять часов супруги садились за утренний завтрак. После завтрака Жюль Верн уже не писал ничего нового, лишь начисто переписывал свои черновики, отвечал на письма, принимал посетителей.

Когда морской колокол на дворе отбивал восемь склянок, сигнализируя о наступлении полудня, Жюль Верн брал шляпу и, какова бы ни была погода, выходил на прогулку.

Он шел, сильно хромая, тяжело опираясь на палку — тоже своего рода достопримечательность: это был подарок группы английских школьников, поклонников, его «Необыкновенных путешествий», вырезавших на ней свои имена. «Мы очень счастливы, что можем послать Вам эту палку с подписями, которые покажут Вам, каким уважением Вы пользуетесь со стороны многих тысяч мальчиков Великобритании, — писали они в своем письме старому писателю. — У нас, конечно, никогда не бывает денег в кармане. Вы это знаете. Но наш подарок не должен быть оценен по его стоимости. Мы знаем, что для Вас дороже всего большое количество участников нашей складчины...»

От перекрестка писатель поворачивал на улицу Порт-Пари, где некогда находились Парижские ворота средневекового Амьена; затем следовал новый поворот, на улицу Виктора Гюго, и перед ним открывался великолепный силуэт Амьенского собора, чуда готического искусства XIV века. А далеко внизу, как серебро, блестела Сомма, вместе с притоками Арне и Селль образующая многочисленные каналы в нижней части города.

Ровно в половине первого Жюль Верн появлялся в большом зале библиотеки Промышленного общества.

Тут на столе уже лежали приготовленные свежие газеты. И большое кресло, которое никто не смел занимать, было подвинуто: летом — к окну, зимой — к камину.

С карандашом и записной книжкой в руках писатель просматривал газеты, журналы, бюллетени и отчеты разных научных и географических обществ. Иногда раньше, но никогда не позже пяти часов он захлопывал свою записную книжку и кружным путем возвращался домой.

Два раза в неделю Жюль Верн посещал заседания Амьенской академии, действительным членом которой он был. Иногда писатель вместе с женой ходил в театр, но это бывало редко: в пять часов для него уже начинался вечер, в восемь он уже спал.

Эта размеренная жизнь, которая иному показалась бы скучной, была идеальным условием для работы, а работа для Жюля Верна была жизнью.

«У меня потребность работы, — говорил Жюль Верн посетившему его итальянскому писателю де Амичису. — Работа — это моя жизненная функция. Когда я не работаю, то не ощущаю в себе никакой жизни».

Да, работа была для него не только необходимостью, она была его основной жизненной страстью. Именно она и составляет подлинную биографию писателя.

Анекдоты и легенды окружали писателя при жизни, заслоняя от читателей его подлинное лицо. Но он не сердился, не протестовал, только улыбался. Скромный, пожалуй даже скрытный, он никогда не говорил о себе.

Одни считали его неутомимым путешественником, суровым капитаном дальнего плавания. Другие утверждали, что он никогда не покидал родного города и все его романы списаны с книг знаменитых географов и исследователей. Третьи уверяли, что Жюль Верн никогда не существовал, что это просто коллективный псевдоним, под которым пишет целое географическое общество.

И постепенно в умах современников укоренялась легенда о писателе, который только по книгам изучает другие страны и совершает необыкновенные путешествия лишь в мечтах.

После смерти Жюля Верна торопливые биографы из этих легенд сложили историю его жизни.

Каждая страна создала своего собственного Жюля Верна: Франция — легкомысленного балагура, Германия — добросовестного популяризатора, дореволюционная Россия — прекраснодушного мечтателя, Италия — двуличного, хитрого интригана, искателя приключений. Наконец, в последнее время появился предприимчивый деляга — американский Жюль Верн.

И, однако, помимо их всех, существует подлинный Жюль Верн, проживший уже больше столетия (его первое произведение было опубликовано в 1851 году), тот самый, кого Менделеев назвал «научным гением», а Лев Толстой «удивительным мастером», тот, кого десятки ученых, изобретателей, путешественников считали своим вдохновителем.

