Искатели приключений

У американских и канадских лесорубов есть свои собственный эпос: целая серия рассказов о легендарном дровосеке Бэниане. Он не менее легендарен, чем полные жизни герои «Илиады» и «Одиссеи», которые сражаются и путешествуют, заливаясь гомерическим смехом; чем «возлюбленный Роланд» — герой бессмертной старофранцузской песни, или суровые и величественные короли Нибелунгов. В основе всех этих сказаний, как и в подобных им подвигах Рамы, героев «Калевалы» или событиях, запечатленных в «Песне о Гайавате», лежат подлинные факты, а герои эти были некогда живыми. Но поэтическая перспектива в корне отличается от живописной: по мере того как события и герои уходят вдаль, они становятся больше, обрастают фантастическими подробностями, превращаются в полубогов. Однако сказания о дровосеке Бэниане отличаются от всякого другого эпоса тем, что они слагаются у нас на глазах, они еще не получили окончательной формы. Это чистый родник поэзии, бьющий прямо перед нами, в зеркальной воде которого отражаются сумрачные чащи скипидарно-сосновых лесов, пышные кроны темно-зеленых дубов, светлые листья буков. И, если вглядеться, сквозь эти картины, как сквозь зеркальное стекло, просвечивают стволы только что срубленных сосен, на которых еще не засохла смола, сверкающие на солнце топоры и пилы и смеющиеся бородатые лица лесорубов, веселых, как боги Олимпа.

Дровосек Бэниан был на голову выше самого высокого дерева. Он расчесывал свою бороду вырванной с корнем молодой сосной, питался сырой олениной, запивая ее прозрачной водой из водопада, который он в честь своей любимой собаки назвал Ниагарой. Когда он сердился, от его крика валились деревья. Он любил охоту и веселые шутки. Но больше всего он любил свою профессию, которую именовал Великим Делом. И его кличем, лозунгом и знаменем были слова: работать, работать, работать!..

Когда я рассматриваю картины Рокуэлла Кента, перелистываю его книги или читаю его графику, он мне чем-то — и в первую очередь неистребимой жизнерадостностью — напоминает легендарного Бэниана, особенно когда я вспоминаю, что карандашом великому Дровосеку служила свежесрубленная и остро отточенная сосна. Конец ее он закалял на лесном костре, а потом писал и рисовал ею на закопченных стенах своей пещеры, в которой смог бы уместиться добрый десяток Мамонтовых пещер!

И, быть может, поэтому лучшими из графических работ Кента мне кажутся его иллюстрации к этой американской саге. Бэниан, простодушный и лукавый, могучий и наивный, его неутомимый помощник Голубой Бык, перетаскивающий целые участки земли со срубленным лесом к реке для сплава, его веселые и верные друзья — маленькие дровосеки — каждый штрих безупречно точного резца художника живет в едином ритме с самим рисунком, в ритме, совпадающем с ритмом самой саги.

Есть еще одна особенность в этих рисунках: каждая глава повествования начинается с буквицы, изображающей самого Бэниана в разные моменты его великого труда. Вот он сгибает молодое деревцо, вот он рубит причудливо искривленный дуб, вот поваленная им лиственница запуталась кроной в ветвях стоящей рядом сосны, вот дровосек расставляет для сушки свежевыструганные доски. И во всех случаях из труда Бэниана рождаются буквы, а буквы складываются в слова, которые сливаются с рисунком, как слиты воедино в творческом облике Рокуэлла Кента живописец, график и писатель — разные и в то же время нераздельные.

«У меня всегда были идеи для картин и идеи для выражения в словах, — сказал однажды Рокуэлл Кент. — Я точно столько же писатель, сколько и художник, не потому, что я делаю то и другое как-нибудь особенно хорошо, а потому, что я мыслю и в понятиях искусства и в понятиях литературы. Пишу ли я картины и книги, оттого, что считаю, что очень мило и приятно делать картины и писать книги? Нет! Я считаю все искусство лишь побочными продуктами жизни... Мое искусство, а это значит — картины и книги, будет всегда не больше чем выражением моего интереса жить».

«Это я, господи» — так назвал он одну из своих книг, свою автобиографию, по первым словам негритянского гимна: «Это я, это я, это я, господи, стою и жажду молитвы!..» Книга эта действительно похожа на молитву и на исповедь. Кент открыто и честно рассказывает в ней, как, впрочем, и во всех других книгах, картинах и графических рисунках, о себе, своих мечтах, своих ошибках, иллюзиях и заблуждениях, ничего не приукрашивая и не скрывая. Но в каждой фразе, в каждом мазке кисти, в каждом штрихе резца ярко звучит радость жизни, которой он хочет поделиться с читателями, зрителями, та радость, что переполняет его самого. Поэтому, для того чтобы по-настоящему прочитать его искусство, нужно узнать и понять жизнь этого большого, мужественного и удивительно цельного человека, для характеристики которого подходит лишь одно слово — то самое слово, которым в годы его юности называли буров, боровшихся за свою независимость против всей Британской империи: неукротимый.

Неукротимыми были великий американский поэт Уолт Уитмен и великий писатель Герман Мелвилл, которых хочется поставить рядом с Кентом. О них уже давно сложены легенды. Скоро мы узнаем еще одну легенду. Она будет называться «Сага о Рокуэлле Кенте».

1

Рокуэлл Кент родился в доме привратника в имении «Солитюд» 21 июня 1882 года. Дом привратника был красивым коттеджем, окруженным зелеными холмами Уэстчестера. Доброе солнце согрело уже землю, и наступило время посевов. Напоенные теплыми дождями семена разбухли в земле, корни их ветвились в поисках соков, а ростки тянулись к свету, раскинув маленькие листочки, словно маленькие ладони. Однако мальчик не помнил об этом первом своем доме ничего — не больше, чем помнят о своем прошлом пробившиеся из земли цветы и травы. Но дети не приходят ниоткуда, они как желуди падают с дерева — родословного дерева семьи, и если мы хотим знать, что вырастет из маленького зернышка, надо лишь поднять голову и поглядеть на это дерево, потом спуститься по стволу взглядом вниз до самых корней и посмотреть, какая почва питала это дерево.

Много раз Кент пытался распутать клубок из той паутины, что сплели его предки. Но даже две прядки — линия плотника Кента и дьякона Рокуэлла, прибывших в Америку из Англии в начале XVII века, — дали переплетения пятисот восьми семей, каждую со своими нравами и обычаями. Среди них были плотники, священники, владельцы мельниц, маклеры, банкиры, подрядчики, фермеры, а также люди, сражавшиеся за независимость своей родины. Ниточка из клубка заканчивалась отцом Рокуэлла — горным инженером и адвокатом. Но его будущий художник и писатель тоже не помнил: старший Рокуэлл Кент умер, когда мальчику было всего пять лет.

Зато он на всю жизнь запомнил дом в Территауне, где он прожил первые десять лет своей жизни. Дом стоял на высоком холме, откуда открывался чудесный вид на поселок внизу, сверкающую гладь Гудзона и золотящиеся в закатной дымке холмы. Дом был похож на сказочные замки, о которых дети читали в сказках. Он был выстроен в неотюдоровском стиле — островерхая крыша, богато украшенный фронтон, орнамент, полосой опоясывающий все здание, свинцовые переплеты окон в ромбовидную клетку с зеркальными стеклами, стены, до половины отделанные деревянными панелями и затянутые диким виноградом. Далеко внизу виднелся пруд и родник, питавший его холодной как лед водой. На берегу стояло пыхтящее железное чудо — паровой насос, который подавал воду в дом. На склоне холма был загон для олдернейской коровы, стойло для двух лошадей светлой масти, каретник и сарай, где жили охотничьи собаки во главе с шотландской борзой Майдой, названной так в честь собаки Вальтера Скотта, от которой она вела свой род.

Ближе всего мальчику была няня Рози — молодая девушка, недавно приехавшая из Австрии. Она учила маленького Рокуэлла молиться, пела ему колыбельные песни, и он говорил по-немецки задолго до того, как научился английскому языку. Рози объясняла мальчику, как дурно убивать птиц и охотиться на зайцев, как грешно смеяться над маленькими чернокожими мальчиками, как ужасно сидеть за столом развалясь и как опасно играть со спичками. Она гуляла с детьми и плела им венки и гирлянды из маргариток. И только смутный образ отца — действительный или воображаемый, отца, который называл его своим «мышонком», заслонял от него образ Рози...

Иногда вся семья: мама Сара, бабушка — «гроссмама», как звали ее дети по-немецки, маленький Рокуэлл, Дуглас и Дороти — гостила в Ирвингтоне у тети Джози. Это была огромная усадьба, казавшаяся детям безграничной, дом с тремя верандами и множеством комнат. Здесь были поляны, где они играли, луга с высокой густой травой, овраг с перекинутым через него каменным мостиком, восхитительная прохладная и темная пещера для игры в разбойники и фонтан, где на огромной рыбе, извергавшей воду, сидел верхом человек с вилами в руках. На дне фонтана всегда валялись мертвые жабы, страшные, но тем не менее очень привлекательные, а на лугу стоял железный олень, на котором можно было кататься верхом. Но главной достопримечательностью Ирвингтона была картина «Диана Охотница» кисти венского художника Ганса Макарта. Это великое произведение было действительно очень велико: пятнадцать футов высотой и тридцать два фута с четвертью длиной. На полотне был изображен олень в натуральную величину, пытающийся спастись от полудюжины удивительно мало одетых нимф во главе с совсем не одетой Дианой, вооруженной копьем...

Очень рано Рокуэлл пошел в школу, но так как он был мал, то его отдали в школу для девочек, где он робел, смущался и ерзал на парте, пока не напускал в штаны: он испытывал жуткий стыд при одной лишь мысли, что он может пойти в уборную для девочек, и его вскоре пришлось забрать из школы.

Несмотря на перерыв, вызванный столь унизительными причинами, маленький Рокуэлл должен был продолжать ученье. В маленькой частной школе профессора Ричардсона он овладел тайнами чтения, письма и арифметики, а в чистописании, которое было любимым коньком директора, он достиг такого совершенства, что был награжден золотой медалью.

Следующим учебным заведением, куда Рокуэлл поступил вместе с братом Дугласом, была Чеширская академия в штате Коннектикут, большая школа для мальчиков, основанная еще в конце XVIII века.

