Исторические рассказы и анекдоты из жизни Русских Государей и замечательных людей XVIII–XIX столетий

Царствование Императрицы Екатерины II (1762–1796)

Когда Екатерина, быв избранной невестой Великому Князю Петру Федоровичу, ехала в Россию, для встречи ее от двора был послан в Ригу генерал-майор Юрий Юрьевич фон Броун, впоследствии там находившийся генерал-губернатором. Принцесса, по прибытии в город, от усталости скоро прошла в назначенные для нее комнаты, не удостоя внимания присланного генерала, которому, по возвышенным его чувствам, показалось сие оскорбительным, вскоре выслала она пригласить его в 6 часов утра для свидания. В назначенное время Броун является к принцессе, которая, обласкав его, продолжала, что, рожденная в малом немецком княжестве, судьбою назначена жить и умереть в великой империи и, встретясь на границе с первым российским чиновником, со всею откровенностью просит (подавая перо и бумагу) безпристрастно описать ей: умы, характеры, достоинства, пороки и связи всех известных особ, составляющих двор Императрицы Елисаветы, обещая хранить в тайне, что сим средством может приобресть ее доверенность и дружбу, а ложным показать презрение.

Сие предложение было исполнено в точности. Принцесса, по приезде в Петербург, всех удивила внимательным обхождением и вскоре успела привлечь к себе всеобщую любовь. Броун действительно был ее другом, имел позволение не спрашиваясь приезжать в Петербург и во всякое время ходить к ней по малой лестнице, говорил правду и наводил страх на ее фаворитов, не исключая самого князя Потемкина.

(Сей анекдот передан покойным князем Михаилом Никитичем Волконским, московским градоначальникам, изустно слышавшим от помянутого графа Броуна.) (5)

Однажды Императрица Екатерина II приехала в Сенат и приказала прочесть сочиненный ею и привезенный с собою новый «Устав о соли». Когда чтение было окончено, все сенаторы встали со своих мест, поклонились Государыне и единогласно осыпали устав похвалами. Один только граф Петр Иванович Панин продолжал сидеть в креслах в глубокой задумчивости и по обыкновенно своему грыз ногти.

— Верно, вы не одобряете устав, граф? — спросила его Екатерина.

— По верноподданнической обязанности моей, я должен исполнять повеления Вашего Величества. — отвечал Панин.

— Но я не сего требую от вас. — сказала Государыня, — а желаю знать мнение ваше.

— В таком случае, — продолжал Панин. — я поставлю долгом представить Вашему Величеству, в чем именно нахожу устав этот неудобоисполнимым.

Екатерина встала со своего места, отошла к окну и подозвала к себе Панина, сказав:

— Сядем: здесь я лучше могу выслушать ваше мнение.

Тогда Панин начал объяснять свои мысли и замечания на каждую статью, а Императрица в то же время записывала карандашом его слова.

— Во многом одобряю я, — сказала она. — замечания ваши, граф, но по некоторым статьям еще поспорю с вами. Для этого приглашаю вас ко мне обедать. — Потом, подав Панину руку, она произнесла громко: — Сегодня я удостоверилась, что у меня есть Сенат и сенаторы. (1)

Екатерина подарила одной из придворных дам, госпоже Верр, десять тысяч рублей на покупку дома. Покупая дом. Верр совершила купчую крепость на общее имя со своим мужем. Когда последний умер, наследники его отыскивали себе (за выделом указной части) половину дома, и Сенат утвердил их право. Императрица, основываясь на том, что деньги были подарены жене, нашла это решение несправедливым и поручила генерал-рекетмейстеру Маслову рассмотреть дело.

Через несколько времени Маслов доложил Государыне, что сенатское постановление правильно и сообразно с уставами.

— Так те уставы глупы и смешны, — сказала она.

— Ваше Величество имеете власть их переменить, — возразил Маслов, — но до тех пор никто иначе не должен поступать.

— Напишите указ, чтоб весь дом принадлежал вдове, — отвечала Екатерина. — я этого хочу!

— Но, Государыня, этим нарушится правосудие и право собственности. — заметил Маслов.

— Прошу не рассуждать! — крикнула Императрица с гневом.

Маслов замолчал, собрал бумаги, поклонился и вышел.

На другой день, явившись с докладом, Маслов подал Императрице две бумаги, сказав:

— Вот. Ваше Величество, два указа по делу Верр: один согласный с вашей волей, а другой — с законами.

Екатерина молча взяла бумаги и положила их в стол, затем, выслушав и разрешив остальные доклады Маслова, ласково и милостиво поговорила с ним и отпустила домой.

В тот же вечер Сенат получил подписанным тот указ, который соответствовал представлению Маслова, а следовательно, и справедливости. (1)

26 ноября 1792 года, в день Св. Георгия Победоносца, празднуемый при дворе угощением всех георгиевских кавалеров, находящихся в столице, Императрица присутствовала за обеденным столом. Кавалеры сидели не по чинам, а по старшинству получения ордена. Екатерина беседовала с героями, ей лично известными, о сражениях и победах, прославивших их имена и Отечество, вспоминая и рассказывая малейшие подробности каждого дела. Недалеко от нее сидел контр-адмирал NN, украшенный орденом 3-го класса, истый моряк и по наружности, и по всем своим приемам, совершенно чуждый дворских тонкостей и вежливостей. Он уже, по своему обычаю, осушил несколько рюмок доброго вина и несколько подогрел и без того неробкую и горячую свою душу. Императрица, желая почтить его своим вниманием, но не помня его подвигов, обратилась к нему с вопросом:

— Вы где получили Егорьевский крест?

— Под Чесмою, Ваше Величество.

— Чем вы тогда командовали?

— Кораблем «Рафаилом».

— А! Теперь знаю. Этот корабль отличился, — и Императрица начала перечислять отличия, оказанные кораблем.

— Совсем не то, Государыня. — перебил ее моряк.

— Как это?

— Совсем не так было.

— Да так сказано в донесении.

— Мало ли что говорится в донесениях. А вот как было. — и моряк рассказал по-своему ход сражения и действия своего корабля.

Императрица с кротостью выслушала его рассказ и с добродушною веселостью примолвила:

— Есть русская пословица: кто лучше знает, тому и книги в руки. (1)

Заслуженный солдат, выждав удобный случай, когда Императрица выходила из кареты, стал перед нею на колени с бумагою в руке. Бумага принята и прочитана. Это была тайная жалоба целого полка, стоявшего в Малороссии, на полкового командира, князя Г., в том, что он не выдает жалованья, отчего солдаты терпят крайнюю нужду, что они выбрали единодушно лучшего из своих товарищей, унтер-офицера, чтоб он довел их горе до матушки их, правосудной Государыни.

Императрица приказала президенту Военной коллегии, графу Захару Григорьевичу Чернышеву, тайно разведать, точно ли жалоба справедлива, и хорошо содержать присланного. Чернышев поместил его в своем доме и производил розыски. Между тем родные князя Г., узнав о его беде, всячески умоляли графа Чернышева спасти его. Дело тянулось долго и, наконец, казалось как бы забытым. Через несколько месяцев граф Чернышев для того, чтобы солдат, живший в его доме, не напоминал о деле и не попался бы когда-нибудь на глаза Императрице, отправил его на службу в один из сибирских полков, да и сам перестал думать и забыл об этом деле.

Но не забыла Екатерина.

— Что же, граф. — спросила она однажды Чернышева. — собраны ли сведения по жалобе полка?

— Нет, Ваше Величество, еще не получено полных и верных.

— А присланный от полка?

— Живет, Государыня, у меня в доме во всем довольстве. Ему идет и вино, и пиво, обед посылаю ему с моего стола.

— Захар! — грозно сказала Императрица. — Ты лжешь! Ты обманываешь меня! Я знаю все. Слушай же, Захар, начальника полка сменить и предать суду, присланного немедленно возвратить в Петербург.

Полку было возвращено все законное, присланный унтер-офицер был пожалован в офицеры и возвратился в свой полк, благословляя имя Государыни. (1)

Кому не известны эрмитажные вечера Екатерины, где она, оставив царское величие и отдыхая от дневных государственных занятий, являлась не Императрицею, но ласковою, любезною хозяйкою? Едва ли будет возможно когда-нибудь описать все подробности этих вечерних отдыхов Великой Государыни.

При конце одного из таких вечеров Екатерина, сев ужинать, видит, что подле нее одно место осталось пустым.

— Ах, боже мой, — говорит она, — ужели я так несчастлива, что подле меня и сидеть никто не хочет?

Надобно знать, что на этих маленьких вечерах за стол садились не по чинам, а по выдернутым наудачу билетам, такова была воля державной хозяйки. Начались розыски между гостями: матери взглядывали на билеты своих дочерей. Наконец, номер пустого места подле Императрицы нашли у княжны С. В. Голицыной, впоследствии графини Строгановой, тогда десятилетней девочки, и велели ей занять место. Императрица, обласкав ее, рассказывала ей во время ужина забавные сказки. Дитя, склонное к смеху, прохохотало весь ужин. Встав от стола. Императрица взяла ее за руку, подвела к матери, княгине Н. П. Голицыной, и примолвила:

— Кажется, ваша дочь не скучала у меня. (1)

День бракосочетания Великого Князя Александра Павловича, именно 3 сентября 1793 года, ознаменован был многими монаршими милостями, в том числе и наградами чиновников по разным ведомствам. Между последними, судье киевского совестного суда, коллежскому советнику Полетике был пожалован орден Св. Владимира. Но в рескрипте о том вместо «коллежского» он наименован был «статским советником». Получив этот рескрипт, Полетика представил его в губернское правление и требовал объявить ему по установленному порядку этот чин. Не имея указа от Сената о пожаловании Полетики в статские советники, губернское правление затруднялось в исполнении его требования и вошло с представлением в Сенат, испрашивая его разрешения. Когда, наконец, обстоятельство это чрез генерал-прокурора представлено было на рассмотрение Императрицы с означением именно того, что Полетика наименован в рескрипте статским советником по ошибке. Государыня сказала: — Государи не ошибаются, и ошибки их должно принимать за истину.

И Полетика стал статским советником.(1)

Полковник Боборыкин, выпущенный из капитанов гвардии в армию, имел надобность быть в 1-м департаменте Сената, но входил туда по черной лестнице, темной и узкой. На этой лестнице Боборыкин встретился с канцелярским чиновником, и когда последний, усиливаясь пройти вниз, не посторонился, Боборыкин толкнул его и при этом ударил два раза хлыстиком. Это случилось во время собрания Сената, и происшествие немедленно сделалось известным. Экзекутор не мог не довести о нем до сведения генерал-прокурора. Последний был также в необходимости донести о том Императрице.

Во внимание к важности места Государыня, признавая поступок Боборыкина дерзким, оскорбительным для Сената, написала на докладе следующую резолюцию:

«Боборыкина надлежало за это отдать головою Сенату, но вместо того повелеваю выдержать его при Сенате под арестом две недели и потом отправить к отцу, чтоб наставил его в правилах доброй нравственности». (1)

При открытии губерний, по учреждению Екатерины, Калужскую губернию открывал генерал Кречетников, человек деятельный, опытный и усердный, но много о себе думавший, гордый и заносчивый.

Время открытия губернии приближалось. Митрополит Платон, управлявший Московскою и Калужскою епархиями и долго ожидавший приглашения наместника для совместного действия, но, к удивлению своему, не получавший его, решился ехать туда как бы для обозрения епархии. Разъезжая по уездам и монастырям, он наконец приехал в Калугу. Наместник сообщает ему о всех своих намерениях.

— У меня все готово, — говорит он.

— Да я ничего не знаю, — отвечал митрополит, — а времени остается мало.

— Нужно только ваше согласие, Преосвященный, я пришлю вам церемониал.

Митрополит согласился на все статьи церемониала, кроме одной: во время шествия наместника в церковь производить во всех церквах колокольный звон. Начались переговоры через чиновников. Митрополит не соглашался. Приехал сам наместник, настаивал, убеждал, митрополит не согласился.

— Эта почесть. — говорил он, — воздается только Царскому величию.

Дело сделалось без колокольного звона.

Несколько лет спустя Кречегников и Платон, сближенные службою и взаимным уважением, свиделись как-то в Москве и в дружеской беседе вспоминали о прошлом.

— Да, есть что вспомнить, Высокопреосвященный. — сказал Кречетников. — а вот вы чего не знаете: какая была мне назидательная исповедь. По открытии Калужской губернии я приехал в Петербург с донесением и отчетами. Императрица с отличною милостью и лестною благосклонностью все выслушала и изъявила мне совершенное свое благоволение. Потом, сделав несколько разных вопросов, между прочим, таинственно спросила:

— Да митрополит-то усердно ли вам содействовал?

— С полным усердием. Ваше Величество.

— Да не было ли с его стороны каких-нибудь странных желаний, например, не требовал ли он от вас пушечной пальбы при въезде своем в город?

— Нет, Государыня.

Она все знала и нарочно обратила оружие на вас, чтоб больнее меня поразить.

— Я что-то такое слышала, но согласитесь, что ведь это было бы так же смешно, как если б вы потребовали, чтоб он сопровождал вас колокольным звоном. (1)

Однажды докладывают Московскому митрополиту Платону, что хомуты в его шестерике украдены и ему нельзя выехать из Вифании, а потому испрашивалось его благословение на покупку хомутов. Дело было осенью, грязь непролазная от Вифании до Троицкой лавры, да и в Москве немногим лучше. Митрополит приказывает везде осмотреть, разузнать, но без всякого успеха. Митрополит решается дать благословение на покупку, но передумывает. Он распорядился, чтобы в три часа, по троекратному удару в большой вифанский колокол, не только вся братия, но и все рабочие, даже живущие в слободках, собрались в церковь и ожидали его.

В четвертом часу доложили митрополиту, что все собрались. Входит митрополит. В храме уже полумрак. Перед царскими вратами в приделе Лазаря стоит аналой и перед ним теплится единственная свеча. Иеромонах, приняв благословение владыки, начинает мерное чтение псалтири. Прочитав кафизму, он останавливается, чтобы перевести дух, а с укрытого мраком Фавора раздается голос Платона:

— Усердно ли вы молитесь?

— Усердно, владыко.

— Все ли вы молитесь?

— Все молимся, владыко.

— И вор молится?

— И я молюсь, владыко.

Под сильным впечатлением общего богослужения, отрешившись мысленно от житейского, вор невольно проговорился. Вором оказался кучер митрополита. Запираться было невозможно, и он указал место в овраге, где были спрятаны хомуты. (6)

Московский генерал-губернатор Николай Петрович Архаров сказал раз в разговоре Преосвященному Платону, что он «Большой поп».

— Конечно. — не обиделся владыка. — я большой поп, то есть пастырь, а ты — крупная овца. (6)

Вольнодумный Дидро, быв в Петербург, имел с тогдашним учителем Наследника, митрополитом Платоном, разговор о вере и начал опровергать бытие Бога. Тогда наш первосвященник замкнул его уста, сказавши по-латыни: И рече безумец в сердце своем: несть Бог. (6)

Когда преосвященный Платон путешествовал в Киев, тамошний митрополит Серапион приказал ученому протоиерею Леванде изготовить приветствие. Получилось витиевато и смешно: «Приветствуем тебя, владыко, тем, что такового архиерея нам и подобает имети». (6)

В царствование Екатерины в некоторые торжественные дни безденежно давались спектакли для увеселения всех сословий публики, кроме черни.

На одном из таких представлений в театре, в открытой и несколько выдававшейся вперед ложе, присутствовала Императрица. В продолжение пьесы на руку ее, которая лежала на перилах ложи, упал плевок. Она спокойно отерла его платком. Сидевший сзади нее обер-шталмейстер Л. А. Нарышкин выбежал разыскивать виновного и поднял тревогу в ложах, бывших над императорскою ложею. По возвращении его Императрица спросила:

— О чем это хлопотал ты, Лев Александрович?

— Да как же, матушка-Государыня… такая неслыханная дерзость.

