Искатели приключений

Ого был человек необыкновенной, страшной внутренней силы. Его жизнь была подвигом, так как рядом с ним всегда стояла беспощадная безносая Смерть — стоило лишь поглядеть через плечо, и он мог увидеть ее ненавистную щербатую улыбку. Но он не боялся ее так, как боялся ее Гамлет: «Умереть — уснуть. И видеть сны, быть может?..» Страшно видеть мучительные кошмары, но в конце концов человека ждет пробуждение. Мертвец же, объятый жестокими снами, не проснется никогда, никогда, никогда...

Но Роберт Луис Стивенсон, а речь идет о нем, не только не боялся смерти — он презирал ее. Однажды, посетив лепрозорий на Гавайских островах, где жили прокаженные, обреченные на медленную, мучительную, безобразную смерть, он попросил у одного больного, у которого руки уже превратились в чудовищные клешни, а лицо, покрытое струпьями, стало маской химеры, недокуренную папиросу и докурил ее до конца. В этом, конечно, было поразительное бесстрашие — ведь самое трудное победить не страх, а боязнь оказаться трусом, — но в этом было и величайшее презрение к смерти: ведь он знал, что все равно не доживет до сорока пяти лет...

Он был романтиком в душе, и его привлекали синева моря, далекие страны, зеленые острова, крылатые корабли. Он писал об этом еще в своих детских стихах и часто видел все это во сне. Позже он увидел это наяву, но не потому, что в южные моря его привлекла страсть исследователя. Просто его гнала неумолимая смерть — от одного туберкулезного санатория к другому, с севера на юг: из Шотландии на южный берег Англии, потом на Лазурный берег Средиземного моря, позже — в Давос в Швейцарии, на горные курорты Америки и, наконец, на Гавайские острова. Свою вторую родину он нашел на островах Самоа, на юге Тихого океана. Там и окончилась его короткая жизнь, половину которой он провел в постели. До самого последнего дня он находил силы и мужество работать, сохраняя ясность ума, блеск и великолепие своего неповторимого стиля, яростную силу воображения... Только дышать становилось все труднее!

Больше всего на свете он любил свою родную Шотландию. И когда из высокого дома на острове Уполу, окруженного с трех сторон верандами, он выходил на прогулку, то гора Ваеа казалась ему Бальдъуддером, вздымающим зеленые склоны в тусклое шотландское небо. Он поднимался выше, и дышать становилось все легче — сюда не достигал влажный и неподвижный жар долин, здесь его овевал ветер бесконечного океана. Он не видел ни домов с коричневыми кровлями, темных внутри, ярко освещенных тропическим солнцем снаружи, ни мужчин в зеленых венках, ни женщин в ярко-красных и голубых одеждах, ни равнодушного кипения джунглей. Ему казалось, что он поднимается на вершину Пентлендского холма у себя на родине, и он видел всю страну, расположенную на склоне до самого моря, а на длинном горном кряже — Эдинбург с его замком, воздвигнутым на скале. Несмотря на очень далекое расстояние, он мог даже ясно разглядеть суда, стоящие на якоре или плавающие по заливу, и различить флаг, развевающийся на башне замка. Вокруг него раздавались крики детей и свист тропических птиц, а он слышал девятичасовой сигнал горна со стен замка или песнь шотландской флейты где-то на зеленых склонах Бальдъуддера. И ему казалось, что он идет об руку со своей милой молодостью. А внизу, в большом доме Вайлима, давно беззвучно лежали две флейты, но он никогда не брал их в руки: в больных легких не хватало воздуха...

Местные жители прозвали его «Тузитала», что означает: «Рассказчик историй». Они рассказывали ему легенды южных морей — о волшебной бутылке, исполняющей все желания, об Острове голосов, о прибрежных раковинах, которые местные колдуны превращают в новенькие серебряные доллары, а он в ответ своим слабым, хрипловатым голосом пел шотландские песни, рассказывал о горных кланах, различающихся расцветкой шотландских пледов — тартанов, о вражде кланов, о хайлендерах и лоулендерах — жителях гор и жителях долин. Не все было понятно в этих рассказах большим детям островов Самоа, но они любили чудесного рассказчика и гордо именовали себя «кланом Тузиталы».

Врачи считали удивительным, что он дожил до тридцати лет, и чудом, что он перешагнул за сорок. Его жизнь, мучительная для слабого тела и блистательно яркая для его мужественного духа, длилась всего лишь сорок четыре года и один месяц. Он умер как солдат, не бросая оружия: с пером в руках.

Друзья похоронили его на труднодоступной вершине горы Ваеа и на могильном камне начертали строки из его «Реквиема», написанного еще в годы юности:

1

Английский художник Тернер всю жизнь мечтал нарисовать солнце, нарисовать так, чтобы его лучи освещали комнату, где висит картина, и его свет слепил глаза зрителю. Буря света бушует на его полотнах, где странные краски смешаны в неправдоподобном блеске. Но на одной картине господствует не солнце, а луна, чье волшебное сиянье освещает высокую башню, которую обнимают три всплеска зеленой волны, будто притягиваемой луной, и призрачный корабль, похожий на крыло чайки. Картина эта называется «Маяк Белл Рок».

Инчкапский риф был одним из самых опасных мест на побережье Шотландии. Двенадцать футов воды покрывают его в прилив, а в отлив лишь адское кипение пены выдает его присутствие. Много кораблей нашли здесь свою гибель. Мечта воздвигнуть на рифе маяк казалась неосуществимой. И все же нашелся смельчак, который на скале Колокол, звучащей в бурю, как набат, построил высокую башню — маяк Белл Рок. Роберт Луис Стивенсон с детства привык считать эту высокую каменную башню одним из своих предков, потому что воздвиг ее его дед, инженер Роберт Стивенсон.

Предки будущего писателя со стороны отца были скромными фермерами-арендаторами из окрестностей Глазго; со стороны матери — священниками, адвокатами, врачами. Родословная отца насчитывала два, матери — четыре столетия. Но от всех них не сохранилось ни дат, ни характеристик. Только в доме деда мальчик мог видеть портреты своих предков — Бальфуров, лэрдов Пильрига, или по-английски лордов, в пудреных париках, с длинными овальными лицами и широко расставленными глазами.

Писатель очень интересовался своей родословной и за три дня до смерти писал двоюродному брату, требуя у него сведений о Мак-Грегорах и Стивенсонах. И не случайно в его книгах мы так часто встречаем Бальфуров: он брал для героев имена и характеры своих предков. Многие книги Стивенсона составляют нечто вроде биографии его рода, в котором воплотились лучшие традиции и характернейшие черты любимой его Шотландии.

Инженер Роберт Стивенсон, его дед, был одним из самых знаменитых людей своей страны. Он построил двадцать маяков, конструировал мосты и создал первый в мире мост, висящий на цепях. Он строил Восточную дорогу, был одним из основателей Королевской обсерватории Эдинбурга и членом Королевского общества Шотландии. Но самым гордым его творением был маяк Белл Рок. Сэр Вальтер Скотт, собирая материал для романа «Пират», в 1814 году посетил знаменитый маяк и познакомился со Стивенсоном. Великий шотландский поэт назвал знаменитого инженера «инспектор и вице-король»: в те годы Роберт Стивенсон был неограниченным владыкой организованного им Управления северных маяков. У него было тринадцать детей. Его седьмой сын, Томас, ставший в двадцать восемь лет компаньоном отца, тридцати лет женился на девятнадцатилетней Маргарет Изабель Бальфур, тринадцатой дочери преподобного Льюиса Бальфура из Пильрига, настоятеля в Колинтоне. 13 ноября 1850 года в маленьком домике на Говард-Плейс под № 8 у них родился сын Роберт Луис Стивенсон.

Отец звал мальчика Смаут, что означало, если перевести буквально, — «Малёк». Все остальные звали его Лу. У мальчика было необыкновенно узкое лицо, удивительно широко расставленные глаза и длинные нервные пальцы художника или музыканта. Глаза его запоминались надолго, но никто не мог точно определить, какого они цвета. «Темные», говорили одни, «почти черные», спорили другие. Мать Лу записала в своем дневнике: «голубые сначала, они постепенно стали газельими».

Маленький двухэтажный дом из серого камня, очень шотландский, с 12-стекольными рамами, стоял на северной окраине Эдинбурга. Комнатки в нем были маленькие, но уютные. На стенах висели прекрасные гравюры Давида Юма. Перед домом был небольшой садик в девять футов шириной, отделенный от тихой улицы железной решеткой.

Лу был единственным ребенком в семье. Отец редко бывал дома: на своем боте «Фарос» он постоянно инспектировал «маяки Стивенсонов», как их называли в народе. Характер матери был неровным. В ней была примесь французской крови, и она то была очаровательно легкомысленной и играла с сыном, как девочка его возраста, то становилась недоступно чопорной светской дамой. Единственным неизменным и верным другом мальчика была его няня Алисон Каннингхем, которую он звал Камми. Ей он посвятил свою книгу «Детский мир стихов». Ее он любил больше всех и оставался ей верен всю жизнь.

Мальчик очень рано стал жить в воображаемом мире, который был улучшенной, но бесконечно маленькой копией мира реального. Он часто болел и целые недели проводил в Стране Кровати, как он сам ее называл. Он любовался своими сокровищами: это были орехи, собранные у ручья, свисток из тростника, камень, «содержащий золото», и стамеска, которую ему подарил «настоящий столяр». Подлинный мир казался маленькому мальчику слишком громоздким; он предпочитал представлять себе, что диван — это горы, а ковер — глубокое море. Солдатики маршировали по одеялу, как по ущелью между гор, корабли плыли по простыням, подушки были айсбергами или снежными вершинами; он строил города из кубиков, а сам, как великан, возвышался над всей страной...

Когда приходило время спать, мальчик думал о том, что Солнце никогда не спит, что оно идет вокруг всей Земли, что в Америке сейчас рассвет. А когда наступало утро, он говорил, что сейчас на той стороне земного шара мать укладывает спать маленьких индейцев. За окном шел дождь — не тяжелый тропический ливень, а легкий и светлый шотландский дождь, падающий сквозь туман и бледные солнечные лучи, — и мальчик представлял себе, как струи воды стекают по зонтику, по кровле или падают на корабли в бушующем море.

Сквозь полудрему он всегда слышал музыку — ту музыку, что нельзя вспомнить, когда проснешься. Но он знал, что дрозд поет о яйцах и червях, матрос — о седом океане, о блеске южных звезд и о кораблях, и что шарманщик продолжает старческим дрожащим голосом петь свою песню и под дождем. И он представлял себе, что даже во время дождя ветер не перестает играть с деревьями.

А когда наступала зима, Камми читала ему сказки из старой книги с картинками, и он знал, что замерзли реки и ручьи в стране, но живы они в книге, погибли цветы в саду и поле, но ярко расцветают на цветной картинке. И он засыпал, улыбаясь, с ощущением счастья и видел во сне светлячков, похожих на цветы, и цветы, похожие на светлые детские глаза...

В шесть лет, еще не умея читать, он стал автором знаменитого произведения, восхищавшего всех его родственников. Дядя Дэвид Стивенсон обещал детям и племянникам приз за лучшую историю Моисея. Лу, самый младший из участников конкурса, еще не умел писать, поэтому решил изобразить эту историю на картинке. Он нарисовал исход евреев из Египта. Все евреи были в цилиндрах и желтых шортах, свое имущество, завязанное в узлы, они несли на палках» перекинутых через плечо. Их сопровождали верблюды с длинными тонкими ногами, похожими на веретено, и горбатыми носами. А впереди важно шествовал сам Моисей с огромной дымящейся трубкой в зубах.

2

Семи лет маленький Лу стал ходить в приготовительную школу мистера Гендерсона, расположенную всего в ста ярдах от их нового дома на Хериот-Рау, куда недавно переехала семья Стивенсонов. Дом был светлый, окнами на юг, а позади него лежало целое море садов — вплоть до Куинс-стрит. Атаки болезни постоянно отрывали мальчика от учения, и наконец он на два года должен был оставить школу. Но все же при помощи учительницы ему удалось открыть новый мир, еще более удивительный, чем Страна Кровати. Это была Страна Книг.

Его любимцами стали Робинзон и Кристиан из «Странствий паломника» Бениана — книги, известной в Англии и особенно в Шотландии не меньше, чем библия. На чердаке Лу нашел пухлую книгу под названием «Арабские ночи». В его неукротимом воображении все прочитанные им истории — иногда жестокие или ужасные, всегда полные приключений — о кораблекрушениях, о нарушителях закона, о высоких маяках, о диких кланах, живущих в зарослях вереска, об изгнанниках, тайно возвращающихся в родную Шотландию и живущих в скрытых убежищах, смешивались с рассказами Камми о храбрых конвенантерах, не раз восстававших против английского владычества, или о разбойнике Макферсоне, который шел к виселице, приплясывая и играя на гитаре...

Это был его собственный мир, куда не допускались взрослые. Пока старшие важно восседали за большим столом, мальчик прокрадывался тесной и глухой тропинкой, во тьме, как казалось ему, в свой маленький и огромный мирок, где все было настоящим и ненастоящим: и горы, и леса, и звезды, и пустыни, и львы, идущие на водопой ревущей стаей.

А весной, как только просыпались реки и ручьи, к дому подкатывал старинный семейный фаэтон из Колинтона, где жил дед мальчика, преподобный Льюис Бальфур, Колинтон — живописная деревушка, расположенная на отмели у Лейса, у подножия Пентлендского холма. Там его встречало целое войско двоюродных братьев и сестер: сорок — со стороны Бальфуров и двадцать один — со стороны Стивенсонов, «Стивенсонов-маяков», как их называли. Многие именовались Льюисами, в честь деда, и, для того чтобы отличить их, к имени мальчика обычно добавляли название места, где он родился. Так появились Дели Льюис, Пуна Льюис и Кремонд Льюис. И всеми предводительствовала старшая сестра матери, Джейн, «вождь наших теток».

Почтенный седовласый настоятель Колинтона считал необходимым пичкать мальчика порошком Грегори и ячменным сахаром, которого Лу не выносил. Одна тетя Джейн понимала своего любимца. Как-то она показала ему кость из крыла альбатроса, который может спать в воздухе над океаном, и еще больше распалила его неукротимое воображение.