Что дала эта школа Рокуэллу Кенту? Шестьдесят лет спустя он признавался, что до сих пор помнит годы вступления на трон и кончины английских королей, но эти даты не связывались в его уме с именами самих королей и практически не принесли ему никакой пользы. Он запомнил несколько латинских слов, но ему не с кем было говорить на этом языке. Он знал (но лишь по-английски), что Галлия делилась на три части и что Цезарь был в этой самой Галлии. Единственное, что он любил, были уроки английского языка. Ученики вычерчивали целые диаграммы по каждому предложению, рисовали картинки, где фразы походили на настоящие деревья: они могли расти, ветвиться, покрываться листьями и цветами. И чем сложнее было предложение, тем больше Рокуэллу нравилось разбираться во взаимосвязях отдельных его частей, повторять их вслух, чтобы, как ему казалось, сок проникал до самой маленькой веточки и питал ее... Это была интеллектуальная каллиграфия, откуда родился стиль писателя Рокуэлла Кента.

Для подготовки к поступлению в Колумбийский университет Рокуэлла Кента зачислили в одну из лучших в стране школ, имени Хорэса Манна. В ней были первоклассные лаборатории и мастерские. Школа была очень современной по духу, а в те годы дух современности означал совместное обучение. Воспитанные в мужской школе-интернате мальчики, чья воинственная нетерпимость жестоко противоречила их же собственным желаниям, образовали небольшую группу женоненавистников, которые, намеренно избегая общения с отвратительным противоположным полом, мрачно теснились на задних скамьях, с презрением наблюдая, как нелепо трепыхались поднятые девичьи руки, стремясь продемонстрировать готовность ответить на любой вопрос...

Трудовое воспитание, полученное в этой школе, сыграло важнейшую роль в жизни Рокуэлла Кента и научило его уважать мастерство. Какую радость он испытывал, какую гордость ощущал, творя вещи! Это было необходимым условием для его работы в любой области искусства.

Семья, состоящая из шести человек, с точки зрения своего живого веса и, следовательно, по количеству потребной ей пищи, стала слишком велика для тощего кармана Сары Кент. Поэтому вся семья работала, пуская в ход все врожденные и благоприобретенные таланты. Ведь, кроме пищи, нужно было оплачивать обучение в школе (здесь Рокуэлл не был ни стипендиатом, ни интерном), недешево стоили ежедневные поездки в школу — за двадцать пять миль, туда и обратно. Кроме того, необходимы были учебные пособия. Но юность не думает о таких пустяках, как житейские трудности.

Мать молодого Рокуэлла и тетушка Джо усердно стряпали, пекли пироги и торты, делали конфеты, кроили и шили, вязали и делали кружева, наклеивали и склеивали. Кроме того, они рисовали и писали красками. Иногда тетушке удавалось продать какую-нибудь картину, но чаще она получала заказы на различные мелочи, вроде именных карточек для рассаживания гостей за столом или «художественных» меню. Потом они приобрели печь для обжига фарфора. На тарелках, чашках и блюдцах, на чайниках и кофейниках, на подносах и пудреницах, на коробках, на оправах ручных зеркал и на щетках стали появляться фигуры в стиле Ватто. Рокуэлл, которому еще не исполнилось шестнадцати лет, стал чем-то вроде младшего компаньона этой «фирмы».

Только его специальностью были не фигурки в стиле Ватто, а голландские ветряные мельницы, английские коттеджи и уютные сельские пейзажи, писанные в синих тонах...

Когда Рокуэллу исполнилось шестнадцать лет, на семейном совете было решено, что он достаточно вырос, чтобы пойти работать. Так началась его карьера «финансиста»: за три доллара в неделю он поступил в Территаунский национальный банк. Он исполнял обязанности рассыльного, младшего клерка, счетовода, письмоносца, привратника. Кроме того, приходилось перед заклеиванием лизать сотни конвертов, что вызывало у мальчика сильнейшую тошноту.

Диплом школы имени Хорэса Манна давал право поступления в Колумбийский университет без экзаменов. Все окончившие школу получили дипломы за исключением двух: Кемпбелла и Кента. Кемпбелл, правда, получил рекомендацию, как достойный кандидат в университет, Кент же должен был удовлетвориться справкой о том, что он прошел полный курс по физике. Почему по физике? По-видимому, потому, что из-за болезни учителя курс этот едва был начат. Рокуэллу пришлось поступить в школу Вудбридж, где он получил рекомендацию и сдал экзамены в Колумбийский университет по всем предметам.

2

Высокий костлявый юноша из Территауна избрал своей будущей специальностью архитектуру: он рисовал, как ему казалось, всегда, рука, завоевавшая золотую медаль за каллиграфию, была твердой и верной. Кроме того, он хотел учиться, а для этого нужно было получать стипендию. У него поэтому была своя собственная система подготовки к экзаменам. Он нашпиговывал голову необходимыми знаниями и накануне экзамена, чтобы систематизировать эту умственную начинку, составлял иллюстрированный перечень фактов, который заучивал наизусть. Эти живописные письмена, рисунки и диаграммы мгновенно возникали в памяти, когда он выходил к доске, и юноша буквально читал их. Поэтому он все годы пребывания в университете получал неплохую стипендию. Это дало ему возможность летом серьезно изучать живопись в специальной школе.

Величайший перелом в жизни Кента произошел в день открытия художественной выставки в Филадельфии. В поезд на Филадельфию сел нью-йоркский студент-архитектор, обратно ехал другой человек — художник, поклонник Искусства с большой буквы. «Если эти люди художники, — сказал он сам себе, — значит, и я художник»...

Упрямый как мул или, лучше сказать, как осел, Рокуэлл Кент решил бросить занятия архитектурой и отказался от диплома и вместе с ним от обеспеченной карьеры. Объяснение с семьей было драматичным: мать и тетка плакали и предсказывали юноше неминуемую нищету. Но именно с этого дня Рокуэлл Кент стал тем человеком, которого знают во всем мире и о ком пишут книги.

Историк литературы Луис Антермейер много лет спустя так написал о нем: «Рокуэлл Кент, вероятно, самый разносторонний человек, какой живет на свете. Но когда я написал эти слова и вспомнил все виды деятельности Кента, моя, сентенция звучит, пожалуй, слишком слабо. Кент как личность сложен и многолик; иногда (вопреки физической очевидности) я подозреваю, что он вовсе не личность, а некая Организация — возможно Соединенные и Объединенные Предприятия Рокуэлла Кента! Я знал его как живописца, памфлетиста, поэта (наедине с собой), государственного деятеля (не слишком удачливого!), пропагандиста, лектора, исследователя неведомых стран, архитектора (он переделал заново мой дом в Адирондакских горах), бурильщика, фермера, разводящего датских коров, иллюстратора, рисовальщика шрифтов, ксилографа («гравера на дереве» — для непосвященных!), друга и всеобщего возбудителя. Обо всех этих его способностях много писали, придав им даже легендарные пропорции»...

Но этот перечень далеко не полон: ведь Рокуэлл Кент был еще и моряком, штурманом, коком, плотником, рыбаком, плакатистом, карикатуристом, литографом, керамистом, медальером. И, наконец, он известный борец за мир, президент Национального американского комитета американо-советской дружбы.

Учителем Кента был замечательный художник-реалист Роберт Генри — обаятельный человек, тонкий и изящный мастер. Но больше Рокуэлл Кент учился у самой природы. Еще юношей он так остро и так полно воспринимал красоту и чувство это было таким глубоким, что на глазах его невольно появлялись слезы, которых он не стыдился. Река Гудзон, холмы и скалы, озаренные светом раннего утра, которые он видел из окна своего дома, четкие очертания судов в порту, башни, купола и храмы Территауна, сверкавшие в прозрачном воздухе, наполняли его душу смятением. А по вечерам, когда он возвращался с нью-йоркского поезда и глядел на лежащие в золоте заката холмы Уэстчестера, в его памяти возникали строки Вордсворта и Китса. Он так любил свою землю, что ему хотелось уловить и сохранить навеки быстрые перемены в ее облике. Для этого он и писал свои картины и книги.

Мать Кента получила небольшое наследство, которое обеспечило ей спокойную жизнь до самой смерти. Она построила на эти деньги в Территауне, на склоне высокого холма, удобный и просторный дом и подарила сыну верховую лошадь, что было мечтой его жизни. Правда, комната Рокуэлла была похожа на тюремную камеру, только потолок у нее был пониже, но зато он получил чудесную мастерскую: такой могли похвастаться лишь немногие художники.

Первое путешествие, — в течение своей долгой жизни Кент проделал их немало — он совершил на живописный островок Монхеган в штате Мэн, расположенный в десяти милях от материка и в двадцати — от ближайшего порта Бутбей-Харбор.

Он был единственным пассажиром старой почтовой шхуны «Усилие». Рейсами ее не ведал никто, кроме бога, поэтому впереди было неограниченно много свободного времени.

В те годы популярная и любимая публикой писательница Либби создала образ героя, на которого, как казалось Кенту, походил он сам: «...высокий, светловолосый, широкоплечий молодой человек с золотистыми усиками, в легком весеннем пальто, летнем модном костюме и шелковой шляпе».

Действительность, однако, была несколько иной. Пассажир шхуны был невысок, неширок в плечах, и хотя был светловолос, ему не хватало прелестных золотистых усиков. У него были карие глаза и высокий лоб, но последнее было иносказанием, имеющим целью скрыть приближение лысины. У него был благородный рот щедрого человека, но одновременно острый подбородок скупца, придающий ему, по словам его матери, вид утки, собирающейся закрякать. Судя по выгоревшим волосам, он, в отличие от героя Либби, никогда не носил шелковой шляпы.

Едва шхуна ошвартовалась, он спрыгнул на берег, бегом помчался к гостинице «Бреккет хауз», в две минуты сменил «модный костюм» на немодный и тем же аллюром отправился осматривать чудесный остров. Ему нравились романтические старинные названия: скала Рыбачка, скала Чаек, Сожженная голова, Кафедральная скала, Тюленьи рифы, пещера Мертвого Человека... Правда, мыс Черная Голова был испещрен белыми пятнами птичьего помета, а с вершины холма, откуда открывался вид на простор океана, не было видно ни Англии, ни Африки, которые лежали в этой стороне. Но зато повсюду торжественно темнел еловый лес, а в траве блестели звездочки цветов земляники.

