Исторические рассказы и анекдоты из жизни Русских Государей и замечательных людей XVIII–XIX столетий

Царствование Императора Александра I (1801–1825)

Фельдмаршал граф Н. И. Салтыков просил Императора Александра при вступлении на престол об определении своего сына президентом в одну из коллегий.

— Я сам молод, — отвечал ему Александр. — и с молодыми советчиками мне делать нечего. (1)

Император Александр с самой юности обнаруживал стремление к добру и спешил на помощь ближнему, не соображая ни средств своих, ни обстоятельств. Случилось ему услышать, что какой-то старик, иностранец, некогда служивший при академии, находится в крайней бедности, — он поспешно вынул 25 рублей и поторопился отослать их к бедному, хотя у него не оставалось более денег. В другой раз узнал он, что один из штукатуров, работавших у дворца, упал с лесов и сильно расшибся: отправить его в больницу, послать к нему своего лейб-медика, приказать хирургу пользовать его, дать на все это деньги, подарить больному некоторую сумму, постель, свою простыню — было для него делом одной минуты. Мало этого, он справлялся и заботился о больном каждый день, пока тот не выздоровел, скрывая от всех свой поступок, «который, — как он сам выразился. — считал долгом человечества, к чему всякий непременно обязан». (3)

Отставной подполковник Лисевич был осужден за жестокие поступки со своими крестьянками, под предлогом будто бы они хотели его отравить. Сенат, на основании Всемилостивейшего Манифеста 1814 года, освободив Лисевича от следуемого ему по законам наказания, полагал, однако же, его, как человека вредного для общества, сослать на житье в монастырь. В общем же собрании Государственного совета тринадцать членов согласились с положением Сената, а один член изъявил мнение, что хотя в преступлении Лисевича не заключалось изъятых от помилования смертоубийств, разбоя и грабежа, однако же поступки его превосходят грабеж и разбой, потому что тиранства, какие он совершал над невинными крестьянками, могли прекратить их жизнь. К тому же, он изветом своим на крестьянок в отравлении его подводил их под тяжкую казнь и, не доказав этого обвинения, подлежал по закону равному наказанию. Но как он, по немолодым летам (ему было тогда 56 лет), неспособен ни к работе, ни к поселению, то по сей единственной причине соглашается сей член с заключением Сената о ссылке Лисевича в монастырь. По представлении Императору Александру мнения Государственного совета, последовала высочайшая резолюция: «Согласен с суждением одного члена».

В доказательство того, что Император Александр постоянно стремился везде строго наблюдать правосудие и справедливость, здесь будет кстати привести следующее письмо его к княгине М. Г. Голицыной, просившей Государя приостановить взыскание долгов ее мужа (камергера князя Александра Николаевича Голицына) или назначить особую комиссию для их разбора.

«Княгиня Марья Григорьевна! Положение мужа вашего, в письме вашем изображенное, привлекает на себя все мое сожаление, если уверение сие может послужить вам некоторым утешением, примите его знаком моего искреннего к особе вашей участия и вместе доказательством, что одна невозможность полагает меры моего на помощь вашу расположения. Как скоро я себе дозволю нарушить законы, кто тогда почтет за обязанность наблюдать их? Быть выше их, если бы я и мог, но, конечно бы, не захотел, ибо я не признаю на земле справедливой власти, которая бы не от закона истекала, напротив, я чувствую себя обязанным первее всех наблюдать за исполнением его, и даже в тех случаях, где другие могут быть снисходительны, а я могу быть только правосудным, вы слишком справедливы, чтоб не ощутить сих истин и не согласиться со мной, что не только невозможно мне остановить взыскания долгов, коих законность утверждена подписью мужа вашего, я не могу удовлетворить просьбы вашей и с той стороны, чтобы подвергнуть обязательства его особенному рассмотрению, — закон должен быть для всех единствен, и по общей его силе признаются ясными и разбору не подлежащими требованиями: вексель, крепость, запись, контракт и всякое обязательство, где есть собственноручная должников подпись и где нет от оной отрицания. Впрочем, мне довольно известно состояние и имение мужа вашего, чтобы надеяться, что, при лучшем распоряжении дел его, продажею некоторой части оного не только все долги заплачены быть могут, но и останется еще достаточное имущество к безбедному вашему содержанию. Сия надежда, облегчая вам жребий, доставит мне удовольствие мыслить, что страхи ваши, может быть, более от нечаянности происшедшие, нежели от самого существа дела родившиеся, сами по себе рассыплются, закон сохранится в своей силе и вы меня найдете справедливым, не переставая верить, что вместе я пребываю навсегда вам доброжелательным». (3)

Известный остряк и каламбурист, обер-камергер А. Л. Нарышкин, пользовавшийся особенным расположением Императора Александра, несмотря на свое огромное содержание имел множество долгов, потому что жил слишком роскошно и был очень добр и щедр.

В 1810 году Государь пожаловал ему Андреевский орден с бриллиантовыми украшениями, ценою тысяч в тридцать. Новопожалованный кавалер, вечно нуждавшийся в деньгах, поспешил заложить этот орден в ломбард, как вдруг, вслед за тем, при дворе был назначен какой-то большой праздник, на который, разумеется, следовало непременно явиться в новой звезде. Что делать и как выпутаться из затруднений? Деньги, полученные под залог ордена, были уже истрачены, достать их скоро нельзя, а директор ломбарда был человек неумолимый и неспособный поддаться никаким красноречивым просьбам о ссуде ордена закладчику хоть на четверть часа прежде уплаты всей ссуды. Сказаться больным, лечь в постель и принимать лекарство представлялось в настоящем случае средством неловким и неудобным. Оставался один только исход: прибегнуть к царскому камердинеру, у которого хранились две бриллиантовые звезды Государя, одна из них, новенькая, стоила шестьдесят тысяч рублей. Нарышкин пустил в ход всевозможные убеждения, просьбы, любезности, обещания и после продолжительных переговоров склонил камердинера дать ему надеть новую звезду государеву, под клятвой, что она будет возвращена немедленно после праздника. Весьма довольный, Нарышкин явился в этой звезде во дворец. Случайно взглянув на орден, Император по четырем крупным бриллиантам, украшавшим углы, заметил разительное сходство с его собственною новою звездою. Несколько раз пристально всмотревшись в орден, Государь подошел к Нарышкину, отвел его в сторону и сказал:

— Вот странность, кузен, вы носите звезду точь-в-точь такую, какую я недавно получил от моего ювелира.

Смущенный Нарышкин отвечал несколькими безсодержательными и безсвязными фразами. Такое замешательство, ввиду загадочно-торжественного сходства одного орденского знака с другим, разумеется, еще сильнее возбудило в Государе подозрение, и он с явною сухостью и неудовольствием сказал Нарышкину:

— Не знаю, кузен, ошибаюсь ли я, но скажу вам прямо: полагаю, что это именно моя звезда, сходство с нею просто поразительно.

Окончательно сконфуженный и уничтоженный, обер-камергер признается тогда в своей проделке и, предавая себя вполне заслуженной каре, просит только помилования чересчур податливому царскому камердинеру. Изумленный такой неожиданной развязкой, благодушный и снисходительный Александр мгновенно смягчился. Подавив в себе чувство справедливого негодования, он милостиво отвечал кающемуся придворному:

— Успокойтесь. Поступок ваш не настолько важен, чтоб я не умел его простить. Однако ж мне самому не приходится уже употреблять этот орден, а остается подарить его вам — с условием, чтобы я вперед не подвергался подобным заимствованиям моих вещей. (3)

В 1818 году Император Александр, возвращаясь из-за границы в Россию, не имел намерения смотреть расположенные по его пути войска и потому нигде не было сделано никаких приготовлений для представления их Государю. Кавалерия стояла даже на траве. Император, усматривая из маршрута, что ему приходилось проезжать через местечко, где стояли в то время Белорусский гусарский полк и конно-артиллерийская рота, вдруг послал фельдъегеря с приказом собрать как полк, так и роту для осмотра их к его приезду. Командиром Белорусского полка был тогда храбрый полковник Ольшевский, а ротою командовал полковник Поздеев. Делать было нечего; несмотря на невыгоды столь неожиданного смотра и на бытность лошадей на траве, полк был собран, но к довершению его несчастна, во время следования к назначенному месту пошел проливной дождь, который лил в течение всего восьмиверстного перехода. Конно-артиллерийская рота же была счастливее: она пользовалась травою в самом местечке и потому вышла в строй почти перед самым приездом Государя. Сравнение обеих частей оказалось самое пагубное для Белорусского полка: жалкий вид его слишком ярко бросался в глаза ввиду роты, выехавшей, если не в щегольском, то сравнительно с гусарами — в наилучшем виде. Государь рассердился и немедленно отрешил от должности полковника Ольшевского, а полковника Поздеева назначил командиром полка. Полковник Ольшевский был одним из блистательных офицеров русской кавалерии. Он начал службу в Ахтырском полку и командовал эскадроном во время командования полком И. В. Васильчиковым и братом его, Д. В. Васильчиковым, и потому был им обоим хорошо известен по своим блистательным качествам.

По возвращении Государя в Петербург, за обедом, к которому был приглашен И. В. Васильчиков, он начал ему рассказывать о неудавшемся смотре и тут же объяснил, что назначил полковника Поздеева командиром полка. На это генерал Васильчиков осмелился выразить Его Величеству, что он очень сожалеет, что Государь лишился в полковнике Ольшевском отличного офицера.

— Но полк его был в ужасном положении, — сказал Государь.

— Тому была какая-нибудь причина. Ваше Величество, полковник же Ольшевский вполне достойный офицер.

Разговор на этом пресекся. После обеда Император подошел к Васильчикову и спросил его:

— Вы, вероятно, хорошо знаете Ольшевского, что так горячо за него заступаетесь?

— Да, Государь, знаю его давно как отличного офицера.