— Послушай, Лев Александрович. — сказала Екатерина. — если это сделано умышленно, то какое наказание тому, кто всенародно осмелился таким образом оскорбить меня, свою Императрицу?.. Если же неумышленно, а только по неосторожности, как я и полагаю, то виновный и теперь уже более пострадал, нежели заслуживает. (1)

В один из торжественных дней, в которые Екатерина всенародно приносила в Казанском соборе моление и благодарение Господу Богу, небогатая дворянка, упав на колени пред образом Божьей Матери, повергла пред ним бумагу. Императрица, удивленная таким необыкновенным действием, приказывает подать себе эту бумагу и что же видит? — Жалобу Пресвятой Деве на несправедливое решение тяжбы, утвержденное Екатериной, которое повергает просительницу в совершенную бедность. «Владычица, — говорит она в своей жалобе. — просвети и вразуми благосердную нашу Монархиню, да судит суд правый». Екатерина приказывает просительнице чрез три дня явиться к ней во дворец. Между тем требует из Сената ее дело и прочитывает его с великим вниманием.

Прошло три дня. Дама, принесшая жалобу Царице Небесной на Царицу земную, является, ее вводят в кабинет; с трепетом приближается она к Императрице.

— Вы правы, — говорит Екатерина, — я виновата, простите меня: один Бог совершенен, а я ведь человек, но я поправляю мою ошибку: имение ваше вам возвращается, а это (вручая ей драгоценный подарок) — примите от меня и не помните огорчений, вам нанесенных. (1)

Обер-секретарь Сената Северин часто приносил во дворец портфель с бумагами генерал-прокурора князя Вяземского. Раз, в дождливый и ветреный день, Северин проходил по Дворцовой набережной под зонтиком. Императрица, увидев его в окно, сказала:

— Кажется, это сенатский чиновник идет пешком и в такую ненастную погоду?

Кто-то из окружающих доложил ей, что это честнейший из обер-секретарей, а потому и небогатый. В тот же вечер Северин был в клубе. Вдруг его вызывают в приемную комнату. Он выходит и встречает гоф-фурьера, который подает ему толстый пакет со следующей собственноручной надписью Императрицы: «Нашему обер-секретарю Сената Северину 5000 рублей на экипаж». (1)

Д. П. Трощинский, бывший правитель канцелярии графа Безбородко, отличный, умный чиновник, но тогда еще бедный, во время болезни своего начальника удостаивался чести ходить с докладными бумагами к Императрице.

Екатерина, видя его способности и довольная постоянным его усердием к службе, однажды по окончании доклада сказала ему:

— Я довольна вашею службою и хотела бы сделать вам что-нибудь приятное, но чтобы мне не ошибиться в этом, скажите, пожалуйста, чего бы вы желали?

Обрадованный таким вниманием Монархини. Трощинский отвечал с некоторым смущением:

— Ваше Величество, в Малороссии продается хутор, смежный с моим, мне хотелось бы его купить, да не на что, так если милость ваша будет…

— Очень рада, очень рада!.. А что за него просят?

— Шестнадцать тысяч, Государыня.

Екатерина взяла лист белой бумаги, написала несколько строк, сложила и отдала ему. Восхищенный Трощинский пролепетал какую-то благодарность, поклонился и вышел. Но, вышедши, развернул бумагу и к величайшему изумлению своему прочитал: «Купить в Малороссии такой-то хутор в собственность г. Трощинского и присоединить к нему триста душ из казенных смежных крестьян». Пораженный такой нечаянностью и, так сказать, одурелый Трощинский без доклада толкнулся в двери к Екатерине.

— Ваше Величество, это чересчур много, мне неприличны такие награды, какими вы удостаиваете своих приближенных. Что скажут Орловы, Зубовы?..

— Мой друг, — с кротостью промолвила Екатерина, — их награждает женщина, тебя — Императрица. (1)

Екатерина чрезвычайно любила маленьких детей. Она привязывалась даже к детям своих служителей или к сиротам, которых воспитывала и которыми постоянно окружала себя, забавляясь их проказами. Однажды полиция нашла на улице ребенка, покинутого родителями. Императрица взяла его на свое попечение, и так как он оказался красивым и умным мальчиком, то сама занялась его образованием и каждый день посылала в школу брать уроки немецкого языка. Раз ребенок возвратился из школы весьма печальный. Императрица посадила его к себе на колени и с участием спросила о причине горя.

— Ах, матушка, — отвечал он, — я много плакал: наш учитель умер, его жена и дети в большом отчаянии, в школе говорят, что они очень несчастны, потому что бедны, и теперь у них нет никого, кто бы дал им обедать.

Выслушав это, Императрица поцеловала ребенка и тотчас же послала одного из своих придворных к директору школы узнать подробнее о положении бедного семейства. Когда ей донесли, что учитель умер, оставив семью в крайней нищете, она приказала выдать вдове триста рублей, а детей поместить на казенный счет в одно из учебных заведений. (1)

Екатерина не терпела шутов, но держала около себя одну женщину, по имени Матрена Даниловна, которая жила во дворце на всем готовом, могла всегда входить к Государыне, звала ее сестрицей и рассказывала о городских новостях и слухах. Слова ее нередко принимались к сведению. Однажды Матрена Даниловна, питая почему-то неудовольствие на обер-полицмейстера Рылеева, начала отзываться о нем дурно.

— Знаешь ли, сестрица. — говорила она Императрице, — все им недовольны: уверяют, что он нечист на руку.

На другой день Екатерина, увидев Рылеева, сказала ему:

— Никита Иванович! Пошли-ка Матрене Даниловне что-нибудь из земных запасов твоих, право, сделай это, только не говори, что я присоветовала.

Рылеев не понимал, с каким намерением Императрица давала ему этот совет, однако же отправил к шутихе несколько свиных туш, индеек, гусей и т. п. Все это было принято весьма благосклонно.

Через несколько времени Императрица сама начала в присутствии Матрены Даниловны дурно отзываться о Рылееве и выразила намерение сменить его.

— Ах нет, сестрица, — отвечала Матрена Даниловна. — я перед ним виновата: ошиблась в нем, все твердят, что он человек добрый и безкорыстный.

— Да, да, — возразила Императрица с улыбкой, — тебе нашептали это его гуси и утки. Помни, что я не люблю, чтобы при мне порочили людей без основания. Прошу вперед быть осторожнее. (1)

Принадлежавшие Императрице антики, слитки и другие ценные вещи находились в ведении надворного советника А. И. Лушкова. Екатерина весьма уважала его, оказывала полную доверенность и всегда без расписок присылала к нему куски драгоценных металлов, редкости и т. п.

Раз, посетив его отделение и осматривая шкафы. Императрица по рассеянности заперла их и положила ключи в карман.

Лушков этим обиделся, на другой же день отправился к Государыне и просил доложить о нем. Его тотчас впустили.

— Что тебе надобно. Александр Иванович? — ласково спросила его Екатерина.

— Увольнения от службы, Ваше Величество, — отвечал он.

— Что это значит? — с удивлением сказала Государыня.

— Я, Ваше Величество, дорожу моей честью, всегда пользовался вашим добрым обо мне мнением, а вчера приметил, что вы начали меня подозревать и в первый раз взяли к себе ключи. После этого я ни при вас, ни при других местах служить не намерен.

— Помилуй, Александр Иванович, — возразила Екатерина, — я это сделала по ошибке, без всякого намерения. Извини меня. Вот тебе ключи, не оскорбляйся.

Этот самый Лушков, тотчас после кончины Императрицы, представил не записанного в книгах золота и серебра с лишком на двести тысяч рублей и вышел в отставку. (1)

Екатерина обыкновенно вставала в 6 часов утра и, чтобы никого не безпокоить, зимою сама зажигала дрова в камине, потом садилась за письменный свой стол и занималась делами. Однажды, взглянув нечаянно в окно, выходившее на задний двор, она увидела старушку, которая гонялась за курицею и не могла поймать ее.

— Что это за старушка и что это за курица? — спросила она, призвав дежурного камердинера, и послала узнать об этом. Ей принесли ответ:

— Государыня, эта бедная старушка ходила к своему внуку, который служит поваренком на придворной кухне. Он дал ей эту курицу, которая выскочила у нее из кулечка.

— Да этак, глупенький, он измучил свою бабушку. Ну, если она так бедна, — давать ей из моей кухни всякий день по курице, но битой.

Старушка до конца своей жизни пользовалась этою милостью Екатерины. (1)

На звон колокольчика Екатерины никто не явился из ее прислуги.

Она идет из кабинета в уборную и далее и наконец в одной из задних комнат видит, что истопник усердно увязывает толстый узел.

Увидев Императрицу, он оробел и упал перед нею на колени.

— Что такое? — спросила она.

— Простите меня. Ваше Величество.

— Да что же такое ты сделал?

— Да вот, матушка Государыня: чемодан-то набит всяким добром из дворца Вашего Величества. Тут есть и жаркое, и пирожное, несколько бутылок пивца и несколько фунтиков конфет для моих ребятишек. Я отдежурил мою неделю и теперь отправляюсь домой.

— Да где ж ты хочешь выйти?

— Да вот здесь, по этой лестнице.

— Нет, здесь не ходи, тут встретит тебя обер-гофмаршал (Григорий Николаевич Орлов), и я боюсь, что детям твоим ничего не достанется. Возьми-ка свой узел и иди за мною.

Она вывела его через залы на другую лестницу и сама отворила дверь:

— Ну, теперь с Богом! (1)

Однажды, занимаясь по обыкновению после обеда делами, Екатерина встретила надобность в какой-то справке. Она позвонила в колокольчик, но на призыв ее никто не явился. Государыня встала со своего места, вышла в комнату, в которой всегда находились дежурные чиновники, и увидела, что они играют в бостон.

— Сделай одолжение, — сказала она одному из играющих. — сходи справиться по этой записке, а я между тем поиграю за тебя, чтоб не расстроить вашей игры.

Императрица села на его место и играла все время, пока он ходил исполнять ее поручение. (1)

Камер-медхен Императрицы, камчадалка Екатерина Ивановна, была очень забывчива. Однажды утром она не только забыла приготовить лед, составлявший обыкновенно умывание Государыни, но даже сама ушла куда-то. Екатерина долго ее дожидалась и когда наконец неисправная камер-медхен явилась, то Императрица, вместо ожидаемого взыскания, обратилась к ней со следующими словами:

— Скажи, пожалуйста, не думаешь ли ты навсегда остаться у меня во дворце? Вспомни, что тебе надобно выходить замуж, а ты не хочешь исправиться от своей безпечности. Ведь муж не я: он будет строже меня взыскивать с тебя. Право, подумай о будущем и лучше привыкай заранее. (1)

Статс-секретарь Козицкий, докладывая раз Императрице бумаги, был прерван шумом, раздавшимся в соседней комнате, где придворные вздумали играть в волан и своим криком и смехом заглушали слова докладчика.

— Не прикажете ли прекратить шум? — спросил Козицкий Государыню.

— Нет, — отвечала она, — мы судим здесь о делах, а там забавляются, зачем нарушать их удовольствие. Читайте только громче, я буду слышать. (1)

Раз Екатерине сказали, что одна из ее любимиц, камер-фрау Н.И. де Рибас, мучается трудными родами. Услышав это, Императрица немедленно, как была, в капоте и без чепца, села в первую попавшуюся карету и поскакала к больной. Входя в ее комнаты, она встретила акушера и спросила его, в каком положении находится родильница. Акушер отвечал, что положение довольно опасно и необходимо тотчас же принять энергические меры для облегчения страдающей. Тогда Государыня, взяв лежавший на столе передник и наскоро подвязывая его, сказала акушеру:

— Пойдемте вместе помогать ей: мы здесь теперь не что иное, как люди, обязанные подавать помощь ближним!

Благодаря стараниям акушера и внимательной заботливости Императрицы г-жа де Рибас была спасена от смерти. (1)

Во время одного из съездов ко двору Императрица стояла у окна заметила, что какой-то кучер, сойдя с козел, гладил и ласкал своих лошадей.

— Я слыхала, — сказала Государыня присутствовавшим. — что кучерскими ухватками у нас называются грубые, жестокие поступки, но посмотрите, как этот кучер обходится с животными: он, верно, добрый человек, узнайте, кто его господин?

Ей доложили, что кучер принадлежит сенатору князю Я. П. Шаховскому. Императрица приказала позвать Шаховского и встретила его следующими словами:

— К вашему сиятельству есть челобитчица.

— Кто бы это, Ваше Величество? — спросил удивленный Шаховской.

— Я, — отвечала Екатерина, — ваш кучер добросовестнее всех других: я не могла довольно налюбоваться на его обращение с лошадьми. Прибавьте, прошу, ему за это жалованье.

— Государыня! Сегодня же исполню ваше приказание.

— А чем же вы его наградите, скажите мне?

— Прибавкою пятидесяти рублей в год.

— Очень довольна и благодарна. — сказала Императрица и подала Шаховскому руку. (1)

Однажды Екатерина сидела в царскосельском саду на скамейке вместе с любимой камер-юнгферой своей М. С. Перекусихиной. Проходивший мимо петербургский франт, не узнав Императрицу, взглянул на нее довольно нахально, не снял шляпы и, насвистывая, продолжал прогулку.

— Знаешь ли, — сказала Государыня, — как мне досадно на этого шалуна? Я в состоянии остановить его и намылить ему голову.

— Ведь он не узнал вас, матушка. — возразила Перекусихина.

— Да я не об этом говорю: конечно, не узнал, но мы с тобой одеты порядочно, еще и с галунчиком, щеголевато, так он обязан был иметь к нам, как к дамам, уважение. Впрочем, — прибавила Екатерина, рассмеявшись, — надо сказать правду, устарели мы с тобою, Марья Савишна, а когда бы были помоложе, поклонился бы он и нам. (1)

Раз Екатерина играла вечером в карты с графом А. С. Строгановым. Игра была по полуимпериалу, Строганов проигрывался, сердился, наконец, бросил карты, вскочил со стула и начал ходить по комнате.

— С вами играть нельзя, вам легко проигрывать, а мне каково? — кричал он Императрице.

Находившийся при этом Н. П. Архаров испугался и всплеснул руками.

— Не пугайтесь, Николай Петрович, — хладнокровно сказала ему Екатерина, — пятьдесят лет все та же история.

Походив немного и охладев, Строганов опять сел, и игра продолжалась, как будто ничего не бывало. (1)

Один из губернаторов обогащался противозаконными средствами. Узнав об этом и уважая его лета и долговременную службу. Императрица отправила к нему курьера, приказав последнему явиться к губернатору в день его именин во время обеда и вручить от Государыни довольно объемистый пакет. Губернатор сидел за столом со множеством гостей, когда ему доложили о прибытии курьера. С гордым и самодовольным видом распечатывая поданный ему пакет, он в восторге сказал:

— Ах! Какая милость, — подарок от Императрицы. Она изволила вспомнить день моих именин!

Гости собирались уже поздравить именинника, но радость его внезапно превратилась в крайнее смущение, когда он увидел, что подарок заключался в кошельке длиною более аршина. (1)

В Петербурге появились стихи, оскорбительные для чести Императрицы.

Обер-полицмейстер Рылеев по окончании своего доклада о делах донес Императрице, что он перехватил бумагу, в которой один молодой человек поносит имя Ее Величества.

— Подайте мне бумагу, — сказала она.

— Не могу, Государыня, в ней такие выражения, которые и меня приводят в краску.

— Подайте, говорю я, чего не может читать женщина, должна читать Императрица.

Развернула, читает бумагу, румянец выступает на ее лице, она ходит по зале, засучивает рукава (это было обыкновенное ее движение в раздраженном состоянии), и гнев ее постепенно разгорается.

— Меня ли, ничтожный, дерзает так оскорблять? Разве он не знает, что его ждет, если я предам его власти законов?

Она продолжала ходить и говорить подобным образом, наконец, утихла. Рылеев осмелился прервать молчание.

— Какое будет решение Вашего Величества?

— Вот мое решение, — сказала она и бросила бумагу в огонь. (1)

Мраморный бюст Императрицы, сохранявшийся в Эрмитаже под стеклянным колпаком, был найден нарумяненным. Приближенные Государыни убеждали ее приказать нарядить по этому поводу тщательное следствие и строго наказать виновных в столь дерзкой выходке. Но Екатерина, не выказывая ни малейшего неудовольствия, отвечала им:

— Вероятно, это кто-нибудь из пажей хотел посмеяться над тем, что я иногда кладу себе на лицо румяны. Велите только вымыть бюст. (1)

Между генерал-губернаторами в царствование Екатерины А. П. Мельгунов, как известно, был признаваем по уму его в числе отличных и пользовался общим уважением. Мельгунов имел однако же слабость в кругу близких ему особ отзываться иногда в смысле и духе критическом насчет Императрицы. Такой образ мыслей, равно как и многие из отзывов Мельгунова, были Государыне известны.