Художник навсегда запомнил каменные берега и гористые мысы острова, грохот прибоя, сверкающий на солнце океан и его изумрудные водовороты, странный и живописный поселок рыбаков, сараи для сушки рыбы, людей Монхегана — в морских сапогах, в желтых или черных клеенчатых плащах.

Это был «материал», который заставлял Кента работать от зари до зари — и в ясные дни и в туман, столь любимый художниками.

Когда наступила осень и художники и дачники покинули остров, Кент остался. Но уже не для того, чтобы писать картины и этюды. Он стал младшим возчиком, грузчиком и бурильщиком колодцев.

Молот весом в восемь английских фунтов бьет по длинному стальному буру: пятнадцать ударов в минуту, девятьсот ударов в час, семь тысяч — за восьмичасовой рабочий день. Добавьте к этому время на перерывы — чтобы выпить глоток воды, на закладку динамита, на отваливание отбитой породы и расчистку после взрыва, и вы поймете, что значит быть бурильщиком на острове, созданном из целой скалы.

Когда привыкнешь, работа не кажется трудной. Но в первые дни это настоящий ад: все мышцы болят, кровавые мозоли лопаются, голова раскалывается от напряжения. Но постепенно Рокуэлл привык и даже полюбил эту работу: ведь ему было всего двадцать четыре года!

Рытье или, вернее, высверливание колодцев давало верный заработок в один доллар в день. Это не устраивало Кента в качестве постоянного занятия на всю жизнь, но зато он стал испытывать такую жажду творчества, какой не знал никогда: он почувствовал себя не созерцателем мира, чьи камни и травы, равнины и горы, море и небеса он так любил, а его неотъемлемой частью — как звери, птицы и рыбы, как труженики-мужчины и труженицы-женщины...

Возвращение домой всегда радовало Кента, но еще больше радовался он отъезду: дома ничего не менялось, он походил на стоячий пруд. Сам Рокуэлл был социалистом, а мать придерживалась республиканской партии. Он не верил в бога, за что получил в подарок повешенную на рождественскую елку маленькую обезьянку с надписью: «Двоюродный брат Рокуэлла». Мать, хотя и редко, ходила в церковь, считала бога хорошим республиканцем. Пути членов семьи расходились.

В следующем году Рокуэлл Кент приобрел участок земли «на Хорнохилле, остров Монхеган в графстве Линкольн, штат Мэн». В его руки и руки его наследников переходил кусок планеты Земля, в Солнечной системе, в нашей Галактике!

Но дом он начал строить много месяцев спустя, а пока вернулся к профессии бурильщика колодцев. Потом он стал ловцом омаров на старой моторной посудине «Дженет Би».

Когда наступило лето, Рокуэлл Кент, изучавший архитектуру в Колумбийском университете и несколько лет работавший в архитектурной фирме в великом городе Нью-Йорке, решил сам построить себе дом. Он вычертил план своего будущего дома, как не раз делал это для заказчиков, но вдруг обнаружил, что ничего не смыслит в строительном деле. Теперь он стал изучать архитектуру на практике, начав с другой стороны — со строительной площадки. Он рыл котлован для фундамента, возводил кирпичную кладку, монтировал балки и стропила, обшивал стены, крыл крышу, навешивал двери, вставлял рамы и настилал полы. И не успел он опомниться, как уже сидел на коньке крыши и наблюдал далекий берег материка с одной стороны и далекий океан — с другой.

Это был его первый дом, на его собственной земле, под его небосводом. Если он и не был совершенен, то можно то же самое сказать и о его строителе и хозяине. «Что ж, — подумал он, — будем мужать вместе!..»

Теперь Кент уже превратился в профессионального плотника и стал брать заказы. Однажды он получил заказ на целый дом. Мэри Келси, с которой он познакомился несколько лет назад, приехала вместе с Сарой Кент на волшебный остров, который выманил из родного дома молодого художника. Монхеган так понравился ей, что она купила здесь участок земли и попросила Рокуэлла поставить ей небольшой домик.

Заказ был срочным, и Кент выписал себе из Территауна помощника — негра шести футов и двух дюймов роста, мастера на все руки. Приезжий вызвал изумление у жителей острова: хотя они и слышали о существовании негров, никто не верил, что они действительно черные от природы, а не крашеные. Со своей стороны, остров, окруженный синим океаном и белой пеной прибоя, вызывал изумление Уильяма. Но он был человек здравомыслящий, и, когда кто-то сказал ему, что море соленое, он не поддался на эту удочку.

— Почему здесь болтают, что море соленое? — спросил он однажды. — Зачем ему быть соленым?

И Рокуэллу пришлось угостить своего помощника чаем из морской воды, чтобы тот поверил в этот феномен.

По вечерам в плохую погоду, когда не было лова омаров, и по воскресеньям Кент писал картины и этюды. Он делал это неистово: ведь он чувствовал себя частью природы и он совсем не думал, что занимается искусством, — просто ему казалось, что в его лице природа познает сама себя.

Настал день, когда Рокуэлл Кент захотел узнать, что думают люди о его живописи. Он отобрал четырнадцать картин, заказал для них рамы и выставил их в одной из нью-йоркских галерей.

Рецензенты приняли выставку с энтузиазмом. Толпы людей смотрели картины. Это был настоящий успех.

Однако никто не купил ни одной работы.

3

Долгие зимние вечера Кент проводил со своими друзьми. Общество было избранным: Толстой, Тургенев, яростный и упрямый Эрнст Геккель, сварливый немец Шопегауэр, Рескин, который из-за своих акварелей казался Рокуэллу несколько женственным, американец Генри Торо и англичанин Герберт Спенсер, великий Томас Джефферсон и английские поэты Шелли, Байрон, Китс, Колридж и Вордсворт. Кроме них, присутствовала мурлыкающая кошка, которая не знала о других посетителях.

После великого нью-йоркского «успеха» кошелек Кента оказался таким тощим, что спасти художника могло только чудо. И чудо произошло.

Плотник из штата Массачусетс, Брюстер, решил поставить на Монхегане два дома для двух братьев, постоянно проводивших лето на острове. Это были не рыбацкие домики, но настоящие большие дома. Чертежи были сделаны каким-то крупным архитектором, но Брюстер не умел читать чертежей и обратился к Кенту.

Работа была трудной. Нужно было не только строить, но и рассчитывать. Работа затянулась до осени, но добротные и ладные дома — с водопроводом и канализацией — были построены. Они и сейчас стоят на острове Монхеган.

В этот год, зимой, Кент познакомился с чудесной девушкой, высокой и застенчивой, и, может быть, поэтому, особенно прекрасной, — Кетлин Уайтинг. Ей еще не исполнилось семнадцати лет, но Рокуэлл все же решил на ней жениться. Не хватало немногого: денег, постоянной работы и достаточно просторного дома.

Лето выдалось сухое и во всех отношениях жаркое. Рокуэлл вскопал огород — самый большой на Монхегане — и стал строить одновременно два дома: один для своей матери, другой — по заказу. Свой дом он расширил, пристроил к нему веранду, откуда открывался вид на гавань, и сделал стойки и решетчатые переплеты, по которым мог бы виться дикий виноград.

Кент был уже квалифицированным плотником и зарабатывал по два доллара в день. Однако скопить двести пятьдесят долларов, которые он обещал невесте, было нелегко. Кроме этой лихорадочной работы, в нем жила неистребимая потребность рисовать, и он ухитрялся ее удовлетворять до и после работы. Кент шутил, что он представляет собой мощный двигатель в несколько лошадиных сил!

Наконец работа была закончена. Оставались, по мнению Кента, совершенные пустяки. Нужно было разостлать ковры и дорожки, застелить постели, наполнить керосином лампы, прочистить в них стекла и подрезать фитили. В начищенную до блеска плиту нужно было заложить дрова и подвинуть поближе спички в металлической коробке. До свадьбы оставалось всего девять недель.

Наконец желанный день наступил. Преподобный Эрл Девис возгласил: «Возложенной на меня гражданской властью объявляю вас мужем и женой!..»

После свадьбы Рокуэлл Кент с жаром принялся за живопись. Они жили на скромной ферме в Беркмире. Художник влюбился в идущие круто вверх обработанные поля, тучные пастбища, холмы, увенчанные рощами, леса, деревушки и церковные шпили. Его пленяла прелесть весны, жар лета, пышная и мрачная красота осени и жестокая сила зимы, превращавшая весь мир в мрамор. Он писал, влюбленный в голубые тени, в блистающие облака, в свет, обволакивающий предметы, и в Кетлин. Он получил место чертежника у одного архитектора. Хозяин был приятный, плата хорошая, а то, что на работу приходилось ездить верхом за восемь миль, нисколько его не огорчало.

Весна в Беркмире была для молодых супругов лишь репетицией. Вторую весну, уже втроем — Рокуэлл, Кетлин и маленький Рокуэлл Кент-третий, — они встретили на Монхегане. Недолго они жили в своем уютном домике. Вскоре они переехали на лоно природы. Их имуществом были одеяла, котелки, сковородки, запас провизии, десять больших холстов и, конечно, краски. У подножия скалы они сделали постель из ветвей пихты и развели костер. Они сидели и рассуждали о том, почему люди живут в домах, а не на лоне природы. В этот момент пошел дождь, и Кенту срочно пришлось строить дом. Он был мал, но очень красив, так как сделан он был из холстов художника, и поэтому снаружи украшен живописью...

Это был год счастья и живописи. Лучше всего писалось в безоблачные и ясные ветреные дни, когда океан темно-синим треугольником врезался в золотистый горизонт. Потом небо из золотистого постепенно становилось изумрудным, потом — синим и, наконец, темно-фиолетовым, когда даже днем можно было видеть луну, а при наличии воображения и звезды...

Но семья состояла уже из трех человек, с перспективой дальнейшего увеличения, а Рокуэлл Кент не получал как художник ничего, кроме похвал. Тогда вместе со своим товарищем по художественной школе — Джулиусом Гольцем он решил открыть подобную школу на Монхегане. Джулиус был некрасивый, неуклюжий, неряшливый, неловкий человек. У него все валилось из рук, но его любили и уважали товарищи. Кент был очень удивлен, когда обнаружил, что имеется пятнадцать, а то и двадцать человек, которые готовы были платить по десять долларов в месяц двум молодым художникам, чьи картины никто не хотел покупать.