— Но он, верно, любит набивать свой карман?

— Государь, я смело могу сказать вам, что он так же честен, как и я.

Император после этого разговора вышел. Он велел навести справки и, удостоверившись в истине, немедленно приказал дать Ольшевскому отличный конно-егерский полк, а увидевши Васильчикова, сказал ему:

— Благодарю вас. Илларион Васильевич, что вы вашими словами дали мне средство исправить мою ошибку. (3)

Милосердие Императора Александра было безпредельно в случаях оскорбления ею особы дерзкими словами; в делах такою рода не было иной резолюции, кроме: «Простить». Только по делу казенною крестьянина Пермской губернии Мичкова, уличенною в произнесении богохульных и дерзких против Высочайшей Особы слов, последовала на заключение Государственною совета, по которому подсудимый был приговорен к наказанию плетьми сорока ударами и ссылке в Сибирь, Высочайшая Резолюция: «Быть посему, единственно в наказание за богохульные слова, прощая ею совершенно в словах, произнесенных на мой счет». (2)

Отпуская в 1812 году в действующую армию военного агента английскою правительства, генерала Вильсона, Император Александр при прощании сказал ему:

— Прошу вас объявить всем от моего имени, что я не стану вести никаких переговоров с Наполеоном, пока хоть один вооруженный француз будет оставаться в России… Лучше отращу себе бороду по пояс и буду питаться картофелем в Сибири. (2)

Известие о занятии французами Москвы было привезено в Петербург состоявшим при действующей армии полковником Мишо. Император Александр, услышав скорбную весть, сказал:

— Само Провидение требует от нас великих жертв, особенно от меня. Покоряюсь его воле. Но скажите: что говорили войска, оставляя без выстрела древнюю столицу? Не заметили ли вы упадка в их духе?

— Позволите ли мне, как солдату, говорить Вашему Величеству откровенно? — отвечал Мишо.

— Я всегда требую откровенности, но теперь прошу вас: не скрывайте от меня ничего, скажите мне чистосердечно всю истину.

— Государь, признаюсь, я оставил армию от Кутузова до последнего солдата в неописанном страхе…

— Что вы говорите! Неужели русские сокрушены несчастием?

— Нет, Государь, они только боятся, чтобы вы, по доброте вашего сердца, не заключили мира, они горят желанием сразиться и доказать вам свою преданность.

— Вы облегчили мое сердце, — сказал Государь, потрепав Мишо по плечу, — вы меня успокоили. Возвратитесь в армию, говорите моим верноподданным везде, где вы будете проезжать, что если у меня не останется ни одного солдата, я созову мое верное дворянство и добрых поселян, буду сам предводительствовать ими и подвигну все средства моей Империи. Россия представляет мне более способов, чем полагает неприятель. Но если судьбою и Промыслом Божиим предназначено роду моему не царствовать более на престоле моих предков, то, истощив все усилия, я отращу себе бороду до сих пор (при этих словах Государь указал на свою грудь) и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подписать стыд моего Отечества и добрых моих подданных, пожертвования коих умею ценить. Провидение испытывает нас, будем надеяться, что оно нас не оставит. Не забудьте, что я вам теперь говорю, может быть, настанет время, когда мы вспомним о том с удовольствием. Наполеон или я, я или он, — но вместе мы царствовать не можем. Я узнал его. Он более меня не обманет.

— Государь, — отвечал Мишо. — Ваше Величество подписываете в эту минуту славу вашего народа и спасение Европы.

— Да исполнится предсказание ваше, — сказал Александр, подите отдыхать и будьте готовы возвратиться в армию.

Император, разговаривая с Мишо, заметил, что он был расстроен и огорчен до глубины души. Александр, не могший равнодушно видеть ничьей скорби, принял горячее участие в положении офицера, страдавшего при исполнении долга службы, и желая утешить его, написал фельдмаршалу Кутузову, чтобы он прислал Мишо с первым радостным известием из армии.

Исполняя волю Государя. Кутузов отправил Мишо с донесением о победе при Тарутине. На этот раз счастливый вестник, объяснив Императору подробности боя, доложил ему о желании войск, чтобы он лично принял над ними начальство.

— Присутствие Вашего Величества сделает их непобедимыми, — прибавил Мишо.

— Все люди честолюбивы. — отвечал ему Император. — признаюсь откровенно, что и я не менее других, и если бы теперь увлекся этим чувством, то сел бы с вами в коляску и отправился в армию. Принимая во внимание невыгодное положение, в которое мы вовлекли неприятеля, отличный дух армии, неисчерпаемые средства Империи и направление, данное мною Дунайской армии, я несомненно уверен, что мы победим и что нам после всего сделанного остается только, как вы говорите, пожинать лавры. Знаю, что если я буду при армии, то вся слава успеха отнесется ко мне и что я займу место в истории. Но когда подумаю, как мало опытен я в военном деле и что, невзирая на добрую волю мою, я могу сделать ошибку, от которой прольется драгоценная кровь детей моих, тогда, несмотря на мое честолюбие, я охотно готов жертвовать личною славою для блага армии. Пусть пожинает лавры тот, кто более меня достоин их. Возвратитесь к фельдмаршалу, поздравьте его с победою и скажите ему, чтоб он выгнал неприятеля из России. (2)

Генерал Марков, старый товарищ и приятель Кутузова, находился в армии Чичагова. Рассчитывая на приязнь Кутузова, он рассорился с Чичаговым, наговорил ему дерзостей и был отрешен от командования. Тогда Марков явился в армию фельдмаршала. Кутузов принял его как старого товарища и делал вид, что ничего не знает о происшедшем. Марков каждый день приходил к Кутузову, постоянно встречал ласковый прием, но не получал никакого назначения. Во время сражения под Красным Марков подъезжает к фельдмаршалу и говорит, полагая, что Кутузов даст ему, наконец, команду:

— Ваша светлость, позвольте мне поехать туда (т. е. в сражение).

— Поезжай, мой милый, посмотри, что там делается, и скажи мне, — отвечал Кутузов.

Не прежде как по увольнении Чичагова от командования армией Марков получил корпус. (1)

Посылая флигель-адъютанта Орлова для переговоров о сдаче Парижа в 1814 году. Император Александр сказал ему:

— Волею или силою, на штыках или парадным шагом, на развалинах, или в золоченых палатах. — надо, чтобы Европа ночевала сегодня в Париже. (2)

Вступая в Париж, на радостные приветствия народа и крики: «Да здравствует Император Александр!», Государь отвечал: «Да здравствует мир! Я вступаю не врагом вашим, а чтобы возвратить вам спокойствие и свободу торговли». — «Мы уже давно ждали прибытия Вашего Величества». — сказал один из французов. — «Я пришел бы ранее к вам, — возразил Александр. — но меня задержала храбрость ваших войск». (2)

Когда по занятии союзными войсками Парижа французский Сенат объявил (21 марта 1814 г.) Императора Наполеона и всех лиц его семейства лишенными права на престол Франции. Наполеон, находившийся в Фонтенбло, прислал к Императору Александру, с целью склонить его в свою пользу, бывшего французского посла в Петербурге Коленкура. Государь принял благосклонно сановника, оставшегося преданным и в несчастий своему властителю, но остался непоколебим в намерении не мириться с Наполеоном. «Я не питаю никакой ненависти к Наполеону. — сказал Александр. — он несчастлив, и этого довольно, чтоб я позабыл зло, сделанное им России. Но Франция. Европа имеют нужду в мире и не могут пользоваться им при Наполеоне. Пусть он требует, что пожелает собственно для себя. Если бы он согласился удалиться в мои владения, то нашел бы там щедрое и, что еще лучше, радушное гостеприимство. Мы дали бы великий пример свету: я — предложив, а Наполеон — приняв это убежище. Но мы не можем с ним вести переговоров ни о чем, кроме его отречения от престола». (2)

В бытность свою в Амстердаме в 1814 году Император Александр, встававший обыкновенно весьма рано и прогуливавшийся по городу в статском платье, зашел в девятом часу утра к купцу Кесвельту, у которого пожелал видеть принадлежавшую ему знаменитую картинную галерею. Когда один из сопровождавших Государя местных жителей заметил, что он встает очень рано, не дав себе достаточно отдыха, император отвечал, что привык к этому в военное время. «Правда. — прибавил он, — что я купил эту привычку дорогою ценою и надеюсь впредь не иметь в том нужды, но продолжаю вставать рано затем, что выигрываю, таким образом, ежедневно по несколько часов». (2)

На одной станции, во время путешествия Александра I по восточным губерниям России, Император имел отдых. Устав с дороги, он прилег на диван и задремал. Обер-вагенмейстер Афанасий Данилович Соломка занялся приемом прошений. Окончив прием, он заметил, что невдалеке от дома, занимаемого Императором, стоят два молодых человека в крестьянских армяках, весьма подержанных, и в изношенных лаптях. В руках у них были палки, за плечами — котомки. Предполагая, что юноши эти имеют какую-либо просьбу к Царю, он подошел к ним и стал расспрашивать: кто они и зачем тут находятся. Молодые люди, сняв шапки и вежливо поклонившись Афанасию Даниловичу, отвечали, что они, старшие сыновья сосланного Императором Павлом в Сибирь Василия Пассека — Леонид и Диомид Пассеки, узнав о проезде Царя, пришли из Сибири пешком просить помилования и пощады своему старику-отцу и ждут случал подать просьбу Государю лично.

— Отчего вы не подошли ко мне, когда я принимал прошения от других? — спросил Соломка.

— Нам отец приказал подать прошение лично Государю, и мы не смели преступить его волю, хотя и знали, что вы принимаете прошения.

— Государь теперь отдыхает, и потому подать ему прошение теперь невозможно, — отвечал Афанасий Данилович, — но если вы непременно желаете подать ему прошение лично, то всего лучше было бы, если бы вы отправились на следующую станцию: там Государь будет обедать и, по всей вероятности, примет ваше прошение.