Однажды Мельгунов, приехавший в столицу по делам службы, имел у Императрицы доклад, продолжавшийся очень долго. Некоторые из близких Государыне особ, заметив такую продолжительность, удивлялись этому, зная, что Императрице известен образ мыслей Мельгунова. Когда последний вышел из кабинета, один из приближенных в ироническом смысле напомнил Императрице о его отзывах на ее счет. Екатерина на это сказала.

— Все знаю, но вижу в нем человека государственного. Итак, презирая личного моего в нем врага, уважаю достоинства. Я, подобно пчеле, должна и из ядовитых растений выбирать соки, которые, в смешении с другими, могут быть полезными. (1)

Когда Франция подверглась жестоким следствиям революции и внутренних неустройств всякого рода, когда осторожная Екатерина прервала и на море, и на суше всякое с нею сношение, в то время возвратился из Парижа молодой Будберг, русский камер-юнкер, бывший впоследствии ревельским губернатором. Екатерина, вникавшая в причины всяких действий, любила расспрашивать подробно приезжающих из этого государства; она пожелала и его видеть.

Милостиво ею принятый и обласканный, он удовлетворял любопытство Императрицы, рассказывая о своих путешествиях.

— Скажите, пожалуйста, — спросила она. — отчего это во Франции такие волнения?

— Да как не быть волнениям, — резко и живо отвечал он в каком-то рассеянии, забыв о лице, с которым говорил, — самовластие там дошло до такой степени, что сделалось несносным.

Выговорив это, он опомнился, смутился, потупил глаза и стоял как вкопанный.

— Правда твоя, мой друг, — заметила Екатерина, — надобно стараться несносное делать сносным.

Другой раз, разговаривая об этом же предмете с графом Н. П. Румянцевым, возвратившимся также из чужих краев и бывшим впоследствии государственным канцлером, она сожалела о затруднительном положении французского короля Людовика XVI, о неустройствах и волнениях во Франции и, между прочим, сказала:

— Чтобы хорошо править народами, государям надобно иметь некоторые постоянные правила, которые служили бы основою законам, без чего правительство не может иметь ни твердости, ни желаемого успеха. Я составила себе несколько таких правил, руководствуюсь ими, и, благодаря Богу, у меня все идет недурно.

Румянцев осмелился спросить:

— Ваше Величество, позвольте услышать хотя одно из этих правил.

— Да вот, например, — отвечала Екатерина, — надобно делать так, чтобы народ желал того, что Мы намерены предписать ему законом. (1)

Английский посланник лорд Витворт подарил Екатерине II огромный телескоп, которым она очень восхищалась. Придворные, желая угодить Государыне, друг перед другом спешили наводить инструмент на небо и уверяли, что довольно ясно различают горы на Луне.

— Я не только вижу горы, но даже лес, — сказал Львов, когда очередь дошла до него.

— Вы возбуждаете во мне любопытство. — произнесла Екатерина, поднимаясь с кресел.

— Торопитесь. Государыня, — продолжал Львов, — уже начали рубить лес, вы не успеете подойти, а его и не станет. (1)

Императрица, собираясь ехать куда-то с графом К. Г. Разумовским, садилась уже в сани, когда пробрался сквозь толпу, собравшуюся посмотреть на свою Государыню, крестьянин и подал ей бумагу. Государыня приняла бумагу и приказала продержать крестьянина в карауле до ее возвращения. Прибыв во дворец, она поспешила прочесть просьбу крестьянина, которая вкратце была следующего содержания: крестьянин винился в том, что несколько лет тому назад бедную дворянку, которая ежегодно ездила собирать с помещиков новину, рожь, гречу и проч. и на возвратном пути всегда останавливалась у него, он убил. Терзаемый несколько лет угрызениями совести, явился он в суд, объявил о том, просил наказания, чтобы освободиться от барыни, которая преследует его день и ночь. Приняли крестьянина за сумасшедшего, отправили в тюрьму, продержали несколько месяцев и возвратили домой. Но барыня от него не отставала. Он бросился к ногам губернатора, просил строгого наказания, чтобы тем избавиться от преследования мертвой барыни. Его наказали плетьми, а барыня тут как тут. Он прибыл, наконец, в Петербург испросить у Императрицы милости: велеть так его наказать, чтобы барыня навсегда оставила его в покое. Государыня, прочитав бумагу, задумалась и потребовала к себе Шешковского. «Прочти эту бумагу. — сказала она. — и подумай, что нам делать с этим крестьянином?» А между тем прислонилась к окну и стояла в глубоком раздумье.

Шешковский, познакомясь с прошением, отвечал:

— Позвольте мне, Ваше Величество, взять крестьянина с собою: он навсегда забудет свою барыню.

— Нет, — возразила Императрица. — он уже не нам подвластен, некто выше нас с тобою наложил на него руку свою, и барыня останется при крестьянине до конца дней. Прикажите его отправить домой и дать на дорогу 50 рублей денег.

Этот случай подал Императрице мысль учредить совестные суды. (1)

Однажды граф Салтыков поднес Императрице список о производстве в генералы. Чтобы облегчить Императрице труд и обратить ее внимание, подчеркнул он красными чернилами имена тех, которых производство, по его мнению, должно было остановить. Государыня нашла подчеркнутым имя бригадира князя Павла Дмитриевича Цицианова.

— Это за что? — спросила она.

— Офицер его ударил. — отвечал Салтыков.

— Так что ж? Ты выйдешь от меня, из-за угла накинется на тебя собака, укусит, и я должна Салтыкова отставить? Князь Цицианов отличный, умный, храбрый офицер, им должно дорожить, он нам пригодится. Таких людей у нас немного!

И собственноручно отметила: «Производится в генерал-майоры».

Екатерина не ошиблась: князь Цицианов оправдал ее мнение — пригодился! (1)

Однажды Екатерина, будучи в Царском Селе, почувствовала себя нехорошо, приехал Роджерсон, ее любимый доктор, и нашел необходимым ей пустить кровь, что и сделано было тотчас.

В это самое время докладывают Государыне, что приехал из Петербурга граф Александр Андреевич Безбородко узнать о ее здоровье. Императрица приказала его принять. Лишь только граф Безбородко вошел, Императрица Екатерина, смеясь, ему сказала:

— Теперь все пойдет лучше: последнюю кровь немецкую выпустила. (1)

Императрица имела очень плохой слух, не понимала музыки, но любила ее слушать и приказывала князю П. А. Зубову устраивать у нее квартеты и комнатные концерты. Прослушав однажды квартет Гайдна, она подозвала Зубова и сказала ему на ухо:

— Когда кто играет соло, то я знаю, что как кончится, ему надо аплодировать, но в квартете я теряюсь и боюсь похвалить некстати. Пожалуйста, взгляни на меня, когда игра или сочинение требует похвалы. (1)

Алексей Ильич Муханов, впоследствии сенатор, был обер-прокурором 1-го департамента Сената еще молодым и неизвестен Екатерине II.

Сенату поручено было разыскать средства к умножению доходов. Рассуждения кончились тем, чтоб возвысить цену на соль. В Сенате все были на это согласны, и никто не смел подать противного мнения, так как все знали, что повеление об умножении доходов исходило свыше. Один Муханов подал голос в защиту бедных, на которых ложилась эта новая тягость. Дело было оставлено.

Через несколько времени Екатерина приказала генерал-прокурору князю А. А. Вяземскому привести на один из ее выходов Муханова и стать с ним в известном месте. Она сказала только, что желает видеть обер-прокурора 1-го департамента, не давая заметить, что хочет его отличить. Между тем она узнала об его имени и отчестве.

Вяземский представил его: «Вот обер-прокурор Муханов».

Императрица сказала: «Алексей Ильич! Извините меня, что я вас до сих пор не знала, тогда как вы меня так хорошо знаете. Скажите, каким образом вы узнали мой образ мыслей, мои правила, мое сердце? В вашем мнении вы изложили не свое, а мое мнение. Благодарю вас, благодарю вас».

Она сама возложила на него орден Святого Владимира 3-й степени, и это было началом его возвышения. (1)

Екатерина была недовольна одним из иноземных послов и, пригласив его к обеду, начала говорить с ним резко и желчно.

Храповицкий сказал вполголоса соседу: «Жаль, что матушка так неосторожно говорит».

Императрица расслышала эти слова и переменила разговор. После обеда, когда раздали чашки кофе. Государыня подошла к Храповицкому и вполголоса сказала:

— Ваше превосходительство, вы слишком дерзки, что осмеливаетесь давать мне советы, которых у вас не просят.

Гнев был на ее лице, она поставила дрожащей рукою чашку на поднос, раскланялась и вышла. Храповицкий считал себя погибшим, он едва поплелся домой, но на лестнице догнал его камердинер с приказанием, чтобы шел к Императрице. Все-таки это было лучше, чем оставаться в неизвестности. Императрица ходила по комнате и, остановившись против него, с гневом опять сказала:

— Ваше превосходительство, как вы смели при собрании явно укорить меня, тогда как вы не должны сметь в присутствии моем говорить иначе, как отвечая на мои вопросы?

Храповицкий упал в ноги и просил помилования. Императрица вдруг переменила тон и с лаской, приказав ему встать, сказала:

— Знаю, знаю, что вы это сделали из любви, ко мне, благодарю вас. — Взяв со стола табакерку с бриллиантами, она продолжала: — Вот, возьмите на память, я женщина, и притом пылкая, часто увлекаюсь, прошу вас, если заметите мою неосторожность, не выражайте явно своего неудовольствия и не высказывайте замечания, но раскройте эту табакерку и нюхайте: я тотчас пойму и удержусь оттого, что вам не нравится. (1)

В 1789 и 1790 годах адмирал Чичагов одержал блистательные победы над шведским флотом, которым командовал сначала герцог Зюдерманландский, а потом сам шведский король Густав III. Старый адмирал был осыпан милостями Императрицы: получил Андреевскую ленту, 1388 душ крестьян, потом орден Св. Георгия 1-й степени, еще 2417 душ, а при заключении мира похвальную грамоту, шпагу, украшенную алмазами, и серебряный сервиз. При первом после того приезде Чичагова в Петербург Императрица приняла его милостиво и изъявила желание, чтобы он подробно рассказал ей о своих походах. Для этого она пригласила его к себе на следующее утро. Государыню предупреждали, что адмирал почти не бывал в хороших обществах, иногда употребляет неприличные выражения и может не угодить ей своим рассказом. Но Императрица осталась при своем желании. На другое утро явился Чичагов. Государыня приняла его в своем кабинете и, посадив против себя, вежливо сказала, что готова слушать. Старик начал… Не привыкнув говорить в присутствии Императрицы, он робел, но чем дальше входил в разговор, тем больше оживлялся и наконец пришел в такую восторженность, что кричал, махал руками и горячился, как бы при разговоре с равным себе. Описав решительную битву и дойдя до того, когда неприятельский флот обратился в полное бегство, адмирал все забыл, ругал трусов шведов, причем употреблял такие слова, которые можно слышать только в толпе черного народа. «Я их… я их…», — кричал адмирал. Вдруг старик опомнился, в ужасе вскочил с кресел и повалился перед Императрицей…

— Виноват, матушка. Ваше Императорское Величество…

— Ничего, — кротко сказала Императрица, не дав заметить, что поняла непристойные выражения. — ничего. Василий Яковлевич, продолжайте, я ваших морских терминов не разумею.

Она так простодушно выговорила это, что старик от души поверил, опять сел и докончил рассказ. Императрица отпустила его с чрезвычайным благоволением. (1)

Императрица Екатерина II поручила однажды канцлеру князю А. А. Безбородко написать и представить ей назавтра указ, довольно важный и требовавший глубоких соображений. Срок был короток, обстоятельства не терпели отлагательств, но Безбородко, занятый, вероятно, другими спешными делами, забыл приказание Императрицы и явился к ней на следующий день, не исполнив поручения.

— Готов ли указ? — спросила его Екатерина.

Безбородко спохватился и, нисколько не смешавшись, вынул из портфеля лист бумаги и стал читать то, что ему было велено Государыней.

За каждым параграфом Екатерина одобряла написанное и, совершенно довольная целым содержанием, потребовала мнимый указ для подписания.

Безбородко, не ожидавший такой скорой развязки и рассчитывавший на некоторые замечания, дополнения и изменения в частях, которые дали бы ему возможность обратить импровизацию в действительность, замялся и медлил.

Государыня повторила свое требование.

Смущенный Безбородко подал ей, наконец, лист белой бумаги. Екатерина с изумлением посмотрела на докладчика и вместо ожидаемого гнева выразила свое удивление к его необыкновенным способностям.(1)

Безбородко очень любил свою родину — Малороссию, и покровительствовал своим землякам. Приезжая в Петербург, они всегда являлись к канцлеру и находили у него ласковый прием. Раз один из них, коренной хохол, ожидая в кабинете за креслом Безбородко письма, которое тот писал по его делу к какому-то влиятельному лицу, ловил мух и, неосторожно размахнувшись, вдруг разбил стоявшую на пьедестале дорогую вазу.

— Ну что, поймал? — спросил Безбородко, не переставая писать. (1)

До воцарения Императора Павла Анненский орден, учрежденный зятем Петра Великого, герцогом Голштинским Фридрихом Карлом, не считался в числе русских. Хотя Павел Петрович, в бытность свою Великим Князем, и подписывал в качестве герцога Голштинского все грамоты на пожалование Анненским орденом, но последний давался только тем лицам, кому назначала Императрица Екатерина II. Великому Князю очень хотелось, чтоб некоторые из его приближенных носили Анненский крест, однако Императрица именно им-то и не давала этот орден.

Наконец Великий Князь Павел придумал следующую хитрость. Заказав два небольших Анненских крестика с винтами, он призвал к себе двух любимцев своих. Ростопчина и Свечина, и сказал им:

— Жалую вас обоих Анненскими кавалерами, возьмите эти кресты и привинтите их к шпагам, только на заднюю чашку, чтоб не видала Императрица.

Свечин привинтил крест с величайшим страхом, а Ростопчин счел более благоразумным предупредить об этом родственницу свою, Анну Степановну Протасову, пользовавшуюся особенным расположением Императрицы.

Протасова обещала ему поговорить об этом с Екатериной и узнать ее мнение. Действительно, выбрав удобную минуту, когда Государыня была в веселом настроении духа, она сообщила ей о хитрости Наследника и сказала, что Ростопчин опасается носить орден и вместе с тем боится оскорбить Великого Князя.

Екатерина рассмеялась и промолвила:

— Ах, он горе-богатырь! И этого-то получше не выдумал! Скажи Ростопчину, чтоб он носил свой орден и не боялся: я не буду замечать.

После такого ответа Ростопчин смело привинтил Анненский крест не к задней, а к передней чашке шпаги и явился во дворец.

Великий Князь, заметив это, подошел к нему со словами:

— Что ты делаешь? Я велел привинтить к задней чашке, а ты привинтил к передней. Императрица увидит!

— Милость Вашего Высочества так мне драгоценна, отвечал Ростопчин, — что я не хочу скрывать ее.

— Да ты себя погубишь!

— Готов погубить себя, но докажу этим преданность Вашему Высочеству.

Великий Князь, пораженный таким очевидным доказательством преданности Ростопчина, обнял его со слезами на глазах.

Вот происхождение ордена Святой Анны 4-й степени. (1)

Князь В., один из сильных вельмож времен Екатерины, желал, чтобы генерал-поручик Якоби, посещавший дом его, женился на одной из его родственниц. Якоби не вдруг отклонился от предложения или намеков в столь щекотливом деле, но наконец, вероятно, не находя в себе склонности к девице, или по каким другим причинам, дал почувствовать, что не может приневоливать себя в столь важном деле, каков выбор себе подруги, и, получив между тем место генерал-губернатора в Сибири, уехал туда.

Гордый и сильный вельможа, оскорбленный неисполнением своей воли, негодует и ищет способов отомстить сибирскому генерал-губернатору. Он посылает туда хитрого подьячего с приказанием придраться к чему-нибудь, запутать как-нибудь Якоби и завязать какую-нибудь ябеду. Якоби так был честен, так чист в делах своих и в управлении губерниею, что все пронырства и все искусство подосланного крючкотворца остались тщетными. Он посылает другого. Этому злодею удалось достигнуть цели, он сплел какую-то паутину на пагубу невинного, сделал донос. Якоби под судом. Начались следствия, запросы, объяснения. Едва истина начнет распутывать дело, могущество гонителя опять его запутывает, оно ходит взад и вперед по инстанциям, толстеют кипы бумаг. Наконец дело в Сенате, приговор произнесен.