Фантазии Лу, несмотря на то что он был самым младшим, невольно заражали всех остальных. Он уверял, что в саду пасторского дома живут карлики, призраки и гномы, утверждал, что на отмели нашел кости древних викингов, и всем хотелось ему верить. Исследуя протекающий вблизи ручей, он храбро вошел в коричневую воду и открыл остров — бесспорно необитаемый!

Однажды он встретил на берегу незнакомого мальчика.

— Ты высадился на необитаемый остров? — строго спросил Лу.

Мальчик явно не читал «Робинзона» и не знал, что такое необитаемый остров. Поэтому он несколько неуве-, ренно ответил:

— Нет...

— Посмотри на этот пустынный берег! — закричал Лу, сверкая глазами, охваченный азартом игры. — Представь, что ты на необитаемом острове, без пищи и без оружия. Что ты будешь есть?

— Рыбу, — робко ответил мальчик, по-видимому не очень ясно представлявший свое бедственное положение.

— Смешно! Как же ты сможешь поймать рыбу, плавающую в море, если у тебя нет никаких снастей?

— Может быть, креветок? — упавшим голосом предположил мальчик.

— Но они зарываются глубоко в песок, и их не так-то легко поймать. А потом, их нужно варить, а у тебя нет даже котелка.

Мальчик представил себе нежно-алый цвет омаров и лангуст, поданных на блюде на стол, и покорно замолчал.

— Видишь ли, — сказал торжествующий Лу, — я давно все это обдумал. Папе перед обедом обычно подают устрицы, и я однажды попробовал съесть одну. Это не очень-то вкусно, зато очень питательно...

В день его рождения тетя Джейн подарила своему любимцу игрушечный меч, «недостаточно игрушечный», по мнению Камми, и достаточно серьезное оружие, чтобы удовлетворить страсть мальчика ко всему смелому и мужественному. Но, хотя он чувствовал себя сильным и хорошо вооруженным мужчиной, в туманные или холодные дни его пускали гулять только закутанным в огромную шерстяную шаль, которую он с горькой иронией именовал своим «тартаном».

Его самой любимой игрушкой был огромный ящик с деревянными солдатиками, который тетя Джейн торжественно привезла в семейном фаэтоне с рынка.

Любопытно, что мальчишеская страсть к оружию, к игрушечным солдатикам и игрушечным войнам сохранилась у Стивенсона на всю жизнь. Когда ему было двадцать девять лет, он с гордостью показывал Ллойду Осборну, своему пасынку, обыкновенную с виду тросточку, внутри которой был спрятан остро отточенный стилет, и они серьезно обсуждали преимущества дубинки, пистолета и туго свернутой полосы стали как личного оружия.

Один из друзей писателя рассказывает об обеде, на котором он присутствовал, длившемся бесконечно, потому что «войска генерала Стивенсона делали марши и контрмарши между банкой с горчицей и солонкой, пока не были сокрушены фланговым ударом со стороны блюда с маслинами». Луису было больше тридцати лет, когда миссис Дженкин, жена профессора Эдинбургского университета, застала в школьной комнате своего четырнадцатилетнего сына и Стивенсона. Оба лежали на полу, поглощенные ужасающим, хотя и миниатюрным сражением. Услышав ее шаги, Луис поднял голову и закричал: «Смотрите, это не по правилам! Что я могу сделать, когда он все время подкапывается под мои земляные укрепления?» Но нужно сказать, что, любя битвы и сражения, Стивенсон ненавидел их последствия: кровь, раны, трупы. Он предпочитал великолепные поединки и кровавые стычки в книгах действительным войнам. И достаточно ему было обрезать палец, как один лишь вид текущей крови заставлял его бледнеть и почти терять сознание...

Старый джентльмен с седыми волосами и красным лицом, восседающий в старинном кресле красного дерева в саду, надолго остался в памяти мальчика. Он рассказывал внуку о подвигах миссионеров, путешествовавших по диким странам. Воображение мальчика сразу нашло себе пищу. Лу решил, что овцы и лошади не знают библии, поэтому читал по воскресеньям проповеди лошади деда или рассказывал овцам о христианских мучениках...

После двухлетнего перерыва, вызванного болезнью, Лу снова пошел в школу. Оттуда он перешел в так называемую Эдинбургскую академию, где учились многие Бальфуры. Через год его отправили в Англию, в школу Торкуэй, так как его родители решили предпринять путешествие по Европе. Когда они были уже в Ментоне, Лу послал им жалобное письмо. Оно было начато на плохом французском языке — таком, какому учили в английских школах, — но, по мере того как мальчика охватывало отчаяние, он постепенно переходил на более близкий ему английский язык. Заканчивалось письмо грустными фразами: «Мой дорогой папа, ты просил меня сказать тебе, когда я буду чувствовать себя несчастным. Я чувствую себя плохо, и я хочу домой. Возьмите меня с собой...»

Томас Стивенсон и его жена не могли не внять мольбам своего единственного сына, и торжествующий Лу отправился в Ментону. Там они прожили несколько месяцев. С ним занимались частные преподаватели. Потом Стивенсоны совершили феерическое путешествие в Геную, Неаполь, Рим, Флоренцию, Венецию и вернулись обратно на пароходе вниз по Рейну. Роберт Луис Стивенсон возвратился в Шотландию повзрослевший, окрепший, с неплохим знанием немецкого., французского и итальянского языков — ведь он изучал их не в школе, а на их родине...

Отец часто брал мальчика в клуб, где он прислушивался к разговорам взрослых — о политике и теологии (он их не терпел) и об искусстве. Томас Стивенсон любил архитектуру и научил мальчика разбираться в стилях. А однажды он взял Луиса в свою инспекционную поездку по северным маякам, и тот наяву увидел мечту своего детства — топазовые и рубиновые вспышки на высокой башне Белл Рок...

В день своего рождения мальчик получил в подарок пони — маленькую, но выносливую и резвую лошадку. Так как пони его двоюродного брата Боба назывался Ад, а у двоюродной сестры Кетрин, которую Луис именовал по-шотландски Катриона, — Небеса, то юноше ничего не оставалось, как назвать своего пони Чистилищем. Они устраивали веселые гонки по Королевской дороге и бродили вместе по суровым зеленым холмам своей милой Шотландии.

Тринадцати лет Луис стал редактором школьного журнала, а в пятнадцать лет написал первую книгу: «Пентлендское восстание. Страница истории 1666 года». Известный эдинбургский книгопродавец Эллиот издал ее в количестве ста экземпляров (конечно, на деньги Томаса Стивенсона). Эта книга в ярко-зеленом переплете ценой в четыре пенса ныне ценится дороже всех книг Стивенсона.

Курс обучения в Эдинбургской академии подходил к концу. Луис блистательно знал литературу и историю, но все остальные предметы были ему совершенно чужды. Правописание его казалось учителям несколько странным или, как они вежливо выражались, «забавным». Оно осталось таким до конца его жизни.

Где же теперь, по окончании школы, поселится на постоянное жительство Роберт Луис Стивенсон? Везде — и нигде! Слова «постоянное жительство» никак не соответствовали облику человека, чьи инициалы Р. Л. С. скоро стали известны всему миру.

3

В 1867 году, когда Луису было семнадцать лет, Томас Стивенсон купил Суонстон-коттедж, чтобы поселиться в нем навсегда. Каменный дом стоял на склоне Пентлендского холма, а перед ним зеленели пышные пастбища, простиравшиеся вплоть до Аллермюира, Каэркеттона и Холкерсайда. Всего в получасе ходьбы лежал Эдинбург: из угла сада хорошо виден был Эдинбургский замок, а со стен замка можно было разглядеть зеленую крышу Суонстона. Это ее показывала прекрасная Флора французскому пленнику в романе «Сент-Ив», и в Суонстоне Флора и ее брат Рональд прятали шевалье де Сент Ива после его смелого побега из Эдинбургского замка...

Семья собиралась в этом уютном старом коттедже лишь с мая по октябрь. Жестокая зима — такой она, по крайней мере, казалась больному Луису и изнеженной миссис Стивенсон — гнала их осенью на юг Франции, а стареющий Томас Стивенсон коротал свое одиночество в молчаливом пустом доме на Хэриот-стрит или в своей конторе на Джордж-стрит.

Но настоящим домом для Луиса был Суонстон. И в мае, открывая утром окно, выходившее в заросший старый сад, Луис глядел на зеленые склоны холма, поросшего вереском, на овец, щиплющих траву и позвякивающих колокольчиками на лугах, на дымы любимого Эдинбурга, слушал журчание ручья, протекающего через сад, звуки шотландских флейт, чей чистый и светлый голос не мог забыть до конца жизни, песню далекой волынки, и его охватывало ощущение покоя и счастья: он снова дома, в своей милой Шотландии.

В годы юности Луис широко был известен в Эдинбурге под прозвищем «Бархатная куртка». Он был неутомимым пешеходом и исходил в сопровождении своего верного терьера Кулина все окрестности Суонстона и далекие холмы и изучил их кровавую историю, начиная со сражений римских легионов с раскрашенным, подобно индейцам, народом пиктов, населявшим тогда Шотландию, и кончая великим восстанием 1745 года, когда шотландцы поднялись против английских поработителей. Он шел, насвистывая песенку «Чарли, мой любимец, любимец, любимец! Чарли, мой любимец, юный шевалье». Эта песня сто лет назад была запрещенной, но достаточно было тогда просвистать хотя бы один куплет, и тайные сторонники изгнанного принца Чарли узнавали друг друга...

Ближайшими друзьями Луиса в эти годы были Роберт Юнг, старый садовник из Суонстона, и Джон Тодд, по прозвищу «ревущий» или «буйный» пастух, — такими же близкими, как позже короли и знаменитые писатели. Но он был знаком со всеми соседними фермерами, ухаживал за их красивыми дочками и старательно записывал все, что мог узнать: старинные песни, рецепты шотландской кухни, легенды о черном человеке и об оборотне из Диррисдейла, историю холмов и долин и повествования о бесконечных распрях шотландских кланов — Кэмпбеллов и Стюартов, Камеронов и Мак-Грегоров, Синклеров и Бальфуров...

У него было большое сердце, но его хватало только на одну Шотландию, он не мог даже представить, что когда-нибудь полюбит какую-то другую страну. Но сердце Стивенсона было не только большим, но и очень нежным и легко ранимым. Когда умер его любимец Кулин, Луис рыдал, как мальчик. Он сочинил своему терьеру латинскую эпитафию и вырезал ее на деревянной доске:

«Кулину, благородному и благосклонному, который в полном расцвете старости из-за несчастной случайности встретился со своей смертью на перекрестке трех дорог, где обычно встречаются охотники. Этот камень воздвигнут здесь в его память его опечаленным другом. 1869. Р. Л. С.».

Правда, когда Кулин был еще жив, его хозяин писал о нем гораздо менее трогательно: «Кулин, во-первых, вор. Среди прочих грехов все задушенные им гуси и все искусанные им овечьи ноги лежат на его совести»...

Но дни лени и безделья должны были рано или поздно кончиться: пришла пора поступать в Эдинбургский университет.

Огромное серое здание Эдинбургского университета совсем не было похоже на разбросанные по зеленым лужайкам, осененным пышной листвой деревьев, готические домики Оксфорда и Кембриджа. Здесь не было столь чтимых в этих университетах старинных обычаев: четырехугольных шапочек, длинных мантий бакалавров, магистров и докторов, чинных обедов и чаепитий в обитых резным дубом столовых с уходящими во тьму сводами, где вместе собираются студенты, их тьюторы — наставники — и профессора, сидящие на возвышении. Эдинбургский университет был совершенно современным учебным заведением, и, в отличие от Оксфорда и Кембриджа, в нем был даже инженерный факультет — гордость университета.

Луис поступил на факультет латинского и греческого языков» но через год, когда вернулся в университет после летних каникул, перешел на инженерный факультет: греческая и латинская литература были так далеки от его романтических интересов! Бесконечное восхищение своим дедом, знаменитым строителем маяков и мостов, чей портрет висел в Национальной галерее рядом с портретом Джемса Уатта, возбуждало его гордость и влекло продолжать эту традицию; и, наконец, немалую роль играла здесь только что завязавшаяся дружба с профессором Флемингом Дженкином, недавно назначенным главой инженерного факультета.

Флеминг Дженкин был более чем университетским другом. Луис всегда чувствовал себя счастливым в доме этого молодого профессора. Они беседовали, спорили обо всем. Иногда Луис участвовал в любительских спектаклях, которые организовывала миссис Дженкин, очень способная актриса-любительница. Однажды, когда шла одна из трагедий Софокла, после того как занавес был опущен, двое молодых исполнителей решили импровизировать на сцене военный танец, состоящий из некоторых движений и положений, не совсем принятых в театре. Луис, который в этот день вел спектакль, был в хорошем настроении. За окном сквозь нежную зелень молодой листвы весело сияло солнце. И Луис снова поднял занавес. Зал ответил на это ревом и громким хохотом. Профессор Дженкин, режиссер спектакля, находился за сценой.

— Мистер Стивенсон, — сказал он мрачно, — я прошу вас на несколько минут пройти в мой кабинет.

Луис часто рассказывал после, что это были самые скверные минуты в его жизни!

По признанию, самого Стивенсона, он был ленивым и мало популярным студентом. Первое увлечение инженерным делом быстро прошло, й он стал пропускать лекции — то по болезни, действительной или мнимой, то без всяких причин. Когда же он появлялся в стенах университета, то обычно садился на самых задних скамьях аудитории с записной книжкой в руках. Он казался погруженным в мир машин, мостов, кораблей и маяков, о котором рассказывал лектор, и его карандаш быстро бегал по бумаге. Но, когда его соседи, с почтительным удивлением взиравшие на этого высокого студента в бархатной куртке, с длинными черными волосами и блестящими глазами, украдкой заглядывали ему через плечо, они видели либо стихи, либо какие-то литературные записи, не имеющие отношения к лекции: беглые заметки, афоризмы, цитаты. Эта записная книжка, с которой он никогда не расставался, была озаглавлена: «Книга свежей чепухи»...