14

Путешествие по Средиземному морю было последним плаванием Жюля Верна: случайная рана, сделавшая его калекой, тяжелая болезнь, постепенное ослабление зрения приковали писателя к его кабинету в высокой башне. Ему не удалось закончить кругосветное путешествие, но он продолжил его в своих книгах, где всегда был защитником и поборником свободы.

Даже совсем ослепнув, Жюль Верн продолжал работать. Чаще всего он диктовал своим внучкам, иногда писал сам при помощи особого транспаранта, позволявшего ему ощущать расположение строк. И, когда 20 марта 1905 года смерть остановила перо писателя, количество его произведений превысило сто томов.

Но читателям казалось, что старый писатель жив и продолжает работать: ведь каждый год выходили по два тома новых, уже посмертных произведений Жюля Верна. Больше того: он жив для нас и сейчас — ведь его наследство далеко еще не исчерпано и его с гордостью принимают все свободолюбивые люди мира.

Несмотря на то что прошло больше полувека со дня смерти писателя, мы еще мало знаем его творчество, еще не расшифровали до конца глубокий смысл многих его произведений, которые недавно, подобно его французским издателям, считали лишь детским чтением, где «развлечение» соединено «с пользой».

Еще не прочитан по-настоящему поздний Жюль Верн, особенно его посмертные романы. А это важно для того, чтобы развеять еще один миф.

В 1908 году, уже после смерти Жюля Верна, вышел в свет роман «Дунайский лоцман». Герой его, болгарский патриот Сергей Ладко, скрывается от полиции, которая преследует его как участника освободительной борьбы народа против угнетателей. Переодетый Сергей Ладко на одном пароходе с преследующим его полицейским совершает путешествие по Дунаю — от истоков до устья — и вновь встает во главе отряда повстанцев.

Значит, до самого конца жизни старый писатель верил в то, что только активная борьба за свободу даст народам полное освобождение, что нет места в будущем национальному угнетению.

В том же 1908 году был опубликован другой его посмертный роман — «Охота за метеором». В нем Жюль Верн далеко заглянул в будущее, опираясь на великие открытия конца XIX — начала XX века: радиоактивности, рентгеновых лучей, распада атомов, давления света. Словно сквозь мутное стекло, он увидел наш день — зарю атомного века.

«Энергия наполняет Вселенную, — писал он в начале 1905 года, — и вечно колеблется между двумя пределами: безусловным равновесием, достигаемым только при однородном рассеянии энергии в пространстве, и безусловным сосредоточением ее в материи, которая в этом случае была бы окружена абсолютной пустотой. Так как пространство бесконечно, то оба эти предела одинаково недостижимы. Вследствие этого энергия мира находится в состоянии вечного движения... Вещество же вечно уничтожается и вечно восстанавливается. Каждое такое изменение сопровождается излучением энергии и исчезновением соответствующей массы...

Уничтожение материи не обследовано, не выяснено, но тем не менее оно существует. Звук, теплота, электричество, свет косвенно подтверждают это. Все они — лишь следствие освобожденной энергии, рожденной внутриатомными силами.

Установивши все это, стоит лишь освободить небольшое количество энергии, содержащееся внутри вещества, и направить ее в избранную точку в пространстве. Тогда мы получим возможность...»

Мы получили эту возможность, которую Великий Мечтатель видел в своем воображении, только через сорок лет после его смерти.

В романе «Крушение Джонатана», вышедшем в свет уже после смерти писателя, рассказывается история свободной коммуны Либерии, основанной на острове Гост, где-то около мыса Горн, переселенцами, спасшимися после кораблекрушения. Руководитель этих коммунаров, Коуджер, человек необыкновенной энергии, проходит через все стадии иллюзий, которые переживал сам Жюль Верн, и видит их крушение. Но он не теряет веры в будущее, в грядущую победу социализма. Этот герой, развитие характера которого как бы повторяет историю жизни Жюля Верна, в конце перечисляет тех мыслителей, которые оказали огромное влияние на формирование его идей. Это Сен-Симон, Фурье, Оуэн, Кабе. Последним в этом списке стоит имя Маркса. Это имя встречается в книгах французского писателя только один раз и только в произведении, опубликованном посмертно. Обстановка, в которой жил и работал писатель, была такой тяжкой, что он вынужден был подвергать самоцензуре и зашифровывать свои произведения, чтобы передать народу и грядущим поколениям самые заветные мысли.