Но по тогдашнему порядку предварительно представлялась Императрице докладная записка, то есть краткое изложение всего дела. Державин, один из статс-секретарей того времени, представляет Императрице выписку из дела на 300 листах, она просит сократить ее — представляет на 30 листах, она просит еще сократить. Врученную ей на трех листах прочла и сказала:

— Нет, все что-то неясно, истина запутана. Привезите мне все дело.

Дело привезено и поставлено во дворце в одной из внутренних комнат Императрицы и задернуто занавескою. Когда Государыня спросила:

— Да где ж дело Якоби?

Державин отдернул занавеску, и кипы бумаг, положенные одна на другую, в три ряда с полу до потолка, открылись. Государыня, окинув их глазами, сказала:

— Этим не испугают меня!

Она назначила один час каждый день на чтение этого дела. Одному только Державину доверила она делать выписки из некоторых бумаг. Так, говорят, прошел целый год.

Наконец Якоби потребован во дворец, его вводят в кабинет Императрицы.

— Я рассмотрела ваше дело — говорит она, — и за счастие почитаю вам сказать: вы невинны.

Слезы брызнули из глаз Якоби.

— В вознаграждение за долгое ваше страдание справедливым почитаю возложить на вас орден. (На золотом блюде лежал орден Св. Владимира.)

Якоби, рыдая, упал на колени:

— Правосуднейшая Монархиня! Вы возвращаете мне честь мою и невинность: другой награды мне ненадобно.

— Встань, Якоби, не тебе стоять на коленях, твои судьи должны бы перед всею Россиею просить у тебя прощения. (3)

Один сенатский регистратор, по рассеянности, изорвал вместе с другими ненужными бумагами указ, подписанный Императрицей. Заметив свою ошибку, он пришел в ужас и в отчаянии решился на довольно смелый поступок: он отправился в Царское Село, где находилась тогда Императрица, забрался в дворцовый сад и, засев в кустах, с замиранием сердца ожидал появления Государыни. Прошло несколько томительных часов пока громкий лай двух левреток возвестил несчастному чиновнику приближение Екатерины. Регистратор вышел из своей засады на дорожку и стал на колени.

— Что ты за человек? — спросила его Императрица.

— Я погибший, Государыня. — отвечал он, — и только вы одни можете спасти меня.

— В чем же состоит твое дело?

Регистратор подал ей разорванные куски указа и откровенно сознался в своей рассеянности и неосторожности.

— Ступай домой, — сказала Императрица, — а завтра на этом месте и в этот же самый час ожидай меня.

На другой день, встретив чиновника, Екатерина подала ему новый, подписанный ею указ и промолвила:

— Возьми, вот тебе другой указ, беда твоя миновалась, отправляйся скорее в типографию, да смотри, никому не сказывай об этом происшествии, иначе тебе достанется от обер-прокурора. (3)

В одно из путешествий Екатерины по России помещик, некогда служивший под начальством графа Румянцева, ожидал карету Императрицы у ворот своего дома и, стоя на коленях, всеподданнейше просил осчастливить его своим посещением. Екатерина, всегда снисходительная, не хотела огорчить его отказом. Войдя в его жилище, она увидела в первой комнате неопрятную бабу, всю в лохмотьях, которая одною рукою мыла в грязной воде чайные чашки, а другою давила в стакан сок из лимона вместе с грязью. При Императрице в эту минуту находился фельдмаршал граф Румянцев-Задунайский. Он начал разговор с хозяином.

— Что, ты военный?

— Военный, — отвечал он, — по милости вашего сиятельства.

— Давно ли в отставке?

— Три года, по милости вашего сиятельства.

— Женат?

— Женат, по милости вашего сиятельства.

— Есть дети?

— Семеро, по милости вашего сиятельства.

Екатерина, видевшая в комнатах лишь одну неопрятность и слышавшая только одни нелепости, не изъявила, однако, ни малейшей досады, но удовольствовалась шуткою. Она оборотилась к фельдмаршалу и вполголоса сказала:

— Я не знала, граф, что вы такой милостивый. (3)

Марья Савишна Перекусихина, постоянно находившаяся при Екатерине как заботливая прислужница в болезнях Императрицы и как доверенная домашняя собеседница, женщина добрая, и хотя неученая, но от природы умная и безпредельно преданная ей, была любима Государынею и осыпаема ее благодеяниями. Она пользовалась общим уважением в городе и при дворе, даже многие вельможи искали ее знакомства и, следовательно, честолюбие ее должно бы было быть совершенно удовлетворено. Но блеск, отличия, преимущества, которыми пользуются знатные особы по правам или заслугам, близость к Монархине, ласки и милости той, пред которою все благоговело, к которой и венценосцы являлись как бы на поклонение, вскружили ей голову, и она желала чего-то большего, нежели возможно было ей желать.

Однажды, в часы ласкового и благосклонною с нею разговора Императрицы, она решилась высказать то, что так чувствительно щемило ей сердце.

— Вы, Государыня, — сказала она, запинаясь и с приметным смущением, — всегда так милостивы, так благосклонны ко мне, но… если б… при всем дворе вашем… когда-нибудь… вы удостоили бы меня хоть одною словечка… Пусть бы видели…

— Хорошо, Марья Савишна, хорошо, я это сделаю, — было ответом.

Прозорливый ум Екатерины тотчас постиг этот припадок дворских болезней и уже нашел ему врачевание.

При первом парадном представлении ко двору Государыня, принявши вельмож и придворных дам и удостоив их милостивой своей беседы, ласкою и весело подзывает к себе Марью Савишну и в доказательство отличной своей доверенности говорит ей на ухо, но вот что говорит:

— Дура ты, дура, Марья Савишна, что тебе прибудет от этого, что я при всех говорю с тобою?

Марья Савишна низко поклонилась и отошла в сторону. Придворные осыпали ее со всех сторон вопросами: что Государыня вам сказала? Но уста Марьи Савишны хранили тайну. Она всем отвечала только: «Государыня ко мне очень милостива». (3)

В 1787 году, во время путешествия Екатерины II в Крым, на одном ночлеге Марью Савишну Перекусихину поместили в комнату, наполненную чемоданами и дорожными припасами. Екатерина, войдя к ней, с изумлением и сожалением сказала:

— Неужели ты забыта?

Как ни старалась Перекусихина успокоить Императрицу, Екатерина потребовала князя Потемкина к себе и с неудовольствием заметила ему:

— Заботясь обо мне, не забывайте и моих ближних, особливо Марью Савишну — она мой друг, чтобы ей всегда было так же покойно, как мне. (3)

Как-то зимою Екатерина сделалась нездорова, и лейб-медик Роджерсон предложил ей лекарство. Она воспротивилась, сказавши:

— Лекарство помешает моим занятиям, довольно и того, что посмотрю на тебя.

Рожерсон, зная ее упорство, предложил вместо лекарства прогулку в санях. Государыня согласилась, почувствовала облегчение, провела покойную ночь, но на другой день головная боль снова возобновилась. М. С. Перекусихина стала советовать опять санную прогулку.

— Довольно одного раза, — отвечала Екатерина. — а то станут говорить, что я катаюсь по ночам, и подумают, что у меня мало дела. (3)

Престарелый камердинер Императрицы Елисаветы Петровны и в царствование Екатерины продолжал свою службу, которая состояла в том, что ему несколько раз в год позволено было поутру подавать Императрице кофей. Однажды граф Воронцов явился к Императрице с докладом в ту минуту, когда ей, по обыкновению, подавали кофей; он увидел 80-летняго старца, едва движущегося на ногах, который принес на серебряном подносе кофейный прибор и после церемониальных поклонов того времени поставил его на стол пред Государыней и стал почтительно в отдалении на свое место. По окончании этого завтрака, он поклонился Императрице, приблизился к ней и протянул свои руки, сложенные одна на другую. Императрица положила на них свою руку, которую он благоговейно поцеловал, сделал снова церемониальный поклон, взял дрожащими руками поднос и, счастливый в душе своей, удалился. Нетерпеливый докладчик изъявил Государыне свое удивление, что неужели нельзя заменить престарелого человека молодым и не безпокоить его почтенную старость.

— Вы ошибаетесь. — сказала Екатерина, — это не безпокойство для него, а счастие, я это наверное знаю. Уважая его усердие, я не скучаю его медленностию. Я не хочу ускорить его смерть, лишив его удовольствия мне служить. (3)

Раз, не находя в своем бюро нужной бумаги. Екатерина позвала камердинера своего, Попова, и приказала всюду искать бумагу. Долго перебирали все кипы. Екатерина сердилась. Попов хладнокровно доказывал, что она сама куда-нибудь замешала бумагу, что никто у нее со стола не крадет и что она напрасно на него сердится. Неудачные поиски и рассуждения камердинера привели Императрицу в такой гнев, что она выгнала Попова из кабинета. Оставшись одна, она снова начала пересматривать каждый лист и наконец нашла нужную бумагу. Тогда Государыня приказала позвать Попова, но он не пошел, говоря:

— Зачем я к ней пойду, когда она меня от себя выгнала.

— Досада моя прошла, — сказала Екатерина, — я более не сердита, уговорите его прийти.

Попов явился.

— Прости, меня, Алексей Степанович, — ласково промолвила Императрица. — я перед тобой виновата.

— Вы часто от торопливости на других нападаете, — угрюмо отвечал Попов. — Бог с вами, я на вас не сердит. (3)

Однажды во время обеда Императрица Екатерина вспомнила о плодах, которые незадолго перед тем ей подавали и которые ей понравились, и сказала камер-лакею, служившему за столом:

— Пожалуйста, скажи, чтоб завтра мне приготовили тех плодов, что на днях подавали, как бишь они называются?..

И не могши сама вспомнить названия, обратилась к метрдотелю, но и тот не мог припомнить, как ни напрягал свою память.

В тот же день за ужином метрдотель нетерпеливо искал встретиться главами с Императрицею, чтобы промолвить ей словечко. Екатерина, занятая живым разговором с одним из иностранных послов, случайно взглянула на метрдотеля.

— Шаптала[3], Ваше Величество! — громко произнес он. Развлеченная занимательною беседою, она не вдруг поняла при этом кратком восклике, о чем идет дело.

— Что такое, мой друг? — спросила она.

— Шаптала, Ваше Императорское Величество! — повторил торжественно басистый метрдотель.

— Да, да! — наконец отвечала она, улыбаясь. — Так точно: шаптала, благодарю тебя. Вели же завтра приготовить ее к моему столу. (3)

Екатерина знала, что низшие чины и вся придворная прислуга пользовались непозволенною поживою, особенно в съестном и напитках. Она даже нередко видела своими глазами во время утренних прогулок, как служители ее тащили из дворца огромные подносы, нагруженные всякою всячиною, и однажды сказала М. С. Перекусихиной:

— Хоть бы они фарфор мой сберегли!

А в другой раз, столкнувшись, так сказать, с этими подносами, сказала несшим их:

— Ну, беда вам будет, если увидит это Торсуков (тогдашний гоф-маршал).

— Спит еще, матушка-Государыня, — был их ответ.

Кажется, она забавлялась их безбоязненностью в подобных хищениях для наполнения своих и чужих желудков. Но иногда подобные хищения превосходили уже всякую меру. Однажды Императрица, пробегая представленные ей отчеты дворских расходов, увидала в них, между прочим, что пудры для ее головы ежедневно выходит целый пуд. Она улыбнулась и вот что сделала: на другой день, по окончании туалета, вышла в приемную залу молча и поддерживая свою голову рукою. Придворные дамы, ожидавшие ее в этой зале, встревожились и, полагая, что это головная боль, шепнули одной фрейлине, милой и веселой, которую Государыня любила, чтоб она постаралась как-нибудь развеселить ее. Эта, после разных умных и веселых приветствий, обласканная уже державною рукою безмолвной Государыни, осмелилась излить свое сетование о нездоровье повелительницы всей России.

— Нет, моя милая, — сказала наконец Императрица. — я, слава Богу, здорова, но посуди, каково мне: ведь целый пуд пудры мне насыпали на голову.

Это был последний пуд. С этих пор он никогда не встречался в придворных отчетах. (3)

Александр Гаврилович Замятнин, любимец Румянцева, острый и забавный, во время Турецкой войны, за обедом у фельдмаршала бился об заклад с товарищами своими, что назовет его плутом… Вскоре Румянцев, посмотрев на него, спросил: «Отчего такая задумчивость?» — «Давно тревожит меня мысль, — отвечал Замятнин, — что в человеческом роде две противоположные крайности: или дурак, или плут». — «К какому же классу людей, мой батюшка, меня причисляешь?» — рассмеявшись, продолжал Румянцев. «Конечно, не к первому», — отвечал проказник. (5)

В первую Турецкую войну (1770), во время перемирия граф Румянцев потребовал чиновника по дипломатической части. Назначенный к отправлению, сведав, что Задунайский любит курить из глиняных трубок, из усердия расположился поднести целый ящик, но не позаботился уложить их. — Фельдмаршал обрадовался, ибо трубок оставалось немного, и приказал раскрыть при себе ящик, а когда увидел одни обломки, то рассердился и сказал, указывая на сердце: «Тут-то много, — а потом на голову: — Да здесь нет». (5)

В 1771 году, во время моровой язвы в Москве и последовавшего возмущения, для водворения спокойствия отправлен был из Петербурга приближенный Императрицы граф Григорий Орлов, который презрел все опасности и водворил порядок. — Государыня, по его возвращении, приказала в честь ему выбить медаль с надписью: «Такового сына Россия имеет». — Орлов не принял самою Императрицею вручаемые для раздачи медали и, стоя на коленях, сказал: «Я не противлюсь, но прикажи переменить надпись, обидную для других сынов Отечества». Выбитые медали брошены в огонь и появились с поправленною надписью: «Таковых сынов Россия имеет». (5)

По изданному в 1775 году учреждению о губерниях, в 1776 году определенным генерал-губернатором Яковом Ефимовичем Сиверсом была открыта Новгородская губерния. Избранный губернский предводитель дворянства, генерал-поручик Димитрий Михайлович Будкевич с прочими особами отправлены в Петербург для донесения Императрице. Депутация представлена была 27 декабря месяца, и губернский предводитель в продолжение говоренной им речи сбивался и заикался. Екатерина, желая вывести его из смущения, подала ему руку, а Будкевич отвечал: «Государыня, я договорю». Генерал-адъютант Пассек засмеялся и мгновенно почувствовал в движении лица Императрицы неудовольствие. Она, пройдя за кавалергардов, с гневом сказала ему: «Никогда не воображала, чтоб вы могли иметь столь дурное сердце: что подданный пред Государем ошибся, это, сударь, достойно слез». (5)

В январе месяце 1775 года весь двор прибыл в Москву по случаю предполагаемого мирного торжества с турками. В самое короткое время выстроено было огромное из брусьев деревянное здание, соединяющее дом князя Голицына (что ныне князя Сергея Михайловича) со многими другими. Кабинет Императрицы помещен был возле парадных комнат на большую улицу и был очень холоден. Несмотря на сие она всегда очень продолжительно занималась делами; однажды заметила, что секретари ее, Григорий Николаевич Теплое и Сергей Матвеевич Кузьмин, очень прозябли, и приказала подать им кофе, какой всегда сама употребляла. (Екатерина чай употребляла только в болезненном состоянии, а кофе ей подавали самый крепкий, называемый мокко, его ровно фунт варили в вызолоченном кофейнике, из которого выливалось только две чашки, чрезмерная крепость умерялась большим количеством сливок). Когда помянутые секретари по чашке оного выпили, то от непривычки почувствовали сильный жар, биение сердца и дрожание в руках и ногах, отчею приведены были в робость, а Императрица, расхохотавшись, сказала: «Теперь я знаю средство согревать вас от стужи». (5)

Когда германский Император Иосиф II приехал в Петербург, Императрица Екатерина II, представляя ему вельмож, составлявших ее общество, о графе Александре Сергеевиче Строганове сказала: «Он так богат, что не может придумать средства промотаться». (5)

