Исторические рассказы и анекдоты из жизни Русских Государей и замечательных людей XVIII–XIX столетий

Царствование Императора Александра III (1881–1894)

Дело истории заносить на свои страницы подвиги славы и добродетели великих людей и вообще все то, что относится к их памяти. Несомненно, история соберет и сохранит в назидание потомства и малейшие драгоценные подробности, в виде анекдотов и рассказов, о жизни и деяниях в Бозе почившего Императора Александра Александровича, Царя-Миротворца. Царя-Праведника. Конечно, и теперь уже существует, быть может, и немало устных и письменных рассказов и анекдотов из жизни Императора Александра III, но, к сожалению, нам известны только следующие немногие.

Однажды, находясь в Москве и любуясь из дворца видом на Замоскворечье с многочисленными его храмами. Император Александр Александрович сказал: «Люблю я бывать в Москве. Она храм России, а Кремль — алтарь ее». (2)

Один из русских Великих Князей беседовал в присутствии Императора Александра III с русским министром и послом одной из держав в Петербурге о значении и продолжительности разных мирных и дружественных договоров. От Парижского трактата перешли к Тильзитскому миру. Что от него осталось? Одно историческое воспоминание, занесенное в книги.

Император Александр III. слушавший до тех пор безмолвно, заметил тогда:

— Это потому, что силою и войною нельзя утверждать прочных и продолжительных союзов. — И прибавил, помолчав с минуту: — Одно время утверждает союзы, задуманные в мире.

Именно эти слова (на латинском языке) и выгравированы на золотой ленте, украшающей оливковую ветвь, которую президент французской республики возложил в 1897 году на гробницу Императора Александра III. (2)

29 августа 1890 года Император, объезжая места расположения маневрировавших войск, остановился в селе Жернове Дубенскаго уезда (с высокой горы здесь Государь с семьей и свитой смотрел на маневры, дорога к этой горе и на нее была устроена местными крестьянами в одну ночь), по обыкновению народ окружал его, вперяя взоры в светлые очи и благоговейно любуясь его царственно-величавой фигурой. Государь нежно озирал толпу, ласково и любовно отвечая на ее восторженные приветствия. Вдруг взор Государя остановился, лицо Государя приняло серьезное выражение, он протянул руку, сделал знак стоявшему в толпе одному крестьянину, которого ранее никто не замечал. Толпа мигом раздвинулась и пред светлые очи Государя предстал мужик в «спинжаке» и брюках навыпуск, на груди его красовалась медаль старшины…

— Это что такое? — спросил его строго Государь, указывая на «спинжак».

— Чемарка, Ваше Величество, — отвечал оторопевший старшина.

— А ты кто? — спрашивает Государь, пронизывая его своим строгим и вместе добрым взглядом.

— Мужик, старшина.

— Вот то-то. — замечает Государь, — зачем же ты свой народный костюм меняешь на выдуманный, чужой, зная, что твоя сермяга кровью предков оплачена для твоего украшения? Да она и теплее, и к работам твоим удобнее… Не смей менять!

— А это что? — спрашивает опять его Государь, указывая на выпущенные брюки.

— Шароварки, — отвечает еле слышно побледневший старшина.

— Опять замена, — сказал Государь, — зачем менять? Оно и убыточно.

Пристыдив таким образом старшину и приказав ему быть верным доброй старине и не тратиться на безполезные выдумки. Государь отпустил его. Оторопевший старшина упал в ноги и, заплакав, в один миг исчез, словно провалился сквозь землю. Вместе с ним исчезли и несколько других «пиджачников», променявших свой прадедовский костюм на костюм заполонивших Волынь немецких колонистов. «С тех пор я ни разу не встречал, — говорит сообщивший этот рассказ Липранди, — в этой местности русских крестьян в немецком костюме». (2)

Царь Александр III нередко по окончании лагерного сбора ездил отдыхать к своему тестю, королю Дании Христиану. Там он набирал себе силы для новых трудов, отдыхая от дела в кругу семьи и родных. И он любил жить там, как простой человек, любил, чтобы не узнавали его, Русского Царя.