Томас Стивенсон не поощрял поведения сына. У него была мечта, что Луис будет наследником в славной семье смотрителей северных маяков. Его гордость своим родом была вполне удовлетворена, когда единственный сын перешел с латино-греческого на инженерный факультет. В следующие каникулы он послал Луиса в Анстратер, на берегу Файфа, посмотреть на строительство новой гавани, а еще через год молодой Стивенсон отправился в экспедицию на Северные маяки вместе со всем классом профессора Дженкина. Вместо того чтобы поехать в Суонстон, где он мог предаваться лени, мечтам и поэзии, Луис попал в Вик, на штормовой северо-восточный берег, неподалеку от Оркнейских островов. Здесь он столкнулся с такой жизнью и такими людьми, которые впервые заставили его забыть свою тоску о родном доме.

Это был дикий, безлюдный край — ни деревца, ни травинки, только суровые утесы, скалы, пещеры и бесконечное серое море, потрясающее воображение. На верхней площадке высокой башни на юношу обрушились грозный и беспощадный ветер, дождь, туман, мрак и вспышки огромного фонаря, с легким скрипом вращающегося на хорошо смазанной оси. Летящий по воде по кругу свет, красный — белый, красный — белый, освещал на мгновение высоко взлетавшие волны, словно застывшие в своем величии, неподвижно летящую пену и будто остановившуюся в полете водяную пыль, то окрашивая этот бешеный и оледеневший мир в цвет крови, то отбрасывая на них лунные отблески...

В курс инженерного факультета входила как обязательный предмет практика не только маячной службы, но и водолазное дело. Луису, привыкшему к уюту Суонстона или изнеженной лени Лазурного берега на юге Франции, пришлось надеть тяжелый скафандр и башмаки со свинцовыми подошвами — каждая весом в двадцать фунтов! Только что соленый ветер овевал его голову, а мгновение спустя она была закрыта тяжелым медным шлемом. Он хотел закричать, но понял, что слишком поздно. В его руках оказался сигнальный трос, и воздух засвистел в трубке. Он почувствовал себя человеком, впавшим в каталепсию, и едва помнил, как опустился на холодное дно и снова поднялся по обледеневшей лестнице.

Во всем этом была необыкновенная романтика — романтика завтрашнего дня, поэзия фантастического и необыкновенного. Но она была чужда молодому Стивенсону: он чувствовал себя слишком слабым и слишком больным, чтобы как равный стать обитателем этого великолепного и яростного мира.

Это были лучшие годы пребывания Стивенсона в университете. Луис был удостоен избрания в знаменитое «Умозрительное общество Эдинбурга», известное больше под названием «Спек», с превосходной библиотекой и залом для дебатов. Он был чрезвычайно горд этим избранием, не подозревая, что годы спустя его имя будет названо как имя второго знаменитейшего члена общества, вслед за именем сэра Вальтера Скотта. И когда девятнадцатилетний юноша произносил свою первую речь «Влияние преследований ковенантеров на умы шотландцев», освещенный красными отблесками камина и трепетным светом восковых свечей, он не мог сквозь мутное стекло многих лет увидеть, что когда-нибудь на стене этой комнаты будет висеть щит с изображением флага яхты «Каско», на которой Роберт Луис Стивенсон совершил свое первое плавание по южным морям. Флаг этот впоследствии покрывал гроб, в котором местные вожди несли его тело на гору, где он нашел место своего последнего упокоения на островах Самоа...

4

Томас Стивенсон бесконечно любил своего безрассудного и своенравного сына и очень гордился им. Он не знал, что маяки, которые так нравились Луису, маяки, освещавшие переменчивым романтическим светом его детство и юность, стали для него символом рабства, что он давно писал, что ненавидит «эти серые, мрачные захолустные дыры». Далеко не сразу старый инженер понял, что Луис никогда не станет его компаньоном, не будет его преемником по профессии.

В один из приездов в Суонстон во время длительной прогулки произошел решительный разговор отца с сыном. Луис впервые признался, что не хочет быть инженером и никогда не станет компаньоном фирмы, что он должен быть писателем и ничем иным — об этом он мечтает с пяти лет. Томас Стивенсон был очень любезен и снисходителен, не было ни молний, ни грома, как в тот ужасный день через год, когда он узнал, что его сын не верит в бога и не признает никакой религии. Отец сказал только, что быть писателем — это значит не иметь никакой профессии, и предложил компромисс: Луис бросит инженерное дело и займется адвокатурой. Для этого ему нужно будет перейти на юридический факультет.

В английской и шотландской адвокатской корпорации имеется три градации: солиситоры — нечто вроде наших старинных ходатаев по делам или современных нотариусов, атторнеи — полноправные адвокаты, которые ведут дела своих клиентов и готовят материалы для судебных дел, и барристеры — аристократы этой профессии. Они одни имеют право выступать в суде; обычно это первоклассные ораторы, из их числа назначаются судьи — самая уважаемая профессия в Англии, — они часто становятся членами парламента, а особенно выдающиеся награждаются высшим званием королевского советника и даже возводятся в сан лордов. Луис, несмотря на легкомыслие, безрассудство и своенравие, обладал огромной волей. И он решил победить себя самого и добиться почетного звания.

Три года спустя он стал полноправным барристером. После объявления экзаменационных результатов вся семья Стивенсонов торжественно возвращалась домой в наемной карете. Луис сидел на крыше кареты, свесив ноги, размахивал шляпой как безумный, приветствуя прохожих, и во весь голос отвечал на поздравления знакомых!

Однако все, что принесла ему адвокатура в этой высшей категории юристов, были четыре гинеи — четыре золотые монеты, каждая стоимостью в двадцать один шиллинг, — которые ему подарила в этот день мать. Обычно на карманные расходы он получал от родителей один фунт в месяц — двадцать шиллингов. В этот же торжественный день он упросил, чтобы на каждый фунт ему накинули по шиллингу — ведь барристеры получают гонорар только гинеями!

Чтобы сын смог хорошо отдохнуть после трудных экзаменов, Томас Стивенсон, с такой горечью переживший крушение всех своих надежд, но совсем не принадлежавший к числу суровых или даже строгих родителей, решил послать сына к английским родственникам в Суффолк. В старом ректорате, как называют в Англии дома священников, — обычно это древнее, похожее на замок здание, окруженное глухим старым садом, — Луис встретился со своим давним приятелем — двоюродным братом Бобом. По счастливой случайности, ему удалось познакомиться там с миссис Ситуэлл из широко известной семьи писателей и поэтов и ее другом, позже ставшим ее мужем, Сидни Колвином, профессором искусства в Кембридже. Они убедили Луиса, что он родился писателем, читали его наброски и очерки, давали ему советы и заставили побывать в Лондоне и посоветоваться о своем здоровье с врачом. Сэр Эндрью Кларк, ученый с мировым именем, нашел, что Луис страдает нервным истощением и неизлечимым туберкулезом. По его мнению, Шотландия навеки запретна для Стивенсона и продлить его жизнь может только Ривьера.

Это была самая жестокая зима в жизни Стивенсона. Он верил в свою звезду, но не верил в то, что будет жить. Он писал Колвинам эгоистичные блестящие интимные письма, но так болел душевно и физически, что ему казалось, что он уже старик. Он написал полную патетического отчаяния поэму «Обреченный югу» и любил повторять строчку оттуда: «О Медея, убей меня или верни мне мою юность!»

«Если бы вы могли видеть луну вчера ночью! — писал он из Ментоны. — Она была как преображенный солнечный свет — такая же чистая и зрелая. Каждая вещь в ее свете казалась преображенной... Первые фиалки — маленькие цветы, которые слаще для сердца и дыхания, чем все вина Европы. Они поют, как мартовский черный дрозд...»

В этот год Стивенсон начал свою героическую жизненную битву. Трудно поверить, что человек, проживший всего сорок четыре года и половину этой жизни проведший в постели, пораженный жестокой болезнью, оставил нам в наследство собрание сочинений, состоящее из тридцати томов!

Проездом он задержался на несколько дней в Париже. В Эдинбург он вернулся в фантастическом синем плаще с застежкой в виде змеи — в стиле 1830 — 1840 годов. Он всегда был франтом, и не забудем, что ему было только двадцать три года! Он был весел и «беззаботен, как маргаритка». В Лондоне его избрали членом аристократического клуба «Севил» — «третьим шотландцем после Вальтера Скотта и Томаса Карлейла»! Некоторые его очерки и наброски были напечатаны, и он получил за них деньги — первые деньги, заработанные им в жизни. Он имел теперь полное право называть себя автором, хотя подписывался не полным именем, а тремя буквами: Р. Л. С.

У него не было ни братьев, ни сестер, и он бесконечно нуждался в друзьях, которые могли бы не только гулять с ним или плавать в байдарке — а это был его излюбленный вид спорта, — но и разделить литературные горести и радости. Профессор Дженкин, миссис Ситуэлл и Сидни Колвин были его первыми руководителями, но год спустя в эдинбургском госпитале он встретился с английским поэтом-романтиком Хенли, который стал его другом на всю жизнь.

Хенли был настоящим большим поэтом. Он потерял одну ногу, пораженную туберкулезом, и приехал в Эдинбург, надеясь, что всемирно известный врач Листер, позже получивший за свои заслуги перед народами всего мира титул лорда, поможет ему сохранить вторую ногу. Редактор журнала, он любил вводить в литературу молодых писателей, еще не имеющих громкого имени, и много помогал начинающим. Поэтому он очень обрадовался, когда Стивенсон навестил его в госпитале.

Войдя в палату, Луис увидел веселого рыжебородого гиганта, который приветствовал его ревом, похожим на львиное рычание. Завязался непринужденный разговор. В палате, кроме Хенли, лежали два мальчика. Каково же было их удивление, когда они услышали, что двое совершенно взрослых серьезных мужчин говорят о пиратах!

Хенли пробыл в госпитале восемнадцать месяцев, и все это время друзья не расставались. Наконец он смог вставать. Луис помог ему спуститься с лестницы и усадил в коляску. Был самый разгар весны. Казалось, вся страна обезумела от зелени. Дороги были осыпаны вишневым цветом, а леса стали пестрыми; темные стволы старых елей и их зимние иглы сдавались под натиском неукротимых свежих побегов. Небо было неестественно синим, как на выставленных в окнах магазинов дешевых олеографиях, на которых были изображены древние шотландские короли.

Настала пора водного спорта. Группа мальчиков, собравшихся на острове Грамонд, на берегу Фирт-оф-Форта, видела в свои подзорные трубы, как две байдарки, попавшие в жестокие объятия ветра, безуспешно боролись с волнами около острова Грантон. Вода захлестывала утлые скорлупки, но их экипаж отличался неукротимым упорством!

Наконец байдарки вышли на чистую воду и пристали к берегу. Первым на берег спустился очень бледный, очень высокий, худой человек в бархатной куртке, с длинными черными волосами и темными, широко расставленными глазами. Казалось, что он состоит из одного только профиля. Было удивительно, как это ветер не сорвал у суденышка парус, и невероятно, что экипаж смог провести его между кипящими рифами и черными скалами. У зрителей сердце замирало от ужаса, а высокий черноволосый человек весело спросил:

— Скажите, какие дикари населяют этот остров?

— Забудьте вашего Робинзона Крузо, — с важной рассудительностью ответил один из мальчиков. — На острове нет населения, а дикари трлько что прибыли сюда на байдарках! Здесь нет никаких диких, кроме вас!..

В это лето Луис вместе со своим двоюродным братом, с которым очень дружил, поселился в деревушке Барбизон в лесу Фонтенебло, вблизи Парижа. Они жили в «художественной казарме», которую содержал весельчак «папаша Сирон». Гостиница эта была открыта для странников в любое время дня и ночи. Утром кофе и молоко подавались прямо в лесу. Для желающих был погребок, где не переводились вино и пиво. В спальнях пахло травой и лесом, и голуби влетали в открытые окна. Рядом была река Луанг, заросшая лилиями и кувшинками, поросшая по берегам ивами и тополями. Жили дружной семьей с целой колонией молодых художников — англичан, американцев, французов, скандинавов, итальянцев, испанцев. Единственным шотландцем среди них был сэр Уолтер Симпсон, который учился в Эдинбургском университете вместе с Луисом, сын знаменитого врача Джемса Симпсона, подарившего миру хлороформ. Это было веселое, сумасшедшее лето. Молодежь устраивала карнавальные представления, танцы с маскарадами, факельные шествия...

Зима, проведенная в Эдинбурге, была посвящена литературе, а следующим летом Луис и Уолтер неожиданно решили совершить не совсем обычное путешествие: на байдарках они должны были проплыть по рекам и каналам всей Бельгии и Северной Франции и снова провести несколько месяцев в Барбизоне.

Друзья были полной противоположностью. Стивенсон — быстрый, порывистый, капризный, своенравный. Он плыл на байдарке «Аретуза». Симпсон — спокойный, осмотрительный, медлительный, сердечный. Он плыл на «Сигарете». Они удивительно дополняли друг друга... Об этом плавании по водяным дорогам Бельгии и Франции Роберт Луис Стивенсон написал свою первую книгу: «Путешествие внутрь страны».

Если бы Луис не вел дневника, то в памяти остались бы только нестерпимый блеск воды, похожий на кипящее, но холодное расплавленное золото, ослепительная зелень по берегам — то нежная, то суровая, — поразивший их воображение бык на берегу с совершенно белой головой... Французских крестьян и содержателей придорожных гостиниц немало удивляла эта странная пара. Живописные лохмотья, в которые картинно драпировался Луис, заставляли предполагать в путешественниках странствующих коробейников. В богатые гостиницы их обычно не пускали или кормили на кухне, куда они входили с черного хода. Но в бедных трактирах для крестьян и рабочего люда их встречали радушно, сажали, как иностранцев, за лучший стол и с деревенским гостеприимством подавали им все лучшее, что можно было найти в кладовой и погребе.