Рокуэлл Кент всю жизнь неуклонно стремился на север. Он родился и провел детство на берегах Гудзона, в штате Нью-Йорк, среди невысоких холмов Уэстчестера, потом несколько лет прожил в суровых горах Нью-Хемпшира, в Новой Англии. Островок на Атлантике — суровый гранитный массив, поросший хвойным лесом, был тем местом, где формировалась его зрелость. Теперь он мечтал о более высоких широтах: суровых, несколько мрачных, но мужественных.

На этот раз его целью стал остров Ньюфаундленд.

Пышная красота осени Массачусетса сменилась скромными осенними красками штата Мэн, где лишь белые стволы облетевших берез сверкали на фоне голубых озер и темных елей. Поезд вез Кента на север. Он любил Америку, ее скалы, ручьи и холмы не потому, что они были самыми прекрасными в мире, но потому, что они принадлежали ему — он здесь родился.

Залитый солнцем берег, предгорья и далекие горы Ньюфаундленда, лежащие над темно-синим морским простором... Вероятно, не всем понравились бы безлесные пространства сухой, невозделанной, пересеченной холмами и скалами земли. Но ему пришлась по душе безлесная нагота этого заброшенного уголка земли, изъеденного морем, ветрами, бурями и льдами.

— Что это такое? — спросил несимпатичный таможенный инспектор, указывая на этюдник Рокуэлла Кента.

— Ящик с красками, — ответил художник.

— А для чего он?

— Писать картины.

— Значит, это фотоаппарат, и вам надлежит уплатить пошлину. Сорок процентов стоимости...

— Вам следует поговорить с премьер-министром, сэром Эдуардом Моррисом, — посоветовала хозяйка. — Он сейчас на вокзале, в своем салон-вагоне.

Разговор в салон-вагоне был очень приятным, и этюдник Кента, его «фотоаппарат», был ему возвращен.

Художник был очарован диким пейзажем острова: отвесные пропасти, узкие ущелья, водопады, долины, поросшие лесом, мирные пастбища с пасущимися овцами, медленно текущие реки темно-бирюзового цвета. Он восхищался добротой местных жителей и королевским гостеприимством бедняков.

4

Последующие годы Рокуэлла Кента, как и всегда, были наполнены работой. Иногда он был чертежником в архитектурной мастерской, иногда плотничал. Зарабатывал он достаточно: ведь он был очень хорошим работником, даже возросшей семье — родилась дочка, маленькая Кетлин, — хватало на пропитание; их потребности были чрезвычайно скромными. Одно время они жили в Нью-Йорке, потом переехали в Ричмонд в Нью-Хемпшире — маленький городок на расстоянии многих миль от железной дороги, в дом, который Рокуэлл не то что отремонтировал, но реставрировал собственными руками. Но прелесть окружающих дом полей, рек, лесов и безбрежных далей не могла заслонить ни великолепие Монхегана, ни холодное величие Ньюфаундленда...

«Щедрый хозяин» не счел необходимым дать своим постояльцам оконные переплеты. Рокуэлл считал, что летом, когда наступавшая со всех сторон чаща лишь усиливает духоту, это не имеет значения. Но по вечерам многочисленные дружественно настроенные насекомые, птицы и животные не давали им покоя. Однажды вокруг ног Кента обвилась большая черная змея; в первый вечер приезда семьи в дом забрался дикобраз и уютно устроился под кроватью. Но все это было неважным. Рокуэлл Кент мог писать картины.

В эти годы Рокуэлл Кент принял участие в художественной выставке «Одиннадцати» — группе независимых художников, которые не признавали академической традиции «красивых картин». Кент выставил на ней пятнадцать картин и двадцать четыре рисунка. Выставка закрывалась в десять часов вечера, но до самого конца в галерее толпились любопытные посетители. Выставка обошлась каждому участнику в двадцать три доллара сорок четыре цента... Ни одной картины не было продано!..

Молодому художнику нужно было вывозить в деревню, на свежий воздух, больную жену и слабую новорожденную девочку. Он отправился к одному владельцу художественного салона в Нью-Йорке. «Устроят ли вас пятьсот долларов?» — спросил тот. Кент был в восторге. Тогда благодетель отобрал тринадцать картин и отсчитал счастливцу деньги. Так как многие картины были в дорогих рамах, то, за вычетом их стоимости, за каждую картину Кент получил девятнадцать долларов шестьдесят центов. Сейчас эти картины находятся в лучших национальных галереях и частных собраниях и оцениваются во много тысяч долларов!..

Улицы-ущелья Нью-Йорка, теснота, пыль, грязь, шум, запахи и дым великого города угнетали художника. Как бы уехать? Это была почти неисполнимая, но и неистребимая мечта. Наконец один торговец дал ему аванс в пятьдесят долларов в месяц — за все картины, которые он продаст, а мать Рокуэлла добавила еще пятьдесят долларов. Несбыточная мечта стала явью!..

С тяжелым мешком за плечами и билетом четвертого класса в руке Кент поднялся по трапу на пароход. В его сердце вызывало трепет открытое лицо природы — спокойное холодное море, порой бурное, бьющее о берег, а иной раз похожее на зеркало, горы, лишенные растительности, прекрасные в своей благородной наготе, снежные просторы Севера. А биение его сердца стало безумным, когда он увидел айсберги — гигантские жемчужины Арктики!

В маленьком рыбачьем поселке Бригус на Ньюфаундленде он снял небольшой заброшенный дом. К нему сквозь камни была вырублена дорога, которая здесь кончалась: одинокое жилище Кента стояло словно на краю света. Домик лепился на узком выступе или террасе, высеченном в крутом склоне горы на берегу бухты. Задняя его стена словно вросла в камень, а переживший немало бурь фасад мало чем отличался от уступов утеса. Булыжная стенка подпирала небольшой дворик, а дальше шел крутой обрыв к морю. Во дворе дома одного из самых бедных жителей поселка хозяин увидел деревянную статую, какими когда-то украшали нос парусных кораблей. Художника поразила ее величавость, прямая посадка смотрящей вперед головы, благородная форма шеи и великолепные плечи. При помощи наждачной бумаги, мастики, шпаклевки и хороших масляных красок он восстановил лилейную белизну ее кожи, румянец щек, рубиновый цвет губ, глубину и блеск глаз, иссиня-черную окраску волос и золото ожерелья. К ней снова, словно чудом, вернулись молодость и красота, и художник водрузил ее над карнизом двери так, чтобы ее глаза были обращены к далекому горизонту.

Первый год, проведенный Кентами в этом суровом краю, был трудным, но счастливым: у них была их музыка, их книги, а у самого художника — его картины. Но наступил 1914 год — год начала первой мировой войны.

Одни лишь названия картин, написанных Рокуэллом Кентом в эти годы, говорят о его настроении: «Опустошение и вечность», «Путешествие по ту сторону жизни», «Ньюфаундлендская панихида», «Наполните пропасть», «Дом ужасов»...

Ньюфаундленд был тогда английской колонией, и местных жителей, очень мало знавших о внешнем мире, одолевал наивный патриотизм. Они нисколько не боялись за судьбу Англии, они лишь говорили: «Неужели Германия не знает, что Англия — владычица морей?» Их негодование, за неимением других объектов, обратилось против Кента. Почему этот чужестранец, назвавшийся художником, поселился в Бригусе и снял уединенный дом? Почему он до войны — все это слышали — распевал немецкие песни? Почему у него в сарае хранится запас угля? Почему он часто прогуливается по окрестностям и что-то зарисовывает? Ясно, что он немецкий шпион, дом его — наблюдательный пункт, в его «художественной мастерской» — тайная радиостанция и склад бомб, а запас угля предназначен для германских подводных лодок.

Вмешательство американского консула, премьер-министра и генерал-губернатора не могли защитить Кента от наблюдений сыщиков, визитов констеблей и вызовов в полицию. Местные жители угрожали линчевать всю семью. И наконец миролюбивый художник получил предписание генерал-инспектора полиции покинуть Ньюфаундленд.

Иностранцам нужно было разрешение на выезд, и Кент написал начальнику иммиграционного управления просьбу разрешить шести немецким шпионам покинуть страну. Разрешение было выдано в тот же день.

Тощий кошелек Кента затруднял поиски квартиры. Наконец он нашел на окраине Нью-Йорка, на островке Статен-Айленд, превосходный дом. Основная его каменная часть была построена полторы сотни лет назад, кирпичный второй этаж был возведен в годы гражданской войны, пристройка была более поздней. В доме было множество комнат, а вокруг раскинулся большой сад, где росли старые деревья и стояла увитая диким виноградом беседка.

Кенты сочли большой «удачей», что именно в эти дни Кетлин попала под трамвай. Она почти не пострадала, но зато получила пятьсот долларов. Это дало возможность арендовать дом и приобрести мебель.

Рокуэлл Кент был художником, но искусство не могло его прокормить. Его счастьем было то, что оп имел, кроме того, специальность архитектора и чертежника. Поэтому он принял предложение одного крупного архитектора рисовать акварелью и цветными карандашами перспективы — объемные рисунки проектируемых домов и построек.

Работа увлекла Кента, и он не жалел на нее времени. Проработав неделю, он пришел к хозяину и, так как он нуждался в деньгах, попросил аванс.

— Дайте мистеру Кенту пять долларов! — распорядился великий человек.

Проработав две недели, художник снова пошел к хозяину.

— Две недели, — сказал архитектор, — очень хорошо. Я дал вам пять долларов? Дал. Еще двадцать да те пять — довольно?

— За две недели работы? — невольно вырвалось у Кента.

— Да, — последовал невозмутимый ответ. И, повернувшись к секретарю, великий человек сказал: — Выдайте мистеру Кенту двадцать долларов!..

Вернувшись в чертежную, Кент подумал, что он зарабатывал больше как бурильщик колодцев и значительно больше как плотник. Свернув четыре сделанные им перспективы, он отправился домой...

Он сделал попытку рисовать иллюстрации для распространенных журналов. Его рисунки были значительно лучше, чем те, что печатались, и художник наивно предполагал, что редакторы остро нуждаются в хороших рисунках. Но рисунки Кента печатали очень редко и платили за них смехотворную цену — пять, десять долларов. Больше всего он получил за рисунок, который, зная вкус редакторов, наклеил на изящную картонку, сделал к нему цветную рамку, завернул его в папиросную бумагу и положил в специальную папку. Он получил двадцать пять долларов. И самым смешным было то, что этот рисунок был забракован тем же редактором неделю назад!..

