Исповедь Фауста XVII-го века. Душевная драма Декарта

IV. Рационализм Декарта

Так так сомнение в реальности внешнего мира привело меня к выводу, что между сном и действительностью нет и не может быть объективной грани, то я вправе допустить, что я и впрямь погружен в непробудный сон, обольщающий меня иллюзией действительности. Станем на точку зрения Декарта и „допустим теперь, что мы спим, и что все эти частные обстоятельства, каковы — открывание глаз, покачивание головой и т. п. — только ложные иллюзии и что, может быть, наши руки и все наше тело — не таковы, какими мы их видим“. Как бы ни была фантастична картина моего сновидения, она все же не более, как копия какого-то подлинника, отображение какой-то ивой картины, которая просвечивает сквозь сон, как проблеск реальной действительности. „Вещи, представляющиеся вам в сновидениях“, — говорит Декарт, — „суть как-бы раскрашенные картинки, которые могут быть созданы только по уподоблению чему то реальному и истинному и потому, по крайней мере, столь общие вещи, как глаза, руки и все тело будут не воображаемыми, а действительно существующими вещами“. В самом деле, как бы искусно ни изощрял художник своей фантазии, он бессилен, однако, „придать вещам совершенно новые формы и новую природу“; воображение его может лишь сочетать в новых причудливых комбинациях образы реально существующих вещей: как бы химеричны ни были образы художника, — цвета и краски, из коих скомбинированы эти образы, — все же реальны. Допустив на минуту, что мое тело, глаза, голова, руки существуют лишь в моем воображении, я вынужден, однако, признать их телесную природу — протяжение, величину, количество и другие свойства. Но, быть может, картина действительности — лишь призрачный мираж. Где порука в том, что всемогущий Бог, для которого нет ничего невозможного, не создал меня таким, что „я ошибаюсь каждый раз, когда складываю два с тремя пли считаю стороны квадрата?“ Быть может, в действительности нет ни земли, ни солнца, ни звезд, ни тел, а между тем я „воспринимаю все эти вещи, и они кажутся мне существующими именно так, как я их воспринимаю?“ Ведь я решил не доверять ни в чем показаниям своих чувств, а вступив однажды на путь сомнения, я не только вправе, но и обязан усомниться решительно во всем, — даже в непреложных аксиомах математики и в реальности мира. Как знать: быть может, не Бог, а какой-нибудь неведомый „злой гений, столь же обманчивый и хитрый, сколь и могущественный“ пытается вовлечь меня в обман, обольщая иллюзией действительности? Чтобы избежать его сетей, „я стану думать, что небо, воздух, земля, цвета, формы, звуки и все остальные внешние вещи — лишь иллюзии и грезы, которыми он воспользовался, чтобы расставить сети моему легковерию. Я буду считать себя не имеющим ни рук, ни глаз, ни тела, ни крови, не имеющим никаких чувств и лишь ошибочно уверенным в обладании ими... Но что же тогда можно считать истинным? Разве только то, что в мире нет ничего достоверного?“

Но, быть может, по крайней мере, я сам, мое „я“ представляет единственное реальное существо в этом мире призраков? Ведь я решил отрицать свое собственное „я“, отвергнув свои чувства и свое тело. Как бы, однако, ни пытался я внушить себе, что нет ни неба, ни земли, ни моего собственного „я“, — какой-то вещий непогрешимый голос во мне с неотразимой силой подсказывает мне, что я неправ, что я в чем-то заблуждаюсь, что где-то скрыта ускользающая от меня ошибка; эта ахиллова пята моего сомнения — свидетельство моего самосознания. Если даже я и впрямь пе существовал до сих пор, то я стал существовать впервые с того момента, как только убедил себя в эфемерности своего „я“. В самом деле: как бы искусно ни обманывал меня могущественный и хитрый демон-искуситель, одно положение исключает уже всякие сомнения. Положение это гласит: для того, чтобы этот искусный обманщик мог ввести меня в заблуждение, необходимо, чтобы существовал и тот, кого он вводить в обман, необходимо, чтобы существовал и я сам; в противном случае, кого же обманул бы этот демон-искуситель? Доколе существует этот обманщик, существую и я — жертва его обмана или, — как говорит Декарт, — „несомненно, что я существую, если он обманывает; и пусть он обманывает. сколько ему угодно, он все-таки никогда не сможет сделать, чтобы я был ничем, доколе я буду думать, что я — нечто“.

Оставим теперь образ Декарта и переведем его на язык понятий. Обманщик — это объект моего сомнения, обманутый — это я сам, его носитель, его субъект. Как бы глубоко ни было мое сомнение, несомненно одно, — что сомневаюсь я, Рене Декарт, а не кто-либо иной; для того, однако, чтобы я, Рене Декарт, мог сомневаться, необходимо наперед уже предположить, что я, сомневающийся, существую, ибо, в противном случае, некому было бы и сомневаться. Но что значит сомневаться? Сомневаться — значит мыслить, ибо сомнение есть не что иное, как известный акт мышления. Под словом мыслить, — поясняет Декарт в „Началах философии“ — „я разумею все, что происходит в нас так, что мы сознаем в себе непосредственно; поэтому не только понимать, хотеть, воображать, но и чувствовать — значит тоже мыслить“.