В 1785 году, когда Екатерина II, обозревая водяную коммуникацию, вдруг решилась из Вышнего Волочка ехать в Москву, директор капеллы Марко Федорович Полторацкий, из малороссийских певчих взысканный Императрицею Елизаветою, обще с женою Агафоклеей Александровной просил Монархиню осчастливить присутствием известное их село Грузины, близ Торжка находящееся, некогда удостоенное посещения Елизаветы. На вопрос о расстоянии, было упомянуто о ближней дороге, которая была неисправна, а повезли по дальней. Императрица, заметя сие, была уже в скучном расположении; войдя в дом, полюбопытствовала узнать об одном селении и тотчас припомнила о поданной от крестьян жалобе по спорному о земле делу; к тому же забыли приготовить свежего молока, которое она летом в жажду употребляла, не дождавшись которого, скоро уехала. В шестиместной карете сидел с Государыней тверской генерал-губернатор Архаров; не любя Полторацких и желая развеселить Монархиню, начал шутить на их счет; когда она сказала, что услуга не соответствует прочему, Архаров подхватил, что помещица, по склонности к малороссийским волам, находит выгоднее при винокуренном заводе содержать их, нежели коров, но и их немного и все стельны. Государыня развеселилась и во всю дорогу не могла воздержаться от смеха, а войдя в подъездной дворец в Торжке, спросила: «Николай Петрович! Есть ли у твоих коров молоко?» На другой день чрез камер-фрейлину Протасову объявлено Полторацким, приехавшим благодарить, что Государыня по причине усталости принять их не может. (5)

Екатерина в продолжение достославного своего царствования много занималась строением, но не обладая знанием и вкусом, поправками много портила. Славный Баженов приводил к окончанию отличный готический дворец в селе Царицыно, когда Императрица в 1785 году внезапно посетила древнюю столицу. Назначен день для обозрения здания, и с отличным благоволением приказано Баженову представить там жену и детей. Дворец не понравился. Государыня, в гневе возвращаясь к экипажам, приказывает начальнику Кремлевской экспедиции, Михаилу Михайловичу Измайлову, сломать оный до основания. Баженов останавливает ее: «Государыня! Я достоин вашего гнева, не имел счастия угодить вам, но жена моя ничего не строила». Императрица, оборотясь, допустила все семейство к руке и, не сказав ни слова, уехала. В своем роде редкое здание вскоре сломано. (5)

О исходе 1786 года Екатерина, готовясь к зимнему путешествию через Белоруссию в Тавриду, для дорожной шубы приказала принести пред себя множество дорогих собольих мехов с образцами богатой парчи и выбрала самую блестящую с битью[4]. Марья Савишна Перекусихина сказала:

— Матушка Государыня, ведь вы ручки исцарапаете!

— Что же делать голубушка, — возразила Екатерина. — я должна быть одета так, чтобы с первого взгляда всякой мог узнать, что я Императрица. (5)

В 1788 году Екатерина, не подозревая короля Шведского в намерении объявить войну России, намеревалась большую часть флота отправить в Средиземное море против турок. Сколько ни убеждали ее остановиться с исполнением, но она оказывалась непреклонной. Наконец упросили ее, чтоб дозволила во дворце составить совет, на котором она не присутствовала. Все единогласно сказали, что последствия могут быть пагубны для Петербурга, но никто не хотел идти к ней с докладом. Граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин, известный твердостью духа, вызвался на это. При входе его Государыня спросила:

— Что скажете, батюшка?

— Совет поручил донести Вашему Величеству, что он находит исполнение воли вашей не токмо неудобным, но и опасным, а потому и невозможным по многим обстоятельствам.

Екатерина в гневе, по обыкновению засучивая рукава платья своего, сказала:

— Кто дал право совету так дерзко противиться предприятию, мною обдуманному?

— Осмеливаюсь вещать истину Вашему Императорскому Величеству, — продолжал Пушкин.

— Вы забываетесь, — с сердцем сказала она…

— Любовь к славе вашей и пользам Отечеству тому виною, — со слезами повторил Пушкин.

— Оставьте меня!

Отворотясь, чрез краткое время Екатерина одумалась и отменила повеление готовить флот к отпуску. Открылось злобное намерение короля Шведского, и война объявлена. Пушкин над немногочисленной и наскоро собранной армией был назначен главнокомандующим; доведя оную до шведской границы, он остановился. Государыня многократно письменно понуждала его идти далее, но он не повиновался, доколе не получил достаточного подкрепления. (5)

В 1792 году в Москве составилось общество из большого числа известных особ и имело собственный дом, где ныне Спасские казармы; председательствовал в оном человек обширного ума, отставной армейский поручик Николай Иванович Новиков. (Сие общество в публике именовано было мартинистами.) Екатерина с негодованием смотрела на сии совещания и в посмеяние писала комедии и провербы (короткие пьесы), как-то: «Обманщик», «Обольщенный», «Сибирский Шаман», «Расстроенная семья» и пр.[5] Наконец поручила главнокомандующему Москвы, князю Прозоровскому, произвести следствие и разрушить оное. Новиков сперва выслан из Москвы, а потом посажен в Шлиссельбургскую крепость. В продолжение помянутого следствия. Государыня в Петербурге Николаю Петровичу Архарову сказала, что «всегда успевала управляться с турками, шведами и поляками, но, к удивлению, не может сладить с армейским поручиком!»(5)

В 1794 году президент Санкт-Петербургской Императорской Академии художеств Алексей Иванович Мусин-Пушкин, присутствуя в Синоде, чрез камер-лакея получил от Екатерины II повеление в самой скорости быть во дворце. Особам, имеющим вход во внутренние комнаты, было известно, что когда Государыня находилась в уборной, то всякий из них входил туда без остановки, если же она удалялась в опочивальню или кабинет, потребно было докладываться. Пушкин находит Императрицу, сидящую в кабинете за столом с листом бумаги, который, при входе его, перевернув, она спросила:

— Послушай-ка, господин президент, все ли у вас в Академии благополучно?

— Слава Богу, Ваше Величество! — отвечал Пушкин со спокойным духом.

— Не случилось ли чего необыкновенного в типографии?

— Ничего, Государыня!

— Подивитесь! Я больше вашего знаю, что делается там, где вы поставлены начальником! Один несчастный, служивший в типографии вашей, лишил себя жизни.

Сии слова привели его в великое замешательство.

— Я желаю чрез начальников знать о всяком происшествии вверенных им мест, — с гневным видом продолжала Екатерина и, заметив его смущение, с кротостью спросила: — Что ж вы молчите? Я готова выслушать от вас оправдание.

— Если Вашему Величеству угодно, то позвольте донести, что я сомневаюсь в справедливости известия, вам сообщенного, сегодня поутру я получил рапорт о благополучном состоянии всех служащих в Академии, да и типографский надзиратель, который у меня был, не сказал мне ни слова о том, что я теперь узнал от Вашего Величества.

— Извольте же не мешкая справиться и успокоить меня, — промолвила Императрица.

Бдительный начальник пришел в уныние, услышав выговор от своей благодетельницы; в крайнем смущении поспешил в Академию. Приезд его в необыкновенное время произвел между великим числом живших там сильную тревогу; надлежало поодиночке всех перекликать и узнать об отсутствующих. Под конец уже нижний служитель объявил, что он слышал о подобном происшествии, в Академии наук случившемся. Пушкин поспешает туда и узнает, что при типографии промотавшийся комиссар, устрашась отчета к новому году составляемого, сделался самоубийцею. Алексей Иванович, успокоившись, в ту же минуту приказал заготовить для Императрицы объяснение, крупным прямым шрифтом, ибо курсивных литер она не любила, в пол-листа по обыкновению написанное, которое и привозит во дворец. Екатерина за туалетом, разговаривающая с Шуваловым, Пассеком и князем Барятинским, как будто не замечая его, продолжала убираться, потом, умывши руки (что она часто делывала), растворила дверь в опочивальню и войдя с ним спросила:

— Кто ж из нас виноват, сударь?

— Ни Ваше Величество, ни я, — отвечал он и подал обстоятельное известие о несчастном.

— Вы неправду сказали! — произнесла Екатерина, прочитав несколько строк.

Пушкин, не понимая, что значат сии слова, смешался более прежнего.

— Вы неправду сказали, — повторила Императрица, — оскорбив вас выговором и упреком, признаю себя виновною: человеку свойственно ошибаться… Если когда случится вам быть виновным, то даю слово оказать вам всякое снисхождение. — вспомните поговорку, что и горшок с горшком в печи столкнутся.

Алексей Иванович, тронутый до слез столь редким великодушием, стал на колени: «Я недостоин, чтоб мать российского народа признавала себя виновною!» — сказал он. (5)

Тобольский губернатор Федор Глебович Немцов, несправедливо действуя, обогатился незаконными средствами.

Лейб-гвардии Конного полка офицер Григорий Михайлович Осипов отправлен был Императрицею для исследования… По возвращении его в Петербург. Екатерина, рассматривая следственные бумаги и делая вопросы с замечаниями, сказала:

— Желаю знать ваше мнение!

Осипов, спасая Немцова, доложил ей:

— Вашему Императорскому Величеству дозвольте припомнить: не вниди в суд с рабом Твоим.

Екатерина похвалила его мнение и сказала:

— Накажем сановника ссылкой в его тверскую деревню.

Впоследствии окружающим сказала: «Осипов подает надежду быть истинным слугой». (6)

В девяностых годах произошла в одном петербургском трактире драка между армейскими офицерами и мастеровыми, причем несколько последних были изувечены, а один убит.

Произвели следствие и суд.

По мнению всех инстанций, трое из всех подсудимых были виноваты кругом, а один — в меньшей степени.

На докладе Сената Государыня смягчила наказание, к которому присуждены были первые трое, но приговор над последним приказала исполнить.

Генерал-прокурор, полагая, что эта резолюция положена по ошибке, доложил о том Государыне и получил в ответ: «Нет, я не ошиблась. Трое не так виноваты, а последний злодей».

Его сослали в Сибирь.

Лет через двадцать обратился он к Императору Александру Павловичу с просьбой об облегчении судьбы его. Дело пересмотрели в совете, донесли Государю, что люди, более виновные, давно получили прощение, и испрашивали помилования остальному. Государь согласился.

Помилованный прибыл в Петербург и с жаром поблагодарил государственного секретаря А. Н. Оленина за его представительство.

И что же? Через полгода он оказался сущим извергом и опять был сослан в Сибирь. Екатерина из производства дела увидела, что трое виновных поступили в пылу гнева и страсти, а этот действовал хладнокровно. Это обстоятельство ускользнуло из виду всех следователей и судей.(6)

В царствование Екатерины II Сенат положил решение, которое Императрица подписала. Этот подписанный приказ перешел от генерал-прокурора к обер-прокурору, от этого — к обер-секретарю, от этого — к секретарю, и таким образом он попал в экспедицию.

В этот день в экспедиции был дежурным какой-то приказной подьячий. Когда он остался один, то послал сторожа за вином и напился пьян.

При чтении бумаги попалось ему в руки подписанное Императрицею решение. Когда он прочел «быть по сему», сказал:

— Врешь, не быть по сему.

Взял перо и исписал всю страницу этими словами: «Врешь, не быть по сему», и лег спать.

На другое утро он пошел домой: в экспедиции нашли ту бумагу и обмерли со страха.

Поехали к генерал-прокурору князю Вяземскому. С этой бумагой он поехал к Императрице и бросился ей в ноги.

— Что такое? — спросила она.

— У нас несчастье. — сказал Вяземский, — пьяный дежурный испортил ваш приказ.

— Ну что ж, — сказала Государыня. — я напишу другой, но я вижу в этом перст Божий; должно быть, мы решили неправильно. Пересмотрите дело.

Пересмотрели дело, и действительно оказалось, оно решено было неправильно. (6)

Некий Я. Ф. Фрейгольд имел место чиновника, которое в то время обогатило бы всякого, но по собственной честности не нажил ничего и вышел из службы чист и беден.

Его представили к пенсиону.

Государыня отвечала, что он, конечно, сберег что-нибудь из своих экстраординарных доходов.

Ей доложили, что он формально ничего не имеет.

— Или он дурак. — отвечала она, — или честнейший человек и в обоих случаях имеет надобность в пособии.

И подписала указ. (6)

Екатерина, разговаривая однажды с юным внуком своим, Александром Павловичем, спросила его: какая черта в истории ему больше нравится?

— Поступок английского короля Генриха IV, когда он посылает хлеб осажденному им Парижу. — отвечал Александр.

Восхищенная Императрица, обняв его, сказала:

— Ты будешь отцом своих подданных!

Слова ее пророчески исполнились. (6)

Екатерина, 23 августа 1796 года быв у Нарышкиной и возвращаясь домой, заметила звезду, ей сопутствовавшую, в виду скатившуюся. Председательствующий в губернском правлении Николай Петрович Архаров, предупредивший Императрицу, встретил ее во дворце; она сказала: «Вот вестница скорой смерти моей»… — «Ваше Величество всегда чужды были примет и предрассудков». — отвечал Архаров. «Чувствую слабость сил и приметно опускаюсь», — возразила Екатерина. (5)

В 1796 году, когда переговоры о бракосочетании Великой Княжны Александры Павловны с королем Шведским Густавом Адольфом подходили к концу желаемому. Императрица приказала наилучшему петербургскому серебряному мастеру, негоцианту Буху, исправлявшему тогда должность датского агента, сделать в приданое для Ее Высочества серебряный сервиз. К назначенному сроку сервиз, самим Бухом привезенный во дворец, поставляется в галерее. Сие случилось, когда Государыня сведала, что Бух не токмо ее разговоры, но многие намерения сообщил в Копенгаген, и что наконец делал пир для некоторых придворных особ; она с приметным неудовольствием говорит Попову, «что у иностранных дворов знают о ней более, нежели должно, — пойдем смотреть сервиз». Бух принят холодно, по существовавшему обычаю и к руке не допущен, после немногих слов Государыня сказала: «Приказать, Василий Степанович, отвезти сервиз в Царское Село и поставить в уборной Великого Князя Александра Павловича, пускай он невзначай увидит его и удивится моему подарку». Возвращаясь с Поповым в свои комнаты, расхохоталась: «Бух напишет в Копенгаген сущую ложь». (5)

Однажды Гаврила Романович Державин, только что поступивший на службу в Преображенский полк солдатом, явился за приказаниями к прапорщику своей роты, князю Козловскому.

В это время Козловский читал собравшимся у него гостям сочиненную им трагедию. Получив приказание. Державин остановился у дверей, желая послушать чтение, но Козловский, заметив это, сказал:

— Поди, братец служивый, с Богом, что тебе попусту зевать: ведь ты ничего не смыслишь. (1)

Державин, в бытность свою статс-секретарем при Императрице Екатерине II. докладывал ей раз какое-то важное дело. Государыня начала делать возражения, с которыми Державин не соглашался. По горячности своего характера он до того забылся, что в пылу спора схватил Императрицу за конец надетой на ней мантильи. Екатерина тотчас прекратила спор.

— Кто еще там есть? — хладнокровно спросила она вошедшего на звон колокольчика камердинера.

— Статс-секретарь Попов. — отвечал камердинер.

— Позови его сюда.

Попов вошел.

— Побудь здесь, Василий Степанович, — сказала ему с улыбкой Государыня, — а то вот этот господин много дает воли своим рукам и, пожалуй, еще прибьет меня.

Державин опомнился и бросился на колени перед Императрицей.

— Ничего, — промолвила она, — продолжайте, я слушаю. Однако случай этот был отчасти причиной перемещения Державина из статс-секретарей в сенаторы. (1)

Князь Платон Степанович Мещерский был при Екатерине II наместником в Казани, откуда приехал в Петербург с разными проектами и бумагами для представления их на благоусмотрение Императрицы. Бумаги ей были отданы, и Мещерский ожидал приказания явиться к Императрице для доклада. Однажды, на куртаге, Императрица извиняется перед ним, что еще не призывала его.

— Помилуйте, Ваше Величество, я ваш, дела ваши, губерния ваша, — отвечал Мещерский, — хотя меня и вовсе не призывайте, это от вас зависит.