Три года Кент перебивался случайной работой: рисовал меню и приглашения, занимался живописью на стекле, раскрашивал зеркала, снова возвращался к архитектурным чертежам и перспективам. Венцом этой деятельности был пост директора выставки независимых художников — самой большой выставки американских художников за все времена.

Выставка была удивительной. На стенах в алфавитном порядке авторов красовались картины, хорошие и плохие, гениальные и халтурные, произведения всех школ искусства — от подлинных примитивов до работ абстракционистов. Организаторами был отвергнут лишь один экспонат — ночной горшок, представленный в качестве скульптурной работы да и то лишь благодаря счастливой случайности: в заявлении не была указана фамилия творца этого шедевра. Зато внимание посетителей неизбежно привлекал электрический звонок и обрывок провода, приклеенный к доске и снабженный подписью: «Архитектурная скульптура»...

Радостным завершением этого периода жизни Рокуэлла Кента была продажа нескольких картин, начатых еще на Ньюфаундленде. Кроме того, одна из старых картин была приобретена музеем Метрополитен. Кроме славы, это были деньги: художник получил за нее вдвое больше, чем он предполагал. Деньги были переведены прямо в банк. У Кента теперь был свой собственный банковский счет!

5

Рокуэлл Кент стал художником-профессионалом. Картины его продавались, и искусство кормило его и семью — правда, не очень сытно, но потребности шести Кентов были более чем скромными. Оставалась лишь одна неистовая страсть, которая сжигала душу художника: стремление к путешествиям.

Его не влекли ни дальние страны, где встающее из моря солнце опаляет вершины пальм, ни окаймленные белым кружевом прибоя коралловые острова, ни шумные и причудливые заморские города. Его мечтой, страстью и любовью был Север!

Конечно, поездка на Аляску, которую он предпринял вместе со своим восьмилетним сыном Рокуэллом, была чистым безумием: время ее измерялось подобием песочных часов, в которых вместо песка каждый день утекали доллары. Но каким это было великим испытанием и счастьем!

Поезд мчался по безлюдным и величественным прериям, где когда-то бродили неисчислимые стада бизонов. потом ворвался в горную страну. Сидя на открытой платформе, прицепленной к поезду, отец и сын, овеваемые облаками паровозной копоти, с благоговением и изумлением взирали на окружающее их великолепие. Через Ванкувер и Викторию они на пароходе добрались до Сиэтла, где сели на корабль «Адмирал Слай», отправляющийся на Аляску.

В порте Якутат они воспользовались гостеприимством одной экспортной компании и поселились в общежитии рабочих рыбоконсервного завода. Отец и сын получили верхнюю деревянную койку без матраса и бесплатное питание. Их соседями были четыре огромных волосатых норвежца.

Ни сам Кент, ни его сын никогда не видели такой чудесной пищи. Рабочие рыбозавода поглощали ее в гомерическом количестве, так как разрешалось есть сколько хотелось. Норвежцы во время завтрака съедали по огромной миске овсяной каши со сгущенным молоком и шестью столовыми ложками сахара, затем по две горки больших оладий со сливочным маслом и патокой, заедали это яичницей из четырех яиц с ветчиной и запивали квартой кофе. Соответственными были обед и ужин. И тем не менее основной темой разговоров за столом была брань по адресу компании, которая морит голодом рабочих!..

Окрестности Якутата считались самыми красивыми и дикими на всем побережье Аляски. Но жизнь здесь была для Кента слишком дорогой, и он решил перебраться еще дальше на север. В ожидании парохода он работал в порту грузчиком. За одиннадцать с половиной часов на погрузке семги он получил почти шесть долларов. Для него это были неплохие деньги. Потом он грузил пустые консервные банки. Работа была легкой, но платили меньше.

Наконец земной рай Рокуэлла Кента был найден. Это был Лисий остров, расположенный в глубине залива. За темной синевой воды поднимались высокие берега, поросшие темным еловым лесом. Дальше виднелись горы с вершинами, покрытыми снегом. Каждое дерево, каждая скала, даже каждый камень четко рисовались в кристально чистом воздухе, и казалось, что до каждого предмета можно дотронуться рукой...

Конечно, представление Кента о земном рае было несколько своеобразным: он был расположен неподалеку от Полярного круга, окружен суровыми горами и темным лесом. Зимой все было покрыто тяжким покровом снега, темные ночи неимоверно растягивались, а в короткие дни низко стоящее солнце было скрыто горами и все тонуло в глубоком сумраке. Но отец и сын были счастливы!

Они жили в маленькой бревенчатой избушке, отремонтированной собственными руками. Вставали они в темноте, растапливали походную печку-юконку, сделанную из листового железа, ставили на нее кастрюлю с овсяной кашей и чайник с замерзшей водой и, раздевшись догола, выбегали на улицу, где валялись в снегу. Через две минуты верхняя плита печки-юконки раскалялась докрасна, каша согревалась и чайник закипал. Отец и сын наслаждались завтраком: овсянка, какао и хлеб, который они обмакивали в арахисовое масло. После этого начинался трудовой день.

Рокуэлл-старший целый день писал картины, вечерами рисовал и писал письма. Это означало — работать. Валить гигантские ели, распиливать их на поленья, а потом колоть, готовить пищу, печь хлеб, мыть посуду, иногда стирать белье — означало предаваться отдыху. Долгими вечерами он пел, играл на флейте, рассказывал Рокуэллу-младшему сказки и читал «Робинзона Крузо». Когда с «Робинзоном» было покончено, он стал читать сыну «Сказания о короле Артуре и рыцарях Круглого стола».

— Папа, — спросил однажды мальчик, — а чем короли зарабатывают себе на жизнь?

Кент не знал точно, как именно они это делают, но ответил, что, по его мнению, они никак не зарабатывают, а пользуются тем, что дает им народ.

Мальчик подумал немного, потом сказал:

— Да, но это прямо-таки жульничество!..

На рождество неожиданно пошел теплый дождь. Кент срубил огромную елку и украсил ее множеством свечей. От их света хижина снаружи казалась объятой пламенем. Когда наступили сильные холода, поверхность воды в бухте покрылась паром, который ветер гнал вверх, где он превращался в облака, застилавшие подножия гор. Тогда ослепительно яркие вершины казались висящими в ослепительно чистом небе. Рокуэлл Кент работал с лихорадочной быстротой, стараясь запечатлеть эти мгновения навеки...

Когда художник и его сын снова оказались в узких и дымных каньонах Нью-Йорка, им показалось, что они возвратились из страны Утопии. Но возвращение было неизбежным, а Кетлин, на руках которой были младшие дети, даже задолжала тысячу долларов.

Выставка рисунков Рокуэлла Кента, устроенная после его возвращения, имела большой успех. Особенно нравились посетителям полотна, созданные на Аляске. Выставка рассказывала зрителю то, что художник хотел рассказать о жизни на Лисьем острове и об окружающем мире. Он хотел противопоставить красоту и счастье мира отравленной горечи войны!

Картины Кента теперь ценились очень высоко, и ему удалось не только расплатиться с долгами, но и накопить больше двух тысяч долларов. Это давало семье возможность покинуть Нью-Йорк навсегда.

Для постоянного жительства они выбрали гористый и малонаселенный штат Вермонт. С двумя тысячами долларов вся семья села в поезд и поехала искать счастья. Они сошли на станции Арлингтон — только потому, что им понравилась местность. На склоне горы Равноденствия они нашли запущенную и очень уединенную ферму. Дом, из которого открывался чудесный вид на долину, давно нуждался в ремонте. Участок в сто акров был чудесным. Но ферма обладала одним огромным недостатком: за нее просили три тысячи долларов!

Видя, что ферма пришлась по душе всем Кентам, хозяйка спросила:

— Так почему же вы не хотите ее купить?

Когда художник объяснил причину, она засмеялась.

— С вас, — сказала она, — мы возьмем на тысячу меньше. Теперь — покупайте!

Так семья бродячих Кентов стала обладателями участка земли.

В пятый раз Кент принялся за привычную работу: приводить в порядок дом. Он менял покосившиеся бревна, настилал полы, делал новые рамы. Последним делом была постройка новой, более комфортабельной уборной.

Когда все было кончено, Кент собрал весь строительный хлам и поднес к нему спичку. Ветра не было. В наступивших сумерках к небу с ревом поднялся столб пламени.

Пока семья наслаждалась этим чудесным зрелищем, раздалось громкое тарахтенье. Во двор фермы ворвались две автомашины, откуда выскочила толпа людей с лопатами, топорами и ведрами. Это доброжелательные соседи, увидев на холме огонь, примчались спасать горящий дом.

— Что вы предпочитаете, джентльмены? — спросил Кент. — Хотите я подожгу дом, и мы все вместе будем гасить пожар, либо я достаю из подвала бочку сидра и мы утоляем жажду?

Все соседи единогласно захотели утолить жажду...

Рокуэлл Кент, уже признанный художник, решил в эти годы стать также и писателем. Его одолевала гордая мечта: издать дневник жизни на Аляске отдельной книгой. Назвал он ее «Дикий край». Подзаголовок был несколько неожиданным: «Дневник спокойных приключений». Несмотря на то что приключения автора и его сына были «спокойными», книга имела огромный успех. В ней читатели нашли то, чего так часто недоставало американской литературе того времени: правду. «Это безусловно самая замечательная книга из всех, которые появились после выхода в свет «Листьев травы», — говорилось в одной рецензии.

Почти одновременно открылась выставка картин, написанных Кентом на Аляске. Галерея была наполнена толпой шепчущихся, благоговеющих любителей сенсаций. Людей привлекала не только сияющая красота Севера. Они видели в этих картинах счастье, которое обрел там художник.

6

Впервые Рокуэлл Кент почувствовал усталость. Он был почти богат и достаточно знаменит — и как художник, и как писатель, но ему не хватало того одиночества, которое было у него на Монхегане, Ньюфаундленде, Аляске. Его снова потянуло в дальние края.

Один из друзей устроил художника бесплатным пассажиром на грузовой пароход, идущий вокруг мыса Горн. Кенту это показалось исполнением его самых заветных желаний.

Он купил книги о тех краях, куда отправлялся, раздобыл карты и решил побеседовать с бывалыми людьми. Одним из них был полковник Ферлонг, выступавший с лекциями об Огненной Земле, где недавно побывал.