В других царствах и военные все ходят в штатском платье, и наш Царь, гостя у тестя, носил штатское платье. Рассказывают, как однажды, гуляя по парку. Царь зашел на железнодорожную станцию и, никем не узнанный, завтракал в буфете за одним столом с каким-то немецким приказчиком. Этому приказчику было известно, что здесь гостит Великий Русский Царь, и ему очень хотелось увидать Императора и узнать, как он живет и что тут делает. Царь рассказал немцу все подробности своей жизни и, не назвав себя, удалился. Когда Царь возвращался домой, он был застигнут сильным дождем, коляски у него не было, а до дому было далеко, в это время проезжала простая крестьянская тележка. Не узнанный крестьянином Царь попросил подвезти его, на что тот добродушно согласился. Царь сел рядом с крестьянином, и они поехали. Для того чтобы попасть во дворец, надо было проехать через парк, куда пускают только экипажи с Царской Фамилией. Доехав до парка, крестьянин остановился, сообщая, что далее ехать нельзя. «Да ведь я Император», — сказал ему Царь, но крестьянин, думая, что его спутник шутит, возразил, смеясь: «Врать-то и я умею, ты Император, так на вот, я король Дании Христиан». — Так и не поехал через парк. На другой день, когда Царь прислал ему крупную сумму денег, этот Фома неверующий обомлел от страха, что так смело говорил с Великим Русским Царем. (2)

Однажды Наследник Цесаревич Николай Александрович разговаривал с духовником своим, протопресвитером Бажановым, о трудности царствовать.

— Точно, Ваше Высочество, — отвечал духовник, — это нелегкую ношу возлагает Господь на плечи Царей.

— Особенно, — сказал Наследник, — труден выбор людей! Научите, что должен делать Царь, чтобы уметь выбрать людей?

— Во-первых, — отвечал Бажанов, — молиться Богу и просить Его помощи, во-вторых, не окружать себя ширмами, из-за которых Царь решительно никого не узнает и едва ли кого услышит. (1)

Император Александр III был очень остроумный человек. Многие из его резолюций сделались классическими.

Известен случай, когда в каком-то волостном правлении хулиганистый мужик наплевал на портрет Царя. Дела «об оскорблении Величества» разбирались в окружных судах, и приговор обязательно доводился до сведения Государя. Так было и в данном случае. Мужика-оскорбителя приговорили к шести месяцам тюрьмы и довели об этом до сведения Императора. Александр III гомерически расхохотался, а когда он хохотал, то это было слышно на весь дворец.

— Как! — кричал Государь. — Он наплевал на мой портрет, и я же за это буду еще кормить его шесть месяцев? Вы с ума сошли, господа. Пошлите его куда подальше и скажите, что и я, в свою очередь, плевать на него хотел. И делу конец. Вот еще невидаль! (2)

Арестовали по какому-то политическому делу писательницу Цебрикову и сообщили об этом Государю. И Государь на бумаге изволил начертать следующую резолюцию:

— Отпустите старую дуру!

Весь Петербург, включая и ультрареволюционный, хохотал до слез. Карьера г-жи Цебриковой была на корню уничтожена, с горя Цебрикова уехала в Ставрополь Кавказский и года два не могла прийти в себя от «оскорбления», вызывая улыбки у всех, кто знал эту историю. (2)

Характерной чертой Императора Александра III было чувство законности. Однажды он проходил по парадным залам Гатчинского дворца и, взглянув в окно, в которое видна была станция Балтийской железной дороги, сказал сопровождавшему его лицу: «Сколько лет живу в Гатчине, а в первый раз вижу, что станция — между дворцом и военным полем и отчасти закрывает его».

Случилось так, что через несколько дней Государь опять проходил по тем же залам и также с кем-то из лиц свиты. Взглянув в окно. Царь протер глаза и спросил своего спутника:

— Послушайте, со мной творится что-то странное — я не вижу станции.

На это спутник ответил, что станцию на днях перенесли в сторону так, чтобы она не закрывала военного поля. Государь удивился:

— Да зачем же это сделали?!

— Ваше Величество, я слышал, что вы изволили повелеть перенести станцию, так как она закрывала вид на военное поле.

Государь с неудовольствием сказал:

— Что ни скажешь, из всего сделают высочайшее повеление. (2)

Управляющий Морским министерством адмирал Степан Степанович Лесовский женился на сравнительно молодой Елизавете Владимировне Вестман. После его кончины вдова получила должную ей пенсию. Когда же через некоторое время она решила вступить во второй брак, то подала Государю прошение о разрешении сохранить пенсию, что было совершенно противозаконно, но в прошении она выразила уверенность, что Государь и Россия «не забыли службу ее мужа, адмирала Лесовского».

Государь положил следующую резолюцию: «Ни я, ни Россия не забыли службу почтеннейшего Степана Степановича, а вот вдова его забыла. Отказать». (2)

Летом 1891 года в Кронштадт прибыла французская эскадра под флагом адмирала Жерве.

Характерный эпизод произошел при докладе Государю гофмаршалом князем Владимиром Сергеевичем Оболенским программы пребывания французских моряков. Оболенский доложил Государю о предполагавшемся обеде в честь моряков в Большом Петергофском дворце и спросил, провозгласит ли Государь только тост в честь эскадры или скажет речь. Император ответил, что будет тост за Францию, за адмирала и эскадру, на что Оболенский доложил, что в таких случаях по этикету следует играть гимн. Государь сказал, что так и следует поступить.