Возвращаясь, Луис немного отстал от своего товарища. В маленькой деревушке Грез, раскинувшейся на берегу небольшой речки, протекающей вдоль опушки леса Фонтенебло, Стивенсон вытащил свою байдарку на берег, пересек сад, темнеющий в сентябрьских сумерках, и заглянул сквозь открытое окно в освещенную яркой лампой столовую. Его друзья художники теснились вокруг стола. Кроме мужчин, там были две женщины, вернее, женщина и юная девушка. Старшая, темноволосая, спокойная, красивая, вдруг повернула голову и взглянула на Луиса, стоявшего за окном. Мгновенно его охватило какое-то неукротимое безумие, и он всю жизнь не мог забыть этот пристальный темный взгляд...

5

Франсес Матильда Осборн, урожденная Ван де Грифф, которую с детства все звали просто Фанни, родилась в глухих лесах Индианы и провела там детство. У нее был характер мальчишки-сорванца, способного на любые шалости и приключения. Подобно Луису, она бунтовала против всего привычного и респектабельного, у нее был смелый ум и поражающая прямота суждений. Но она совсем не была изнеженной, как Стивенсон. Она сама ткала свои платья на домашнем станке в лесной хижине, готовила еду прямо на костре, собирала дикий мед и варила кленовый сахар. Рядом с их хижиной бродили индейцы, похищающие детей. Лес пересекала «национальная дорога», по которой раз в сутки проходил грязный фургон — единственное средство связи с цивилизованным миром.

Когда она встретилась со Стивенсоном, ей было тридцать девять лет — на десять лет больше, чем ему. У нее была шестнадцатилетняя дочь Изабель — в просторечии Белла — и восьмилетний сын Ллойд. Фанни держалась в высшей степени сдержанно и строго, но в душе всегда оставалась все той же порывистой и непостоянной женщиной Дикого Запада.

Фанни Ван де Грифф понадобилась вся воля, которую она унаследовала от голландских и шведских предков, чтобы не только забыть свое трудное детство, но и прожить ту жестокую жизнь, которая выпала ей на долю. Семнадцати лет она вышла замуж за двадцатилетнего красавца Сэма Осборна. На невесте в день свадьбы было подвенечное платье из белого сатина, богато украшенное кружевами, жених красовался в синем сюртуке с блестящими пуговицами, цветном жилете и высокой белой шляпе. Новобрачные «были похожи на двух детей»... Темноволосый юный Сэмюэл Осборн оказался игроком, пьяницей и развратником, свирепым мужем и бессердечным отцом...

Едва только пришла весть о начале гражданской войны в Соединенных Штатах, как Осборн бросил молодую жену и ребенка и ушел сражаться на стороне северян. Первое письмо от мужа она получила лишь после войны, из Калифорнии, где Осборн, вечный бродяга, пытался искать золото. На Дикий Запад еще не было тогда путей, и переселенцы в крытых фургонах должны были с битвой пробиваться к Тихому океану сквозь земли враждебных индейских племен. Фанни избрала путь через Панаму, где нужно было пешком пересечь перешеек, ведя за руку ребенка. Но, когда она добралась до Калифорнии, мужа там уже не было: он перебрался в Неваду — искать счастья на серебряных рудниках. Храбрая женщина кое-как добралась до поселка Остин и шесть лет прожила в хижине на склоне горы в поселке, где было только шесть женщин, а мужчины, искатели приключений, храбрые, грубые, плохо одетые, день и ночь играли в покер...

После девяти лет замужества Фанни вновь оказалась в положении брошенной жены: Осборн ушел из дому, оставив письмо, где говорил о том, что она виновата во всех его неудачах. Фанни пыталась найти его в Калифорнии, но получила известие, что ее муж убит индейцами. На последние деньги она сшила вдовий наряд, но вдовство длилось недолго: снова появился беспутный Осборн, и они прожили несколько лет вместе — в жестокой нищете и еще более жестоких ссорах. Они жили в Бруклине, в коттедже, увитом розами, Фанни училась рисовать, ухаживать за цветами, занималась модным в те годы искусством фотографии... Наконец бесконечные измены мужа положили конец ее терпению: с тремя детьми, не имея ни цента за душой, Фанни уехала в Париж.

Способная художница, она училась в студии Тони Флери, но жила с детьми в «мышиной бедности». Копеечная селедка и черный хлеб — вот что подавалось каждый день на обед. Ее сын Ллойд вспоминал позже, что он был «всегда голоден» и часами простаивал у витрин булочных, рассматривая хлеб. Маленький Херви, «золотокудрый мальчик», заболел и умер, и его не на что было похоронить, пока над несчастной матерью не сжалились соседи...

Теперь Фанни, жизнь которой, как она считала, была оконченной, оказалась в лесу Фонтенебло. Маленькая женщина, отважная и неукротимая, с массой вьющихся черных волос и сияющими темными глазами, вдруг увидела в рамке окна свою судьбу: бледный, очень серьезный и очень худой юноша — он ей показался мальчиком — глядел ей прямо в сердце своими внимательными, широко расставленными глазами...

Мы не знаем, как развивался этот стремительный роман, похожий на неизлечимое безумие, под флагом которого прошла вся жизнь Стивенсона. С точки зрения «света» она была совершенно неподходящей подругой для Луиса, изнеженного сына богатых родителей, принадлежащих к высшему обществу Эдинбурга: лишенная образования и светского лоска, замужняя женщина, значительно старше его... Но ни он, ни она никогда не думали об этом, встречаясь друг с другом!

Это лето в деревушке Грез запомнилось им навсегда. Белла и Ллойд были в восторге от своего нового товарища по играм, который проводил с ними все дни. Они восхищались его пылом и жизнерадостностью и совсем не чувствовали разницы в возрасте между собой и Луисом. Они играли на реке, купались, устраивали гонки на байдарках, которые постоянно опрокидывались. Но даже Белла, самая благоразумная из них, смотрела на это сквозь пальцы. Они постоянно ходили в мокрой одежде, не успевая ее высушить, но никогда не были так счастливы. Однажды, когда байдарка опрокинулась, Фанни притворилась, что не умеет плавать, и, уцепившись за борт, стала кричать. Луис самоотверженно спас ей жизнь, которой ничто не угрожало!

Пища в деревушке была простая, но французская кухня великолепна, и все походило на огромный бесконечный пикник.

«Каравай хлеба шириной в ярд, — писал домой Луис, — деревенский сыр, овощной салат, приправленный уксусом и чесноком, цыплята, зажаренные на вертеле над очагом, и все сопровождается бутылками доброго красного вина...»

Дождливыми вечерами они играли в шарады, сочиняли шутливые стихи и разрисовывали карикатурами все стены.

А когда Фанни и Луис со своими мольбертами, кистями, красками и ранцами, набитыми всякой снедью, уходили в лес, Ллойд часами сидел на мосту с удочкой, надеясь на свое счастье. Окрестные деревенские мальчишки прозвали его «Пти-фиш». потому что, когда крестьяне, проходящие мимо, приветствовали его неизменным французским «бонжур», «здравствуйте», он, не зная языка и думая, что его спрашивают, чего он здесь ждет, отвечал односложным английским словом: «фиш» — рыбу.

Небольшая веселая компания собиралась в Грезе два лета подряд. Зимой же, когда Осборны уезжали в Париж, Луис не возвращался в Шотландию, а скитался по Франции и Англии, дольше всего задерживаясь в Париже, Лондоне или Грезе. За это время он написал несколько очень хороших рассказов и начал завоевывать себе имя. Опубликовав в 1878 году первую книгу «Путешествие внутрь страны», он решил в одиночку совершить двадцатидневную «прогулку» и пересечь Севенские горы. Однако на самом деле в этом путешествии он был не один, его сопровождал верный товарищ — маленький серый ослик Модестина. Ослик нес на своей спине спальный мешок из овечьей шерсти и пакеты с багажом... После опубликования книги «Путешествие с ослом через Севенны» Модестина стала одним из самых любимых героев читателей Стивенсона. И на анкету, проведенную среди английских школьников на тему «Ваш любимый герой в книгах Стивенсона», читатели ответили несколько неожиданно: первое место среди героев занял долговязый Джон Сильвер из «Острова Сокровищ», третье — Алан Брек из романа «Похищенный», а второе место — между ними — завоевала Модестина...

Чудесное безумие не оставляло Стивенсона ни на один миг. Но Фанни была более благоразумной. Она считала своим долгом отвезти Беллу и «Ллойда домой, в Калифорнию. Луис не мог себе представить, как он будет жить без нее. Ллойд, расставаясь, сказал, что его сердце разбито...

После безмятежного детства и пылкой счастливой молодости начинались жестокие годы, закалившие и без того неукротимую волю Стивенсона, но истерзавшие его тело и лишившие его нескольких, а может быть, и многих лет жизни!

Три года — 1877, 1878, 1879 — были решающими в формировании Стивенсона как писателя. Он колесил по стране и постоянно бывал во Франции и Германии. В Париже он встречался с Фанни и совершал с ней «паломничества» на Монмартр, с родителями он гостил подолгу в Барфорд-Бридже — здесь когда-то Китс написал своего «Эндимиона», здесь лорд Нельсон в последний раз простился с леди Гамильтон, здесь Стивенсон встретился и подружился с Джорджем Мередитом, неизвестным и неоцененным у нас замечательным английским писателем. Затем беспокойство снова гнало его в Эдинбург, где барристеры в париках и мантиях собирались в огромном Парламентском холле — в просторечии «Ха», — тут когда-то заседал шотландский парламент. Но в чудесном зале с резными стенами и потолком из черного дуба, с расписными стеклами, изображающими последнего шотландского короля Якова V, он чувствовал себя неуместным — в разлетающемся плаще с серебряными застежками, в цветной французской куртке, расшитой шнуром, в галстуке, завязанном пышным бантом, с недопустимым для англичанина, а тем более шотландца странным блеском в глазах... тот, кого уже вся страна знала по трем буквам, которыми он подписывал свои статьи: Р. «Л. С.!

Куда ушла, куда исчезла его юношеская леность, которой были окрашены его студенческие годы! Он работал много и серьезно, с неумолимой жестокостью по отношению к своим слабостям. За пять лет он написал двадцать восемь критических и социальных очерков, опубликовал две книги о своих путешествиях и стал профессиональным и признанным автором. «Новый художник первого ранга в современной английской литературе, — писала о нем критика, — но он еще больше обещает в будущем...» Его голос в хоре английских писателей того времени был похож на звук флейты, доносящийся в момент пробуждения сквозь освещенные солнцем деревья...

Работа в журналах и даже книги не приносили никакого дохода. Пока был жив отец, молодой человек знал, что всегда будет жить в довольстве и даже комфорте. Но у него, уже известного писателя, не было ломаной монетки за душой, а он хотел помогать Фанни и ее семье. А смел ли он, не имея денег и не порывая с семьей, мечтать о женитьбе? Для его отца религия была верным маяком и ответом на все вопросы. И мог ли отец, строгий последователь пресвитерианской шотландской церкви, разрешить своему сыну, и без того, по его мнению, обреченному за свое безбожие аду, жениться на женщине старше его на десять лет, да еще разведенной жене?..

Целый год Луис провел в Лондоне. Он писал рассказы, но чувствовал себя бесконечно одиноким. Единственным его другом был Хенли, издававший в это время небольшой журнальчик «Лондон». Вместе они задумали серию рассказов под общим заголовком «Новые Арабские ночи». Реалистические и в то же время фантастические, они должны были быть посвящены всяким странным случаям, подобным тем, что приключались в Багдаде во времена славного Гарун-аль-Рашида, когда халиф и его великий визирь, переодетые, бродили по улицам столицы. Только у Стивенсона все должно было происходить в Лондоне и в его время: он уверял, что приключения ждут нас за каждым углом, и, как говорится в английской поговорке, «в каждом доме есть свой скелет».

Однако ни журнал, ни рассказы не имели успеха — очевидно, Хенли и Стивенсон были плохими журналистами. У Луиса была масса интереснейших идей, но все делалось в страшной спешке, кое-как. Раздраженные, огорченные, друзья часами бродили по улицам Лондона — то в тумане, в призрачном свете фонарей, то осыпаемые девственно чистыми, пышными хлопьями снега, то освещенные особенным лондонским солнцем, тусклым и красным, едва пробивающимся сквозь висящую в воздухе угольную гарь. Из-за столь странного света они казались покрытыми ржавчиной...

Может быть, работа не ладилась и потому, что мысли Стивенсона все время были далеко, за океаном. Он получил из Калифорнии письмо от Фанни, в котором она писала, что очень больна и больше не может выносить разлуку. Непреклонный характер Стивенсона не знал колебаний. На следующий же день по получении письма он решил пожертвовать своей карьерой (довольно проблематичной), бросить своих друзей и почти без денег, совершенно больной, не предупредив родителей, — он знал, что они придут в отчаяние от его поступка, — отправился в Калифорнию. Только уже находясь на борту корабля «Девония», он написал отцу. Он не просил ни помощи, ни денег; ему хотелось только, чтобы он был предоставлен своей судьбе. Он знал, что судьба его будет тяжкой, что он обрекает себя на жестокие лишения и рискует не только здоровьем, но и самой жизнью.

В те годы плавание через океан, даже на пассажирском лайнере, было долгим и хлопотливым делом. Стивенсон же плыл на эмигрантском пароходе, затерянный в шумной, разноязычной толпе, расположившейся на нижней палубе вместе со своими нищенскими пожитками. Пища была скверной, воздух — спертый, наполненный испарениями нечистых тел, лекарств и несвежих продуктов. День и ночь — несмолкаемый шум вокруг и в то же время ощущение ужасного одиночества. Это было суровое испытание. Но нужно сказать, что Стивенсон выдержал это испытание с честью!

Нет, он не прогуливался с гордым видом по палубе, окидывая орлиным взором серые волны, вскипающие седой пеной! Он оставался на нижней палубе вместе с бедными эмигрантами, обремененными детьми, нянчил маленьких, играл со старшими, организовывал концерты и хоровое пение, не гнушаясь ни нищеты, ни грязных лохмотьев. Это был подвиг без славы, милосердие без свидетелей, величие, не замечаемое никем. Но с точки зрения самого Стивенсона самое худшее и страшное, что может сделать человек, — это оставаться равнодушным.