— Скажите, — сказал полковник, когда они сидели за завтраком, — какое оружие вы с собой берете? (К этому времени полковник уже порядочно выпил.)

Кент смутился: он совсем не думал об оружии. Но наудачу он сказал:

— Именно об этом, полковник, я и собирался с вами посоветоваться.

— Запишите, — торжественно сказал Ферлонг, — я вам продиктую.

В блокноте Кента появился длинный список, который мог обогатить целый арсенал: пушка с правой стороны, пушка — с левой, пушка впереди. Это походило на иллюстрацию к старинной книге о пиратах.

— Когда вы окажетесь на Огненной Земле, — закончил полковник, — будьте бдительны. Если незнакомый человек подойдет к вам и спросит, например, который час, будьте с ним вежливы, но при этом держите палец на курке пистолета!..

Плавание на корабле «Курака» было благополучным, но на Огненную Землю он не шел. Высадившись в маленьком чилийском порту Пунта Аренас, Кент стал искать оказии. Купленная им разбитая спасательная шлюпка требовала длительного ремонта. К счастью или к несчастью, за художником увязался молодой швед Вилли, один из помощников капитана, который, хотя и помогал Кенту, но все время выпрашивал, а то и просто воровал деньги и постоянно был навеселе. На этой лодке, которая протекала как решето, они и отплыли к Огненной Земле. Кента как истого вегетарианца привлекали местные людоеды, о которых бывалые моряки рассказывали чудовищные легенды.

Край этот был диким, но прекрасным. Берега были похожи на горы, а за ними высились настоящие горы со снежными вершинами. Мрачные, непроходимые леса покрывали острова, сверкающие ледники спускались к морю, и вечно ревущий ветер рвал в клочья несущиеся облака и моросящую мглу. Но людоедов на архипелаге не оказалось: местные жители были болезненными и добродушными и, хотя жили в ужасающей нищете, были очень учтивы с путешественниками...

Рокуэлл Кент пробыл на Огненной Земле пять месяцев. Он сделал множество этюдов, которые позже превратились в суровые и прекрасные картины, и написал книгу «Плавание к югу от Магелланова пролива». Что еще мог сделать для нищего, вымирающего народа художник и писатель?

Рокуэлл Кент вернулся на свою ферму с несколько странным названием «Египет», где было полным-полно Кентов: семья теперь состояла из семи человек. Художник задумал исход, а может быть, и бегство из этого Египта. Он решил отправить детей на год в Европу. Он хотел, чтобы их кругозор расширился, чтобы они научились не только говорить, но и думать по-французски и издалека лучше поняли и полюбили свою родину.

Кетлин с детьми выехали раньше. Они чудесно устроились в городке Антиб на Французской Ривьере. Совсем рядом был отличный пляж. Маленькая Кетлин усердно училась играть на скрипке, другие не менее усердно плавали, ныряли и прыгали с вышек, пока не овладели стихией моря, как выдры или дельфины, и, по крайней мере по мнению отца, не стали лучшими пловцами на побережье. Отец, прибывший вскоре, решил — впервые в жизни! — взять отпуск. Он не писал картин и не рисовал: единственными его занятиями были купание и теннис, но им он предавался до самозабвения. Ему не сиделось на месте, и он вскоре уехал в Германию, побывал в Бремене, а также совершил паломничество в Веймар и Франкфурт, где некогда жил Гете, один из любимейших писателей Кента. Обратно в Соединенные Штаты он возвратился на парусном корабле.

Наступили годы великого, тяжелого, но бесконечно счастливого труда. Кент работал учителем рисования в родном Территауне, занимался гравированием и литографией, рисовал рекламные плакаты, иллюстрировал книги и, конечно, же как и всегда, неутомимо, писал маслом.

Эти годы были временем величайшего душевного смятения.

Рокуэлл и Кетлин любили друг друга, но они были очень разными людьми. Кент не раз шутя говорил, что Кетлин заслуживает хорошего, разумного, уравновешенного мужа, который сидел бы дома, работал и придал бы семье необходимую устойчивость. Но Кент был иным; он был бродягой, порывистым и увлекающимся человеком, неспособным к усидчивому труду. И когда сама Кетлин предложила ему развод, он тотчас же согласился, хотя и испытывал жестокую муку.

Полтора года одиночества были трудным временем. Кент жил то в Вермонте, то в Нью-Йорке, то во Франции и продолжал неистово трудиться. Когда он встретил Френсис Ли, он стал глух и слеп ко всему, кроме нее. Он полюбил ее, не испытывая ни сомнений, ни осторожности, ни сдержанности. Через две недели знакомства она согласилась стать его женой.

Зиму они провели в Адирондакских горах, в диком и ненаселенном лесном заповеднике. Только голодные олени бродили по заросшим лесом и покрытым глубокими сугробами склонам гор, утоляли жажду, пробивая лед горных озер, и приходили за пищей на уединенную ферму, где жили Кенты...

Летом они поехали в Ирландию. Ирландия не была ни северной, ни суровой страной, здесь не было огромных и могучих гор, покрытых ослепительным вечным снегом, по склонам и ущельям которых спускаются сверкающие ледники. Это была скудная страна, с обширными торфяными равнинами, задумчивыми озерами, над которыми по утрам стелется туман, с гигантскими мысами, стойко выдерживающими вечный океанский прибой. Но этот пустынный край показался Кентам настоящим земным раем. Нигде художник не видел такой бедности, как в Ирландии, но местные жители были полны гордости, и все без исключения считали себя потомками древних ирландских королей...

Местные фермеры, владея сотнями, а иногда тысячами акров земли, почти целиком состоящей из торфяных болот, жили в крохотных каменных домиках с земляным полом и тростниковой крышей. Они сажали и копали картофель, который варили в родниковой воде, доили коров и кормили кур. Весной они стригли овец, летом косили сено и сгребали его в огромные стога, осенью резали и сушили торф, запасая его на зиму. В воскресенье они наряжались и, неся в руках башмаки и чулки, шли через торфяные болота за несколько миль в церковь. На паперти надевали чулки и башмаки и входили в маленькую ветхую церквушку, которая была для них и клубом, и театром, и консерваторией — ведь в те времена в этой глуши не было ни радио, ни телевидения.

Кент с женой прожили в этом глухом краю, который даже местные жители считали краем света, четыре месяца. Позже он считал, что это была, быть может, самая счастливая пора его жизни.

Местные жители своим радушием и гостеприимством, своим видом, гордым и в то же время учтивым, своей манерой разговаривать, мыслить и чувствовать заслуживали полное право называться прямыми потомками королей, правивших некогда в Тара. И Кент к концу лета готов был верить старой легенде, связанной с тем домиком, где он жил.

— Вам никто не рассказывал об одном человеке, по имени принц Чарли?

Таковой вопрос считал необходимым задать каждый встречный.

Кент отвечал, что он слыхал о таком человеке, сыне казненного короля Карла I, претенденте на английскую и ирландскую корону.

— Ну, так он жил в этом самом доме целых двенадцать месяцев и один день. И каждый день он выходил к морю и смотрел, не идет ли большой корабль. В конце концов такой корабль пришел — он пришел из Франции, и принц Чарли уплыл на нем...

В доме Кентов не было печки, только голландская духовка, подвешенная на цепи над камином, где тлел торф. Но Френсис ухитрялась печь в ней удивительно вкусный хлеб, варила капусту, картошку и овсянку. Однообразие меню нарушалось лишь тогда, когда сосед гнал самогон.

— Видите, — говорил он обычно, наполняя стаканчик теплой жидкостью, капающей из змеевика, — там уже есть градусы.

В стакане всплывали пузырьки, а это означало, что любимый напиток округи будет жечь глотку как огонь.

После этого обычно начинался праздник. Гости собирались из самых дальних мест, чтобы потанцевать с красивыми дочками владельца самогонного аппарата. Играла скрипка, пары вертелись, а старики покуривали и степенно беседовали...

У хозяев «домика принца» был лишь старый будильник, который мог ходить только циферблатом вниз. Возвратившись в Америку, Кент послал им красивые настольные часы. В ответ он получил письмо.

«Часы еще шли, — писал хозяин домика, — когда мы их получили. И мы не хотим переводить их на местное время: нам хочется знать, глядя на эти часы, который теперь час у наших друзей в Америке...»

Такова чисто ирландская «вежливость королей»!

Зиму Кенты провели в Нью-Йорке. Этот год был для художника необыкновенно плодотворным. Он работал над рекламными рисунками и плакатами, рисовал экслибрисы, гравировал по дереву и занимался литографией. Кроме всего, нужно было заканчивать полотна, начатые в Ирландии. Для ежемесячного журнала «Адвенчур» каждый месяц он делал иллюстрации и одновременно заканчивал рисунки для роскошного издания вольтеровского «Кандида». В этот же год Рокуэлл Кент начал, может быть, лучшую свою работу в графике: огромную серию иллюстраций к роману Германа Мелвилла «Моби Дик».

Рокуэллу Кенту исполнилось сорок семь лет. Он уже не был тем «молодым красавцем», каким представлял себя, уезжая на Монхеган. Правда, он стал крепче и шире в плечах, однако «высокий лоб» заменила откровенная лысина. Но он сохранил неукротимость своего характера и неутомимость в работе — как физической, так и умственной, которая была его страстью и жизнью: в искусстве и литературе. Теперь у него была новая мечта: он хотел иметь по-настоящему свой дом.

Он искал свой будущий дом в лесистых и малонаселенных Адирондакских горах, расположенных в самом сердце штата Нью-Йорк, где когда-то кочевали куперовские индейцы и где охотился на оленей и сражался с краснокожими Зверобой. Природа как будто пришла к ним на свидание, как молодая девушка. Она окутала лес сумраком и словно приблизила горы и небо, на котором зажгла огромные звезды.

Утром Адирондакские горы открылись перед путешественниками во всем величии. Небо было поразительно голубым, облака походили на пух и перья волшебной белой птицы, озера сияли как лазурь на персидской миниатюре, и даже леса и луга сверкали, как краски на полотнах Рокуэлла Кента.