Для того, однако, чтобы я, Рене Декарт, мог сомневаться, необходимо наперед уже предположить, что, переживая этот акт мышления, я и впрямь существую: „таким образом, — говорит Декарт, — „надо прийти к заключению и призвать достоверным, что положение „я есмь, я существую“ — неизбежно истинно всякий раз, как я произношу его или постигаю умом“.

Сомневаться значит мыслить; но мысль невозможна без субъекта мышления: она должна быть чьей-либо мыслью, чьим-либо переживанием и, следовательно, наперед уже предполагает существование того, кто мыслит, кто переживает эту мысль.

Как первый принцип философии, положение „я мыслю — я существую“ — представляют собою, по словам Декарта, „первичное и наидостовернейшее, что встречается каждому правильно философствующему“.

Логический центр тяжести этого положения кроется не в достоверности личного существования, а исключительно лишь в утверждения „я есмь мыслящее существо“.

В этом утверждении и нашла себе выражение антитеза между духом и материей, как свидетельство о разнородности мыслящего и чувственного бытия. Тенденция Декарта — показать, что человек, по самой природе своей — не что иное, как мыслящее и только мыслящее существо, так как мышление — единственное свойство его духа, которое нельзя отделить от понятия души без того, чтобы само это понятие не утратило всякую логическую почву. „Сомнение во всем ином“, — говорит Декарт, — „есть наилучший путь, ведущий к природе нашего духа и его отличию от тела; а именно, если мы исследуем, что такое, собственно мы — мы, которые считаем неверным все, что отлично от нас, то увидим ясно, что ничто вещественное не принадлежит к нашей природе, что к ней принадлежит только мышление, которое, поэтому, познается прежде и вернее, чем что бы то пи было вещественное“. Положением „я мыслю, следовательно я существую“ Декарт пользуется по собственному признанию лишь для того, чтобы показать, что я, который мыслю, есть нематериальная субстанция, не имеющая ничего телесного.

В разнородности духа и материи и кроется абсолютная независимость мыслящего бытия от чувственного — или — как формулирует эту мысль Декарт — „душа есть существо или субстанция совершенно нематериальная; природа души заключается исключительно в том, чтобы мыслить“.

Положение „я мыслю, следовательно я существую“, устранив всякие сомнения в достоверности моего существования, оставило, однако, открытым вопрос, что собственно представляет собою мое „я“? Тщетно стали бы мы ссылаться на то, что „я — человек“: такая ссылка отослала бы меня к вопросу: что такое животное?—а этот последний вопрос привел бы, в свою очередь, к новому вопросу: что такое „разумное“? и т. д. Таким образом, вместо ответа предо мною вырос бы целый лабиринт все новых и новых вопросов. Итак, остается открытым вопрос: „что же такое я сам, раз я предположил, что есть какой-то дух весьма могущественный и — смею сказать — злобный и хитрый, который употребляет все свои силы и все свое искусство для того, чтобы обманывать меня? Могу ли я быть уверенным в том, что я обладаю чем-нибудь из всего, что перечислено мною, как принадлежащее природе тела. — т. е. что мое „я“ облечено в телесную оболочку, ограниченную известной фигурой, воспринимаемую осязанием, зрением, слухом и т. д? „Перебирая все эти вещи, — говорит Декарт, — я не нахожу ни одной, про которую мог бы утверждать, что она принадлежит мне“. Ни питание, ни ходьба не может быть порукой в моем телесном существовании: допустив, что я — бестелесное существо, я вправе предположить, что не могу ни ходить, ни питаться. Но, быть может, чувства служат надежной порукой в моем существовании? Однако, допустив, что я — бестелесное существо, я в праве отрицать и свои чувства, „ибо без тела нельзя и чувствовать“; да кроме того, мне и раньше казалось во сне, что я чувствую различные вещи, а просыпаясь, я сознавал, что на деле я совсем и не чувствовал их“. Выть может, все мои восприятия и впечатления от внешнего мира — лишь обманчивые призраки? Быть может, мне только сдается, что я вижу свет, слышу шум, ощущаю тепло, а в действительности вся картина реального мира — лишь обманчивый сон, мираж моего воображения? „Пусть будет так; но, во всяком случае, достоверно, по крайней мере, то, что мне кажется, будто я вижу свет, слышу шум и ощущаю тепло“. Этот факт исключает уже всякие сомнения: бесспорно, таким образом, что я обладаю, по крайней мере, одной способностью — грезить, воображать; воображение же, — учит Декарт, — взятое в этом точном смысле, есть не что иное, как мышление; итак, „мышление — вот тот единственный признак, который, бесспорно, принадлежит мне, как нечто неотъемлемое от моего „я“: „оно одно не может быть отстранено от меня“.

Таким образом, мы нашли ответ на вопрос: что я такое? Ответ этот гласит: „я — мыслящая вещь“. А что такое мыслящая вещь? Это — вещь, которая сомневается, понимает, утверждает, отрицает, желает, не желает, представляет и чувствует“. Доколе я сомневаюсь, понимаю, утверждаю, отрицаю, желаю, не желаю, представляю и чувствую — я существую, как мыслящий дух, и только, как мыслящий дух. Существовать — значит мыслить и только мыслить.

Таков истинный смысл положения: „я мыслю, следовательно, я существую“.