На море Стивенсон всегда чувствовал себя лучше, чем на земле, поэтому поездка из Нью-Йорка в Калифорнию на эмигрантском поезде показалась ему еще более ужасной.

Путешественникам уже не угрожали нападения индейцев, бывшие очень частыми двадцать лет назад, но их врагами были неумолимое солнце, пыль выжженных прерий и время; поезд шел две недели, а Стивенсон был так слаб и болен, что у него уже не было сил выходить на остановках подышать свежим воздухом, как делали другие пассажиры. Он знал, что если выйдет, то не сможет забраться обратно в вагон.

Однажды мальчишка-газетчик, вбегавший в вагон и выпрыгивавший на ходу, чтобы вскочить в следующий, и громко восхвалявший свои товары (это был американский вариант газетчика того времени: кроме газет, он торговал бумагой, фруктами, леденцами, сигарами, мылом, полотенцами, консервированными бобами со свининой и кофе в жестянках), этот мальчишка увидел похожего на скелет человека с лихорадочно блестящими глазами, который сидел на площадке, свесив ноги наружу. Мальчик слегка тронул несчастного за плечо и вложил ему в дрожащую руку большую, сочную грушу...

Несчастья не кончились для Стивенсона, когда он высадился в Сан-Франциско. Он узнал, что Фанни стало лучше и она уехала отдыхать в Мексику, в Монтерей. Он знал твердо — это уже стало чем-то вроде мании, — что должен во что бы то ни стало ее найти, но у него не было в кармане даже медной монеты, его лихорадило и ноги так дрожали, что он едва мог стоять. Все же ему удалось получить работу: он нанялся ковбоем на одно мексиканское ранчо вблизи Монтерей. Оплата была столь нищенской, что ни один профессионал не хотел за нее браться, но для Луиса это было единственной возможностью приблизиться к Фанни.

Но его мужественный дух, ставший почти суровым после столь жестокой и беспощадной закалки, не мог победить тело, уже не подчинявшееся ему. В глубоком обмороке он упал с лошади и лежал в полубессознательном состоянии под деревом три дня и три ночи. Здесь, в горах Санта-Лючия, его нашел старый охотник на медведей и вынянчил, как ребенка, отпаивая овечьим молоком, которое бесплатно присылал соседний фермер. Наконец Стивенсон мог встать на ноги. Он пешком прошел двадцать миль до Монтерей и тут, уже в городе, снова упал в обморок у дверей кафе, которое содержал француз Жюль Симоно. И снова — в который раз! — Луис убедился в великодушии, отзывчивости и деликатности простых людей...

Монтерей когда-то был столицей Мексики. Город расположен на побережье Тихого океана и весь напоен дыханием моря и душным запахом цветов. Узкие, кривые улочки одеты в пышное великолепие осенних листьев. Огромные волноломы, позеленевшие от тины, защищают от вечного прибоя обширные, никем не тревожимые пляжи, тянущиеся на много миль. Кое-где встречаются кости китов, выброшенные морем на песок подобно бесценным сокровищам подводных владык. Здесь Луис наконец встретился с Фанни...

Он слегка оправился от своей болезни, но был слаб, как ребенок. Доктора говорили, качая головой, что он должен жить «совершенно спокойной жизнью», но не было жизни менее спокойной, чем жизнь Стивенсона. Его финансы находились в совершенно расстроенном состоянии с тех пор, как он порвал со своими родителями, а он еще хотел помогать Фанни. Он не мог написать ни отцу, ни матери после того разрывающего сердце письма, которое послал с борта «Девонии». Он попытался вернуться к литературе и отрывки из своей новой очерковой повести, «Эмигрант-любитель», послал Сидни Колвину с просьбой опубликовать. Колвин очень нетактично ответил ему, что это никуда не годная дрянь. Хенли, которого он сам бросил в беде, писал, что это совсем не то, что «Путешествие с ослом»...

Но Стивенсону нравился Монтерей, и он остался здесь на несколько месяцев. Здесь он написал очерк о Торо и рассказ «Дом на дюнах» и за два доллара в неделю работал как поденщик в местной газетке. К рождеству он перебрался в Сан-Франциско. Несколько месяцев работал в очень тяжелых условиях, ел редко и очень мало, жил в комнате без мебели и тратил семьдесят центов в день, а позже — только сорок четыре цента; других доходов, кроме своего труда, у него не было. «Я должен выдержать и это испытание», — сказал он. Но однажды он снова упал без сознания и несколько недель лежал больной в своей комнате. «Смертельная дверь», по его собственному выражению, зияла рядом с ним. В эту самую тяжелую минуту своей жизни он написал стихотворение, которое назвал «Реквием»: он просил Колвина, чтобы оно было выгравировано на его могильном камне.

Домой вернулся моряк, домой с моря. И охотник домой вернулся с холмов... — этими строками кончалось стихотворение. Вместе с «Островом Сокровищ» оно стало самым популярным произведением Роберта Луиса Стивенсона...

Новый острый кризис болезни едва не стоил Луису жизни. Туберкулез осложнился воспалением мозга. Фанни помогала хозяйке квартиры, где жил Луис, ухаживать за ним. Он не мог говорить, только глядел на нее измученными и глубокими глазами и целовал ее холодные руки. Ее появление снова подняло целую бурю в его душе.

Наконец непреклонная воля победила бренное тело, и он начал вставать. Вскоре Фанни получила развод. 19 мая 1880 года они обвенчались — очень тихо, очень скромно.

Луис настаивал на свадьбе: он знал, что если он умрет, то его вдова будет получать пенсию от эдинбургского общества адвокатов. Луису Стивенсону было только двадцать девять лет, но Фанни Осборн, ныне Фанни Матильде Стивенсон, когда она стояла рядом, казалось, что она венчается со смертью. Доктор заявил, что ее муж проживет всего несколько месяцев, он даже сказал «мало» месяцев...

6

Фанни, так же как и Луис, умела неукротимо сражаться с жизнью и судьбой. Борьба со смертью, борьба с болезнью мужа были ее мукой и ее счастьем. Она всегда во всеоружии вступала на поле битвы, как только появлялись признаки опасности. Она вернула Луиса к жизни и четырнадцать лет билась с его смертью. Сильный и романтический характер Фанни оказал огромное влияние на Стивенсона. Рядом с ней он вырос как человек и как писатель. За эти четырнадцать лет он написал все лучшее, что не только запечатлено в книгах, стоящих на библиотечных полках, но осталось жить в человеческих сердцах!

Судьба обернулась к Стивенсону другой стороной. Его родители, до сих пор делавшие вид, что у них нет сына, каким-то образом узнали о его бедствиях и телеграфировали, что будут посылать ему двести пятьдесят фунтов в год. Для Луиса теперь, когда он узнал изнанку жизни, это было огромным богатством. Подумать только, в сорок раз больше, чем он мог заработать непосильным для него трудом!

После свадьбы Фанни и Луис уехали в горы, к северу от Сан-Франциско, в заброшенный и полуразрушенный поселок горняков Сильверадо. Они ехали по каменистой дороге, вернее, по руслу пересохшего ручья, в старинной повозке, запряженной шестеркой, лошадей. Они легко могли представить себе, что принадлежат к тем переселенцам, которые не так уж давно, всего тридцать два года назад, бросились в Калифорнию в дни золотой лихорадки. Вместе с Ллойдом они поселились в заброшенной лавке, где стены еще хранили следы выстрелов, которыми золотоискатели обменивались во время игры в покер.

Ллойду было уже двенадцать лет, его образование было сильно запущено, а то, что он знал, было лишено системы. Его молодой отчим решил посвящать два часа в день импровизациям, которые назывались «уроками». Это были весьма интересные для мальчика рассказы об индейцах, о Северных маяках, о шотландских королях и враждующих кланах, отступления в область римского права, полное изложение средневекового рыцарского кодекса и — самое интересное для учителя и ученика — споры о нравах, обычаях, ухватках и жаргоне пиратов. В этой области оба собеседника были равны и яростно и неутомимо спорили. После уроков Ллойд обычно удалялся на поиски сокровищ, которые, по его мнению, должны были забыть золотоискатели, а Луис, совершенно измученный, ложился в постель.

После того как Луис и Фанни поженились, его родители стали переписываться со своей невесткой. Она отвечала им очень милыми письмами, заполненными подробностями об их любимом сыне, о его болезни, о его занятиях и сопровождаемыми всегда заверениями в ее неизменной любви к ним. Постепенно возникла мысль, что все они должны наконец встретиться, если позволит здоровье Луиса. Фанни страшилась этой встречи, но у ее мужа был не такой характер, чтобы его можно было испугать: наоборот, он страстно хотел, чтобы все те, кого он любил больше всех на земле, были вместе.

7 августа 1880 года, ровно через год после того, как Луис высадился в Америке, они отплыли из Нью-Йорка в Ливерпуль, где их встретил Томас Стивенсон и его изящная, веселая жена, которая выглядела ничуть не старше Фанни (ведь у этих женщин была разница в возрасте всего в одиннадцать лет). Старый Стивенсон оказался совсем не таким нетерпимым и грозным тестем, как представлялось Фанни. Суровое и простое пуританское воспитание научило ее всегда говорить правду, но именно этим она совершенно внезапно завоевала сердце Томаса Стивенсона в первый же день, когда они все вместе сели за ужин в старом доме в Эдинбурге на Хериот-Рау.

Вероятно, потому что он был взволнован встречей, Томасу Стивенсону показалось, что слуги недостаточно внимательны к своим обязанностям, и дал нагоняй всем прислуживающим за столом, а особенно молодой горничной, нанятой накануне, которая действительно сделала несколько ошибок, может быть, и пустячных, но нарушающих строгий этикет, царящий в доме. Девушка ушла вся в слезах. Тогда Фанни встала и, глядя Томасу Стивенсону прямо в лицо, заявила, что, если он позволит себе в ее присутствии оскорблять человека, который не может ему ответить, она не останется за столом и уйдет в свою комнату!

Несколько мгновений царила мертвая тишина. У всех душа ушла в пятки, никто не смел поднять глаза. Вдруг Томас Стивенсон оглушительно расхохотался, восхищаясь ее мужеством, и просил Фанни не сердиться на «дядю Тома», как он велел ей теперь себя называть. С этого дня они стали друзьями.

Вскоре все семейство Стивенсонов отправилось в Шотландские горы, которые так любил Луис. Но близилась осень: сырой, дождливый климат страны был жестоким и яростным врагом молодого Стивенсона, чей организм, и без того пораженный жестоким туберкулезом, был очень ослаблен непосильным трудом и голоданием. Доктора советовали ему провести зиму в Давосе, высоко в горах Швейцарии. Там он должен был вернуться к жизни (так они говорили) или умереть (так они думали) .

В октябре Луис, Фанни и Ллойд отправились в Швейцарию. Их сопровождал новый член семьи. — маленький черный скайтерьер, которого подарил Луису сэр Уолтер Симпсон. Его назвали тоже Уолтером, но, постепенно изменяясь и пройдя через самые различные формы, это имя превратилось в Богг, или Вогг.

Все были веселы, особенно Богг, считавший, что кусать прохожих и уничтожать всех окрестных кошек — его прямая обязанность.

Катались на коньках и на тоббоганах — особый род горных саней, которыми можно управлять, — когда Луис чувствовал себя хорошо. Но ему было трудно подниматься обратно в отель, засыпанный чистыми горными снегами, поэтому он предпочитал играть вместе с Ллойдом в солдатики на верхнем этаже отеля. Битвы между их армиями были ужасны, а оба командира страшной мимикой выражали переживания каждого солдата. И счастьем для них было, что никто не приходил со словами: «Очистьте столы перед обедом», как это бывало дома. Поэтому на сложные марши и контрмарши, атаки и фланговые обходы иногда уходили дни и даже недели...

В Давосе им было очень хорошо, но тем не менее все, кроме Ллойда, очень обрадовались весне. Апрель все вместе провели в Барбизоне и задержались немного в Париже. А Ллойд, несмотря на громкие протесты, был отправлен в английскую школу, остальные же уехали в Шотландию. Когда Ллойд во время летних каникул присоединился к семье, то он нашел всех в сборе — Фанни, Луиса, «дядю Тома» и «тетю Магги» — в Браемаре, в небольшом коттедже высоко в горах. Ему очень надоедал вечно моросящий шотландский дождь, но Луис считал, что местный климат — самый лучший в мире. В доказательство он приводил слова принца Чарли, много лет скрывавшегося в лесах и горах Шотландии: «Климат моей страны дает возможность человеку переночевать под открытым небом в любое время года...»

В эти тихие и спокойные дни Луису пришла в голову безумная мысль выдвинуть свою кандидатуру на должность профессора истории и конституционного права Эдинбургского университета. Своей жертвой он избрал Ллойда, на котором стал репетировать будущие лекции, Уставший от школы мальчик, предвкушая повторение «уроков», которые получал в Сильверадо, вежливо попросил отчима «попробовать написать что-нибудь действительно интересное, что-нибудь такое, что люди вроде него могли бы читать с удовольствием», Обиженный этим припадком критицизма у своего маленького друга, Стивенсон разразился смехом, но потом, рассердившись, поклялся, что «эта глупая и скучная» для него книга будет написана.

Домик в горах, где они жили, Стивенсон называл «коттеджем покойной мисс Мак-Грегор»» Зеленые окрестности с буковыми лесами на склонах и поросшими вереском холмами действительно когда-то принадлежали клану Мак-Грегоров. Стивенсон досконально знал историю этого славного рода и с пафосом рассказывал ее своим верным и внимательным слушателям, восхваляя подвиги знаменитого Роб Роя Мак-Грегора, и впадал в уныние, когда доходил до судьбы его сыновей, лишенных даже права носить славное имя отца.

В один ветреный и дождливый день, когда нечего было делать, Ллойд начал лениво чертить и раскрашивать карту придуманного им острова. Луис, вернувшись с прогулки, заглянул через плечо юного картографа и увидел острова, корабли на море и леденящие душу и охватывающие жаром сердце названия: холм Подзорная труба, Остров Скелета, остров Бизань-мачта... Он взял красный карандаш и поставил на карте три креста. «Здесь зарыты сокровища», — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Ллойда. Потом он написал в углу карты два слова: «Остров Сокровищ», положил карту в карман и рассеянно удалился, сопровождаемый криком Ллойда: «Ги! Но ведь это моя карта!»

