Исповедь Фауста XVII-го века. Душевная драма Декарта

III. Солипсизм Декарта

Искус сомнения, как переживал его Декарт, еще на школьной скамье поколебал в нем веру в авторитет науки. В самом деле: традиционный авторитет науки покоится либо на гипнозе преданий, освященных вековой давностью, либо на свидетельстве наших чувств. Не трудно видеть, однако, что школьные предания почерпают санкцию истины в слепом доверии к чужому авторитету. Гипноз авторитета властен падь нами. однако, лишь дотоле, доколе мы в ослеплении считаем его непогрешимым: но стоит мне усомниться в непогрешимости чужого авторитета, как тотчас вступает в свои права авторитет моего разума.

Не более надежно и свидетельство чувств, так как чувства зачастую превращаются из достоверных свидетелей в искусных лжесвидетелей, на показания которых нельзя положиться: „так, страдающие желтухой видят все в желтом цвете; звезды и другие отдаленные от нас на значительное расстояние предметы кажутся нам гораздо меньшими, чем каковы они в действительности“.

Так как чувственные восприятия оказываются на проверку обманчивыми, то простое „благоразумие требует“ — по словам Декарта — „не доверять всецело тому, кто однажды нас обманул“.

Еще разительнее сказывается оптический обман чувств в иллюзии действительности, как мы переживаем ее во сне: „Сколько раз случалось мне ночью видеть во сне, что я нахожусь в этом самом месте, перед огнем, одетый, хотя я лежал совсем раздетый, в своей постели. Правда, теперь мне сдается, что я смотрю на бумагу не сонными глазами, что голова, которую я качаю, не дремлет: но, тщательно вдумавшись“, — говорит Декарт, — „я принимаю, что и во сне я часто бывал обманут подобными же иллюзиями“. („Размышления“).

Коль скоро между сном и действительностью нет и не может быть грани, невольно возникает вопрос: „Каким образом ты можешь быть уверен в том, что твоя жизнь — не сплошное сновидение?“ Ведь и во сне мы любим, страдаем, радуемся так же реально, как и на яву. Почему я знаю, — быть может, я грежу и на яву, быть может, картина действительности, как я воспринимаю ее на яву, — лишь мираж моего воображения? „Остановившись на этой мысли“, — говорит Декарт, — „я так ясно убеждаюсь в отсутствии верных признаков, посредством которых можно было бы отличить бодрствование от сна, что прихожу в изумление, — и изумление мое так велико, что я почти готов поверить, будто я сплю“.

Мысль о том, что реальный мир со всеми его солнцами и млечными путями — лишь обольстительная панорама иллюзий, — далеко не новая в истории философии: еще воображению Платона наш мир рисовался мрачной пещерой, в которой томятся люди; реальные вещи навсегда сокрыты от них: они видят лишь трепетные тени, — тусклые отражения реального мира; в новейшей философии эта мысль нашла себе глубокомысленное истолкование в миросозерцании Шопенгауэра.

Узел драмы иллюзионизма, как переживал ее Декарт, кроется, однако, не в отрицании реальности мира, а в отречении от свидетельства чувств, как не надежного критерия истины.

Такова тенденция самопознания Декарта: она роднит его с мыслителем древности, гений коего светил Декарту путеводной звездой в его поисках за истиной. Декарт ставит своей задачей „узнать, по крайней мере, что в мире нет ничего достоверного“; демон Сократа решил эту задачу еще задолго до Декарта, открыв истину в познании своего неведения: „я знаю, что я ничего не знаю“. Тот же проблеск света мерцает и для Декарта: самое суждение: „я знаю, что в мире нет ничего достоверного“ и есть ведь не что иное, как достоверная истина.

Драма иллюзионизма кроется не в отрицании реальности внешнего мира, а в логической правомерности сомнения в его реальности. Чувственные восприятия не могут быть непреложным критерием истины уже потому, что они не выдерживают критики разума, нередко вовлекая нас в обман; а так как мои чувства — единственный источник, из которого я черпаю истины миропознания, то я не только вправе, но и обязан усомниться в ценности положений, добытых таким ненадежным путем. Таким образом, сомнение в реальности внешнего мира вытекает, как логически неизбежный вывод, из сомнения в пригодности чувственных восприятий служить надежным критерием истины.

Такова задача, к решению коей был призван гений философии Декарта: „Архимед требовал только одну твердую и неподвижную точку для того, чтобы сдвинуть с места земной шар; точно также. — говорит Декарт, — „и я буду вправе питать великие надежды, если мне посчастливится найти хотя бы одну достоверную вещь“.

Найти неприступную крепость, в которой можно укрыться от ядовитых стрел сомнения, значит — найти точку опоры не только для самопознания Декарта, но и для всей истории новой философии.