— Но как мы отправимся, когда у нас ни копейки нет денег? Мы и то уже несколько дней пробиваемся по крестьянам.

Обер-вагенмейстер вынул из кармана бумажник и, достав оттуда белую ассигнацию, дал им, сказав, чтобы они отправлялись немедленно и были на следующей станции к часу дня непременно.

Через несколько времени Афанасий Данилович увидел их едущими верхом на одной лошади и подозвал к себе.

— Что вы чудите, господа? — спрашивает их обер-вагенмейстер.

— Ничуть не чудим, — отвечают они, — лошади все забраны под царский поезд, и нам едва-едва удалось раздобыться вот этой клячей у крестьянина, за которую мы и заплатили ему вашу белую ассигнацию.

— Да ведь вы на ней, пожалуй, опоздаете.

— Что же делать!.. пешком идти и вовсе не успеешь, а на лошади, все-таки, как-нибудь доберемся.

— Ну, поезжайте с Богом!

Наутро царский поезд обогнал их по дороге. Государь на их приветствие отдал им поклон и внимательно их осмотрел. На станции, во время стола, Александр Павлович заметил, что к окнам столовой комнаты подходили несколько раз и робко заглядывали какие-то крестьяне. Всмотревшись в них, он обратился к полковнику Соломке и сказал:

— Да это, кажется, наши юные скифы, которые давеча утром гарцевали по дороге на одной лошади… Выйди к ним. Афанасий Данилович, и спроси их, что им нужно?

Обер-вагенмейстер рассказал Государю, кто они и как он распорядился доставить их сюда.

— Дело! — сказал Государь. — ну, поди, позови их ко мне.

Полковник Соломка ввел юношей. Они бросились к ногам Монарха, обняли их руками и, не отнимая прильнувших к ним голов, с рыданиями вопили:

— Милосердия. Государь, милосердия!.. одного только милосердия. Государь, к безвинно пострадавшему старику и его несчастным детям!..

Картина вышла поразительная. Александр Павлович даже прослезился.

— Встаньте, встаньте! — говорил он им. — Я сделаю все от меня зависящее, но мне надо разобрать дело.

Юноши встали.

— Возвратитесь к отцу. — продолжал растроганный Царь. — и скажите ему, что я рассмотрю его дело сам. В милостях моих он сомневаться не может… Ну, а вас за то, что вы так усердно исполнили отцовскую волю, я велю поместить в учебные заведения. Повидавшись с отцом, приезжайте в Петербург. — И, обратившись к Афанасию Даниловичу, добавил: — Выдать им прогоны на проезд к отцу и оттуда в Петербург.

В тот же день полетел фельдъегерь с запросом о старике Пассеке, и, по получении ответа и рассмотрении дела, Император повелел возвратить ему дворянство, а также отобранное у него в казну имение, и дозволить ему возвратиться в Россию. Сыновей его. Леонида и Диомида, принять в учебные заведения, куда окажутся способными, и воспитать на казенный счет. Детей же, рожденных в Сибири, считать принадлежащими к дворянскому сословию.

В 1840-х годах «юные скифы» приезжали к Афанасию Даниловичу благодарить его за все, сделанное для них на станции под Екатеринбургом, но это уже были не крестьянские парни в рваных зипунах, а блестящие представители тогдашнего молодого поколения: один (Леонид) моряк, капитан, а другой (Диомид) храбрец-генерал, вскорости затем геройски погибший на Кавказе. (2)

Афанасий Данилович Соломка был одним из самых приближенных лиц Императора Александра I. Многие из приближенных Государя завидовали Соломке и делали все возможное, чтобы подставить ему ножку, но честные отношения полковника к своим прямым обязанностям сохраняли его невредимым. При поездках Государя на обязанности полковника лежало осматривать экипаж Его Величества, а равно и лошадей.

Однажды Государь отправился в Варшаву с тем, чтобы оттуда ехать в Вену. На последней станции перед Варшавой, осматривая лошадей, приготовленных для Государя, и заметив в них несвойственную горячность. Соломка приказал переложить их в свой экипаж, а предназначенных для него лошадей — запрячь в экипаж Государя. Государь вышел со станции и сел в свою коляску, пригласив сопровождавшего его князя В. ехать с ним. Его Величество очень любил хороших лошадей и, обратясь к князю, сказал:

— Лошади недурны, но могли бы мне приготовить и получше!

— Ваше Величество, для вас была приготовлена замечательная четверка, но полковник Соломка приказал переложить их в свой экипаж.

Государь очень рассердился и сказал:

— Когда приедем в Варшаву, напомни мне об Атанасе (так всегда Государь звал Соломку), и я за его дерзость откомандирую его к батарее.

Приехав в Варшаву. Государь потребовал к себе Соломку, но ему доложили, что он еще не приехал, а равно нет и доктора Виллье, ехавшего также в особенном экипаже.

— Не мудрено. Ваше Величество, что нет полковника: он, вероятно, катается теперь по Варшаве, — заметил князь В.

Спустя два часа времени приехал лейб-медик и доложил Государю, что как только сел Соломка в экипаж, лошади моментально понесли, разбили коляску, и Соломка получил такие тяжкие повреждения, что его несут в Варшаву на носилках. Государь немедленно приказал подать лошадей и поехал навстречу своему верному слуге, причем, обратясь к князю В., сказал:

— Ты всегда, князь, нападаешь на моего верного слугу: он видел, каких мне приготовили лошадей, и своею самоотверженностью избавил меня от несчастья. (2)

Император Александр I придавал особое значение личному обращению к нему подданных с прошениями, — и горе тому, кто осмелился бы стать между просителями и Царем, хотя бы даже неумышленно: виноватый наказывался более чем строго. Нижеследующий случай, происшедший с Афанасием Даниловичем Соломкой во время путешествия Государя по Северу России, может служить ясным тому доказательством.

В городе Петрозаводске по расписанию назначена была дневка. Прибыли туда в сырую, ненастную погоду. Громадная толпа народа, в надежде увидеть Императора, несмотря на проливной дождь, стояла под окнами дома, где он остановился, и ждала его появления.

Пока Государь переодевался, Соломка, по его поручению, приступил к приему от просителей прошений. Местные власти, желая услужить царскому приближенному, распорядились подостлать ему под ноги несколько досок, и хлопотун обер-вагенмейстер, стоя на них, опрашивал просителей и заносил их ответы в памятную книжку. Государь, подойдя к окну, заметил, что уполномоченное им для принятия прошений лицо стоит на деревянном помосте, а окружающее его просители вязнут в грязи. Это ему не понравилось, он отошел от окна и в волнении прошелся несколько раз по комнате, но никаких замечаний не сделал. Подойдя же через несколько минут снова к окну, он увидел, что Соломка прекратил прием прошений, не обратив внимания на то, что невдалеке от него стоял какой-то не то больной, не то сильно взволнованный бедняк, явно имевший нужду в помощи. Это окончательно прогневало Государя, и он приказал позвать к себе своего доверенного слугу.

— Скажите мне, пожалуйста, — встретил Александр Павлович явившегося к нему обер-вагенмейстера, — зачем я вас вожу с собою… как куклу, или для исполнения моих приказаний?[12]

Соломка, не зная причины гнева Государя, оторопел и ничего не мог ответить.

— Что, вы, — горячился между тем Государь, — принимая прошения, оказываете свои личные милости, или служите мне и исполняете мою волю? Вы позволили себе потребовать под ноги подстилку, чтобы стоять с удобством и комфортом, а люди, пришедшие ко мне с просьбами, должны вязнуть в грязи! Вы так высоко себя поставили, что вам кажется, иначе и быть не должно, тогда как вам небезызвестно, что мое расположение одинаково ко всем, как к людям, близко стоящим ко мне, так и к тем, которые вон там вязнут в грязи. Вы знаете, что все мои верноподданные одинаково близки моему сердцу.

— Виноват, Ваше Императорское Величество, что я позволил себе стать на доски, — отвечал, собравшись с мыслями, Соломка. — Но моего приказания не было, чтобы устроить для меня какие-либо удобства, это не что иное, как простая любезность со стороны здешних властей.

— А что за личность, стоявшая в числе просителей, — бледная, бедно одетая, с большими кудрявыми черными волосами? Вы не могли не заметить ее, это, судя по наружности, наверное один из наиболее нуждающихся. Можете вы доложить мне, кто это и в чем заключается его просьба?

— Государь, этого человека я заметил, но кто он такой и в чем заключается его просьба — я сказать не могу, так как он ко мне не подходил и просьб никаких не заявлял.

— Да! Вы стояли на подмостках! Вам трудно было сойти в грязь к нуждающимся, чтобы опросить их и доложить мне об их нуждах — ведь таких, может быть, много… Извольте сейчас же отправиться, собрать самые подробные сведения об этом человеке и немедленно донести мне.

Но «человека этого» уже не было, он куда-то улетучился, и Соломка должен был ограничиться собранием о нем сведений у местных властей. Оказалось, что это действительно несчастный человек. Жил он неподалеку от города в своей усадьбе в полном достатке, был женат и имел пятерых детей. Но несколько времени тому назад у него случился пожар, усадьба и все имущество сгорели. Но что всего ужаснее — во время пожара погибла его жена и трое детей. Спасли только двух малолеток, которых и приютили у себя добрые люди. Утраты эти так подействовали на несчастного, что он впал в болезненное состояние, близкое к умопомешательству, но помощи ни от кого принять не хотел. Подобные сведения ошеломили почтенного обер-вагенмейстера, и пока он составлял всеподданнейший доклад о несчастном. Государь посылал за ним три раза.

— Читайте! — сказал Император, когда Соломка представил ему доклад.

— Не могу, Государь, — отвечал трепещущий докладчик, — я так потрясен…

— Читайте! — повторил Александр Павлович более строго.