Жюль Верн не видел путей к достижению того светлого идеала человеческого братства, о котором он мечтал всю жизнь. Оторванный от реального борющегося мира, Он не видел тех сил, которые могли бы сломить ненавистный ему капитализм. Но он страстно верил в эту грядущую победу и своими уже незрячими глазами видел смутные очертания блистающего мира грядущего.

15

Жюлю Верну выпало на долю редкое счастье прожить не одну, а три жизни: одну в действительности, вторую — в воображении современников, третью — в мечтах, воплотившихся в его произведениях.

На библиотечных полках теснятся тысячи книг его предшественников и современников: пергаментные рукописи средних веков, огромные, переплетенные в кожу фолианты XVI и XVII веков, изящные томики XVIII века — «века разума», книги эпохи Жюля Верна. В них рассказано о полетах на крыльях, управляемых аэростатах и воздушных кораблях тяжелее воздуха, о путешествиях по подводным лугам и в недрах нашей планеты, об открытии полюсов и неизвестных стран, об исследовании Луны и других заоблачных миров, населенных странными народами. Но эти книги и манускрипты покрыты вековой пылью, которую очень редко тревожит рука историка литературы или случайного любопытного...

А славы Жюля Верна и в наши дни хватает на то, чтобы отблеск ее озарял оба полушария. Он переведен почти на все языки мира, и его читают, вероятно, больше, чем любого другого писателя.

Творчество французского писателя было очень разнообразно: меланхолическая песня «Марсовые», ставшая на его родине матросской песней, и многотомные научно-популярные сочинения по географии, фарсы и водевили в стихах и утопии о будущем мире, шутливые романы-путешествия, политические памфлеты и лирические дневники. Но в центре внимания читателей стоит, конечно, серия его «Необыкновенных путешествий» и особенно те четырнадцать романов (из шестидесяти восьми), которые объединяются под рубрикой «научно-фантастические». Поэтому обратимся в первую очередь к ним.

...Осенью 1881 года в Париже открылась Первая Всемирная электротехническая выставка.

Каждый вечер с наступлением темноты словно беззвучный взрыв потрясал огромное здание Дворца промышленности, и целый ливень огня обрушивался на выставку. Вспыхивали ряды и гирлянды ламп, зажигались бесчисленные люстры, ослепительным, нестерпимым блеском загорались дуговые фонари, и высокий маяк в центральном зале начинал вертеться, бросая вокруг снопы цветных лучей. Это было целое море света.

Жюль Верн проходил по выставке не как парижанин, но как путешественник, прибывший из другой страны. Когда-то, в годы одиночества, каждый вечер он в воображении сталкивался лицом к лицу с впечатлениями дня, которые словно поджидали его толпой, безмолвно требуя, чтобы он пережил их снова. Теперь все повторялось в обратном порядке: его обступали замыслы, фантазии, мечты — дети его воображения, создания ума, внезапно материализовавшиеся и ставшие весомыми и видимыми. И порой писателю казалось, что он превратился в своего собственного героя и блуждает по страницам своих романов — страницам, выросшим внезапно до размеров целой Вселенной.

...Генераторы электрического тока теснились вдоль южной стены дворца. Они приводили в движение бесчисленные механизмы, восхищавшие и изумлявшие зрителей. В центральном зале, где посредине бассейна стоял маяк, по воде плавала электрическая лодочка, делая, круги. Небольшая модель аэростата, снабженная аккумуляторами, плавно поднималась и опускалась с помощью электричества. Работали электроплуги, электроводокачки и электрифицированные станки. На видном месте красовался «прибор для сверления подземных галерей». Посетители могли узнавать время по электрическим часам, танцевать под звуки электрического фортепьяно «мелограф» и при помощи специальных наушников слушать певцов, выступающих в Большой опере, за несколько километров от выставки. У маленькой будки теснились любопытные, жаждущие «поговорить через проволоку», а в другом углу желающие могли осмотреть целую «квартиру будущего» — с электрическим освещением, телефоном, электрокамином и даже... электрическим утюгом.