На другое утро, не вставая с постели, Луис послал за Ллойдом. Когда тот пришел, Стивенсон сказал ему только: «Садись и молчи!»

Ллойд увидел свою драгоценную карту лежащей на столике рядом с рукописью, а Роберт Луис Стивенсон взял листок, исписанный мелким почерком, и громко прочитал:

— «Глава первая. Старый морской волк в гостинице «Адмирал Бенбоу».

Это была необычайная повесть, наполненная ветром, солеными брызгами, хлопаньем парусов уходящего под ветер корабля, скрипом старого кабестана и хриплыми голосами матросов, запевающих старую пиратскую песню: «Пятнадцать человек над гробом мертвеца! Ио-хо-хо, и бутылка рому»... Это не походило ни на одну из тех книг о пиратах, которых немало прочитал Ллойд. Это не было ни старой легендой, ни романтическим вымыслом, — это была сама правда, такая же реальная, а может быть, еще более реальная, чем почерневшие стены коттеджа Стивенсонов, зеленые склоны гор и холмы, поросшие цветущим вереском. Ллойду казалось, что он ощущает запах просмоленных канатов, слышит удары прибоя о берег острова Скелета и бессильное шипение пены; он чувствовал на губах острый, ни с чем не сравнимый вкус рома. Каждая страница рукописи представлялась ему дверью, через которую он входил во всё новые и новые миры, где встречал людей, которых, как ему казалось, он знал уже давно. Он дружил с Джимом Хаукинсом, похожим на него самого, глядел с обожанием на доктора Ливси, чем-то напоминающего Стивенсона. Сквайр Трелони был похож и не похож на старого Томаса Стивенсона. А пираты? Долговязый Сильвер, старый морской волк Билли Бонс, слепой Пью, бедный Бен Ганн, высаженный командой на необитаемый остров и поющий надтреснутым, слабым голосом все ту же песню — экипаж чудесной и верной шхуны «Испаньола»... Да, Ллойд теперь мог с уверенностью сказать, что это его книга!

Конечно, Ллойд не услышал всей книги в первый день. Она даже еще не называлась «Остров Сокровищ», Стивенсон именовал ее «Корабельный повар». Но каждый вечер маленькая компания собиралась в тесной гостиной и слушала, как Луис глуховатым голосом, но с необыкновенным богатством модуляций читал главу за главой. И каждый раз, снова и снова, сам Дух романтики окружал их, как сны окружают и обволакивают спящий дом, и «Испаньола» продолжала свой путь, а острое и нежное перо писателя касалось каждого сердца.

«Остров Сокровищ» первоначально печатался в еженедельном юношеском журнале «Ианг фолк» и, как ни странно, не имел успеха. Вместо привычных трех букв Стивенсон поставил на книге псевдоним: «Капитан Джордж Норт». Но, когда в 1883 году «Остров Сокровищ» был опубликован отдельной книгой, Стивенсон получил всемирное признание. До сих пор он был только автором путевых очерков и книги рассказов «Новые арабские ночи». Стихи его печатались очень редко и проходили почти незамеченными. «Остров Сокровищ» не только прославил имя писателя, но и открыл ему дорогу к бессмертию. Три буквы — Р. Л. С., — известные всему миру, стали тем золотым ключом, которым открывается дверь в Страну Романтики!

Когда Ллойд в первый раз раскрыл новенький, только что отпечатанный том «Острова Сокровищ», у него похолодели руки. На первой странице книги он прочел:

ЛЛОЙДУ ОСБОРНУ — американскому джентльмену, в соответствии с чьим классическим вкусом эта повесть была задумана, в награду за многочисленные чудесные часы с самыми добрыми пожеланиями ее посвящает ему его любящий друг.

Автор

7

После холодного и дождливого лета, проведенного в горах Шотландии, Стивенсон был буквально насильно выслан родными в Давос. Его, как всегда, сопровождали верная и жестокая в своих заботах о нем Фанни и необыкновенно счастливый Ллойд.

Эту зиму они прожили не в отеле, а в маленьком домике, который они наняли. Здесь, уже на полу, стоя на коленях, Луис и Ллойд командовали своими армиями, которые с неизменным пылом продолжали сражаться под командой генерала Стивенсона и генерала Осборна. Стивенсон начал выпускать газету, которая заполнялась сообщениями вымышленных военных корреспондентов обеих сторон, постоянно лично присутствующих на поле битвы. Эта газета называлась «Яллобалли Рекорд»: яростный, нетерпимый, а порой клеветнический листок. Ллойд иногда смеялся над иными статьями газеты, но чаще приходил в ужас, особенно когда корреспонденты вражеской стороны обвиняли «генерала Осборна» в медлительности, трусости и неопытности... После одной чересчур резкой корреспонденции Стивенсон дал разрешение «запретить газету и повесить редактора»!

Они привезли с собой игрушечный типографский пресс Ллойда. Мальчик не раз слышал, что денежные дела семьи находятся в шатком положении. Однажды, случайно подслушав слова Луиса: «Дело плохо, Фанни, мы снова должны писать моему отцу», Ллойд решил заработать немного денег, чтобы пополнить ресурсы семьи. Он был легкомысленным мальчиком, увлекался всеми видами зимнего спорта, до изнеможения катался на коньках или мчался с гор на тоббогане. Но он был не из тех людей, которые оставляют друзей в беде, и он решил показать всем, на что способен молодой американец. Он договорился с управляющим отелем, что отпечатает сто экземпляров программы еженедельных субботних концертов. Чернобородый управляющий был не очень силен в искусстве письма. Ллойд, как мы знаем, из-за постоянных переездов также не имел систематического образования. Поэтому первые программы были напечатаны со столь чудовищными ошибками, что посетители концертов не могли понять названия песни: «Этта на Трофольгарский бухта». Но юноша не смущался. Он напечатал сообщение о благотворительном базаре, затем перешел к новостям дня, причем заголовки были набраны такими большими буквами, что чернобородый вполне поверил в талант Ллойда и стал платить ему деньги пунктуально.

Уверовав в себя, Ллойд выпустил маленькую книжечку под заглавием «Черный каньон, или Жизнь на Дальнем Западе», иллюстрировав ее собственными гравюрами, вырезанными на куске дерева карманным ножом, и продал все экземпляры по шесть пенсов за каждый; книга, а особенно ее орфография имели в отеле шумный успех.

Стивенсон, снедаемый завистью, написал небольшую поэму, озаглавленную «Военная элегия оловянным солдатикам» и потребовал ее опубликования. После короткого спора издатель подчинился. Книга вышла, и весь тираж = — пятьдесят экземпляров — был раскуплен. Ллойд великодушно уплатил своему сотруднику три франка авторского гонорара. «Эта книга имела самый большой успех из всего, что я написал», — сообщил Стивенсон шотландским и лондонским друзьям.

Окрыленные успехом друзья опубликовали новую книгу — «Моральные эмблемы. Коллекция гравюр и стихов». Успех был сенсационным: девяносто экземпляров, по шесть пенсов каждый, разошлись мгновенно. За первой последовала вторая книга «Моральных эмблем...». Но продолжить серию не удалось. Под тяжестью непосильной нагрузки детский пресс сломался, и типография перестала существовать.

Кроме часов забав и веселых шуток, у Стивенсона были запретные для всех часы, когда он работал. Его дух не был сломлен, но болезнь все более одолевала его.

После короткого лета, снова проведенного в Шотландии, Стивенсон не захотел возвращаться к чистым снегам Швейцарии. Ему надоели зима, снег, дождь, туман, холодный ветер. Он мечтал о жарком лете, о пышной зелени юга, о синеве моря, столь не похожей на зеленые волны, вскипающие пеной, что разбиваются о суровые скалы у берегов Шотландии!

Они сняли маленький домик на Лазурном берегу Франции, у теплого и очень синего Средиземного моря, вблизи Пера. Домик назывался «Шале ле солитюд» («Дача Уединение»). Летом он утопал в розах, и даже зимой над ним с незнакомым шумом качались трепетные листья пальм. Стивенсон прожил здесь с семьей почти два года и всегда говорил, что это были самые счастливые годы его жизни: ведь впервые он, вечный странник, имел свой дом. Сам Луис да и Фанни, несмотря на ее жизненный опыт, были удивительно бесхозяйственны. Поэтому заботу о доме взяла в свои руки француженка Валентина Рош, добрый и незаметный гений семьи Стивенсонов.

Однако для его близких эти годы не были такими счастливыми. Здоровье Луиса слабело все больше. Дважды он был близок к смерти: у него шла горлом кровь, и он не имел сил встать с постели. Он лежал в затемненной комнате, потому что его глаза не выносили света, и разговаривать с ним можно было только шепотом. Кроме туберкулеза, у него начала развиваться болезнь сердца, и атаки следовали одна за другой. Однажды, когда ему стало лучше, он пошел гулять, но через час его привезли домой: изо рта у него шла кровь. Фанни стала трясти его руку, чтобы пробудить его непреклонную волю. Тогда он сделал знак, чтобы ему подали блокнот и карандаш. Дрожащими буквами он написал: «Не тревожься, если это смерть, то она легкая»...

Трудно поверить, что именно в эти тяжелые годы им написана чистая и прозрачная книга «Детский сад стихов», наполненная счастьем детства и радостью существования. Невозможно представить себе, что эти тихо льющиеся строки, бессмертные как сам свет, создал беспомощный, лежащий пластом человек, который диктовал их хриплым, прерывающимся голосом в затемненной комнате!

Стивенсон посвятил книгу Камми, которая была воспоминанием и живым олицетворением его детства.

Стивенсон и его отец снова стали бесконечно нежными и близкими друзьями, как это было в дни юности. Стареющий Томас тосковал о сыне, с которым ему постоянно приходилось разлучаться, поэтому в 1885 году Луис и Фанни вернулись в Англию и поселились в Борнемауте — морском курорте на южном берегу. Черные скалы и вечно ревущий прибой напоминали Стивенсону родную Шотландию, и он назвал дом, где они поселились, «Скерривор». Из окон верхнего этажа было видно море. Кирпичный дом был весь одет плющом, перед домом была поросшая вереском лужайка, на которой цвел куст рододендронов. Дом был подарком старика своей любимой невестке, и они прожили здесь три года, «как изюминки в пироге». Луис много работал, а Фанни была счастлива, ухаживая за ним. «Моя жена — прекраснейшая из птиц, — написал он матери из Скерривора. — Я люблю ее сейчас больше, чем раньше, чем всегда, и я удивляюсь ей еще больше. И я никогда не думал раньше, что я достоин такого чудесного дара... Моя женитьба была самой счастливой в мире... Она все для меня: жена, брат, сестра, дочь и дорогой товарищ. И я не променял бы ее ни на богиню, ни на святую. Так все длится после четырех лет совместной жизни»...

В Скерриворе знаменитый американский художник Сарджент, навсегда поселившийся в Англии, написал портрет Стивенсона. В нем он воплотил все обаяние писателя, его внутренний аристократизм, его талант, его беспокойство и чудаковатость. В этом портрете выражен подлинный дух этого удивительного человека.

Когда они уезжали из Борнемаута, Стивенсон вдруг яростно заявил, что это место ему никогда не нравилось, что он все время болел и что все здесь им написанное очень плохо. Однако именно здесь была создана повесть «Похищенный» — одно из самых обаятельных и целостных произведений Стивенсона. Это гимн его родной Шотландии. В центре внимания автора не исторические события бурного XVIII века, но характеры людей. Фанатичный якобит Алан Брек Стюарт, гордый и тщеславный горец, по сути дела такой же мальчик, как и семнадцатилетний Давид Бальфур. Увлечение Луиса занимательными историями было совсем детским, и портреты женщин ему не удавались. «Я никогда не был доволен ни одной из моих женщин», — писал он под конец жизни. Но даже взрослые мужчины в его романах большей частью остаются детьми — по поразительному ощущению свежести жизни и молодости мира. Юность, победоносная юность поет в этом романе, похожем на сон, увиденный в раннем детстве!

В эти годы, проведенные в Англии, Стивенсон написал несколько книг. В конце так называемого «борнемаутского периода» он начал новую книгу, которая не только снова прославила его и без того достаточно славное имя, но и обогатила автора. Он получил за нее такой огромный гонорар, что несколько лет мог не думать о деньгах. Это была «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда».

Существует легенда, что однажды ночью Луис стал метаться на кровати, разговаривать и ужасно кричать. Встревоженная Фанни попыталась его разбудить. Тогда он сквозь сон сказал: «Не будите меня, я видел во сне чудесную дьявольскую историю». Рано утром он сел за стол и, почти не вставая, начал писать с необыкновенной быстротой, словно его рукой двигала какая-то нездешняя сила. На третий день вечером он закончил повесть и поставил подпись.

На самом деле все было несколько проще. Повесть была задумана им давно. Он не раз говорил, что в каждом человеке есть две стороны характера, две души и время от времени берет верх то одна, то другая. В одном из писем он прямо сообщает, что задумал повесть «о человеке, который был двумя людьми».

Книга была действительно написана за три дня. Когда она была закончена, он показал ее Фанни с такой гордостью, что она, будучи сама очень гордой женщиной, ответила, что он написал дьявольскую повесть: все, в ней рассказанное, нереально, а лишь аллегория процессов, происходящих в подсознании. Луис был поражен в самое сердце: он ждал шумных и лестных похвал, а не холодного разбора его произведения. Спускаясь с лестницы, Фанни услышала, что он неистово звонит в колокольчик. Вернувшись, она увидела, что Луис, задыхаясь от кашля и не в силах вымолвить ни слова, показывает своим длинным пальцем на клубы дыма, извергающиеся из камина. Он решил, что Фанни осудила его повесть, и бросил ее в огонь. Фанни кинулась спасать уже обуглившуюся рукопись, но оказалось, что испорчены только первые страницы, остальные сохранились почти полностью. Тем не менее Стивенсон снова сел за стол и в три дня полностью переделал и переписал повесть.