Бедный обер-вагенмейстер окончательно потерялся. У него дрожали руки и рябило в глазах, он чувствовал, что спазмы сдавили ему горло, хотел что-то сказать, но не мог выговорить ни одного слова.

— Читайте! Я вам говорю! — возвысил между тем голос разгневанный Монарх, и в словах его звучала нота раздражения.

Запинаясь и с расстановками, чуть слышно, едва-едва мог прочитать Соломка Царю доклад о несчастном том больном, сознавая себя в десять раз несчастнее его.

— Ну, что вы мне на это скажете? — спросил его немного успокоившийся тем временем Царь.

— Виноват, Ваше Императорское Величество.

— Виноват! А он-то чем виноват, что вы не исполняли моих приказаний! — внушительно возразил Александр Павлович и, взяв перо, положил на докладе резолюцию: «Назначить доктора для попечения о больном, детей его поместить в учебные заведения, и содержать отца до выздоровления, а детей — до поступления на службу на счет собственных моих сумм. На постройку же усадьбы и обзаведение — выдать из этого же источника пособие, в размере стоимости его сгоревшего имущества».

— А вас я больше видеть не могу, — присовокупил Государь, отдавая Соломке резолюцию свою для исполнения.

На другой день, когда Император садился в экипаж, Соломка, по обязанности своего звания, подошел к экипажу, чтобы помочь Государю подняться на подножку. Александр Павлович уклонился от услуг своего опального обер-вагенмейстера, заметив холодно:

— Вы помните, что я сказал вам вчера.

Соломка стушевался. Положение его при главной квартире сделалось ненормальным. Он исполнял обязанности обер-вагенмейстера, но к Царю подходить не смел. Каждый день он ждал назначения себе преемника, но преемника ему не назначали. Время шло, а обстоятельства не изменялись. Так близко к Царю и вместе с тем так далеко от него! Сознание подобного, ничем не объяснимого порядка не могло не влиять на впечатлительную натуру честного царского слуги. Он осунулся, похудел и постарел до неузнаваемости. В особенности угнетала его мысль, что Государь на нею еще гневается. «Душа вся изныла за это время. — говорил потом Афанасий Данилович, — но делать нечего, нужно было терпеть».

Так прошло несколько месяцев. Но вот наступил Великий пост. Император начал говеть. С ним вместе говели и близкие к нему люди. Соломка тоже начал говеть, но, приходя в церковь, становился в алтаре и к Государю не показывался. Перед исповедью Александр Павлович послал своего камердинера позвать к себе полковника Соломку, и по приходе его в кабинет Государь, по обряду Православной Церкви, троекратно поклонился ему и просил прощения.

— Ваше Императорское Величество, я также говею, — воскликнул, заливаясь слезами, опальный царский слуга, — ради самого Господа, простите мне мои вольные и невольные прегрешения!

И он упал Царю в ноги.

— Бог тебя простит, Афанасий Данилович, — сказал Император, подняв и поцеловав его, — забудем прошлое! Я знаю тебя: ты верный слуга мой, вот почему я тебя и не оттолкнул от себя. Я знал, что ты неумышленно сделал это, и я, любя тебя, дал тебе урок. Никогда не следует пренебрегать в жизни людьми, которых мы не знаем. Но я рад, что ты доставил мне случай исполнить долг не только Царя, но и христианина. Теперь все забыто! И ты опять мне так же дорог, как и прежде. Ступай, исполняй свои обязанности, как ты исполнял их всегда. (2)

Однажды при обычной прогулке Государя по улицам Петербурга в дрожках, запряженных в одну лошадь, лейб-кучер Илья привез его на конец города.

— Зачем ты поехал сюда? — спросил Александр.

— Если Ваше Величество позволите мне, то я скажу о том после, — отвечал Илья и, проехав еще несколько домов, остановился у полуразвалившейся избы. — Государь, здесь живет вдова моего прежнего господина.

Александр не отвечал ни слова, но по возвращении во дворец вручил Илье деньги для передачи его прежней госпоже, назначив ей тогда же пожизненную пенсию. (2)

Однажды Император Александр прогуливался, по обыкновению, по Английской набережной пешком, в офицерской серой шинели внакидку. Его экипаж на этот раз почему-то не следовал за ним, а между тем вдруг хлынул проливной дождь. Государь подозвал первого попавшегося извозчика и, не будучи узнан им, велел везти себя к Зимнему дворцу. При проезде мимо Сенатской гауптвахты караул, узнавший Царя, вышел в ружье и отдал честь с барабанным боем. Изумленный извозчик начал озираться кругом, полагая, что Император проехал где-нибудь близко. «Ну, да, любезный, это Царь проехал», — улыбаясь, сказал ему седок. Наконец, подъехали к Зимнему дворцу. Александр, не имея при себе денег, как это обыкновенно случается с державными особами, просит извозчика обождать, обещая тотчас выслать ему деньги. «Э, нет, ваше благородие, не могу, — отвечает извозчик, — господа офицеры зачастую меня надували. А вот оставьте-ка мне вашу шинель в заклад, дело-то будет вернее». Государь безпрекословно согласился на это требование, снял шинель, отдал ее ему и ушел. Через несколько минут он выслал служителя передать извозчику 25 рублей, объявить ему, что он возил Государя, и получить обратно оставленную шинель. Служитель исполнил поручение в точности, но извозчик вместо того, чтоб обрадоваться чести, которой удостоился, и щедрой плате, начал лукаво смеяться и сказал с видом человека себе на уме: «Ты, голубчик, видно, за дурака меня принимаешь: ведь шинель-то стоит дороже 25 рублей, а почем знать, что у тебя в голове, пожалуй, ты хочешь эдаким манером дешево поживиться барской шинелью. Пускай лучше барин, которого я возил, сам придет за шинелью, а иначе я ее не отдам». Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы в это время не подошел царский лейб-кучер Илья, которого в Петербурге знал всякий ребенок. Он подтвердил уверение камер-лакея, и извозчик, отдав шинель, уехал вполне довольный и счастливый. (2)

При восшествии Императора Александра на престол все лица, заключенные в предшествовавшее царствование в Петропавловскую крепость, были освобождены. Один из арестантов, оставляя каземат, надписал над дверями: «Свободен от постоя». Об этом донесли Государю. Он улыбнулся и заметил, что следовало бы прибавить к надписи слово «навсегда». (1)

Однажды министр юстиции И. И. Дмитриев, явясь с докладом к Императору Александру, представил ему дело об оскорблении Величества. Государь, отстранив рукою бумаги, сказал:

— Ведь ты знаешь. Иван Иванович, что я этою рода дела никогда не слушаю. Простить — и кончено. Что же над ними терять время?

— Государь! — отвечал Дмитриев. — В этом деле есть обстоятельства довольно важные, дозвольте хоть их доложить отдельно.

— Нет, Иван Иванович. Чем важнее такого рода дела, тем меньше хочу их знать. Тебя это, может быть, удивляет, но я тебе объясню. Может случиться, что я, как Император, все-таки прощу, но, как человек, буду сохранять злобу, а я этого не хочу. Даже при таких делах вперед не говори мне никогда и имени оскорбителя, а говори просто «дело об оскорблении Величества», потому что я, хотя и прощу, хотя и не буду сохранять злобы, но буду помнить его имя, а это нехорошо. (1)

Иван Иванович Дмитриев был вообще очень сдержан и осторожен, но раз при докладе Государю ему случилось забыться. По окончании доклада он подал Императору заготовленный к его подписи указ о насаждении какого-то губернатора орденом. Александр почему-то поусомнился и сказал:

— Этот указ внесите лучше в комитет министров.

В то время подобное приказание было не в обычае и считалось исключением. Дмитриев обиделся, встал со стула, собрал бумаги в портфель и отвечал Государю:

— Если, Ваше Величество, министр юстиции не имеет счастья заслуживать вашей доверенности, то ему не остается ничего более, как исполнять Вашу Высочайшую волю. Эта записка будет внесена в комитет!

— Что это значит? — спросил Александр с удивлением. — Я не знал, что ты так вспыльчив! Подай мне проект указа, я подпишу.

Дмитриев подал. Государь подписал и отпустил его очень сухо. Когда Дмитриев вышел за дверь, им овладели раскаяние и досада, что он не удержался и причинил Императору, которого чрезвычайно любил, неудовольствие. Под влиянием этих чувств он вернулся и отворил дверь кабинета. Александр, заметив это, спросил:

— Что тебе надобно. Иван Иванович? Войди.

Дмитриев вошел и со слезами на глазах принес чистосердечное покаяние.

— Я вовсе на тебя не сердит! — отвечал Государь. — Я только удивился. Я знаю тебя с гвардии и не знал, что ты такой сердитый! Хорошо, я забуду, да ты не забудешь! Смотри же, чтоб с обеих сторон было забыто, а то, пожалуй, ты будешь помнить! Видишь, какой ты злой! — прибавил он с милостивой улыбкой. (1)

Дмитриев при назначении своем министром юстиции имел всего лишь Анненскую ленту. Однажды, находясь у Государя, он решился сказать ему:

— Простите, Ваше Величество, мою смелость и не удивитесь странности моей просьбы.

— Что такое? — спросил Александр.

— Я хочу просить у вас себе, Александровской ленты.

— Что тебе вздумалось? — сказал Государь с улыбкой.

— Для министра юстиции нужно иметь знак вашего благоволения: лучше будут приниматься его предложения.

— Хорошо. — отвечал Александр, — скоро будут торги на откупа, — ты ее получишь.

Так и сделалось.

Когда Дмитриев пришел благодарить Императора, то он, смеясь, спросил его:

— Что? Ниже ли кланяются?