Но ведь почти двадцать лет назад доктор Фергюсон зажигал над Африкой свою дуговую лампу, а профессор Лиденброк во время своего подземного путешествия пользовался портативным электрическим фонарем! И разве в романе «Двадцать тысяч лье под водой» не было двенадцатой главы «Все посредством электричества» — вдохновенного гимна великой силе природы?

«Есть двигатель могучий, послушный, быстрый, легкий, поддающийся всевозможным применениям и который неограниченно господствует на всем судне. Все совершается посредством него. Он меня освещает, согревает меня, дает жизнь моим механическим аппаратам. Двигатель этот — электричество...»

Да, задолго до их появления Жюль Верн предсказал электрический мотор и трансформатор, дуговую лампу и лампу накаливания, электропечь, электрические часы, кухню, согреваемую электричеством, электрическое телеуправление, электрозащиту при помощи высокого напряжения — вспомните дикарей в Торресовом проливе, пытавшихся атаковать «Наутилус»...

Но значит ли это, что Жюль Верн был чем-то вроде пророка, предсказывающего будущее и указующего на целое столетие пути науке и технике? Значит ли это, что научная фантастика представляет собой не один из разделов литературы, но особый вид научного творчества, способ заглянуть далеко в грядущие дни?

Внимательный анализ творчества Жюля Верна, его научных и технических идей дает нам очень ясный ответ на эти важные вопросы.

Самые удивительные для его века изобретения Жюля Верна созданы вовсе не его необычайной фантазией, но взяты из окружающей его действительности: они лишь дальнейшее смелое и вдохновенное развитие тех идей, которые уже существовали в его время — в замыслах, проектах, чертежах. Именно поэтому так реальны подробности его романов, несмотря на фантастическую обстановку.

Конечно, за истекшее столетие наука неизмеримо выросла: были открыты новые, неведомые раньше области; то, что во времена Жюля Верна было страной Неизвестного, ныне застроено величественными зданиями научно-исследовательских институтов и лабораторий. Жюль Верн был одним из самых образованных людей своего времени, но он был сыном своего века, и поэтому так легко критиковать его тем, кто не понимает художественного замысла многих его романов, — вспомним намеренную цепь ошибок в романе «Таинственный остров».

Научная фантастика только тогда и сильна, когда, выражая идеи своего века, видит их уже воплощенными в действительности. Но писатель не может указать пути конструктору к конечной цели, которую он сам увидел в воображении уже ожившей. Торопясь в будущее, писатель поневоле перескакивает через какие-то этапы работы инженера, как прием вводит фантастические и даже совсем «ненаучные» подробности, чтобы сконцентрировать в смелом художественном образе мечту своего времени.

Строго разбирая роман «Пять недель на воздушном шаре», можно сказать: разложение воды требует такого расхода электроэнергии, что самая сильная батарея не сможет сдвинуть шар с места. На это, конечно, можно возразить, что в ту эпоху, когда писался роман, идея сохранения энергии не имела еще той ясности и всеобщности, какую приобрела в наши дни, и что Жюль Верн был вполне на уровне научных знаний своего века... Но весь этот спор, по счастью, не имеет никакого отношения к замыслу писателя.

Жюль Верн мог, согласно с идеями своего времени, недооценить несоответствие затраченной и полученной энергии, но мог также и просто умолчать об этом несоответствии. Важно было то, что он сумел загипнотизировать читателей и заставить их поверить в его мечту. А что это так, доказывает жизнь К. Э. Циолковского, который не раз признавался в том, что его собственные идеи рождены под влиянием идей Жюля Верна.

Верил ли сам Жюль Верн в то, что в глубинах земли обитают давно вымершие животные, что по подземным переходам можно проникнуть к самому центру планеты? Очень и очень сомнительно. Неужели он не знал, что люди, заключенные в пустотелом ядре, не смогут выдержать толчок при выстреле? Поверим диплому консультировавшего этот роман профессора Гарсе, который не мог этого не знать. Но тогда, значит, Жюль Верн сознательно допустил в своих романах такие грубые, с точки зрения науки, промахи и просчеты?