Наконец день назначен. Мещерский является к Императрице и, приступая к докладу, кладет шляпу свою на ее столик, запросто подвигает стул и садится. Государыня сначала была несколько удивлена такою непринужденностью, но потом, разобрав бумаги и выслушав его, осталась очень всем довольна и еще более оценила его ум. (1)

Великий Князь Павел Петрович также полюбил Мещерского. Однажды у Великого Князя был назначен бал в Павловске или Гатчине. Племянник Мещерского, граф Николай Петрович Румянцев, встретясь с ним, говорит ему, что надеется видеться с ним в такой-то день.

— А где же? — спрашивает Мещерский.

— Да у Великого Князя, у него бал, и вы, верно, приглашены?

— Нет, — отвечает Мещерский, — но я все-таки приду.

— Как же так! Великий Князь приглашает, может быть, своих приближенных.

— Все равно, я так люблю Великого Князя и Великую Княгиню, что не стану ожидать приглашения.

Румянцев, для предупреждения беды, счел за нужное доложить о том Великому Князю, который рассмеялся и поспешил послать Мещерскому приглашение. (1)

В 1787 году Императрица Екатерина II, возвращаясь в Петербург из путешествия своего на Юг, проезжала через Тулу. В это время, по случаю неурожая предыдущего года, в Тульской губернии стояли чрезвычайно высокие цены на хлеб, и народ сильно бедствовал. Опасаясь огорчить такою вестью Государыню, тогдашний тульский наместник, генерал Кречетников, решился скрыть от нее грустное положение вверенного ему края и донес совершенно противное. По распоряжению Кречетникова на все луга, лежавшие при дороге, по которой ехала Императрица, были собраны со всей губернии стада скота и табуны лошадей, а жителям окрестных деревень велено встречать Государыню с песнями, в праздничных одеждах, с хлебом и солью. Видя всюду наружную чистоту, порядок и изобилие, Екатерина осталась очень довольна и сказала Кречетникову:

— Спасибо вам, Михаил Никитич, я нашла в Тульской губернии то, что желала бы найти и в других.

К несчастью, Кречетников находился тогда в дурных отношениях с одним из спутников Императрицы, обер-шталмейстером Л. А. Нарышкиным, вельможей, пользовавшимся особым ее расположением и умевшим, под видом шутки, ловко и кстати высказывать ей правду.

На другой день по приезде Государыни в Тулу Нарышкин явился к ней рано утром с ковригой хлеба, воткнутой на палку, и двумя утками, купленными им на рынке. Несколько изумленная такой выходкой, Екатерина спросила его:

— Что это значит, Лев Александрович?

— Я принес Вашему Величеству тульский ржаной хлеб и двух уток, которых вы жалуете, — отвечал Нарышкин.

Императрица, догадавшись, в чем дело, спросила: почем за фунт покупал он этот хлеб?

Нарышкин доложил, что платил за каждый фунт по четыре копейки.

Екатерина недоверчиво взглянула на него и возразила:

— Быть не может! Это неслыханная цена! Напротив, мне донесли, что в Туле печеный хлеб не дороже копейки.

— Нет, Государыня, это неправда, — отвечал Нарышкин, — вам донесли ложно.

— Удивляюсь, — продолжала Императрица, — как же меня уверяли, что в здешней губернии был обильный урожай в прошлом году?

— Может быть, нынешняя жатва будет удовлетворительна. — возразил Нарышкин, — а теперь пока голодно.

Екатерина взяла со стола, у которого сидела, писаный лист бумаги и подала его Нарышкину.

Он пробежал бумагу и положил ее обратно, заметив:

— Может быть, это ошибка… Впрочем, иногда рапорты бывают не достовернее газет.

Государыня, помолчав немного, сказала как бы про себя:

— Значит, Михайло Никитич меня обманул.

Известие это, так оригинально сообщенное Нарышкиным, расстроило Екатерину. Она находилась под влиянием двух противоположных чувств: справедливого негодования и сожаления к Кречетникову, преданному ей душой, но заслужившему строгий выговор.

Однако, когда Кречетников приехал во дворец, она приняла его по-прежнему ласково и только слегка заметила ему о чрезвычайных ценах на хлеб в Туле. Увидев его замешательство и смущение. Государыня прибавила:

— Надобно поскорее помочь этому горю, чтоб не случилось большой беды.

В этот же день тульское дворянство готовило в честь Императрицы великолепный бал, но она отказалась от него, сказав:

— Могу ли я принять участие в бале, когда, может быть, многие здешние жители терпят недостаток в хлебе.

Едва ли нужно прибавлять, что Государыня немедленно сделала распоряжение об обезпечении народного продовольствия в Тульской губернии и пожертвовала значительную сумму денег. (1)

Однажды Императрица Екатерина, во время вечерней эрмитажной беседы, с удовольствием стала рассказывать о том безпристрастии, которое она заметила в чиновниках столичного управления, и выразила мысль, что изданием «Городового Положения» и «Устава Благочиния» она, кажется, достигла уже того, что знатные совершенно уравнены с простолюдинами в обязанностях своих перед городским начальством.

— Ну, вряд ли, матушка, это так. — отвечал ей Нарышкин.

— Я уже говорю тебе, Лев Александрович, что так, — возразила Императрица, — и если б люди твои и даже ты сам сделал какую несправедливость или ослушание полиции, то и тебе спуску не будет.

— А вот завтра увидим. — сказал Нарышкин. — вечером я вам донесу.

На другой день, рано утром. Нарышкин надел богатый кафтан со всеми орденами, а сверху накинул старый, изношенный сюртучишко одного из своих истопников и, нахлобучив дырявую шляпенку, отправился пешком на площадь, на которой в то время продавали под навесами живность.

— Господин честной купец, — обратился он к первому попавшемуся ему курятнику, — почем изволишь продавать цыплят?

— Живых по рублю, а битых по полтине за пару, — грубо отвечал торговец, с пренебрежением осматривая бедно одетого Нарышкина.

— Ну так, голубчик, убей же мне две парочки живых-то.

Курятник тотчас же принялся за дело, перерезал цыплят, ощипал, завернул в бумагу и положил в кулек, а Нарышкин между тем отсчитал ему рубль медными деньгами.

— А разве, любезный, с тебя рубль следует? Надобно два.

— А за что ж, голубчик?

— Как за что? За две пары живых цыплят. Ведь я тебе говорил: живые по рублю.

— Хорошо, душенька, но ведь я беру не живых, так за что ж изволишь требовать с меня лишнее?

— Да ведь они были живые?

— Да и те, которых ты продаешь по полтине за пару, были также живые, ну, я и плачу тебе по твоей же цене за битых.

— Ах ты, колотырник! — завопил купец, взбесившись. — Ах ты шишмонник эдакий! Давай по рублю, не то вот господин полицейский разберет нас!

— Что у вас за шум? — спросил расхаживавший тут же для порядка полицейский.

— Вот, ваше благородие, извольте рассудить нас, — смиренно отвечал Нарышкин, — господин купец продает живых цыплят по рублю, а битых по полтине за пару, так, чтобы мне, бедному человеку, не платить лишних денег, я и велел перебить цыплят и отдаю ему по полтине.

Полицейский принял сторону купца и начал тормошить Нарышкина, уверяя, что купец прав, что цыплята точно были живые и потому он должен заплатить по рублю, а если не заплатит, то будет отведен в сибирку.

Нарышкин кланялся, просил милостивого рассуждения, но решение было неизменно.

Тогда Нарышкин, как будто не нарочно, расстегнул сюртук и явился во всем блеске своих почестей, а полицейский, мгновенно изменив тон, вскинулся на курятника:

— Ах ты, мошенник! Сам же говорил, что живые по рублю, а битые по полтине, и требуешь за битых, как за живых! Да знаешь ли, разбойник, что я с тобой сделаю?.. Прикажите, ваше превосходительство, я его сейчас же упрячу в доброе место: этот плут узнает у меня, как не уважать таких господ и за битых цыплят требовать деньги, как за живых!

Разумеется, Нарышкин заплатил курятнику вчетверо и, поблагодарив полицейского за справедливое решение, отправился домой, а вечером, в Эрмитаже, рассказал Императрице происшествие, как только он один умел рассказывать, пришучивая и представляя в лицах себя, торговца и полицейского. Все смеялись, кроме Императрицы, которая, задумавшись, сказала:

— Завтра же скажу обер-полицмейстеру, что, видно, у них по-прежнему: «расстёгнут — прав, застёгнут — виноват». (1)

На одном из эрмитажных собраний Екатерина за что-то рассердилась на Нарышкина и сделала ему выговор. Он тотчас же скрылся. Через несколько времени Императрица велела дежурному камергеру отыскать его и позвать к ней. Камергер донес, что Нарышкин находится на хорах между музыкантами и решительно отказывается сойти в залу. Императрица послала вторично сказать ему, чтобы он немедленно исполнил ее волю.

— Скажите Государыне, — отвечал Нарышкин посланному, — что я никак не могу показаться в таком многолюдном обществе с «намыленной головой». (1)

Раз Нарышкин слишком далеко простер свои шутки над заслуженным генералом Пассеком. В присутствии Императрицы Пассек смолчал, но потом потребовал от Нарышкина удовлетворения.

— Согласен,— отвечал последний, — с тем только, чтобы один из нас остался на месте.

Пассек одобрил предложение и, захватив с собою пару заряженных пистолетов, отправился с Нарышкиным за город.

Отъехав верст десять. Нарышкин велел экипажу остановиться около одной рощи. Лакей отпер дверцы со стороны Пассека, который тотчас же выпрыгнул. Тогда лакей быстро захлопнул дверцы, вскочил на козлы и закричал: «Пошел!», а Нарышкин, высунувшись из окна и заливаясь смехом, сказал Пассеку:

— Я сдержал свое слово: оставил вас на месте!

Кучер ударил по лошадям, и экипаж исчез, обдав Пассека целым столбом пыли.

Взбешенный Пассек должен был возвратиться в юрод пешком и поклялся жестоко отомстить Нарышкину за столь дерзкую шутку.

К счастью для Нарышкина. Императрица вовремя узнала об этом приключении и поспешила примирить обоих противников. (1)

В 1773 году, в день бракосочетания Великого Князя Павла Петровича с принцессой Гессен-Дармштадтской Вильгельминой (названной при крещении Наталией Алексеевной), воспитатель его, граф Н. Панин, получил от Императрицы Екатерины следующие награды: 1) звание первого класса в раже фельдмаршала; 2) 4512 душ в Смоленской Губернии; 3) 3900 душ в Псковской Губернии; 4) 100 000 рублей на заведение дома; 5) серебряный сервиз в 50 000 рублей; 6) 25 000 рублей ежегодного пенсиона сверх получаемых им 5000 рублей; 7) ежегодное жалованье в 14 000 рублей; 8) дом в Петербург; 9) провизии и вин на целый год; 10) экипаж и ливрею придворные.

Наградив с такой необыкновенной щедростью Панина. Государыня, неизвестно почему, не дала никаких наград его ближайшим сотрудникам. Тогда благородный вельможа, пригласив к себе трех своих секретарей, подарил им 4000 душ из числа пожалованных ему в Смоленской губернии.

Поступок этот был передан Императрице в превратном виде, и потому она, встретившись с Паниным на другой день, с неудовольствием сказала ему:

— Я слышала, граф, что вы вчера расточали «свои» щедроты подчиненным.

— Не понимаю, о чем Ваше Величество изволите говорить? — отвечал Панин.

— Как? — спросила с удивлением Государыня. — Разве вы не подарили несколько тысяч душ своим секретарям?

— Так это вы называете моими щедротами? — возразил Панин. — Нет, Государыня, это ваши собственные. Награждая подданных. Ваше Величество столь обильно изливаете на них свои милости, что им всегда представляется способ уделять часть полученного лицам, содействовавшим в снискании вашего благоволения. (1)

О бытность свою Московским митрополитом, Платон отправлялся в торжественные дни на служение в золотой карете, пожалованной ему Императором Павлом и запряженной в шесть белых лошадей в шорах, перед каретой ехали вершники и шли скороходы. В этом экипаже он приехал однажды к княгине Дашковой.

— Преосвященный! Вас возят шесть лошадей, — заметила ему Дашкова. — а Христос никогда не ездил в таком экипаже, а всегда ходил пешком.

— Так, — отвечал Платон, — Христос ходил пешком, и за ним овцы следовали, а я их не догоню и на шестерне. (1)

Раз, входя в Чудов монастырь, Платон заметил одну графиню, которая внимательно рассматривала висевший на стене церкви большой образ Страшного суда.

— Что вы смотрите на этот образ? — спросил ее Платон.

— Смотрю, как архиереи идут в ад, — с сердцем отвечала графиня.

— А вы вот лучше посмотрите на это, — спокойно заметил ей Платон, указывая на изображение адских мучений вольной женщины. (1)

Платон очень недолюбливал графа Шереметева, однако посещал иногда его великолепные обеды и праздники. Раз, когда Платон обедал у Шереметева, подали огромную рыбу.

— Какая это рыба? — спросил граф дворецкого.

— Лосось, ваше сиятельство.

— Надобно говорить «лососина», — заметил Шереметев и, обращаясь к митрополиту, сказал:

— Ваше высокопреосвященство, вы человек ученый, объясните нам, какая разница между «лосось» и «лососина»?

— Такая же точно, ваше сиятельство, — отвечал Платон, — как между «дурак» и «дурачина». (1)

В 1770 году по случаю победы, одержанной нашим флотом над турецким при Чесме, митрополит Платон произнес в Петропавловском соборе, в присутствии Императрицы и всего двора, речь, замечательную по силе и глубине мыслей. Когда вития, к изумлению слушателей, неожиданно сошел с амвона к гробнице Петра Великого и, коснувшись ее, воскликнул: «Восстань теперь, великий Монарх. Отечества нашего отец! Восстань и воззри на любезное изобретение свое!» — то среди общих слез и восторга Разумовский вызвал улыбку окружающих его, сказав им потихоньку: «Чего вин его кличе? Як встане, всем нам достанется». (1)

Когда Потемкин сделался после Орлова любимцем Императрицы Екатерины, сельский дьячок, у которого он учился в детстве читать и писать, наслышавшись в своей деревенской глуши, что бывший ученик его попал в знатные люди, решился отправиться в столицу и искать его покровительства и помощи.

Приехав в Петербург, старик явился во дворец, где жил Потемкин, назвал себя и был тотчас же введен в кабинет князя.

Дьячок хотел было броситься в ноги светлейшему, но Потемкин удержал его, посадил в кресло и ласково спросил:

— Зачем ты прибрел сюда, старина?

— Да вот, ваша светлость, — отвечал дьячок. — пятьдесят лет Господу Богу служил, а теперь выгнали за неспособностью: говорят, дряхл, глух и глуп стал. Приходится на старости лет побираться мирским подаяньем, а я бы еще послужил матушке-Царице — не поможешь ли мне у нее чем-нибудь?

— Ладно. — сказал Потемкин. — я похлопочу. Только в какую же должность тебя определить? Разве в соборные дьячки?

— Э, нет, ваша светлость, — возразил старик, — ты теперь на мой голос не надейся, нынче я петь-то уж того — ау! Да и видеть, надо признаться, стал плохо, печатное едва разбирать могу. А все же не хотелось бы даром есть хлеб.

— Так куда же тебя примкнуть?

— А уж не знаю. Сам придумай.

— Трудную, брат, ты мне задал задачу. — сказал, улыбаясь, Потемкин. — Приходи ко мне завтра, а я между тем подумаю.

На другой день утром, проснувшись, светлейший вспомнил о своем старом учителе и, узнав, что он давно дожидается, велел его позвать.

— Ну, старина. — сказал ему Потемкин, — я нашел для тебя отличную должность.

— Вот спасибо, ваша светлость: дай тебе Бог здоровья.

— Знаешь Исаакиевскую площадь?

— Как не знать: и вчера, и сегодня через нее к тебе тащился.

— Видел Фальконетов монумент Императора Петра Великого?

— Еще бы!

— Ну так сходи же теперь, посмотри, благополучно ли он стоит на месте, и тотчас мне донеси.

Дьячок в точности исполнил приказание.

— Ну что? — спросил Потемкин, когда он возвратился.

— Стоит, ваша светлость.

— Крепко?

— Куда как крепко, ваша светлость.

— Ну и хорошо. А ты за этим каждое утро наблюдай да аккуратно мне доноси. Жалованье же тебе будет производиться из моих доходов. Теперь можешь идти домой.