Когда книга была опубликована, Стивенсон оказался на вершине успеха. Издатель еле успевал допечатывать всё новые и новые издания. В Англии было продано сорок тысяч экземпляров. Даже настоятель собора Святого Павла с его высокой кафедры произнес проповедь, о которой говорил весь Лондон, — проповедь, посвященную книге Стивенсона!

В 1886 году умер старый Томас Стивенсон. Теперь ничто больше не удерживало Луиса в Англии. Климат этой страны был убийственным для него. Он мечтал о южных теплых морях и о жарких странах, мечтал о бесконечных блужданиях по свету он хотел переезжать с места на место «двадцать раз в день». Здесь у него оставалась любимая мать, все еще изящная и молодая, но она согласилась поехать с ним. Рядом была Фанни, которую он обожал с безумием первой влюбленности. С ним был Ллойд, восемнадцатилетний юноша, преданный ему до последней капли крови и до самой смерти. Он не мог взять с собой только Шотландии, страны своей милой молодости, но он унес с собой ее образ и сохранил его навсегда.

27 августа 1887 года пароход «Людгед Хилл» отчалил от пристани доков принца Альберта. Он уносил Стивенсона и его семью к солнцу.

Гребни волн, провожавших корабль, казались позолоченными, круто очерченные облака на нестерпимо синем небе серебрились.

— Мы скоро вернемся! — кричали пассажиры провожающим, когда стали рваться бумажные ленты, соединявшие корабль с берегом. Один Стивенсон молчал: он знал, что не вернется в эту страну никогда, никогда, никогда!..

8

Компания, состоящая из Фанни, Ллойда, миссис Стивенсон, самого Луиса, и Валентины Рош, носившей неопределенный титул «бонны», хотя в доме не было маленьких детей, отплыла в Америку со смешанным чувством. Миссис Стивенсон было жалко покидать родину, где она столько лет прожила с любимым мужем и вырастила замечательного сына. Валентина Рош боялась Америки: в ее представлении дикие индейцы, размахивая томагавками, нападают на мирных жителей и снимают с них скальпы; но она просто не могла расстаться с людьми, к которым была так привязана. Для Ллойда это было новым приключением, еще не описанным в книгах его отчима и друга. Фанни часто стояла на баке и глядела вперед. Она возвращалась на родину, где не была столько лет! Она не могла привыкнуть к утонченным манерам европейцев и, хотя умела носить маску неприступности и даже высокомерия, все же оставалась простой американской девчонкой с дикого Запада, всегда готовой бродить босиком по лесу, скакать на неоседланных лошадях, бросаться в пену океанского прибоя, чтобы, открыв глаза, из-под воды наблюдать игру волн.

Ими предводительствовал Роберт Луис Стивенсон, «моряк и охотник», как звала его Фанни. Он не охотился ни на львов, ни даже на оленей. Но у него было великое ощущение природы — гор, пустынь, океана. Он, как настоящий охотник, выслеживал звезды — и пение флейт, громовую музыку прибоя — и утро, зарождающееся где-то на вершинах гор, чтобы спуститься потом по склонам и холмам на спящие травы. И, как говорится в старой шотландской песне, он искал золотые яблоки солнца и серебряные цветы луны...

Груз корабля был несколько странным для обычных пассажиров, но не для Стивенсона. Это были обезьяны, племенные жеребцы и... спички. Он завязал дружбу с одним павианом, которого называл «удивительно симпатичным». Павиан постоянно сидел у него на плече, обняв за шею, что вызывало дрожь отвращения у остальных пассажиров. Миссис Стивенсон-старшая все, что не было Шотландией, Парижем или модным курортом, считала «тем светом». Поэтому она храбро переносила качку, обед из солонины и галет и только жаловалась на запах конюшни — «совсем как на ноевом ковчеге».

Но Фанни, бедная Фанни! Она не переносила моря и все время страдала от морской болезни. Луис, всегда готовый прийти на помощь любому, даже незнакомому человеку, относящийся ко всем окружающим с трогательной заботливостью, не распространял этого на Фанни. Она просто была частью его самого, как вторая душа, поселившаяся в другом теле. Она была его любовью и его болезнью. Сам он, презирая слабость, бросался в волны прибоя, в стремнины пролива, прорывающегося сквозь рифы, и поэтому не мог понять ее слабости и нисколько не жалел свою Фанни. Она, даже взглядом, не принадлежала никому, кроме него, и он таскал ее с собой в далекие путешествия на гнилых парусниках, по пустынным берегам и тропическим островам, населенным дикарями, сквозь шквалы и ураганы, презирая неудобства и опасности. Ведь это была его Фанни, а написанные им книги — ее книгами!

Чувства Фанни были иными. Она была побеждена его любовью, но не уничтожена, только пленена, и всегда оставалась сама собой. Для него она была высшей инстанцией суда над его творчеством, а она называла мужа «моим мальчиком», и ее лицо озарял внутренний свет, когда она видела его рядом с собой.

Когда корабль подходил к Нью-Йорку, Стивенсон впервые понял, что такое всемирная слава. В двух маленьких лодках, смело ныряющих в океанских волнах, к борту подошли два лоцмана. Когда они ступили на палубу, то оказалось, что один, веселый и приветливый, носит прозвище Джекилл, а другой, угрюмый и грубый, известен под кличкой Хайд — по именам героев его повести.

Нью-Йорк очень быстро утомил Стивенсона. Бесконечные домогательства «охотников на львов», стремящихся пригласить к себе любого знаменитого писателя, талантливого скрипача или героя какого-нибудь светского скандала, непрерывные празднества в его честь, торжественные и нудные официальные приемы с длинными речами и пожатием рук десяткам незнакомых людей, домогательства издателей, сулящих огромные деньги за произведения, не только не написанные, но и не задуманные, и, наконец, свирепые нападения охотников за автографами — все это привело к сильнейшему нервному переутомлению и к новой вспышке болезни. Снова Луис был в постели, и снова врачи рекомендовали ему бежать из города в горы, одетые в снег и лед. Однако теперь это был уже не Давос, а туберкулезный санаторий Саранак в Адирондакских горах.

Стивенсон и его свита поселились не в отеле, а в маленькой хижине, принадлежавшей степенному, приветливому старому зверолову и его хлопотливой жене. Могучие деревья, одетые в иней, как в серебряную парчу, подступали к самому дому. В это время года в Саранаке было очень холодно. Луис шутя говорил, что если повесить термометр на террасе, то ртуть опустится до самого низу, свернется клубочком и впадет в зимнюю спячку, как медведь. Он одевался в тулуп из шкуры бизона и мокасины и заявил своему другу, художнику Лоу, который приехал к нему в гости, что его нельзя рисовать, так как он не простой человек, а находится в ранге «почетного саранакера» — дикого обитателя лесов. В горах, на воздухе, настоянном на хвое, Стивенсону сразу стало лучше, и он начал писать большой, но очень мрачный по колориту роман «Мастер Баллантре». Из окна дома, сложенного из огромных бревен и стоящего на холме, открывался вид на тонущую в синеве долину, напоминавшую ему Шотландию — родину, которую он никогда не сможет увидеть...

Стивенсон так часто менял свой адрес, что многие письма его друзей до него не доходили. Ответы на корреспонденцию, отправленную в Нью-Йорк и Саранак, сильно задержались. Но вот наконец друзья получили письма Луиса с чрезвычайно странным и неопределенным адресом: «Борт шхуны «Каско». Тихий океан»!

«Каско» скорее походил на рождественскую елочную игрушку, чем на настоящий корабль, каких немало перевидал Стивенсон. Необыкновенно изящный, с острыми обводами, стройным рангоутом и ослепительными парусами, он напоминал морскую птицу, на мгновение севшую на волны отдохнуть. Он был известен во всей Полинезии под прозвищем «Серебряный корабль». Однажды, во время одной из литературных игр, Стивенсон нарисовал корабль под парусами и подписал: «Символ желания». Теперь его желание исполнилось, и он без конца повторял строчку из своих стихов: «Это жизнь для таких, как я; это — жизнь навеки!»

«Каско» не был собственностью Стивенсона. Он принадлежал одному миллионеру, который отделал свою яхту внутри со строгой и благородной роскошью. Луис, всегда сидевший без денег, теперь без труда мог зафрахтовать лучший корабль на Тихом океане: он получил большое наследство после смерти отца, американские издатели заплатили ему огромные деньги за право издания его книг и, наконец, издатель Мак-Клюр, с которым Стивенсон познакомился в Саранаке, предложил ему, если он захочет, отправиться в плавание по Тихому океану и посетить разные экзотические острова, гарантируя писателю, что путевые очерки будут напечатаны и щедро оплачены. Чудесный климат южных морей, добавил Мак-Клюр, будет гораздо полезнее для Стивенсона, чем холод снежных адирондакских вершин.

«Если он захочет отправиться...» Эта идея буквально свела с ума Луиса. Здесь ему предстояло бесконечное плавание — а он в душе был моряком; он мог наблюдать и превращать в строки прозы или стихов удивительные обычаи, необыкновенные празднества, экзотические танцы темнокожих девушек и торжественные приемы туземных королей!

15 июня 1888 года «Каско» прошел через Золотые ворота Сан-Францисской бухты. «Каско» казался раем после пароходов, переполненных пассажирами, с палубой, окутанной зловонными клубами дыма, и душными каютами, похожими на тесные норы зверей. Корабль, словно заколдованный, бесшумно скользил по темно-синему стеклу, почти не похожему на воду, и только две струи, расходящиеся от его форштевня, заставляли верить, что движение еще существует в этом дремотном мире. Словно в сновидении, они плыли вперед, поворачивали руль и неожиданно, как это бывает в тропиках, входили в ночь, осыпанную бриллиантами громадных мерцающих звезд. Первая остановка была на Маркизских островах, потом путешественники посетили благословенный остров Таити, похожий на гору, поросшую густым лесом, внезапно поднявшуюся из-под воды. Романтические мечты Луиса столкнулись с реальной действительностью. Не было ни танцев, ни празднеств, ни девушек в венках. На Таити, где, как утверждала легенда, можно жить без денег, царила безысходная нищета. Это было не просто порабощение туземцев, а это был свирепый колониальный разбой, гораздо более жестокий, чем похождения «джентльменов удачи» из «Острова Сокровищ»...

Зато климат оказался поистине чудесным. Здоровье Стивенсона значительно улучшилось, появился аппетит. Фанни с восхищением следила за тем, как на одном празднике, данном в его честь, он четыре раза протягивал свою тарелку распорядителю пира и просил еще свинины — самого лакомого блюда Полинезии. Их угощали сырой рыбой, приправленной соусом из кокосового молока, смешанного с морской водой, и лимонным соком, таро пои-пои (никто не мог толком им объяснить, что это такое), бананами, зажаренными на раскаленных камнях, с кокосовыми сливками.

Луис был на седьмом небе. «Вот это пища!» — говорил он. Ллойд пожирал все без разбора, лишь бы набить желудок. Фанни почти не притрагивалась к еде. Старшая миссис Стивенсон принимала все эти экзотические кушанья как должное. В Шотландии она ела все, что положено по этикету. В Остенде она ела устрицы, в Париже — луковый суп и окорочка лягушек, зажаренные в касторовом масле, на юге Франции — улиток со сладким рисом. И, если на каком-нибудь официальном приеме в Полинезии подавали кушанья, казавшиеся ей несколько странными, она ела их с одинаково ровной улыбкой — таков был местный этикет!

По возможности, все свое время они проводили на открытом воздухе. Почти без одежды, босиком, по колено в теплой воде бродили они по отмелям, отыскивая красивые раковины. Одна миссис Томас Стивенсон не поддалась местной моде. Пытаясь соединить эдинбургские образцы с полинезийскими, она хотя и отказалась от чулок, но носила изящные маленькие сандалии и никогда не снимала своего пышного вдовьего чепца. Она походила в нем на портреты королевы Виктории, с той лишь разницей, что на шее у нее всегда висело ожерелье из ярких тропических цветов... На местные праздники все пассажиры «Каско» являлись в венках из золотых листьев: это было скромно и в то же время достаточно официально.

Король Калакуа принимал Стивенсона в Гонолулу не только официально, но и в частной обстановке. Он очень полюбил Луиса и постоянно угощал его шампанским, своим любимым напитком.

Старшей миссис Стивенсон, матери Луиса, было лестно присутствовать на этих придворных приемах, но на Новых Гебридах, как истая пуританка, она была шокирована не тем, что по приказу короля были убиты тысячи и съедены сотни людей.

— Это преувеличено, — сказала она, — съедено только одиннадцать, и главная жена короля в ее великолепном тюрбане выглядела как настоящая леди. Но ее дочери! Они были одеты не лучше, чем дочери Роб Роя Мак-Грегора! А это совершенно неуместно при дворе!

Пока корабль стоял на ремонте в Гонолулу, Стивенсон посетил поселок прокаженных на острове Молокаи. Он восхищался подвигом отца Дамиена, который поселился среди прокаженных и своим трудом превратил остров из невыносимого места ссылки, одиночества и нищеты в обиталище, достойное людей. Но однажды наступил трагический день, когда священник начал свою проповедь не с обычных слов «Мои дорогие братья», а с обращения «Братья прокаженные»... И все поняли, что он заразился страшной, неизлечимой болезнью.

Когда Стивенсон приехал на Молокаи, еще не окончился траур по недавно умершему отцу Дамиену, и рассказы об этом герое и мученике поразили воображение писателя. Он пробыл на Молокаи около недели, ухаживал за слепым прокаженным в госпитале, всячески пытаясь быть ему полезным, играл в крокет с прокаженными детьми, отказавшись даже надеть предохранительные перчатки. «Они достаточно испытали унижений и без этого», — сказал он Фанни. Когда Стивенсон вернулся в Гонолулу, он купил рояль и послал его на Молокаи, а также написал всем своим знакомым в Англию, прося их прислать на Молокаи, на имя преподобной сестры Марианны, лоскутки и обрезки материи, потому что у всех маленьких девочек, живущих на острове, есть тряпичные куклы и они очень любят их одевать...