Они наконец нашли то единственное чудо, которое было полным осуществлением их мечты. Это была ферма, расположенная на крутом склоне горы, покрытом густым лесом. Внизу серебрилась река. Вокруг полуразрушенного дома был расчищен от кустарника участок, откуда открывался вид на величественную вершину Уайтфейс и всю цепь Адирондакских гор. То, что дом был разрушен, Кенту было безразлично: ему надоели чудеса с домами, которым он возвращал жизнь...

В течение трех недель он составил проект нового дома, вложив в него все свои затаенные мечты, а еще через три недели постройка началась. Кент когда-то читал прославленного поэта и историка средневековой Исландии Снорри Стурлусона. Он живописал, как бог Эсир со своими родичами в центре Вселенной построили для себя город и назвали его Асгор. Свою ферму, которая на многие годы стала его домом, его мастерской и центром его Вселенной, Рокуэлл Кент тоже назвал Асгор.

Но в первый же день новоселья Рокуэлл Кент запомнил больше всего одну фразу, которая унесла его покой и вернула к годам юности и странствий. Один гость сказал с чувством спокойной отцовской гордости:

— А мой сын плывет на маленьком боте в Гренландию!

Летом 1929 года из порта Ваддек в канадской провинции Новая Шотландия отплыл бот «Дирекшн», держа курс к берегам Гренландии.

Капитаном бота был Сэм Аллен, двадцатилетний красавец шести футов роста, учтивый и медлительный, спокойный, как истый командир. Он был создан для моря или, вернее, море было создано для него — так они сжились друг с другом!

Вторым членом экипажа был некто по прозвищу Купидон — здоровенный парень с массивными мускулами, заключенными в еще более массивную оболочку из жира. У него были золотые кудри и вечно обиженное лицо, соответствующее его имени. С самого начала он стал обузой для своих компаньонов: он полеживал и покуривал, пока они работали, и очень неохотно перебирался с койки на койку, когда становился невыносимым.

Он был отвратительным моряком, и по его прихоти начало плавания сопровождалось рядом неудач. Первым его подвигом было столкновение с большой баржей, в которую бот врезался носом и повредил ее. Затем корабль задержался в Вестпорте, чтобы Купидон мог пару деньков поразвлечься, и остановился в Провинстауне — для знакомства с местным колоритом и выпрашивания сигарет.

Штурманом и коком был назначен Рокуэлл Кент. На нем лежала обязанность запастись провизией. Он не поскупился. Пока капитан занимался оснасткой судна, Кент накупил сухого молока, сухих фруктов, сушеных бобов и гороха. Яиц взяли двадцать четыре дюжины — купили их в деревне прямо из-под кур и, чтобы сохранить свежими, окунули в жидкое стекло. На корабле был запас картошки, лука и капусты, большая корзина апельсинов и, наконец, табак и сигареты.

Пока Купидон вел бот в Баддок, он успел завалить все каюты горой немытой посуды и значительно сократить запас провианта: половина яиц, фрукты и консервы были съедены, а скоропортящиеся продукты мокли на дне трюма...

Уже в самом начале путешествия стало ясно, что один из троих людей — подлый лентяй, настолько увиливающий от всякой ответственности и работы, что это угрожало моральному духу всей экспедиции. И все же море было чудесным: его озаряло летнее солнце и под западным ветром оно было синее, как линза из цветного стекла, сквозь которое словно просвечивало будущее!

Кенту не нравилось название бота. Он считал, что с богами нужно хитрить и притворяться. «Назовите свой корабль «Маргаритка» или «Бесшабашная Бесс», — думал он, — и боги будут благосклонны к беззаботным, беспечным и веселым мореплавателям. Но «Дирекшн» — «Направление»?..»

Когда-то Кент читал сагу о Ньяле, а также все другие исландские саги, переведенные на английский язык.

Он восхищался историей открытия Гренландии Эриком Рыжим и плаванием в Америку Лейфа Эриксена, знал о героической попытке Торфинна Карлсефни поселиться на этом материке задолго до путешествия Колумба. И вот он плыл на родину этих героев!

«Дирекшн» был построен прочно и хорошо, но парусность на нем была слишком большой, и он постоянно ложился на бок, словно от усталости.

Самые трудные вахты обычно доставались штурману. Когда он, продрогший до костей, спускался в каюту и варил кофе, то Купидон обычно снисходительно соглашался тоже выпить чашечку. Гора одеял на капитанской койке в это мгновение превращалась в капитана, который, не прерывая сна, поглощал основательный завтрак и снова, в мгновение ока, превращался в гору. Такие трапезы заставляли Кента вспоминать об умерших нормандских викингах, которым заботливые друзья кладут в могилу пищу и вино.

Непогода сопровождала бот все время. Ветер гасил огонь в печи, душил кока дымом, опрокидывал котлы и обливал Кента кипящим супом, сбивал с ног и тыкал его носом в раскаленные уголья. И все же в положенное время он подавал на стол горячую пищу, и притом неплохую, как должны были признать его привередливые товарищи.

Долгое плавание маленького, суденышка было удивительным приключением — гораздо более захватывающим, чем приключения открывателей новых земель, пиратов и работорговцев. Путешественники не видели ни голубых лагун, ни ослепительно зеленых пальм, ни дикарей. Изредка открывались суровые берега, лишенные деревьев и окутанные туманом, за которыми проступали синеющие вдали пики. Порой приходилось прорываться сквозь алмазные горы айсбергов, вокруг которых кипел зеленоватый и мертвенно-голубой ледяной прибой. Иногда приходилось плавать вслепую: все время, пока «Дирекшн» шел по Дэвисову проливу, небо было покрыто такими густыми тучами, что невозможно было определить местоположение судна. Наконец мореплавателям открылся берег, они вошли в окруженный отвесными горами фьорд и бросили якорь. Ночью их разбудил ураган: ветер, как пойманная птица, бился в каменные стены фьорда и обрушивался на хрупкое судно со всех сторон. Узкие фьорды, впадающие в горные ущелья, как пальцы гигантской руки, указывали на ледяные поля в центре острова, на это гнездовье арктических бурь. Кораблик сносило даже при двух якорях. Наконец, словно для того, чтобы покончить с этой игрой, все фурии моря и ветра вырвались на свободу. Бот высоко подняло над скалой и затем швырнуло вниз. Якоря сдали, и корабль, ударившись о скалу, затонул. Путешествие было закончено.

Потерпевшие крушение укрылись под защиту высокой скалы, разбили палатку из запасного паруса и развели костер. Развязав мешок, Кент достал киноаппарат, и гибель бота «Дирекшн» обрела немое бессмертие, хотя их окружал шум волн, ветра и дождя, скрежет и стоны погибающего судна...

После долгих скитаний по побережью Кент, посланный чем-то вроде парламентера, встретился с властями острова.

Губернатор, чрезвычайно красивый мужчина в военной форме, был скорее похож на придворного, чем на правителя заполярного острова. Управляющий, склонный к полноте и грусти, встретил Кента как старого дорогого друга. Врач, говоря официальные слова приветствия, все время подмигивал.

— Вы имеете разрешение на въезд в Гренландию? — спросил губернатор.

Кент имел разрешение и представил его.

— А медицинское свидетельство у вас есть?

Оно тоже было представлено.

— Хорошо, — сказал губернатор. — Добро пожаловать в Гренландию!

7

Западная Гренландия — гористый и дикий край. Почти всегда здесь бушует шторм, водопадом низвергается холодный дождь, ветер превращает потоки, что льются с гор, в холодный пар, и весь мир дымится, как от внутреннего огня.

Величественные ландшафты страны пленили воображение художника. Темные, продуваемые ветром фьорды, громады гор, вырисовывающиеся сквозь серую пелену дождя... На них кое-где блестят под редкими лучами солнца пятна льда и снега, и кажется, что здесь еще зима, но под ногами зеленеет высокая пышная трава и яркие цветы. И трудно удержаться от того, чтобы не рвать эти заполярные цветы, не собирать из них огромные букеты, так контрастирующие с дикой и бедной природой.

И Рокуэлл Кент больше всех краев, где он жил, полюбил эту бедную, но несравненную по красоте страну и ее поразительные краски — их можно увидеть на полотнах Рокуэлла Кента, — ее сияющие ледники, ее великие снега, ее застывшее прекрасное море...

Тихие гренландские вечера трудно было проводить в одиночестве — такой захватывающей была их красота. И когда из поселка доносился смех и танцевальная музыка, Рокуэлл Кент спускался вниз в деревню, где вовсю звучали голоса гармоней. В плотницкой мастерской танцевали почти каждый вечер. Комната была до отказа набита народом; девушки, одетые в свои лучшие платья, стояли в ряд. На них были вязаные шапочки, пестрые кофточки с широкими, вышитыми бисером воротниками, короткие штаны из тюленьей кожи, шелковые пояса и сапоги цвета киновари, отделанные черными полосами из собачьей шкуры. Четыре шага вперед, четыре шага назад, кругом, кругом, кругом!.. Вот как они танцуют!

Бродя по стране, художник в воображении строил себе дом во многих уголках Гренландии — так они были красивы и приветливы. Но в мечты о том, как можно было счастливо прожить здесь всю жизнь, закрадывались воспоминания о других местах: тоска по родине...

Рокуэлл Кент прожил в Гренландии целый год. Расставаться с друзьями было трудно. Даже небо плакало: дождь шел непрерывно. И Рокуэлл Кент очень скоро возвратился в свою обетованную страну.

Художник ехал туда не один. С ним был его младший сын Гордон. Он был уже на пороге возмужалости: ему скоро должно было исполниться четырнадцать лет. В это время гренландцы перестают играть в охотников, а становятся настоящими охотниками. И Кент немало гордился, когда мальчик весенней порой после двух- или трехдневной охоты на льду океана возвращался в поселок на санях, груженных убитыми им тюленями... Вторичный приезд в Гренландию напоминал Кенту возвращение в Асгор, но имел больший смысл: Гренландия служила ему убежищем от треволнений и безумия мира, которые захлестнули даже Асгор. Именно здесь художник нашел спокойствие и красоту, побуждавшие его к творчеству.