Дьячок до самой смерти исполнял эту обязанность и умер, благословляя Потемкина. (1)

В Турецкую кампанию 1789 года Потемкин обложил какое-то неприятельское укрепление и послал сказать начальствующему в нем паше, чтоб сдался без кровопролития. Между тем, в ожидании удовлетворительного ответа, был приготовлен великолепный обед, к которому были приглашены генералитет и все почетные особы, принадлежавшие к свите князя. По расчету Потемкина, посланный парламентер должен был явиться к самому обеду, однако ж он не являлся. Князь сел за стол в дурном расположении духа, ничего не ел, грыз по своему обыкновению ногти и безпрестанно спрашивал: не едет ли посланный? Обед приходил к окончанию, и нетерпение Потемкина возрастало. Наконец вбегает адъютант с известием, что парламентер едет.

— Скорей, скорей сюда его! — восклицает князь.

Через несколько минут входит запыхавшийся офицер и подает письмо. Разумеется, в ту же минуту письмо распечатано, развернуто… но вот беда: оно написано по-турецки! — Новый взрыв нетерпения.

— Скорее переводчика! — закричал Потемкин.

Переводчик является.

— На, читай и говори скорее, сдается укрепление или нет?

Переводчик берет бумагу, читает, оборачивает письмо, вертит им перед глазами туда и сюда и не говорит ничего.

— Да говори же скорее, сдается укрепление или нет? — спрашивает князь в порыве величайшего нетерпения.

— А как вашей светлости доложить, — прехладнокровно отвечает переводчик, — я в толк не возьму. Вот изволите видеть, в турецком языке есть слова, которые имеют двоякое значение: утвердительное и отрицательное, смотря по тому, бывает поставлена над ними точка или нет, так и в этом письме находится именно такое слово. Если над ним поставлена точка пером, то укрепление не сдается, но если точку насидела муха, то на сдачу укрепления паша согласен.

— Ну, разумеется, что насидела муха! — воскликнул Потемкин и тут же, соскоблив точку столовым ножом, приказал подавать шампанское и провозгласил тост за здоровье Императрицы.

Укрепление действительно сдалось, но только через двое суток, когда паше были обещаны какие-то подарки, а между тем донесение Государыне о сдаче этого укрепления было послано в тот же самый день, как Потемкин соскоблил точку, будто бы насиженную мухой. (1)

Однажды, в лагере под Очаковом. Потемкин узнал случайно, что в Москве проживает некто Спечинский, отставной военный, который обладает столь необыкновенной памятью, что выучил наизусть все святцы и может без ошибки перечислить имена святых на каждый день. Это очень заинтересовало князя. Он тотчас же отправил к Спечинскому курьера с изрядной суммой денег и приглашением приехать в лагерь. Спечинский принял приглашение с восторгом, воображая, что Потемкин нуждается в нем для какого-нибудь важного дела, обещал многим своим знакомым протекцию и разные милости, наскоро собрался и, проскакав без отдыха несколько суток в курьерской тележке, прибыл под Очаков. Немедленно по приезде он был потребован к князю. С трепетом и радостной надеждой вступил Спечинский в палатку светлейшего и нашел его в постели со святцами в руках.

— Правда ли, — спросил Потемкин, окинув вошедшего равнодушным взглядом, — что вы знаете наизусть все святцы?

— Правда, ваша светлость, — отвечал Спечинский.

— Какого же святого празднуют 18 мая? — продолжал князь, смотря в святцы.

— Мученика Феодота, ваша светлость.

— Так. А 29 сентября?

— Преподобного Кириака, ваша светлость.

— Точно. А 5 февраля?

— Мученицы Агафьи.

— Верно. — сказал Потемкин, закрыв святцы. — благодарю, что вы потрудились приехать. Можете отправиться обратно в Москву хоть сегодня же. (1)

Некто В.[6] считал себя одним из близких и коротких людей в доме Потемкина, потому что последний входил с ним иногда в разговоры и любил, чтобы он присутствовал на его вечерах. Самолюбие внушало В. мысль сделаться первым лицом при князе. Обращаясь с Потемкиным час от часу фамильярнее, В. сказал ему однажды:

— Ваша светлость нехорошо делаете, что не ограничите числа имеющих счастье препровождать с вами время, потому что между ними есть много пустых людей.

— Твоя правда, — отвечал князь. — я воспользуюсь твоим советом.

После того Потемкин расстался с ним, как всегда, очень ласково и любезно.

На другой день В. приезжает к князю и хочет войти в его кабинет, но официант затворяет перед ним дверь, объявляя, что его не велено принимать.

— Как! — произнес пораженный В. — Ты, верно, ошибаешься во мне или моем имени?

— Никак нет, сударь. — отвечал официант, — я довольно вас знаю, и ваше имя стоит первым в реестре лиц, которых князь, по вашему же совету, не приказал к себе допускать.

В самом деле, с этого времени Потемкин более уже никогда не принимал к себе В. (1)

Состоять ординарцем при Потемкине считалось большою честью, потому что трудная обязанность — продежурить сутки в приемной перед его кабинетом, не имея возможности даже иногда прислониться. — выкупалась нередко большими подарками и повышениями. Один богатый молодой офицер, одержимый недугом честолюбия, купил за значительные деньги право безсменно провести трое безпокойных суток в передней лица, часто страдавшего безсонницей и катавшегося иногда в такое время в простой почтовой телеге то в Ораниенбаум, то в Петергоф, то за тридцать верст по Шлиссельбургской дороге в Островки, где и поныне возвышаются зубчатые развалины его замка. К несчастию молодого честолюбца сон как нарочно овладел князем, и под конец вторых суток добровольный ординарец истомился и изнемог, затянутый в свой нарядный мундир. Только перед утром третьего дня судьба улыбнулась ему. Князь потребовал лошадей и поскакал в Петергоф, посадив его на тряский облучок повозки. У счастливца, как говорится, едва держалась душа в теле, когда он прибыл на место, но зато в перспективе ему виднелись ордена, повышения и т. п.

— Скажи, пожалуйста, за какой проступок тебя назначили торчать у меня столько времени перед кабинетом? — спросил у своего спутника Потемкин, очень хорошо понимавший трудность дежурства.

— Чтобы иметь счастье лишний час видеть вашу светлость, я купил эту высокую честь, — отвечал молодой человек с подобострастием.

— Гм! — значительно откашлянулся Потемкин и потом добавил: — А ну-ко, стань боком.

Ординарец через силу сделал ловкий, быстрый полуоборот.

— Повернись теперь спиной.

И это приказание было прилично исполнено. Молодой человек, подкрепляемый надеждами при таком тщательном, непонятном ему осмотре, исполнил и это с совершенством.

— Какой же ты должен быть здоровяк! — произнес только Потемкин и пошел отдыхать.

Счастье не вывезло честолюбивому ординарцу. Потемкин не любил открытой лести и раболепного прислужничества, точно так же, как не терпел совместничества и равенства. (1)

На Потемкина часто находили минуты хандры и уныния, что случалось с ним обыкновенно тогда, когда он встречал какие-либо препятствия к осуществлению своих планов или был раздражен придворными интригами, направленными против него. В такие минуты он затворялся в своем кабинете, никого к себе не принимал, ничем не занимался и почти все время лежал на диване, грызя ногти и потирая лоб. Однажды, в бытность его президентом Военной коллегии, он впал в подобное мрачное настроение духа, которое продолжалось несколько дней. Между тем по коллегии накопилось много нужных дел, требовавших немедленного разрешения. Правитель канцелярии князя Попов был тогда в отлучке, и чиновники не знали, что им делать; после долгого совещания один из них, молодой человек по фамилии Петушков, вызвался отправиться к князю и уговорить его подписать бумаги. Все сочли такой вызов за шутку, но Петушков, подстрекаемый желанием отличиться, к общему изумлению забрал под мышку целую кипу бумаг и бодро вошел в кабинет князя. Потемкин сидел на софе в халате, босой и нечесаный. Петушков смело и с жаром высказал ему, что дела, вследствие медленности, могут прийти в расстройство, и просил его подписать бумаги. Потемкин молча выслушал Петушкова, молча взял перо и подписал все бумаги одну за другой. Торжествующий Петушков, с восторгом и радостью на лице, бежит в канцелярию, крича издали: «Подписал! Подписал!» Все с любопытством и недовернем бросаются к нему, смотрят: бумаги действительно подписаны, но только вместо «князь Потемкин» везде написано «Петушков. Петушков. Петушков»… Последовал общий взрыв смеха, и пристыженный смельчак долгое время не мог отделаться от острот и насмешек товарищей. (1)

Один из офицеров Черноморского казачьего войска, имевший чин армейского секунд-майора, сделал какой-то проступок. Когда Потемкин узнал об этом, то велел позвать к себе войскового судью Головатого и сказал ему.

— Головатый! Пожури его по-своему, чтоб впредь этого не делал.

— Чуемо, наияснейший гетмане! — отвечал Головатый и на другой день явился с рапортом к Потемкину:

— Исполнили, ваша светлость!

— Что исполнили? — спросил князь.

— Пожурили майора по-своему, как ваша светлость указали.

— Как же вы его пожурили, расскажи мне, — сказал Потемкин.

— А як пожурили? Просто, наияснейший гетмане! Положили да киями так ушкварили, що насилу встал…

— Как, майора?.. — закричал князь. — Как вы могли?!

— Правда-таки, що насилу смогли, — отвечал Головатый, — едва вчетвером повалили, не давался, одначе справились. А що майор? Не майорство, а он виноват. Майорство при нем и осталось. Вы приказывали пожурить, вот он теперь долго будет журиться, и я уверен, что за прежние шалости никогда уже не примется. (1)

Как-то раз Суворов прислал к Потемкину с донесением ротмистра Софийского кирасирского полка Линева, человека умного, образованного, богатого, но вместе с тем весьма невзрачного. Посланный был тотчас же представлен князю. Принимая от Линева депешу, Потемкин взглянул на его некрасивое лицо, усмехнулся, скорчил гримасу и произнес сквозь зубы: «Хорошо! Приди ко мне завтра утром». Когда на другой день Линев явился к князю, последний пристально посмотрел на него, опять улыбнулся, скорчил гримасу и сказал: «Ответ на донесение готов, но ты еще мне нужен — приди завтра». Такое обращение Потемкина оскорбило самолюбивого Линева, и он довольно резко отвечал князю: «Я вижу, что вашей светлости не нравится моя физиономия: мне это очень прискорбно, но рассудите сами, что легче: вам ли привыкнугь к ней или мне изменить ее?» Ответ этот привел Потемкина в восхищение, он расхохотался, вскочил, обнял Линева, расцеловал его и тут же произвел в следующий чин. (1)

Однажды Потемкин спросил себе кофе. Адъютант тотчас же пошел приказать метрдотелю. Не прошло минуты, адъютант бросился торопить метрдотеля. Через несколько секунд князь с нетерпением снова начал требовать кофе. Все присутствовавшие по очереди спешили распорядиться скорейшим удовлетворением его желания.

Наконец кофе был принесен, но Потемкин отвернулся и сказал: — Не надобно. Я только хотел чего-нибудь ожидать, но и тут лишили меня этого удовольствия. (1)

Как-то раз за ужином Потемкин был очень весел, любезен, говорлив и шутил безпрестанно, но потом вдруг задумался, начал грызть ногти, что означало всегда неудовольствие, и наконец сказал: — Может ли быть человек счастливее меня? Все, чего я ни желал, все прихоти мои исполнялись как будто каким очарованием. Хотел чинов — имею, орденов — имею, любил играть — проигрывал суммы несчетные, любил давать праздники — давал великолепные, любил покупать имения — имею, любил строить дома — построил дворцы, любил дорогие вещи — имею столько, что ни один частный человек не имеет так много и таких редких. Словом, все мои страсти выполнялись.

Сказав это, Потемкин с силою ударил фарфоровой тарелкой об пол, разбил ее вдребезги, ушел в спальню и заперся. (1)

Однажды в Сенате Разумовский отказался подписать решение, которое считал несправедливым.

— Государыня желает, чтоб дело было решено таким образом. — объявили ему сенаторы.

— Когда так, — не смею ослушаться. — сказал Разумовский, взял бумагу, перевернул ее верхом вниз, и подписал свое имя…

Поступок этот был, разумеется, немедленно доведен до сведения Императрицы, которая потребовала от графа Кириллы Григорьевича объяснений.

— Я исполнил вашу волю, — отвечал он, — но так как дело, по моему мнению, неправое и товарищи мои покривили совестью, то я почел нужным криво подписать свое имя.

Государыня пересмотрела дело, отменила решение сенаторов и сказала Разумовскому: «Вы мне настоящий друг, ибо не допустили меня совершить несправедливость». (1)

Другой раз в Государственном совете разбиралось дело о женитьбе князя Г. Г. Орлова на его двоюродной сестре, Екатерине Николаевне Зиновьевой. Орлов, всегдашний недоброжелатель Разумовского, в это время уже был в немилости, и члены Совета, долго пред ним преклонявшиеся, теперь решили разлучить его с женою и заключить обоих в монастырь. Разумовский отказался подписать приговор и объявил товарищам, что для решения дела недостает выписки из постановления «о кулачных боях». Все засмеялись и просили разъяснения.

— Там, — продолжал он, — сказано, между прочим, «лежачего не бить». Еще недавно все мы считали бы себя счастливыми, если бы Орлов пригласил нас на свою свадьбу, а теперь, когда он не имеет прежней силы и власти, то стыдно и нехорошо нам нападать на него.

Однако, несмотря на протест Разумовского, приговор состоялся, но Екатерина объявила, что рука ее отказывается подписать бумагу против человека, которому она столь многим обязана. (1)

У Разумовского был всегда открытый стол, к нему безпрепятственно могли являться и знатные, и незнатные. Правом этим воспользовался бедный офицер, живший в Петербурге по тяжебным делам и лишенный всякого способа к пропитанию. Каждый день обедывал он у графа и, привыкнув наконец к дому, вошел однажды после обеда в одну из внутренних комнат, где Кирила Григорьевич по обыкновению играл с приятелями в шахматы. Разумовский сделал ошибку в игре, и офицер не мог удержать восклицания. Граф остановился и спросил его, в чем состояла ошибка. Сконфуженный офицер указал на промах. С тех пор Разумовский, садясь играть, всегда спрашивал: «Где мой учитель?» Но однажды учитель не пришел к обеду, — граф велел навести справки, почему его нет. С трудом узнали, кто был незваный гость, оказалось, что несчастный болен и находился в крайности. Разумовский отправил к нему своего доктора, снабжал лекарствами и кушаньями и после выздоровления помог ему выиграть тяжбу и наградил деньгами. (1)

Раз после обеда Разумовскому вздумалось похвалиться перед собеседниками драгоценной бриллиантовой табакеркой, подаренной ему Императрицей. Табакерка, переходя из рук в руки, вдруг исчезла. Разумовский вспыхнул от негодования, а оскорбленные гости потребовали общего строгого обыска. Граф долго не соглашался, говоря, что ему прискорбна утрата не ценной вещи, но дара Императрицы, однако должен был уступить упорным требованиям. Каждый охотно выворачивал карманы, расстегивал супер-вест, некоторые даже снимали сапоги. Очередь дошла, наконец, до одного отставного секунд-майора. Тот сконфузился и объявил, что ему необходимо переговорить с графом наедине. Разумовский согласился.

— Знаю, что ты мне скажешь. — сказал он гостю, когда остался с ним вдвоем в кабинете. — Подавай табакерку, и Бог с тобой, разумеется, все останется между нами.

— Ваше сиятельство, — отвечал обвиняемый, — я точно крал у вас, и даже часто крал, но только не то, что вы думаете.

— Так чем же ты, братец, воспользовался?

— Половиной рябчика, ваше сиятельство, вот она!.. — гость подал графу улику, бережно завернутую в платок. — По милости вашего сиятельства, — продолжал он, — вот почти год, как я сам постоянно сыт, но у меня больная жена, дети, состояния никакого, места не могу добиться, и я ежедневно грешил, пропитывая и лакомя свое семейство крохами от вашего стола.

В эту минуту постучался дворецкий. Табакерка была отыскана у одного из таких гостей, которые менее всех могли быть подозреваемы в краже и не имели никакой необходимости похищать чужую собственность. Разумовский поспешил обратить неблаговидный поступок в желание пошутить и напугать других и сделал уличенному следующее замечание:

— Прошу вас покорно жаловать ко мне кушать, только в самом легком платье или, что еще лучше, совсем нагишом. Смотрите, как вы всех нас напугали, в особенности моего доброго друга майора, перед которым признаю себя в долгу.