— Гораздо ниже, Ваше Величество. — отвечал Дмитриев. (1)

Ко времени приезда Императора Александра в 1818 году в Пензу в этот город собран был весь 2-й пехотный корпус. В Пензу прибыл и главнокомандующий 1-й армией, граф, а впоследствии князь, Сакен, вместе с начальником своего штаба Толем. Командиром собранного в Пензе корпуса был князь Андрей Иванович Горчаков. Наехавшие высшие военные чины при общей чистоте города не могли не обратить внимания на неприглядный вид местности, прилегающей к архиерейскому дому. Главнокомандующий Сакен счел со своей стороны нужным напомнить тогдашнему пензенскому архиерею Амвросию (Орнатскому) о поправках по архиерейскому дому и об очистке примыкающей к нему местности. Он послал к нему одного из своих адъютантов с поручением просить его об исправлениях по архиерейскому дому.

— Ваш генерал — немец, — сказал Амвросий адъютанту Сакена, — потому и не знает, что русские архиереи не занимаются чисткой улиц и площадей: их дело очищать души; если хочет генерал, чтобы я его почистил, пусть пришлет свою душу.

— Но ведь Его Величество увидит безобразие на площади. — заметил полицмейстер.

— Прежде чем Император увидит площадь, — отвечал Преосвященный, предстанете пред ним вы и губернатор, а безобразнее вас обоих в Пензе нет ничего. (1)

В 1807 году, во время пребывания своего в Вильно. Император Александр поехал однажды гулять верхом за город и, опередив свою свиту, заметил на берегу реки Вилейки несколько человек крестьян, которые что-то тащили из воды. Приблизившись к толпе, Государь увидел утопленника. Крестьяне, приняв Царя за простого офицера, обратились к нему за советом, что делать в этом случае. Александр тотчас соскочил с лошади, помог им раздеть несчастного и начал сам тереть ему виски, руки и подошвы. Вскоре подоспела свита Государя, среди которой находился и лейб-медик Вилье. Последний хотел пустить утопшему кровь, но она не пошла. Александр продолжал тереть его, однако он не подавал ни малейшего признака жизни. Вилье, к величайшему огорчению Государя, объявил, что все дальнейшие старания возвратить утопленника к жизни будут напрасными. Александр, несмотря на усталость, просил Вилье попробовать еще раз пустить кровь. Лейб-медик исполнил его настоятельное желание, и, к удивлению, кровь пошла, и несчастный тяжело вздохнул. Император прослезился от радости и умиления и, взглянув на небо, сказал:

— Боже мой! Эта минута есть счастливейшая в моей жизни.

Возвращенному к жизни продолжали подавать деятельные пособия. Вилье старался удержать кровь, которой вытекло уже довольно. Государь разорвал свой платок, перевязал руку больного и оставил его не прежде, как уверившись, что он вне опасности. По приказанию Александра бедняк был перенесен в город, где Император не переставал заботиться о нем и по выздоровлении дал ему средства к безбедному существованию.

Лондонское королевское общество для спасания мнимоумерших, узнав о таком человеколюбивом поступке Императора, поднесло ему диплом на звание своего почетного члена и золотую медаль, на одной стороне которой был изображен ребенок, вздувающий только что погашенную свечу, с надписью: «Latet scintilla forsan» (Может быть, искра скрывается), а внизу: «Soc. Lond. in resuscitationen inter mertuorum instit 1774». (Лондонское общество, учрежденное в 1774 году, для возвращения к жизни мнимоумерших). На другой стороне медали был выбит дубовый венок с надписью посредине: «Alexandra imperatori societas regia humana humillime donat» (Императору Александру человеколюбивое королевское общество усерднейше приносит). (1)

В воспоминаниях Н. И. Лорера находится следующий любопытный рассказ об Императоре Александре и его известном лейб-кучере Илье Байкове.

— В 1823 году, — говорит Лорер. — служил я в Лейб-гвардии Московском полку. Мне случилось тогда вступить в караул с моею ротою на главную гауптвахту в Зимний дворец. Не успел я расставить своих часовых и ефрейторов, как является ко мне придворный лакей с запиской от коменданта Башуцкого, чтоб «по воле Его Величества содержать под арестом лейб-кучера Илью, впредь до приказания». Зная Илью лично, видавши его часто, то на козлах в коляске, то зимою в санях, я обрадовался принять такого знаменитого гостя, который двадцать лет с лишком имел счастье возить Государя по всей Европе и по всей России (потому что обыкновенно почтовый ямщик не садился на козлы, а только запрягал лошадей, правил же день и ночь лейб-кучер Илья).

Всякому известно, как несносно стоять целые сутки в карауле, не снимая ни знака, ни шарфа. Со мною, по установленным правилам были два младших офицера моей роты. Я принял почтенного Илью Ивановича Байкова самым радушным образом, уверенный, что мне и моим товарищам не будет с ним скучно. Я приказал придворному лакею подать завтрак, к коему пригласил и Илью. Он поблагодарил и сказал мне, впрочем, что «нашему брату есть особенные каморки».

— Нет, почтеннейший, вы будете с нами, — возразил я и налил ему рюмку водки и две рюмки вина.

Я радовался, что он кушал с аппетитом и, заметив, что у него выступал пот, я пригласил его снять кучерскую одежду и облегчить себя, что он охотно исполнил.

— Скажите мне, за что вас посадили?

Он улыбнулся и сказал:

— За слово «знаю»! Известно вам, что Ею Величество никогда не скажет, куда именно изволит ехать, но я безпрестанно поворачиваюсь к нему, и он мне кивнет то направо, то налево, то прямо. Не понимаю, как скользнуло у меня с языка сказать: «Знаю, Ваше Величество». Государь вдруг сказал мне с гневом: «Кучер ничего не должен знать, кроме лошадей!» Приехали мы благополучно, и я доставил его во дворец к маленькому крыльцу, откуда Государь обыкновению выезжать и куда приезжать изволит. Двадцать лет вожу его как на ладони, но прежние силы изменяют мне, теперь не то! Поездка Его Величества в Швецию в 1812 году на переговоры к шведскому королю, где я не слезал почти с козел день и ночь, между скалами и обрывами, меня изнурила, тут я и лишился и силы моей, и моего здоровья. Бывало, целую четверку на всем скаку мигом останавливал, так что она осядет на задние ноги.

Подали нам обед, и мы весело сели за стол. Илья Иванович стал разговорчивее.

— Мой прежний господин, — рассказывал он, — был известный силач, моряк Лукин. Он ломал подковы, из железной кочерги делал крендель. Однажды флот должен был выступить. Государь (Павел Петрович) вошел на корабль и нашел моего барина грустным. Ею Величество изволил заметить это и спросил: отчего? — Лукин сказал ему, что чувствует, что не воротится на родину. «К чему так думать? — возразил Государь. — Конечно, мы все под властью Божией. Подари мне что-нибудь на память свою». — «Что же мне подарить Вашему Величеству?» — отвечал Лукин. Поискавши в своем кармане, вынул целковый, слепил из него чашечку, как будто из воску, и поднес. Государь любил моего барина. Предчувствие его сбылось: он не возвратился на родину, ядром были оторваны у него обе ноги!

— Скажите, Илья Иванович, говорят, что вы делали много добра тем, которым трудно приблизиться к нашему доброму Государю?

— Иногда бывало, — отвечал Илья самым простодушным образом.

— Расскажите, расскажите, — сказали мы все трое в один голос.

Он говорил очень хорошо, но некоторые фразы и слова были кучерские. Будь он грамотный, какие интересные записки мог бы он написать!

— В 1805 году, — начал Илья, — под Аустерлицем было неудачное для нас и для наших союзников сражение. В кампании участвовал генерал Лошаков, незадолго перед тем женившийся на польке. После сражения он без спроса уехал к жене, которая была очень близко от наших границ, и за такой поступок главнокомандующий Кутузов отдал его под суд, а Император приказал посадить в Киевскую крепость, в каземат. После окончания войны, когда все уже успокоилось, госпожа Лошакова приехала в Петербург хлопотать о своем муже. Она, бедная, ходила ко всем министрам. Но ее нигде не принимали. Бедная генеральша скиталась по улицам, а полиция во все глаза следила за нею. Однажды какая-то старушка, встречая ее очень часто на улице и видя ее молодость и красоту, сказала ей: «Эх, матушка родная, сходите-ка вы лучше к лейб-кучеру Илье Ивановичу: он добрый человек и пожалеет вас». — Она показала дом мой, что на Фонтанке. Лошакова, выслушав старуху, отправилась ту же минуту ко мне, взошла и плачевным голосом сказала: «Милостивый государь, я генеральша Лошакова, пришла к вам просить вашего покровительства, доставьте мне свидание с Императором, чтобы я могла подать ему мою просьбу». Признаюсь вам, господа, я задумался, просил ее сесть и успокоиться, подумал и сказал: «С Богом, берусь за это дело, хотя для меня это весьма опасно. Я не иначе могу доставить вам свидание, как по моему делу, по кучерскому. Теперь слушайте меня внимательно, чтобы нам не ошибиться. Завтрашний день Император в троечных санях выезжает в Царское Село. Остановитесь вы на Адмиралтейском бульваре, против маленького подъезда Зимнего дворца, наденьте на себя что-нибудь яркое или цветное, чтоб я мог заметить вас, потому что тут народ и зеваки стоят: прохожие, как увидят, что сани государевы стоят для отъезда, то ожидают его выхода, чтобы взглянуть на Императора. Да чтоб прошение ваше о муже было готово у вас! Вы отделитесь немного от толпы, чтоб мне лучше распознать вас. Надеюсь, что Бог поможет нам».