Да, предположение о том, что внутри Земля полая, ошибочно. Но достаточно принять эту гипотезу, и постепенно, шаг за шагом, с железной убедительностью перед читателем развертывается фантастическая картина скрытой жизни нашей планеты.

Да, артиллерийский снаряд — плохой межпланетный корабль, смертельный для пассажиров. Но для середины XIX века это единственное средство преодолеть тяжкое ярмо земного тяготения. А когда мы выходим на космический простор — какой необычайный мир открывается нашему несовершенному зрению! Какие тайны природы становятся ясными пытливому уму!

Жюль Верн знал очень хорошо о невозможности полета в пушечном ядре, но ему нужно было указать на мирное применение артиллерии, превратить ее из орудия уничтожения в средство транспорта. А о том, что он догадывался и о других формах движения в пустоте, говорит применение ракет для изменения движения ядра колумбиады.

Нет, будущее лишь незримо присутствует в романах Жюля Верна, действие же их всегда начинается в ту эпоху, когда они написаны и опубликованы. Это легко проверить, так как Жюль Верн всегда был очень пунктуален и очень точен во всем, что касалось времени и места действия его произведений. Сюжеты его — мечта его времени, воплотившаяся в жизнь, ставшая реальностью. И ему совсем не было важно, такими ли будут воздушные, подводные и межпланетные корабли будущего: он знал только, что люди будут летать и спускаться на морское дно и проложат дорогу к звездам.

Шестидесятые годы XIX века были удивительной эпохой, когда то, что в мире идей долгие годы накапливалось понемногу, словно прорвав плотину, хлынуло в мир действительности. Этим широким умственным движением были в той или иной степени охвачены многие страны. В нем сочеталось все: веяние свободы, материализм, реализм. Этим воздухом дышал Жюль Верн в лучшие годы жизни.

Великое счастье родиться в ту эпоху, которая нуждается в тебе. Мало иметь крылья — нужно иметь воздух, о который они могут опереться. Эпоха, прогремевшая бурей над Европой, подняла в воздух — к солнцу и свету — многих, чья жизнь в других условиях прошла бы незаметно. Чтобы стать наравне с этой эпохой, мало было своевременно родиться, — нужно было еще иметь крылья.

У Жюля Верна были крылья.

16

Еще при жизни писателя многие его фантастические проекты стали уходить в прошлое и действительность стала перерастать его мечты.

Первая в мире электрическая подводная лодка русского изобретателя Джевецкого на деле доказала всему миру преимущества нового, небывалого до тех пор вида энергии. Бельгийский рабочий Грамм построил первые в мире динамо-машину и электромотор. Профессор Московского университета Жуковский уже создал теорию полета, и юные, еще неуклюжие воздушные корабли тяжелее воздуха русских, французских, английских и американских авиаконструкторов уже делали первые попытки взлететь к небу. Созданный гением Александра Столетова фотоэлемент открывал дорогу новому веку — веку телемеханики и автоматики. Петербургский профессор Попов не только передавал телеграммы без проводов, но и намечал пути для радиолокации при помощи электромагнитных волн. И в далекой Калуге Константин Эдуардович Циолковский уже проектировал первые в мире межпланетные корабли...

И тем не менее книги Жюля Верна продолжали владеть тысячами и десятками тысяч умов и сердец. Больше того: его слава все возрастала, и целый дождь писем падал на специальный стол его кабинета, расположенного в уединенной башне, пролетев множество зеленых лье и темно-синих миль.

После смерти писателя прошло больше полувека. Свыше столетия отделяет нас от дня опубликования его первого произведения. Над обоими полюсами проносятся огромные воздушные корабли, ввысь поднимаются вертолеты, в темные пучины океана опускаются подводные лодки и батисферы, за пределы земного тяготения взлетают гигантские ракеты и космические корабли, ведомые рукой человека, но уже не тысячи, а миллионы читателей все с тем же волнением раскрывают книги Жюля Верна, чтобы следовать по ледяной пустыне к полюсу за капитаном Гаттерасом, лететь вокруг земного шара на «Альбатросе» инженера Робура, бродить по подводным лесам вместе с капитаном Немо и стоять рядом с Мишелем Арданом в гигантском алюминиевом ядре, летящем в межпланетном пространстве.