— Но, Ваше Величество, это Марсельеза!

— Раз это их гимн, значит, его и следует играть.

— Но, Ваше Величество, это Марсельеза…

— Ах, князь, вы, кажется, хотите, чтобы я сочинил новый гимн для французов. Нет уж, играйте тот, какой есть. (2)

В бытность Николая Хритиановича Бунге министром финансов приемную его всегда наполняла масса просителей. Он был очень доступен. На одном из таких приемов из толпы просителей выдвинулась вперед пожилая женщина мещанского типа и начала целовать министра в плечо.

— Батюшка ты наш родной… сокол ясный… солнышко красное… родимый.

— Да что вы, что вы, что вам угодно? — спросил смущенный министр.

— Милый мой… ангел… благотворитель… помоги ты мне в нужде и заставь за себя молить Бога…

— Да в чем дело? Объясните скорее.

— Желанный наш… Говорят, ты поставлен раздавать казенные деньги взаймы. Помоги мне. Из сил выбилась с иголкой и решилась швейную машину купить. Одолжи мне двадцать пять рублей казенных взаймы, и, видит Бог, родной мой, я тебя не обману, выплачу по чести… с процентом…

— Взаймы, голубушка, не даю, а вот так подарить тебе могу, — сказал министр, подавая женщине ассигнацию.

— Ох, ты, мой ангел сохранитель, да пошли тебе Господи… и твоей супруге, красавице ненаглядной.

Бунге не был женат и жил одиноко весь век, а потому невольно улыбался болтовне, которую обрадованная просительница, не унимаясь, продолжала:

— …Твоей супруге, красавице ненаглядной, и дозволь мне, батюшка, пойти к ней и в ножки поклониться.

— Нельзя, матушка, нельзя, она еще почивает, а вот тебе десять рубликов еще за супругу. Ведь ты же не виновата, что у меня ее нет.

Про Санкт-Петербургского градоначальника П. А. Грессера рассказывают такой анекдот, характеризующий его как симпатичного и остроумного человека.

К Петру Апполоновичу поступали частые жалобы на одною из столичных мелочных торговцев, который самым безсовестным образом всех обмеривал, обвешивал и обсчитывал. Не находя веских улик, градоначальник долгое время ничего не мог поделать с мелочником, пока не представился ему удобный случай.

Однажды проезжает мимо лавки этого коммерсанта и видит, что из нее выходит маленькая девочка со свертком в руке. Грессер остановился, вылез из экипажа и подошел к ребенку.

— Ты, милая, что несёшь?

— Сахар.

— В этой лавке покупала?

— Да.

— Сколько же ты купила?

— Фунт.

— Ага!.. Вернемся-ка на минуту в лавку.

Хозяин встретил градоначальника низким поклоном. Грессер взял от девочки сверток и, передавая его лавочнику, сказал:

— Свешайте-ка!

Хозяин засуетился, перепугался, побледнел, но ослушаться не посмел и положил сверток на весы. Оказалось, что фунта сверток не вытягивал, в нем всего-навсего три четверти было.

Градоначальник к хозяину:

— Продали за фунт?

— За фунт-с.

— А тут ведь меньше?

— Виноват-с, ошибся.

— Ошибся?

— Ей-богу, ненароком.

— А приходится вам ошибаться не в свою пользу, то есть вместо одного фунта давать полтора?

— Частенько-с.

— Похвально! — произнес Петр Апполонович и спросил: — У вас самая большая сахарная голова во сколько фунтов имеется?

— Да около пуда будет-с.

— Достаньте!

Хозяин поставил на прилавок громадный сверток сахару.

— А есть непочатый цибик хорошего чаю?

— Как же-с! Самый первый сорт-с…

— Подавай его сюда.

Хозяин к сахару присоединил большой ящик с чаем.

— Пол пуда лучшего кофею свешайте.

— Готово!

— Теперь отправьте все это с приказчиком к родителям этой девочки.

Приказчик забрал товар, градоначальник ему внушительно сказал:

— Они, может быть, удивятся этому транспорту, но ты скажи им, что, мол, хозяин ошибся, что это-де с ним часто случается. (6)

Однажды Грессер сказал приставу N., которого вызвал к себе для внушений:

— Я хочу добиться того, чтобы не публика существовала для полиции, а полиция для публики. Только после этого возможен будет порядок и обезпеченность строя жизни каждого обывателя. Наша предупредительность и любезность разовьет в публике к нам уважение, и мы будем авторитетны. В противном же случае за нами останется одна физическая сила, способная возмущать и, следовательно, подрывать уважение…

Эти фразы заслуживают серьезного внимания, так как они являются плодом долголетней практики одного из популярнейших градоначальников Петербурга. (6)