Настало утро пасмурное, пошел снег. Надобно, господа, знать, что Император не любил останавливаться в толпе народа до того, что мы иногда объезжаем толпу. Садясь в сани. Его Величество, когда бывает в хорошем настроении, всегда изволит сказать: «Здорово, Илья!» Но тут, не поздоровавшись, сел в сани, и мы тронулись. «Ну, плохо!» — подумал я. Как только я увидел Лошакову и поравнялся с нею, я дернул правую лошадь, и она переступила постромку. Сани остановились; другой кучер, который стоял поодаль, прибежал и освободил лошадь, я же, не слезая, стоял в санях готовый. Лошакова бросилась к ногам Императора. Государь поспешно вышел из саней, поднял ее, стал с нею говорить милостиво на иностранном языке. Она подала ему прошение свое, он взял его, ласково поклонился, и мы быстро помчались. Когда мы проехали Московскую заставу, Государь сказал мне:

— Илья! Это твои штуки?

Тогда я осмелился рассказать ему все дело.

— Спасибо тебе. Я прощу Лошакова, произведу его в действительные статские советники, пошлю фельдъегеря, чтоб его освободили из Киевской крепости, но строго приказываю впредь не доводить меня до таких свиданий, — и при этом сам улыбнулся.

Тогда я снял шляпу и перекрестился.

Слава Господу Богу! Все кончилось благополучно!

На другой день генеральша пришла со слезами благодарить меня и была в восторге от нашего Императора. Она принесла гостинцев моим детям, игрушек, пряников, два ящика конфет, а на другой день уехала в Киев, чтоб встретить своего счастливого мужа, освобожденного из крепости. (1)

На Каменном острове, в оранжереях. Император Александр заметил однажды на дереве лимон необычайной величины. Он приказал принести его к себе тотчас же, как только он спадет с дерева. Разумеется, по излишнему усердию, к лимону приставили особый надзор, и наблюдение за ним перешло на ответственность караульного офицера. Нечего и говорить, что Государь ничего не знал об устройстве этого обсервационного отряда. Наконец, роковой час пробил: лимон свалился. Приносят его к караульному офицеру, который, верный долгу и присяге, спешит с ним во дворец. Было далеко за полночь, и Государь уже лег в постель, но офицер приказывает камердинеру доложить о себе. Его призывают в спальню.

— Что случилось, — спрашивает встревоженный Государь, — не пожар ли?

— Нет. Ваше Величество, — отвечал офицер. — благодаря Бога, о пожаре ничего не слыхать. А я принес вам лимон.

— Какой лимон?

— Да тот, за которым Ваше Величество повелели иметь особое строжайшее наблюдение.

Тут Государь вспомнил и понял, в чем дело. Можно судить, как Александр Павлович, отменно вежливый, но вместе с тем вспыльчивый, отблагодарил чересчур усердного офицера, который долго после того был известен между товарищами под прозвищем «лимон». (1)

Император Александр любил сохранять в своем кабинете постоянно один и тот же порядок, письменные столы его содержались в необыкновенной опрятности: на них никогда не было видно ни пылинки, ни лишнего лоскутка бумаги. Всему было свое определенное место. Государь сам вытирал тщательно каждую вещь и клал туда, где раз навсегда она была положена. На всяком из стоявших в кабинете столов и бюро лежали свернутые платки для сметания пыли с бумаг и десяток вновь очиненных перьев, которые употреблялись только однажды, а потом заменялись другими, хотя бы то было единственно для подписи имени. Поставка перьев, очиненных по руке Государя, отдавалась на откуп одному из заслуженных дворцовых служителей, получавшему за то ежегодно три тысячи рублей.

В начале своего царствования Император имел при себе довольно ловких и сметливых камердинеров (обыкновенно двух, сменявшихся между собою), но впоследствии, заметив, что они передавали содержание бумаг, оставляемых на письменном столе в царском кабинете, и уличив виновных. Государь удалил их, обезпечив будущность обоих, а затем держал при себе для услуги людей попроще, снося терпеливо их безтолковость и неловкость. Однажды, когда Александр страдал рожею на ноге, помощник лейб-медика Тарасов пришел сделать ему обычную перевязку. Государь, пересев с кресла на диван, приказал камердинеру Федорову, которого в шутку называл «Федоровичем», подвинуть к нему столик, на котором лежали бумаги и стояла чернильница с прочими письменными принадлежностями. Исполняя приказание, Федор, схватив столик, подвинул его так неловко, что опрокинул бумаги на пол и залил их чернилами.

— Ну, брат Федорович, какую ты наделал куверк-коллегию, — сказал спокойно Александр, подняв сам бумаги. — из опасения, чтоб его камердинер не испортил их еще более. (1)

В сражении при Кульме (17–18 августа 1813 года) был взят в плен известный своею жестокостью и безчеловечностью французский генерал Вандам (про которого сам Наполеон выразился однажды следующим образом: «Если б у меня было два Вандама, то одного из них я непременно повесил бы»). Представленный Императору Александру и опасаясь мщения за совершенные злодейства. Вандам сказал Государю: «Несчастье быть побежденным, но еще более — попасть в плен, при всем том, считаю себя благополучным, что нахожусь во власти и под покровительством столь великодушного победителя». Государь отвечал ему: «Не сомневайтесь в моем покровительстве. Вы будете отвезены в такое место, где ни в чем не почувствуете недостатка, кроме того, что у вас будет отнята возможность делать зло». (1)

Перед объявлением войны России, в 1812 году, Наполеон отправил послу своему при Петербургском дворе Коленкуру депешу, в которой, между прочим, писал, что «французское правительство никогда не было так склонно к миру, как в настоящее время, и что французская армия не будет усилена». Получив эту депешу, Коленкур тотчас сообщил ее лично Императору Александру. Государь, имея неоспоримые доказательства, что Наполеон деятельно готовился к войне, отвечал на уверения Коленкура: «Это противно всем полученным мною сведениям, господин посланник, но ежели вы скажете мне, что этому верите, то и я изменю мое убеждение». Такое прямое обращение к честности благородного человека победило скрытность дипломата: Коленкур встал, взял свою шляпу, почтительно поклонился Государю и ушел, не сказав ни слова. (1)

Во время торжественного вступления русских войск в Париж Император Александр находился в самом радостном настроении духа и весело шутил с лицами своей свиты. А. П. Ермолов, вспоминая этот день, рассказывал, что Государь подозвал его к себе и, указывая незаметно на ехавшего обок австрийского фельдмаршала князя Шварценберга, сказал по-русски:

— По милости этого толстяка не раз ворочалась у меня под головою подушка. — И, помолчав с минуту, спросил: — Ну, что, Алексей Петрович, теперь скажут в Петербурге? Ведь, право, было время, когда у нас, величая Наполеона, меня считали простяком.

— Не знаю, Государь, — отвечал Ермолов. — Могу сказать только, что слова, которые я удостоился слышать от Вашего Величества, никогда еще не были сказаны Монархом своему подданному. (1)

Проезжая мимо Вандомской колонны в Париже и взглянув на колоссальную статую Наполеона, воздвигнутую на ней. Император Александр сказал:

— Если б я стоял так высоко, то боялся бы, чтоб у меня не закружилась голова. (1)

По окончании большого смотра русских войск в окрестностях Парижа Император Александр возвращался в город в карете. Кучер его, француз, по неосторожности задел коляску частного человека, сломал ее и опрокинул. Государь тотчас вышел из кареты, поднял хозяина коляски, извинился перед ним и спросил фамилию и адрес. Вечером он отправил к нему дежурного адъютанта узнать о здоровье, а на другой день прислал в подарок богатый перстень, новую коляску и прекрасную лошадь, приказав вторично просить извинения в случившемся. (1)

В сражении при Монмартре особенно отличился находившийся в русской службе генерал граф Ланжерон. Через несколько дней после этого, на обеде, к которому был приглашен и Ланжерон. Император Александр обратился к графу и сказал:

— Я недавно осматривал высоты Монмартра и нашел там запечатанный конверт на ваше имя.

Ланжерон отвечал, что ничего не терял.

— Однако я, кажется, не ошибся, — возразил Государь и, вынув из кармана пакет, подал ему, прибавив: — Посмотрите.

Взяв пакет, Ланжерон с удивлением увидел, что он действительно адресован на его имя. Можно судить о его радости, когда, распечатав пакет, он нашел в нем орден Святого апостола Андрея Первозванного. (1)

В 1813 году, во время пребывания в Дрездене, Государь по обыкновению совершал свои прогулки по городу пешком, один, без всякой свиты. Одна крестьянка, увидев его прогуливающимся таким образом, в изумлении сказала:

— Смотрите-ка! Ведь это Русский Император идет один! Право, видно, у него чистая совесть. (1)

В 1816 году, находясь в Киеве, Император Александр послал сказать известному в то время по святости своей жизни схимнику Вассиану, что вечером в восемь часов его намерен посетить князь Волконский. В назначенный час ожидаемый гость тихо вошел в келью слепого старца и стал говорить с ним. Вассиан спросил гостя: женат ли он? имеет ли детей? давно ли служит Государю?

— Благодарение Господу Богу, — продолжал схимник, — что Государь удостоил и Киев, и Лавру своим посещением. Он вчера в Лавре всех обрадовал своим благочестием и своею кротостью.

— Да он здесь, — сказал посетитель.

— В Киеве? — спросил Вассиан.

— Он у вас. — отвечал Александр. — благословите меня! Еще в Петербурге я наслышался о вас и пришел поговорить с вами. Благословите меня.

Вассиан хотел поклониться в ноги Царю, но Александр не допустил его до этого, поцеловал его руку, говоря:

— Поклонение принадлежит одному Богу. Я человек, как и прочие, и христианин, исповедуйте меня и притом так, как всех вообще духовных сынов своих.

После исповеди и долгой беседы Государь пожелал знать, кто в Лавре более других заслуживает внимания, и когда схимник назвал наместника, иеромонаха Антония, приказал послушнику позвать наместника будто бы к князю Волконскому, ожидающему его у Вассиана. Когда же Антоний, узнав Государя, хотел отдать ему должную честь, Александр удержал его, сказав:

— Благословите как священник и обходитесь со мной как с простым поклонником, пришедшим в сию обитель искать путей к спасению, потому что все дела мои и вся слава принадлежат не мне, а имени Божию, научившему меня познавать истинное величие.