Дальнейший маршрут проходил через острова Фиджи, или Тонга, Сидней, Цейлон. Суэц и Марсель, откуда они должны были вернуться в Англию. Но поперек пути Стивенсона снова легла тень смерти.

В Сиднее врачи объяснили ему, что даже кратковременная поездка в Англию в любое время года может стать для него последним путешествием. В благодатном же климате южных морей он может прожить еще долго (один-два года, думали, но не говорили они).

Почти год спустя после посещения Молокаи, когда Стивенсон был уже в Сиднее, он прочел в газете отвратительное ханжеское письмо епископа Гонолулу, запрещающего ставить памятник отцу Дамиену из-за тех вполне простительных мелких промахов и ошибок, которые были сделаны им на Молокаи.

Фанни никогда не видела мужа в таком бешенстве. Он совершенно реально увидел рядом с собой несчастных прокаженных, увидел отца Дамиена, с которым ему не пришлось встретиться, а за ними стояли ограбленные жители сказочно прекрасных островов Полинезии, обездоленные фермеры Калифорнии, согнанные со своей земли золотопромышленными компаниями, нищие ковбои Мексики, истощенные грузчики Сан-Франциско. Он представил самого себя среди этих людей, голодного, больного, в жалких лохмотьях, и вдруг понял, что он вместе с ними, что он один из них! Пусть он родился в богатом доме и много лет провел в довольстве, но годы скорби, непосильного труда и ожидания смерти искупили все! Он и раньше писал о борьбе добра и зла, добрых и благородных людей — с негодяями и низкими предателями, светлого и темного начала человека. Но теперь он увидел, что перед ним два мира, стоящих друг перед другом, всегда готовых к жестокой битве, и он знал, на чьей он стороне! О, если бы он мог написать об этом! О, если бы он мог успеть!..

Он сел и не отрываясь написал «Открытое письмо в защиту отца Дамиена», адресованное епископу Гонолулу. Когда он кончил, то прочитал его вслух семье. Он считал, что все должны знать, на что он идет, если напечатает письмо в газете: епископ мог вспомнить о его отношении к религии, мог пустить в ход клевету, как она когда-то была пущена против Байрона, против Шелли и даже против Диккенса! Он мог остаться без заработка, лишиться всего и все начинать сначала. Но, когда он кончил — с пылающим лицом, глазами, налитыми кровью, и растрепанными волосами, — все закричали: «Печатать, печатать!»

С этого дня прошло семьдесят пять лет, но и до наших дней не иссякла неукротимая сила этого письма, и оно остается одним из самых замечательных произведений, какие написал за всю свою жизнь Роберт Луис Стивенсон!

9

Существует много изображений Роберта Луиса Стивенсона: два блестящих портрета, написанных виртуозной кистью Сарджента, и масса фотографий. Вот он изображен ребенком, прильнувшим к коленям матери; вот — шестнадцатилетний подросток, опирающийся на плечо отца; вот — молодой эдинбургский адвокат в пудреном парике и широкой мантии. Но, пожалуй, больше всего передают дух его неповторимой эпохи и дух его творчества два снимка: яхта «Каско», проходящая мимо одного из тропических островов, и Луис Стивенсон за своим рабочим столом, снятый Ллойдом Осборном в Скерриворе.

Море на фотографии, на которой изображен «Каско», похоже на слегка затуманившееся или плохо отполированное зеркало. «Золотой корабль» снят против света, и два его темных паруса заслоняют половину неба, которое в это время дня должно быть золотым, как солнце, растворившееся в воздухе. Слева от корабля виден темный берег, поросший лесом. «Каско» уходит от зрителя, его бушприт направлен на синеющие вдали голубые холмы, поднимающиеся из моря, — вершины далеких островов.

Это мир Стивенсона — мир, о котором он мечтал, лежащий под южным пламенным солнцем, населенный большими детьми. Но этого мира на самом деле не существовало: писатель искал его всю жизнь и нашел лишь в своем воображении. Американский литературовед профессор Вильям Лайон Фелпс, исследовавший творчество писателя, сказал о нем: «Романы Стивенсона — это рай до создания Евы. Змей уже существовал, но еще не было женщины»... Да, Роберт Луис Стивенсон видел в своей жизни много зла, но он не бежал от него в мир пессимизма, он боролся с ним, противопоставляя ему великое добро.

На фотографии, сделанной Ллойдом Осборном в рабочем кабинете» писателя в Скерриворе, Стивенсон сидит за простым столом и глядит прямо на зрителя. На его зябкие плечи накинут шотландский плед, длинные темные волосы спадают на плечи. Перед ним пачка исписанной бумаги и очень простая чернильница, в руке он держит перо. Но писатель не видит читателя, его пристальный и тревожный взгляд направлен куда-то вовне, на ту невидимую сцену, где всегда разыгрывается все тот же вековечный спектакль: простая и ужасная битва добра со злом — всегда одна и та же, в какие бы пышные одежды ни драпировались актеры.

Луис Стивенсон был бунтовщиком и атеистом, но он был воспитан в пресвитерианской Шотландии, в очень религиозной семье, и это наложило на его характер и взгляды неизгладимый отпечаток. Шотландская религия лишена пышных внешних обрядов и мистики, она вполне земная и сосредоточена преимущественно на вопросах этического порядка: воздаяние за добро и отмщение за зло. Но писателя волнует другая, более сложная проблема: почему зло так смело борется с добром, почему оно так привлекательно, а носители зла так интересны, так талантливы, так сильны, так умны... Ведь ни для кого не секрет, что долговязый Джон Сильвер — самый сильный характер в «Острове Сокровищ», и под его обаяние попадают и сквайр Трелони, и доктор Ливси, и Джон Хаукипс... А «чернейший из всех тиранов» Ричард III?.. А лорд-адвокат Престонгрендж в «Катрионе»?.. А главный герой романа «Мастер Баллантре» Джемс Дьюри — талантливый, смелый и умный человек, но одновременно предатель и безжалостный эгоист? Под его влиянием даже простой и скромный Генри, его брат, становится другим, теряет душевное равновесие, и в нем неожиданно появляются злобная жестокость и мстительность... А рассказ Стивенсона о гениальном и беспутном поэте Франсуа Вийоне, становящемся преступником?.. А написанный под влиянием Достоевского рассказ «Маркхем», где герой является английским вариантом мятущегося Раскольникова?..

Наиболее полно, с яростной беспощадностью рассказано о победе зла над добром, зла отвратительного, почти потустороннего, в аллегорической повести «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда».

Но, кроме романиста, автора повестей и рассказов, существует еще Стивенсон-эссеист, совершенно неизвестный в нашей стране, и лирический поэт Стивенсон, автор «Детского сада стихов» и сборника «Тень деревьев». Этих авторов нам еще предстоит открыть.

В статье «Книги, которые оказали на меня влияние» Стивенсон сам рассказал о своих литературных вкусах. Больше всего он восхищался Шекспиром и, в частности, Гамлетом, в душе которого, по мнению Стивенсона, воплотилась его собственная идея, нашедшая выражение в «Странной истории». Тринадцати лет он влюбился в д’Артаньяна, но не в молодого, бесшабашного героя «Трех мушкетеров», а в старого д’Артаньяна из «Виконта де Бражелона». В детстве он любил «Странствия паломника» Бениана с его сложной системой аллегорий и почти библейской пышностью стиля. Всю жизнь он любил «Листья травы» Уитмена и «Уолден, или Жизнь в лесу» Торо. С другой стороны, рядом с неистовым пантеизмом обоих американских писателей он ценил суховатые, полные рационализма «Опыты» Монтеня и пессимистические размышления Марка Аврелия. Из английских поэтов он больше всего любил Уордсворта и Колриджа. «Никто не мог, кроме него, написать что-либо подобное «Кубла-хану», — говорил он. Из других источников мы знаем, что он восторгался «Творчеством» Золя и внимательно изучал Достоевского. Странный список, не правда ли?.. Ни малейшего влияния стиля всех этих писателей нельзя найти в очерках самого Стивенсона. У него совершенно самостоятельная манера и мысль. Его проза интеллектуальна, стиль тонкий, музыкальный, чудесный. Магическое прикосновение его пера оживляет каждый пейзаж, каждую фигуру, каждую фразу — недаром он заслужил почетное звание «первого стилиста в английской литературе».

...После первой мировой войны в англо-американской литературе восторжествовали пессимизм, натурализм, индивидуализм таких писателей, как Фолкнер, Хемингуэй, Дос-Пассос, Хаксли, Стейнбек. Сейчас, после второй мировой войны, к нам возвращаются Герман Мелвилл и Роберт Луис Стивенсон — со всем неукротимым оптимизмом своего романтизма, со всей верой в человека, в его неотвратимую победу над смелым, жестоким и бесчеловечным злом. «Человека можно убить, можно его уничтожить, но победить его нельзя».

10

Последние годы жизни Стивенсон провел на островах Самоа, в своем последнем прибежище.

Теперь он был всемирно известен и богат — впервые в жизни, столь тяжелой и страшной для человека с иным характером и слабой волей. Но он жил как солдат и хотел умереть на посту. На острове Уполу, в двух или трех милях от Апии, столицы архипелага, он купил участок земли на склоне высокой горы. Там ему построили просторный дом с большими верандами; на задней, выходящей на север и всегда остающейся в тени, он любил работать, лежа на полу. Легкие чудесные бризы перебирали листья пальм, и, как далекая музыка, доносились всплески и рев океана. Рядом протекали три чистых ручья и срывались с горных склонов два говорливых и радужных водопада. За домом возвышался огромный утес, где когда-то было расположено укрепление. Отсюда были видны море, берег и вся окрестная страна. Позади простирался лес, переходящий в непроходимые джунгли. Но Луис редко выходил из дому: он не мог ездить верхом, для него был непереносим тяжелый и влажный воздух низин. Только когда он поднимался в гору, выше и выше, он дышал все легче и легче...

Дом назывался «Вайлима», что означало «Четыре реки». К нему вела дорога, посыпанная гравием, которая светилась ночью, так как Луис обложил ее обочины фосфором. Она шла словно по туннелю: деревья сходились над головой зеленым сводом. С последнего поворота открывался вид на двухэтажный дом, выкрашенный яркой синей краской, над домом поднималась вершина горы, покрытой лесом. Кокосовые пальмы, похожие на страусовые перья, спускались по склону, над вершиной пролетали фрегаты — птицы, могущие спать в воздухе и пересекать безбрежные океаны.

Работалось ему легко, но жизнь уходила капля за каплей. Чем ближе подходила смерть, тем меньше он видел окружающее, и перед ним воскресала его Шотландия, страна гор и долин, великолепная, как тусклые, но бесконечно разнообразные цвета тартана.

Катриона Мак-Грегор, героиня романа «Катриона», стала для него олицетворением Шотландии. Шотландия, как женщина, являлась к нему каждый день, входила в его сновидения, как входят в лес, в дождь или в солнечный свет, — не разводя руками ни лучей, ни струй, ни листьев. Она просто появлялась в его сознании, в его сердце, и ее образ был для него мучителен. Он задыхался, и руки леденели, когда она появлялась — реальная, как тень, музыка или рассвет.

Наступала ночь, и небо, вышитое южными созвездиями, казалось, поднималось все выше и выше. С гор опускалась прохлада вместе с береговым бризом, уходящим в теплое море, а Луис лежал на циновке на верхней веранде большого дома Вайлима и исступленно работал. Он весь был объят замыслами, как все спящие вокруг были объяты сном, а океан, уходящий к невидимому горизонту, казалось, обнимал остров и всю землю.

Он писал, грыз перо и снова писал, пытаясь удержать неминуемо уходящее время, которое ускользало невозвратно, подобно песку в иссякающих песочных часах. Но часы можно перевернуть и время начнется сначала, а для человека — Стивенсон хорошо это знал — существует лишь одно направление времени...

Он работал над романом «Сент-Ив», где было все: Эдинбург, крепость с развевающимся флагом, девятичасовой сигнал горна, Суонстон, простирающийся по склону Петлендского холма, холмы, поросшие вереском...

Героем книги был наполеоновский офицер виконт Каруэль де Сент-Ив, пленник, заключенный в Эдинбургский замок, бежавший оттуда с необыкновенной смелостью и скитающийся по дорогам милой Шотландии. Героиней была «прекрасная Флора», как ее называл Сент-Ив, тень и призрак Катрионы. Наступало утро, и теплый бриз возвращался обратно с моря. Стивенсон шел по «Дороге любящих сердец», и одновременно он шел по дороге из Суонстона в «Аулд Рики» — старый дымный Эдинбург.

Был чудесный солнечный день 3 декабря 1894 года. Все утро Стивенсон диктовал Фанни, и теперь он позвал ее, как обычно, прочитать ей новую главу. Она велела принести бутылку старого бургундского, чтобы отметить окончание большого этапа работы; книга близилась к концу.

Вдруг Луис схватился за голову, закричал ужасным голосом: «Что это такое?» — и упал ничком на пол веранды.

Фанни и Ллойд с трудом перетащили его в большой холл, и он умер, сидя в кресле, два часа спустя. Кресло это когда-то принадлежало его деду, Роберту Стивенсону, строителю маяков: Ллойд недавно привез его из старого дома в Эдинбурге.

Его похоронили, как он хотел, на вершине горы Баеа. Туда не было дороги, и весь «клан Тузиталы» от рассвета до полудня следующего дня прорубал в джунглях тропу к будущей могиле.

Похоронную процессию провожала огромная толпа людей разного цвета кожи. Здесь были «гаолы» — «белые», так называют в Полинезии европейцев; китайцы, негры, а также местные жители. На могильном камне выгравировали строфу из его «Реквиема», написанного им в самый тяжелый день жизни.

Теперь над островами Самоа развевается флаг первого в Полинезии независимого государства. Но народ не забыл Тузиталы: первой книгой, напечатанной на полинезийском языке, была книга Стивенсона.

В тропическом климате тропа к его могиле быстро заросла, а надпись, сделанная много лет назад, стерлась. Сюда почти не доносится шум океана, и только птицы южных морей поют над могилой Тузиталы, рассказчика историй. Лишь фрегаты, проплывающие в облаках, видят серый камень, на котором еще можно разобрать две последние строчки надписи: