Исповедь Фауста XVII-го века. Душевная драма Декарта

II. Исповедь Декарта

Исповедь Декарта вылилась в форму величавого диалога Фауста с Мефистофелем. Сам философ поясняет, что его „Размышление о методе“ — „не трактат, а только разговор“. И действительно, по манере изложения сочинение это — скорее интимная беседа философа с самим собою, диалог со своим двойником, чем отвлеченный трактат. „Мне хочется показать в этом сочинении, — говорит философ, — какими путями следовал я, и изобразить, как в картине, мою жизнь“; и, верный замыслу, он с захватывающим драматизмом рисует картину своей внутренней жизни, обнажая мятежную душу, скованную холодом анализа. Тщетно стали бы мы искать в исповеди Декарта повесть о личной жизни философа, полной ярких переживаний; исповедь Декарта — скорее поучительная история его творчества, чем история его жизни. „Предлагая настоящее сочинение только как историю, или, — если угодно, — как вымысел — говорит Декарт — „я надеюсь..., что все отдадут дань справедливости моей искренности“. Еще на школьной скамье отрекся Декарт от соблазнов мира ради той великой книги знания, которая открывает человеку жгучую тайну жизни. Над тем, кто приобщился святых тайн природы, — чары мирской суеты утрачивают всякую власть и обаяние: книга знания открывает его взору горние дали иного мира, будит тоску по иной обетованной земле, зажигая в душе зарницы иных желаний, иных предвосхищений... В этой антитезе между миром, как он живет в нас, и миром, как мы сами живем в нем, между гнетом действительности и перспективой идеала и кроется нравственный пафос величавой драмы мирового духа. Узел этой драмы завязывается в душе Декарта еще на школьной скамье, когда разочарование в ценности науки привело его к отречению от книги знания: в этом отлучении от науки и кроется тема душевной драмы Декарта. Чары знания утратили всякую власть над душою Декарта с той поры, когда вкравшееся в его душу сомнение развеяло горделивые иллюзии науки. Прозрев всю суетность притязаний науки, Декарт может воскликнуть вместе с Фаустом:

То же отчаяние во всемогуществе науки, то же „жгучее страданье“ мыслителя, разочаровавшегося в суетной книге знания, продиктовало исповедь Декарта.

„С детства я был вскормлен на книжном знании, и так как меня уверяли, что с помощью его можно получить ясное и твердое познание всего полезного для жизни, то я имел чрезвычайное желание приобрести его. Но как только я кончил курс учения, завершаемый обыкновенно принятием в ряды ученых, я совершенно переменил мнение, ибо очутился так запутанным в сомнениях и затруднениях, что старанием моим в занятиях наукой достиг, казалось, одного: я все более и более убеждался в моем неведении...“

Червь сомнения, закравшийся в душу философа, стал подтачивать корень древа знания, разъедая цветущие ветви его — богословие, философию, математику и все остальные науки: „я чтил богословие“, — сознается Декарт, — „и не менее кого-либо другого рассчитывал обрести путь к небу; но, узнав, как вещь вполне достоверную, что путь сей равно открыть невеждам, как и ученейшим, и что откровенные истины, к нему ведущие, выше нашего разумения, я думаю, что для того, чтобы предпринять их исследование и преуспеть в том, надлежит получить чрезвычайную помощь и быть более, чем человеком“.

Еще глубже бездна отчаяния, в которое ввергло Декарта сомнение в ценности философии, — этого искусства „говорить правдоподобно о всяких вещах и дивить мало сведущих“. Строго математический ум рационалиста, разлагающего все явления на логические связи, не мог примириться в нем с шаткостью ее основ и отсутствием „хотя бы одного положения, которое не было бы предметом споров и, следовательно, не было бы сомнительным“. Отчаявшись в ценности философии, Декарт стал, по собственному признанию, „считать ложным все, что представлялось ему не более, как правдоподобным“. Разуверившись в науке и прозрев всю призрачность ее обещаний, творец новой философии отрешился и от гипноза „дурных учений“.

Великая книга знания, сулившая философу волшебный ключ к тайнам бытия, жестоко обманула его горделивые надежды: вместо света истины, она открыла пред ним мрачную пропасть неведения. Отрекшись от книги знания, Декарт „решился“ — по собственным словам — „искать только той науки, которую мог обрести в самом себе“, и если престарелый доктор Фауст познал чудодейственную книгу Нострдама с помощью магических заклинаний духов, то Декарт постиг сокровенный смысл „великой книги мира“ ценою долгого искуса самопознания: „посвятив несколько лет изучению книги мира“, — говорит философ, — „я принял в один день решение предаться изучению самого себя“.

Этот поворотный день в судьбе Декарта и был днем его воскресенья: в этот день, подобно фениксу, он возродился из собственного пепла к новой жизни. Великая книга мира открыла Декарту жгучую тайну самопознания: в ней нашел он ответ на роковой вопрос, начертанный в книге знания.

Ответ этот гласил: „я мыслю, следовательно я существую“. Тот же ответ нашел и доктор Фауст в волшебной книге Нострдама.

Ответ Нострдама гласил: „суха, мой друг, теория везде, а жизни древо пышно зеленеет“.

И если древо знания превратило Фауста из цветущего юноши в дряхлого старца, загасив в нем веру в жизнь, то древо жизни воскресило в его душе магические чары жизни, пробудив в нем тоску по счастью. Древо знания, горделиво простершее к небу свои могучие ветви, бессильно заглушить вечно цветущее древо жизни, потому что само оно питается его живительными корнями, — как это высказал Гете в своих глубокомысленных строфах:

Так завязывается узел мировой драмы в душе Фауста восемнадцатого века.