Только в полночь Государь вышел от Вассиана, запретив наместнику провожать себя, а на другой день послал ему и Вассиану по бриллиантовому кресту. (1)

Во время пребывания своего в Брянске в 1823 году Император Александр, возвратясь с осмотра города, заметил у крыльца занимаемого им дома восьмидесятипятилетнего старика в отличном от других наряде. Государь тотчас же велел позвать его к себе.

— Откуда вы? — спросил он старика.

— Вашего Императорского Величества верноподданный, Черниговской губернии Мглинского повета житель Василий Брешков.

— Зачем вы сюда приехали?

— Нарочно приехал узреть священную особу Вашего Императорского Величества, отдать должный мой поклон и сказать: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко».

— Очень хорошо. Но не имеете ли ко мне какого дела?

Брешков объяснил, что он с родственниками давно уже отыскивает потерянное предками их дворянство, что по этому делу в Петербурге живет его племянник и терпит там разные притеснения.

— Я не забуду вас. — сказал Государь, — пишите к своему племяннику, чтоб он явился ко мне, когда я вернусь в Петербург. Этот кафтан у вас, верно, очень древен?

— Ему сто тринадцать лет, он пожалован предком Вашего Величества, великим Государем Императором Петром Первым.

— По какому случаю?

— При взятии Юнгер-Гофской крепости под Ригою.

— Какое тяжелое и крепкое сукно! И сколько лет! — сказал Государь, пощупав полу кафтана. Затем, положив обе руки на плечи старика, прибавил: — Оставайтесь покойны, и если будете иметь какую нужду, пишите ко мне прямо: Государю Императору Александру I в собственные руки. Я вас не забуду.

Действительно, Государь не забыл Брешкова и, по возвращении в Петербург, рассмотрел его дело и, найдя его справедливым, решил в его пользу. (1)

В 1818 году, беседуя с прусским епископом Эллертом, Император Александр сказал: «Императрица Екатерина была умная, великая женщина, но что касается воспитания сердца в духе истинного благочестия, при Петербургском дворе было — как почти везде. Я чувствовал в себе пустоту, и мою душу томило какое-то неясное предчувствие. Пожар Москвы (в 1812 году) просветил мою душу, суд Божий на ледяных полях России преисполнил мое сердце теплотою веры. Тогда я познал Бога, как открывает нам Его Святое Писание, с тех только пор я понял Его волю и Его закон, и во мне зрела твердая решимость посвятить себя и свое царствование Его имени и славе». (2)

Во время своего путешествия в Вятку в 1824 году Государь Александр Павлович проезжал одну станцию на Сибирском тракте. Пока перепрягали лошадей, он вышел прогуляться по довольно большому селению. По дороге зашел в небольшую, но светлую и довольно опрятную избу. Увидел старуху, сидевшую за прялкой, и попросил у нее напиться. Старуха, не знавшая о приезде Государя, подала жбан холодного кваса. Напившись, Государь спросил ее: видала ли она Царя?

— Где ж мне, батюшка, видеть его? Вот, говорят, скоро проезжать здесь будет: народ-то, чай, валом валит, куда уж мне, старухе.

В этом время входит в избу свита Государя.

— Экипажи готовы, Ваше Величество, — сказал барон Дибич.

В ту же минуту старуха сдернула с головы свою шамшуру (головной убор) и, подняв ее вверх, закричала: «Караул!»

Государь изумился:

— Что с тобою, старушка? Чего ты кричишь?

— Прости меня, грешную, батюшка Царь! Нам велено было, как завидим тебя, кричать, а что кричать, не сказали…

Государь рассмеялся и, оставив на столе красную ассигнацию, отправился в дальнейший путь. (6)

Проезжая в 1824 году через Екатеринославскую губернию. Император Александр остановился на одной станции пить чай. Пока ставили самовар. Государь разговорился со станционным смотрителем и, увидев у него на столе книгу Нового Завета, в довольно подержанном виде, спросил:

— А часто ли ты заглядываешь в эту книгу?

— Постоянно читаю. Ваше Величество.

— Хорошо. Читай, читай, — заметил Император. — это дело доброе. Будешь искать блага души, найдешь и земное счастье. А где ты остановился в последнее чтение?

— На Евангелии святого апостола Матфея, Ваше Величество. Государь по какой-то необходимости выслал смотрителя и в его отсутствие проворно раскрыл книгу на одной из глав Евангелия от Марка и вложил в нее пять сотенных ассигнаций.

Прошло несколько недель. Возвращаясь обратно по той же дороге. Государь узнал станцию и приказал остановиться.

— Здравствуй, старый знакомый, — сказал он, входя к смотрителю, — а читал ли ты без меня свое Евангелие?

— Как же. Ваше Величество, ежедневно читал.

— И далеко дошел?

— До святого Луки.

— Посмотрим. Давай сюда книгу.

Государь развернул ее и нашел положенные им деньги на том же месте.

— Ложь — великий грех! — сказал он, вынул бумажки и, указывая смотрителю на открытую им страницу, прибавил: — Читай.

Смотритель с трепетом прочитал: Ищите прежде Царствия Божия, а остальное все приложится вам.

— Ты не искал Царствия Божия, — заметил Государь, — а потому недостоин и царского приложения.

С этими словами он вышел, отдал деньги на бедных села и уехал, оставив смотрителя в полном смущении. (1)

Император Александр I, принимая, проездом через какой-то губернский город, тамошних помещиков, между прочим у одного из них спросил:

— Как ваша фамилия?

— В деревне осталась. Ваше Величество. — отвечал тот, решив, что его спрашивают о семействе. (6)

Раз Император Александр, выходя из Зимнего дворца, встретил на подъезде молодую девушку из простого звания, которая бросилась перед ним на колени.

— Что вам угодно? — спросил ее Государь.

— Ах, Ваше Величество. — отвечала она, — мне предстоит случай выйти замуж, но у меня нет никакого состояния. Будьте милостивы, дайте мне приданое.

Государь не мог не улыбнуться и сказал:

— Послушайте, мое дитя: если все бедные петербургские девушки будут просить у меня приданого, то где же я возьму для этого денег?

Однако он записал фамилию наивной просительницы и на другой день послал ей пятьдесят рублей. (1)

В 1824 году Император Александр приехал в Пензу для смотра 2-го армейского корпуса и прожил в этом городе около недели. Каждый день Государь отправлялся к войскам в шесть часов утра и возвращался во втором часу пополудни; в промежуток до обеда он осматривал город, присутственные места, заведения приказа общественного призрения, подробно расспрашивал о нравственности народа, о течении судебных дел, о состоянии земледелия, промышленности, торговли в губернии, о средствах к улучшению той или другой отрасли администрации.

Государь был очень доволен, в особенности маневрами, которые шли превосходно. Однажды он вернулся из лагеря веселый, но крайне утомленный. Пензенский губернатор Лубяновский, ожидавший его, по обыкновению, в приемной, решился заметить ему это и сказал, что Империя должна сетовать на Его Величество.

— За что? — спросил Государь.

— Не изволите беречь себя.

— Хочешь сказать, что я устал? Нельзя смотреть на войска наши без удовольствия: люди добрые, верные и отлично образованы, немало и славы мы ими добыли. Славы для России довольно, больше не нужно. Ошибется, кто больше пожелает. Но когда подумаю, как мало еще сделано внутри государства, то эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря. От этого и устаю. (1)

Однажды в Таганроге, во время пребывания своего там незадолго до кончины. Император Александр шел по улице и встретил совершенно пьяного гарнизонного офицера, шатавшегося из стороны в сторону и никак не попадавшего на тротуар. Государь подошел к нему и сказал:

— Где ты живешь? Пойдем, я доведу тебя, а то если тебя встретит Дибич (начальник Главного штаба) в этом положении, тебе достанется, — он престрогий.

С этими словами Государь взял его под руку и повел в первый переулок. Разумеется, пьяный офицер, узнав Императора, тотчас протрезвился. (1)

В царствование Государя Александра Павловича внимание полицейских привлек один человек, изо дня в день с утра до вечера проводивший время у памятника Петру I.

Сперва за ним просто следили, но, наконец, городовой подошел справиться, что же ему нужно у памятника.

Ответ был таков:

— Нравится мне здесь, и разве я кому-нибудь мешаю?

Действительно, он никому не мешал, и его оставили в покое, но ненадолго. Дни проходили за днями, а странный господин являлся спозаранку и покидал свой пост только с наступлением ночи. Низшее полицейское начальство доложило высшему, и обер-полицмейстер вызвал еврея к себе.

— Что вам нужно у памятника Петра Великого? Зачем вы проводите подле него все дни?

Ответ был прежний:

— Разве я кому-нибудь мешаю?..

Опять решили, что бедолага никому не мешает, и отпустили его с миром.

А упрямец продолжал посещать площадь и не сводил глаз с памятника.

Прошла неделя, другая — и обер-полицмейстер решил доложить о странном человеке генерал-губернатору.

Доложил и привел.

Что тебе нужно у памятника? — спрашивает генерал-губернатор.

— Дело есть! — к удивлению всех объявил тот.

— Какое дело, говори.

— Сказать не могу: это моя тайна, которую я открою только Царю!

— Только Царю? — удивился генерал-губернатор. — А уверен ли ты в том, что эта тайна заслуживает внимания Государя?

— Нет, не уверен, но что бы ни было, тайну свою я открою только Царю.

Прошло несколько дней после этой беседы, и странного человека вызвали во дворец.

— Это ты каждый день стоишь у памятника Петру? — спросил Государь.

— Я, Ваше Величество.

— Что же заставляет тебя проводить там целые дни? — продолжал вопросы Государь.

— Величие и мудрость Петра Великого, которые сказываются даже в самой статуе его.

— Да ну?! И как же можно понять мудрость по статуе?