Граф вошел в положение бедняка, тотчас же выдал ему пособие и выхлопотал место, вполне обезпечившее его существование. (1)

О бытность Разумовского на бале в Благородном собрании у сопровождавшего его гусара была украдена во время сна дорогая соболья шуба графа. Испуганный служитель, знавший доброту своего господина, умолял его не столько о прощении, сколько о том, чтобы он скрыл от управляющего постигшее его несчастье.

— Не бойся, — сказал ему граф, — я обещаю тебе, что кроме нас двоих никто об этом не будет знать.

После этого всякий раз, когда управляющий начинал спрашивать гусара о шубе, тот смело ссылался на графа, а последний, улыбаясь, твердил управляющему:

— Об этом знаю я да гусар. (1)

Племянница Разумовского, графиня Софья Осиповна Апраксина, заведовавшая в последнее время его хозяйством, неоднократно требовала уменьшения огромного числа прислуги, находящейся при графе и получавшей ежемесячно более двух тысяч рублей жалованья. Наконец она решилась подать Кириллу Григорьевичу два реестра о необходимых и лишних служителях. Разумовский подписал первый, а последний отложил в сторону, сказав племяннице:

— Я согласен с тобою, что эти люди мне не нужны, но спроси их прежде, не имеют ли они во мне надобности? Если они откажутся от меня, то тогда и я без возражений откажусь от них. (1)

Почти постоянно проживавший у Разумовского и старавшийся всячески вкрасться в его доверенность М. В. Гудович, гулял с ним как-то по его имению. Проходя мимо только что отстроенного дома графского управляющего, Гудович заметил, что пора бы сменить его, потому что он вор и отстроил дом на графские деньги.

— Нет, брат, — возразил Разумовский. — этому осталось только крышу крыть, а другого возьмешь, тот станет весь дом сызнова строить. (1)

Во время гетманства Разумовского один малороссийский дворянин, лишенный незаконным решением суда всего имущества, несколько раз приносил на судей письменные жалобы, не доходившие до гетмана, несколько раз, без успеха, старался лично объясниться с ним, наконец в отчаянии решился пробраться через сад к графскому кабинету и ожидать в сенях появления графа. Тщетно бедный проситель, прижавшись к углу, ожидал благоприятной минуты, опасаясь безпрестанно быть замеченным и прогнанным лакеями, дверь в сени не отворялась, и глубокая тишина только по временам прерывалась глухим стуком, происходившим от биллиардной игры. Наконец он услышал шорох в кабинете и различил тяжелые шаги графа, отворявшего дверь в другую комнату. После минутного шума тишина возобновилась, несчастный проситель начинал терять надежду, как вдруг шорох снова раздался уже у самой двери. Нужда рождает догадку: бедняк нагнулся к порогу, просунул через него свою челобитную и с трепетом стал ожидать решения своей участи. Бумага исчезла, но через несколько минут явилась обратно тем же путем, из-под порога. Проситель поспешно схватил ее и, не оглядываясь, опрометью бросился бежать домой. Здесь он развернул бумагу и с удивлением и радостью увидел, что гетман велел суду не только возвратить отнятое у него имение, но еще вознаградить за все понесенные убытки.

— Кто привел к вашему сиятельству этого просителя? — спросили потом графа судьи.

— Никто, — отвечал он.

— Где же вы его видели?

— Нигде.

— Каким же образом дошла до вас его просьба?

— Таким, каким и хитрейший из вас не сумел бы воспользоваться. — она пролезла через порог. (1)

Один из ландмилицских казаков, прослужив тридцать лет на пограничной линии, был произведен в офицеры и возвратился на родину в Батурин. Здесь он узнал, что отец его умер, продав несколько лет тому назад свою землю Разумовскому за четыреста рублей. Офицер, наслышавшись о снисходительности графа, решился просить его взять обратно деньги и уступить ему родовую землю. Граф, рассмотрев просьбу и призвав управляющего, сказал ему:

— Я думаю, что этому офицеру земля нужнее, нежели нашей вотчине, напиши обратную сделку на его имя.

Когда бумага была готова. Разумовский вручил ее офицеру со следующими словами:

— Не сетуй на родителя своего за продажу земли, она опять твоя. Денег же не требую, потому что владение ею мне возвратило уже ее цену. (1)

Раз главный управляющий с расстроенным видом пришел к Разумовскому объявить, что несколько сот его крестьян бежали в Новороссийский край.

— Можно ли быть до такой степени неблагодарными! — добавил управляющий. — Ваше сиятельство — истинный отец своим подданным!

— Батька хорош, — отвечал Разумовский. — да матка свобода в тысячу раз лучше. Умные хлопцы: на их месте я тоже ушел бы. (1)

Встретив как-то своего бежавшего слугу. Разумовский остановил его и сказал:

— Ступай-ка, брат, домой.

Слуга повиновался. Когда граф возвратился, ему доложили о слуге и спросили, как он прикажет его наказать.

— А за что? — отвечал Разумовский. — Ведь я сам его поймал. (1)

Один приказчик графа, из крепостных, затеял несправедливую тяжбу с соседом, бедным помещиком. Благодаря имени Разумовского и деньгам, помещик проиграл дело, и у него отняли небольшое его имение. Узнав об этом, граф Кирилл Григорьевич велел возвратить помещику отнятое имение и подарил ему еще ту деревню, к которой был приписан приказчик. Однако через несколько дней, считая приказчика достаточно наказанным, граф выпросил ему у нового его господина отпускную. (1)

В другой раз случилось также нечто подобное. У бедного же помещика графский поверенный оттягал последнее его достояние, причем описал его графу как человека весьма безпокойного и просил сделать ему такой прием, от которого он не устоял бы на ногах.

— Что стоит отнятая у тебя деревня? — спросил Разумовский помещика, когда тот явился к нему с жалобой и в слезах.

— Семь тысяч рублей, — отвечал помещик.

— Сейчас велю, — продолжал граф, — выдать тебе пятнадцать тысяч рублей.

Пораженный помещик упал на колени.

— Посмотри, — сказал Разумовский своему поверенному. — я сделал тебе угодное. — Он не устоял на ногах. (1)

Объезжая свои владения. Разумовский приметил бедную хату, стоявшую среди полей, и велел перенести ее на другое место.

— Это невозможно, — отвечал ему управляющий, — хата принадлежит казаку.

— Так купи ее!

— Казак слишком дорожится, — продолжал управляющий. — он требует за нее три тысячи рублей.

— Ты не умеешь торговаться, — сказал граф, — пришли его ко мне.

Казака привели к Разумовскому. Последний стал доказывать ему, что он слишком дорого запрашивает за свою хату, при которой находится только десять десятин земли. Казак утверждал, что у него было больше десятин, но что графские хлопцы отрезали их у него. Наконец, после продолжительного торга, казак согласился сбавить пятьсот рублей. Граф отворил письменный стол, вынул из него пять тысяч рублей и, отдавая их казаку, сказал:

— Смотри, чтоб через три дня хаты твоей уже не было на моей земле.

Казак стал представлять невозможность так скоро приискать себе другое место жительства.

— Это мое дело, — отвечал Разумовский и, обратясь к управляющему, прибавил: — Отведи ему в конце моих имений двойное количество купленной у него земли и построй на мой же кошт хату. (1)

Получив гетманское достоинство, Разумовский посетил Киев.

Префект Киевской духовной академии, иеромонах Михаил Казачинский, желая польстить графу, поднес ему в великолепном золоченом переплете сочиненную им фантастическую генеалогию, в которой род Разумовских выводил от знаменитой и древней польской фамилии Рожинских.

— Что это такое? — спросил Кирилл Григорьевич.

— Родословная вашего сиятельства, — отвечал Казачинский, низко кланяясь.

— Моя родословная? — с изумлением произнес Разумовский, развертывая книгу. — Но каким образом она сделалась такой толстой?

— Род вашего сиятельства происходит от знаменитых князей Рожинских.

— Ба! Ба! Почтенный отец, что за сказки вы мне тут рассказываете, — с улыбкой сказал граф. — моя родословная совсем не так длинна. Мой отец, храбрый и честный человек, был простой казак, моя мать — дочь крестьянина, также честного и хорошего человека, а я, по милости и щедротам Ее Императорского Величества, моей Государыни и благодетельницы, граф и гетман Малой России, в ранге генерал-фельдмаршала. Вот вся моя родословная. Она коротка, но я не желаю другой, потому что люблю правду больше всего. Затем, почтенный отец, прощайте.

С этими словами Разумовский повернулся спиной к сконфуженному Казачинскому. (1)

В богатом кабинете Разумовского, в резном изящном шкафе из розового дерева, свято хранились пастушеская свирель и простонародный кобеняк, который он носил в юности. Когда дети его, забывшись, высказывали аристократические претензии или чересчур гордо обращались с низшими, Разумовский в присутствии их приказывал камердинеру отворить шкаф, говоря:

— Подай-ка сюда мужицкое платье, которое было на мне в тот день, когда меня повезли с хутора в Петербург, я хочу вспомнить то время, когда пас волов и кричал: цоп, цоп! (1)

Однажды к князю В. М. Долгорукову-Крымскому, в бытность его главнокомандующим в Москве (1780–1782), явилась мещанка и, упав на колени, со слезами умоляла его возвратить ей дорогие вещи, присвоенные немцем, у которого она занимала деньги.

— Встань, — сказал князь, — и говори толком, без визгу: заплатила ему долг или нет?

— Только, батюшка, тремя днями опоздала, а он, окаянный, от денег отказывается и вещей не отдает.

— Опоздала! Так ты и виновата сама, а жалуешься! Но точно ли вещи у него?

— Точно, батюшка. Иначе бы я не безпокоила тебя. Он еще не сбыл их с рук, просит более, чего они стоят.

— Хорошо. Попытка не шутка, спрос не беда. Попов! Пошли-ка за немцем и вели моим именем попросить сейчас же приехать ко мне.

Когда немец явился, князь встретил его словами:

— Здравствуй, Адам Адамыч (об имени он узнал предварительно от мещанки), я очень рад, что имею случай познакомиться с тобой.

— И я очень рад, — отвечал немец с низкими поклонами.

— Адам Адамыч! Ты знаешь эту мещанку?

— Как не знать, ваше сиятельство! Она брала и задержала мои деньги. Я последние ей отдал, нажитые великим трудом, и к тем еще занял у одного человека, весьма аккуратного, честного, который живет одними процентами.

— Честный человек, каким ты описываешь себя, Адам Адамыч, не может знаться с бездельниками. Докажи мне свою честность, удружи, прошу тебя: она отдает тебе долг, отдай ей вещи.

— С великою радостью исполнил бы я желание вашего сиятельства, но я вещи продал в городе неизвестному человеку, их нет у меня.

— Слышь ты, какая беда, — возразил князь.

— Не верьте, батюшка, — вмешалась мещанка, — он лжет, хочет разорить меня, несчастную! Вещи у него спрятаны дома.

— Так прошу тебя, Адам Адамыч, — продолжал князь, — присесть к столу моему.

— Помилуйте, ваше сиятельство. — отвечал немец с поклонами, — много чести! Не извольте безпокоиться. Я могу стоять в присутствии вашей великой особы.

— Полно, Адам Адамыч, болтать вздор, — сказал князь, улыбаясь, — ты у меня не гость. Я с тобой разделаюсь по своему. Садись. Бери перо и пиши к своей жене, по-русски, чтоб я мог прочесть: «Пришли мне с подателем вещи мещанки N.N., у нас хранящиеся».

Немец, взявшись за перо, то бледнел, то краснел, не знал, на что решиться, и клятвенно уверял, что у него нет вещей.

— Пиши! — вскрикнул князь грозно, — что я тебе приказываю. Иначе будет худо.

Записка была написана и отправлена с ординарцем князя. Через несколько минут он привез вещи. Отдавая немцу деньги, князь сказал:

— Ты имел полное право не возвращать вещей, несмотря на убеждения бедной женщины и на мои просьбы, но когда посредством клятв надеялся овладеть ее собственностью, разорить несчастную, покушался обмануть меня, начальника города, то, признавая в тебе лжеца, ростовщика, на первый раз дозволяю возвратиться к себе домой и помнить, что с тобою было. Попов, — прибавил князь, обращаясь к правителю своей канцелярии, — не худо бы записать его имя в особую книгу, чтоб он был у нас на виду. (1)

Петербургский обер-полицмейстер Рылеев, отличавшийся необыкновенною исполнительностью и вместе с тем ограниченным умом, явился однажды в дом к придворному банкиру Сутерланду и велел доложить ему, что имеет надобность видеться с ним немедленно и передать весьма важное приказание Императрицы Екатерины II.

Сутерланд тотчас же пригласил Рылеева к себе в кабинет.

— Господин Сутерланд. — сказал Рылеев с крайним смущением, — я, к прискорбию моему, получил от Императрицы поручение исполнить ее приказание, строгость которого меня пугает. Не знаю, за какой поступок, за какое преступление вы подверглись гневу Ее Величества.

— Я тоже ничего не знаю, — отвечал Сутерланд, — и, признаюсь, не менее вас удивлен. Но скажите же, наконец, какое это приказание?

— У меня, право, недостает духу, чтоб объявить вам его.

— Неужели я потерял доверие Императрицы?

— Если б только это, я бы не так опечалился, доверие может возвратиться, и место вы можете получить снова.

— Так что же? Не хотят ли меня выслать отсюда?!

— Это было бы неприятно, но с вашим состоянием везде хорошо.

— Господи! — воскликнул испуганный Сутерланд. — Может быть, меня хотят сослать в Сибирь?

— Увы! И оттуда возвращаются!

— В крепость меня сажают, что ли?

— Это бы еще ничего, из крепости выходят.

— Боже мой! Уже не иду ли я под кнут?

— Истязание страшное, но от него не всегда умирают.

— Как! — вскричал с ужасом банкир. — Моя жизнь в опасности? Императрица, добрая, великодушная, на днях еще говорила со мной так милостиво… неужели она захочет… но я не могу этому верить! О, говорите же скорее! Лучше смерть, чем эта неизвестность!

— Императрица, — отвечал уныло обер-полицмейстер. — приказала мне сделать из вас чучело…

— Чучело! — завопил пораженный Сутерланд. — Да вы с ума сошли. И как же вы могли согласиться исполнить такое варварское приказание, не представив ей всю его жестокость и нелепость?

— Ах, любезнейший господин Сутерланд, — я сделал то, что мы редко позволяем себе делать: я удивился и огорчился, и хотел даже возражать, но Императрица разгневалась, упрекнула меня за непослушание и грозно велела мне выйти и тотчас же исполнить ее приказание. Вот ее слова, они мне и теперь еще слышатся: «Ступайте и не забывайте, что ваша обязанность безпрекословно исполнять все мои приказания».

Можно вообразить удивление, гнев и отчаяние бедного банкира. Обер-полицмейстер дал ему четверть часа сроку, чтоб привести в порядок дела. Сутерланд начал умолять Рылеева позволить ему написать к Императрице письмо и просить ее милосердия. После долгих колебаний Рылеев согласился, но, не смея сам ехать к Государыне, отвез письмо к генерал-губернатору, графу Брюсу. Граф подумал сначала, что Рылеев рехнулся и, приказав ему следовать за собой, немедленно отправился к Императрице. Выслушав странный рассказ Брюса, Екатерина пришла в ужас.

— Боже мой! — вскричала она. — Какие страсти! Рылеев помешался! Граф, бегите скорее сказать этому сумасшедшему, чтобы он сейчас поспешил утешить и успокоить моего бедного банкира.

Брюс вышел, отдал приказание обер-полицмейстеру и, возвратясь в кабинет к Императрице, увидел, что она хохочет.

— Теперь я поняла причину этого забавного и необыкновенного случая, — сказала она Брюсу. — У меня была маленькая собачка, которую я очень любила, ее звали Сутерланд, потому что я получила ее в подарок от банкира. Недавно она околела, и я приказала Рылееву сделать из нее чучело, но, видя, что он не решается, я рассердилась на него, приписав его отказ тому, что он из глупого тщеславия считает это поручение недостойным себя. Вот вам разрешение этого странного происшествия. (1)