Читателей книг Жюля Верна влекли к ним — и продолжают увлекать и в наши дни — не «Наутилус», потому что подводные лодки существовали и до него, не «Альбатрос» — ведь в эту эпоху все, кто интересовался техникой, знали и проект «аэродромической машины» Ломоносова, и чертежи геликоптеров Коссю, Лаланделя и Понтон д’Амекура — и даже не межпланетный корабль пушечного клуба, — в старых книгах, которые сам Жюль Верн читал в детстве, можно было узнать по крайней мере о двух десятках вымышленных путешествий на Луну и другие планеты.

Молодых читателей больше всего влекли к себе люди — те, кто создал все эти чудесные машины и вдохнул в них жизнь: ученые, изобретатели, инженеры, полные веры в науку и безграничное могущество человека, не выдуманные идеальные, положительные герои, но живые люди, которым можно и должно было подражать!

Своей долгой жизнью книги Жюля Верна обязаны не только его литературному таланту. Нет, это победа созданного им нового литературного жанра, торжество новых героев, воплотивших в себе многие черты человека завтрашнего дня.

Ушли в прошлое фантастические проекты Жюля Верна и действительность переросла его мечты, но живы по сей день его герои, и до сих пор они волнуют молодых читателей.

Юноши, девушки, дети, раскрывая книги Жюля Верна, входят, как сквозь широко распахнутую дверь, в великолепный мир, полный красок, движения и жизни. В его чистых, прозрачных далях они видят сразу все страны света и все человечество, борющееся с силами зла и всегда их побеждающее, завоевывающее подземные, подводные, заоблачные и надзвездные края, неудержимо стремящееся вперед, в еще более великолепный мир победоносного будущего.

Греческое слово «география» буквально значит: «описание Земли». Сто томов сочинений Жюля Верна — это тоже география, но ожившая, одухотворенная обаятельными героями, которые идут по земному шару не как каталогизаторы или собиратели коллекций, но как открыватели и завоеватели Вселенной, которую они отдают во владение освобожденному человечеству. И эта география никогда не устареет, как бы ни изменилось лицо Земли за истекшие годы, как никогда не стареет история подвигов человеческого ума.

Мы любим живой и легкий язык французского писателя, полный юмора, блестящих сравнений и чудесных лирических отступлений. Мы никогда не устаем следить за необычайными приключениями его героев — находчивых, бесстрашных и благородных.

И каждый раз, закрывая его книгу, мы чувствуем, что он вдохнул в нас оптимизм и веру в беспредельное могущество человека.

Мы любим Жюля Верна за то, что он был первым, кто открыл читателям поэзию науки, романтику и героику научных подвигов, кто повел читателей в творческую лабораторию ученого, изобретателя, кто позвал людей завоевывать будущее.

Патриот, считающий Францию вождем мирового прогресса, Жюль Верн в то же время был чужд национальной и расовой ограниченности. Ему мало было Франции и Европы, ему нужен был весь земной шар, чтобы показать могущество и труд человека — любой национальности, с любым цветом кожи.

Охотник-готтентот Мокум, рабыня Зерма, негр Геркулес, австралийский туземец Толине, индианка Ауда, турок Керабан, действующие лица романа «Треволнения одного китайца» — все они стоят наравне с европейцами и американцами. А индиец Немо и негр Наб поставлены даже выше: один — как великий борец за свободу, другой — как участник утопической коммуны на Таинственном острове. И мы любим Жюля Верна за его гуманизм, за его патриотизм и интернационализм.

Но больше всего мы любим Жюля Верна за то, что он широко распахнул дверь в литературу науке, технике и новым героям.

В литературе и раньше существовали книги, герои которых летали на управляемых воздушных кораблях, путешествовали в глубинах Земли, плавали на чудесных подводных лодках и посещали другие планеты.