У Рокуэлла Кента была моторная лодка, которую ему передала в распоряжение гренландская администрация. Он плавал по прилегающим водам, разбивал лагерь, где хотел, и, пока его спутники охотились на тюленей, писал картины. У него была упряжка хороших ездовых собак, на которых, с наступлением морозов, он ездил по заливу и фьордам. Его окружали добрые друзья. В поисках Источника Юности, он поехал не во Флориду, как сделали бы многие другие, а в Арктику. На той параллели, на которой Кент жил в Гренландии, солнце начинает светить во всю силу в середине мая и в течение двух месяцев совсем не заходит. Море в эту пору еще покрыто льдом, а земля лежит под снегом. Вершины гор, ледники и все кругом сверкает так ослепительно, что приходится носить темные очки. Художник не мог работать в этом сиянии и писал и рисовал, лишь устроившись в тени от айсберга или на горных склонах, уже обнажившихся от снега...

Когда Кент с женой — она в конце концов к нему приехала — уезжали, провожать их вышел весь поселок. Самый рослый мужчина, Кнуд, с огромной бородой, горько плакал на плече у Френсис, называя ее своей матерью. Кенты пожали руки каждому гренландцу, даже грудным младенцам. Когда они взошли на борт лодки, все начали петь. Этого Кенты уже не могли вынести и расплакались...

О пребывании Рокуэлла Кента в Гренландии можно было бы написать книгу. Кент написал две книги: о путешествии на боте «Дирекшн» — «Норт бай Ист», и о жизни на острове, покрытом двухкилометровой толщей льда, — «Саламина». Эти блестяще написанные книги немногим уступают живописи великолепного и разностороннего художника.

Описывая жизнь в Гренландии, Рокуэлл Кент не говорил о том, что он ел, где спал, как дышал и — что для него было столь же естественным — как писал красками, рисовал, работал резцом и пером. В этом была его жизнь.

8

Так, не столько наблюдая жизнь, сколько непосредственно в ней участвуя, Рокуэлл Кент стал великим художником. Он искал для своей живописи красок не в тропических странах, но в суровых ландшафтах Ньюфаундленда, Аляски, Огненной Земли, Гренландии. Он плавал по морям и летал на самолете над всей территорией Соединенных Штатов — от Аляски до Пуэрто-Рико. Когда он видел пышные поля, тучные пастбища, пологие склоны голубых холмов, бушующую листву лесов и скалистые вершины гор, он понимал, что не только он сам, но и его поэтическая мечта летит на крыльях над миром. И всегда — где бы он ни находился, что бы ни делал, с кем бы ни встречался — он неотступно думает об одном: «Знай, люби и защищай Америку» — не Америку капиталистов и генералов, но великую страну мужественных людей, воспитанных на традициях войны за независимость, страну Линкольна и Рузвельта, страну труда и борьбы за подлинную свободу. Эти слова можно поставить эпиграфом ко всему его творчеству — картинам, гравюрам, книгам. Он всю свою жизнь сражается как солдат — своей кистью художника, резцом графика и пером писателя!

В последующие годы широко развернулась деятельность Рокуэлла Кента как политического и общественного деятеля. Он выступал на рабочих собраниях и разъезжал по всей стране с лекциями, агитируя за социализм. Он принимал участие в Первом Парижском конгрессе защиты мира, был избран президентом Национального комитета борьбы за права народа, вице-президентом Интернационального Рабочего Ордена. Его окружала любовь простого народа Америки, и в этой любви он черпал свою силу.

Вершиной славы Рокуэлла Кента как общественного деятеля было приглашение к президенту Рузвельту. Окруженный репортерами и фотографами, художник явился в Белый дом.

Президент оказался очень добродушным и общительным человеком. Беседа на самые различные темы длилась довольно долго. Наконец фотографы заставили обоих позировать.

— Не будете ли вы любезны подвинуться к президенту поближе? — сказал один из них.

Кент повиновался.

— Еще ближе, пожалуйста! Еще! Еще чуточку!

— Ближе не могу, — возразил художник, — иначе мне придется сесть к президенту на колени!

— Я не возражаю, — улыбаясь, сказал президент...

Кент боролся за мир и своими картинами. Он устроил выставку под любимым им лозунгом: «Знай Америку и защищай ее!» Ему пришлось снова побывать на Аляске, в Пуэрто-Рико, в Бразилии и в Москве. «Москва предстала передо мной великим городом, полным людей, активно участвующих в общенародной борьбе за мир», — так он резюмировал свои впечатления от Советского Союза.

Однако по мере развития холодной войны против Рокуэлла Кента началась кампания клеветы. Травля знаменитого художника завершилась вызовом в суд.

— Мистер Кент, верите ли вы в коммунизм? — спросил его прокурор.

Кент потребовал от суда определения термина «коммунизм». Ни судья, ни прокурор не смогли этого сделать. Тогда Рокуэлл в письме в редакцию одной распространенной газеты дал свое понимание коммунизма. Он сослался на классическое определение Карла Маркса, на отличие социалистической демократии от капиталистической, провел грань между идеалами двух систем и завершил письмо словами:

«Если понимать коммунизм и социализм так, как я их понимаю, то я верю в них».

В 1960 году художник снова побывал в Москве, где открылась выставка его произведений. Он принес в дар советскому народу восемьдесят картин, большую часть своих графических произведений и все иллюстрированные им книги.

Из всех своих путешествий Рокуэлл Кент с радостью возвращается к себе в Асгор, лежащий высоко в Адирондакских горах. Он любит свою прекрасную родину, но хочет видеть ее свободной от страха, который, как дымный туман, навис над страной и скрывает подлинное лицо Америки. Своим трудом — в искусстве, литературе, на общественном поприще — он мечтает превратить ее в счастливую страну, справедливую и прекрасную, славную в мире, где царит мир.

«Создавая свои произведения, — сказал Рокуэлл Кент, — я всегда стремился к тому, чтобы они передавали мои мысли и ощущения и были понятны не только узкому кругу любителей и ценителей искусства, но и всему народу, к которому обращено мое творчество. Я не просто странствовал, но и осваивал целый ряд профессий — рыбака, плотника и многие другие. По мере того как я их постигал, я рос как человек, и тем самым возрастала моя способность видеть и познавать жизнь. Я совершал путешествие не ради поисков материала, а чтобы встретиться с самой подлинной жизнью, увидеть природу во всей ее непосредственности. Должен сказать, что я вообще считаю свое искусство побочным продуктом всей моей жизни — результатом многочисленных встреч, переживаний, любви к природе и людям, результатом того, что я увидел...»

Асгор... Ферма и дом носят неизгладимый отпечаток самого Рокуэлла Кента, потому что он сам проектировал и обставлял этот дом и они всей семьей его обживали, расширяли и перестраивали, обставляли мебелью и заботились о его внутреннем убранстве.

Дом издали кажется маленьким и одноэтажным, но когда подъедешь ближе, то взору открываются небольшие мансардные окна, говорящие о том, что комнаты есть и наверху. Трудно поверить, что этот дом сравнительно новый; он похож на дома, которые прадеды Кента строили в Новой Англии. Он так сливается с окружающей его местностью, что кажется — он вырос здесь сам по себе, без помощи человеческих рук. В доме много всякой всячины, все в старинном стиле, и кажется, что все это осталось Кентам в наследство от дедов и прадедов. Нет ни красивых стульев из гнутых хромированных металлических трубок, ни столиков со стеклянной столешницей. Мебель старинная, тяжелая. А книги! Полки занимают не только целую стену гостиной, но прямо-таки торчат там, где нашлось свободное место: в хозяйской спальне, в кабинете, в длинной галерее, которая в праздники исполняет роль банкетного зала, и даже в баре. Да, в доме есть настоящий бар с целой батареей бутылок, высокими табуретками и полустертой коленями посетителей надписью «Бар Джо»: так звали первого бармена, который царствовал здесь в день новоселья.

Там, где нет книг, висят картины: живопись, графика, гравюры. А где случайно осталось свободное место — висят фотографии предков. Стены гостиной, как обоями, оклеены картами и планами: они привезены из тех стран, где жил или странствовал хозяин дома. Помимо этого, в доме стоит огромный концертный рояль, на котором лежит флейта Рокуэлла Кента: он не расставался с ней ни на Аляске, ни на Огненной Земле, ни в Гренландии.

Наверху довольно много комнат. Из их окон, обращенных на запад, видно необозримое море леса и одинокая гора Уайтфейс. Нигде не видно никакого жилья, ничего не слышно, кроме шороха сосен и журчания говорливого ручья.

Наступает рождество — традиционный праздник в доме Кентов. Обычно в эти дни идет густой снег. Он засыпает дороги, превращает деревья в причудливые белые призраки, густым слоем покрывает дом, который в огнях иллюминации сверкает, как нарядная рождественская елка.

Сама елка, стоящая на почетном месте в галерее, великолепна. Да она и не может не быть прекрасной, ведь она срублена здесь, в Адирондакских лесах. Под ней разложены подарки на все вкусы: картины, книги, вино, сладости и много всякой всячины — от хозяев и от родных и друзей.

Многочисленные члены семьи Кентов обычно вспоминают, как на одно рождество в годы войны были приглашены русские студенты, слушавшие лекции в Колумбийском университете. Рокуэлл Кент не знал никого из них, но для него было достаточно, что это русские.

Пока русские студенты отсыпались, рано утром приехала их однокурсница-американка. До поры до времени ее прятали, чтобы подготовить гостям сюрприз. Когда зажгли огни на елке, ее завернули с головы до ног в цветную бумагу, обвязали яркими лентами и уложили под елкой вместе с другими подарками. После этого русских студентов и студенток пригласили посмотреть, что принес дед-мороз.

Девушки бросились распутывать ленты. Когда из свертка показалась человеческая рука, девушки на мгновение испугались. Но когда из-под елки выскочила их юная подруга, комнату огласил радостный смех...

Начинается пир. Потом молодежь танцует вокруг елки, а старшее поколение рассматривает новые работы хозяина дома и мирно беседует. Рокуэлл Кент не без успеха исполняет обязанности бармена: он разливает посетителям шотландское виски и русскую водку, а также изготовляет сложные коктейли, вызывающие, как говаривал старик Дюма, «головокружение желудка»...

Если снег достаточно глубок, то учиняется традиционное катание на санях. Все надевают что попало: эскимосские шубы из оленьего меха, штаны из шкуры медведя, шерстяное белье, обматываются платками старой няни, и двадцать человек — такова теперь семья Кентов — отправляются на прогулку по окрестностям.

Когда все возвращаются, то трепетные огни рождественской елки служат им верным маяком. Снова наполняются бокалы — на этот раз шампанским, — и никогда не стареющий хозяин провозглашает тост за приближающийся и, как он надеется, счастливый Новый год!