Но вся эта фантастика была не более чем игрой ума, чистым вымыслом, де опирающимся на реальные завоевания науки и техники. Жюль Верн первый создал реалистическую фантастику, вырастающую из успехов науки и завоеваний техники его времени, смело воплощая в живые художественные образы не мечту-сказку, но мечту научную и техническую, реальную мечту своего века. Вот почему его книги были первыми подлинными научно-фантастическими произведениями.

Красоту природы и искусства он дополнил новой красотой. Он открыл читателям поэзию науки, красоту и романтику творческого труда. То, что казалось другим серым, обыденным, слишком, отвлеченным, он заставил стать необыкновенным, засверкать всеми красками, показал полным блеска и движения.

Романтика обыкновенного — вот постоянный, вечно меняющийся и всегда прекрасный пейзаж его «необыкновенных путешествий».

Но что важнее всего — в центре внимания писателя, в каждом его произведении не научно-техническая идея или конструкция, но человек — их носитель и создатель. И сюжет каждого романа рождается не из саморазвития технической идеи, но из целей и стремлений его романтических героев.

Успех лучших книг Жюля Верна — это победа созданного им и впервые введенного в литературу нового героя, воплотившего в себе многие черты человека завтрашнего дня.

На смену герою-аристократу, герою-мещанину, герою, не видящему, куда применить свои способности и силы, в произведениях Жюля Верна в литературу пришел новый герой — инженер, изобретатель, борец за свободу угнетенного человечества. Сцена, где он действует, — не узкий домашний круг, не светский салон или придворное общество, но его мастерская, его лаборатория — воздушная, подземная, подводная, пусть даже межпланетная, и открываемый им заново огромный великолепный мир. Дело его жизни — вдохновенный творческий труд.

В нашей памяти живут и долго еще будут жить в памяти многих поколений гений моря, великий ученый и революционер Немо, Гленарван и его спутники, колонисты острова Линкольна во главе с инженером Сайресом Смитом, подлинным воплощением науки, делающей человека всемогущим, смелый разведчик Марсель Брукман, капитан Гаттерас, доктор Клаубонни, профессор Лиденброк, инженер Робур, ученый-географ Паганель, профессор Аронакс, Мишель Ардан — все эти герои, порой чудаковатые, но всегда лишенные страха, полные веры в человеческое могущество и в науку, которая для, них поистине является волшебным философским камнем, открывающим им дорогу в запретные, казалось бы, миры: подводный, подземный, заоблачный и межпланетный!

Все эти герои живы для читателей и по сей день.

Пусть образы этих героев по своей жизненности уступают героям великих писателей-реалистов XIX века. Но это хотя и схематическая, но все же попытка создать людей завтрашнего дня. Это то новое, что внес в литературу Жюль Верн! Новое в момент появления всегда бывает гораздо более слабым, чем старое, и в природе и в общественной жизни. Но оно принадлежит будущему и поэтому — непобедимо.

Как чужд созданный гением Жюля Верна молодой и широкий мир тесному миру современной научной фантастики буржуазного Запада, полному расовой ненависти, угнетения и уничтожения, живущему пафосом распада и смерти! Словно гора, освещенная солнцем, возвышается Жюль Верн над этим страшным болотом, дышащим зловонными, ядовитыми испарениями!

В своих романах Жюль Верн обращался преимущественно к молодежи и людям будущего, которые, как он верил, будут читать его произведения. Эти будущие поколения он хотел научить любить свободу и верить в грядущую победу освобожденного человечества над силами зла и косной природой. Вот почему мы продолжаем и сейчас считать его великим воспитателем.

Многие ученые, изобретатели, путешественники, инженеры с гордостью признавали ту роль, которую сыграл Жюль Верн в формировании их мировоззрения, в выборе ими профессии. А сколько их, еще не вышедших на широкую арену жизни, еще сидящих за своими школьными учебниками и тетрадками, сколько их, чье творческое воображение впервые разбужено книгами Жюля Верна!

...Несколько лет назад буря повалила памятник Жюлю Верну, воздвигнутый над его могилой. Теперь он восстановлен: высеченная из мрамора фигура великого мечтателя поднимает гробовую плиту и жадно протягивает правую руку вверх, к небу. «К бессмертию и вечной молодости», — гласит лаконичная надпись.