— Простите меня. Государь, я скажу, что чувствую: меня удивляет статуя мудрого Петра потому, что, указывая одной рукой на Сенат, он другою указывает на Неву и этим как бы говорит: у кого есть дело в Сенате — тот лучше бросься в воду!

Государь, видимо разгневанный, велел посетителю удалиться. Но через неделю дело странного господина в Сенате было решено, и притом в его пользу. (6)

В 1812 году императорские драгоценности отправляемы были в Олонецкую губернию. Императрица Елизавета Алексеевна на вопрос, не прикажет ли чего о своих бриллиантах, отвечала: «На что мне они, если Александр лишится короны!» (5)

Александр, находясь при победоносной армии на Рейне, пожелал вызвать к себе супругу и писал о том к матери. Вдовствующая Императрица вручает ей письмо присланное, а другое собственное. «К чему, — в слезах отвечала Елизавета, — довольно одного слова». (5)

Под Бородино генералы наперерыв друг перед другом становились на местах, где преимущественно пировала смерть. Завидя Барклая де Толли там, где ложилось множество ядер. Милорадович сказал: «Барклай хочет меня удивить!» Поехал еще далее, под перекрестные выстрелы французских батарей, и велел себе подать завтрак. (1)

В 1816 году Государь Александр Павлович пожаловал Милорадовичу 300 000 на уплату его долгов, о чем высочайшее повеление министру финансов должен был объявить граф Аракчеев. Но он, не любя делать добро, медлил исполнением. Милорадович лично приехал к нему просить об ускорении этого дела. Аракчеев, выслушав просьбу, сказал ему:

— Вот то-то, граф. Государь наш очень добр и слишком помногу раздает денег.

— Это вы оттого так рассуждаете, — отвечал Милорадович. — что, сидя дома, только льете пули, а ваше сиятельство заговорили бы иначе, если бы по нашему встречали их в поле.

Известно, что граф Аракчеев не славился храбростью. (1)

Два артельщика одного гвардейского полка были посланы разменять довольно значительную сумму денег ассигнациями на мелочь, нужную для раздачи солдатам жалованья. Артельщики имели несчастье обронить вверенную им сумму, они были в отчаянии, зная ответственность, ожидающую их за эту потерю. Наконец одному из них пришла в голову мысль — идти к графу Милорадовичу как их корпусному командиру, рассказать ему свою беду и просить о пособии. Вздумано и сделано. Граф принял их очень милостиво и, выслушав просьбу и потрепав одного из них по плечу, сказал:

— Спасибо, братцы, за доверенность, вот вам деньги, ступайте с Богом.

— Еще одна просьба, ваше сиятельство!

— Какая?

— Не погубите нас, не рассказывайте об этом никому.

— Хорошо, хорошо, — сказал, засмеявшись, граф, — даю честное слово, что не выдам вас.

Впоследствии, уже спустя несколько лет, артельщики рассказывали это происшествие. (1)

Однажды граф Остерман-Толстой повел Милорадовича в верхний этаж своего дома, чтобы показать ему делаемые там великолепные перемены.

— Бог мой, как это хорошо! — сказал Милорадович, осматривая вновь отделанные комнаты.

— А знаете ли? — прибавил он, смеясь. — Я отделываю тоже и убираю как можно лучше комнаты в доме, только в казенном, где содержатся за долги, тут много эгоизма с моей стороны: неравно придется мне самому сидеть в этом доме!

Действительно, этот рыцарь без страха и упрека, отличавшийся подобно многим генералам того времени своею оригинальностью, щедро даривший своим солдатам колонны неприятельские и так же щедро рассыпавший деньги, — прибавить надобно — много на добро, — всегда был в неоплатных долгах. (1)

Обер-егермейстер В. И. Левашев был страстный игрок и проводил целые ночи за картами, выигрывая огромные суммы.

Император Александр, вскоре по вступлении своем на престол, издал Указ «Об истреблении непозволительных карточных игр», где, между прочим, было сказано, «что толпа безчисленных хищников, с хладнокровием обдумав разорение целых фамилий, одним ударом исторгает из рук неопытных юношей достояние предков, веками службы и трудов уготованное». На этом основании всех уличенных в азартных играх было велено брать, без различия мест и лиц, под стражу и отсылать к суду.

Несмотря на такой строгий указ. Левашев не изменил своего образа жизни и продолжал играть ва-банк. Это дошло до сведения Государя, который, встретив Левашева, сказал ему:

— Я слышал, что ты играешь в азартные игры?

— Играю, Государь. — отвечал Левашев.

— Да разве ты не читал указа, данного мною против игроков?

— Читал, Ваше Величество. — возразил Левашев, — но этот указ до меня не относится: он обнародован в предостережение «неопытных юношей», а самому младшему из играющих со мною — пятьдесят лет. (1)

Знаменитый атаман граф М. И. Платов вывез в 1814 году из Лондона, куда он ездил в свите Императора Александра, молодую англичанку в качестве компаньонки. Д. В. Давыдов выразил ему удивление, что, не зная по-английски, он сделал такой выбор.

— Я скажу тебе, братец, — отвечал Платов. — что это совсем не для «хфизики», а больше для «морали». Она — добрейшая душа и девка благонравная, а к тому же такая белая и дородная, что ни дать ни взять «ярославская баба». (1)

Обер-камергер А. Л. Нарышкин отличался замечательною находчивостью, игривостью ума и острыми каламбурами при строгом соблюдении всей важности знатного барина, никогда не опускавшегося до шутовства. В свое время он был живым, неистощимым сборником всего острого, умного и колкого, из которого черпали остроумцы всех слоев петербургского общества. Безпощадного языка его все боялись, а между тем не было ни одного человека, который бы его ненавидел. Имея огромное состояние, Нарышкин имел еще более долгов и постоянно нуждался в деньгах, потому что при своем чисто русском хлебосольстве и роскошной жизни был добр, щедр и помогал каждому, кто только прибегал к его помощи и покровительству.

Мы приведем здесь те немногие из безчисленных острот Нарышкина, которые дошли до нас. К сожалению, большая часть их произносились на французском языке и непереводимы на русский.

Когда принц Прусский гостил в Петербурге, шел безпрерывный дождь. Император Александр изъявил по этому поводу свое сожаление.

— По крайней мере принц не скажет, что Ваше Величество его сухо приняли, — заметил Нарышкин. (1)

— Он живет открыто. — отозвался Император об одном вельможе, который давал великолепные балы в Петербурге.

— Точно так, Ваше Величество, у него два дома в Москве — без крыш, — отвечал Нарышкин. (1)

Один престарелый министр жаловался Нарышкину на каменную болезнь, от которой боялся умереть.

— Нечего бояться. — сказал ему Нарышкин, — деревянное строение на каменном фундаменте долго живет. (1)

Министр финансов Гурьев хвалился в присутствии Александра Львовича сожжением значительного количества ассигнаций.

— Напрасно хвалитесь. — возразил Нарышкин — они, как феникс, возродятся из пепла. (1)

— Отчего ты такой скучный? — спросил однажды Император Александра Нарышкина при закладке военного корабля.

— Да чему же веселиться. Ваше Величество, — отвечал Нарышкин. — Вы закладываете в первый раз, а я каждый день то в банк, то в ломбард. (1)

— Отчего ты так поздно приехал ко мне? — спросил его раз Император.

— Без вины виноват, Ваше Величество, — отвечал Нарышкин, — камердинер не понял моих слов: я приказал ему заложить карету, выхожу — кареты нет. Приказываю подавать — он подает мне пук ассигнаций. Надобно было послать за извозчиком. (1)

В войну с французами сын Нарышкина, служивший в армии генерал-майором, получил от главнокомандующего поручение удержать какую-то позицию.

— Я боюсь за твоего сына, — сказал Государь Александру Львовичу. — он занимает важное место.

— Не безпокойтесь. Ваше Величество, — возразил Нарышкин, — мой сын в меня: что займет, того не отдаст. (1)

Получив вместе с прочими дворянами бронзовую медаль в память Отечественной войны 1812 года, Нарышкин воскликнул:

— Никогда не расстанусь я с этой наградой: она для меня безценна — ее нельзя ни продать, ни заложить. (1)

— Отчего, — спросил кто-то Нарышкина, — ваша шляпа так скоро изнашивается?

— Оттого, что я сохраняю ее под рукой, а вы на болване. (1)

Говорят, что Нарышкин, умирая, произнес:

— Первый раз я отдаю долг Природе! (1)

Нарышкин не любил государственного канцлера графа Румянцева и часто острил над ним. Румянцев до конца жизни носил прическу с косичкой. «Вот уж подлинно можно сказать. — говорил Нарышкин, — что нашла коса на камень». (1)

На берегу Рейна предложили Нарышкину взойти на гору, чтобы полюбоваться окрестными живописными садами.

— Покорнейше благодарю, — отвечал он, — с горами обращаюсь всегда, как с дамами, — пребываю у их ног. (1)

Однажды в 1815 году, за обедом, граф Аракчеев предложил Государю учредить, в воспоминание чрезвычайных событий того времени, новый орден с пенсионом или присоединить пенсионы к орденам Святого Георгия и Владимира и назначить пенсионы эти тем, кто отличился или был изувечен в последних походах.

— Но где мы возьмем денег? — спросил Император.

— Я об этом думал, — отвечал Аракчеев, — полагаю обратить на сей предмет в казну имения тех поляков, которые служили в 1812 году Наполеону и, невзирая на дарованное им прощение, не возвратились в Россию, как, например, князей Радзивилов.

— То есть конфисковать их?

— Так точно, — отвечал Аракчеев.

— Я конфискаций не люблю. — возразил Император. — ежели возьмем пенсион для предлагаемых тобою орденов с конфискованных имений, то пенсионы сии будут заквашены слезами.

Разумеется, после этих слов Аракчеев уже не возобновлял своего предложения. (1)

Чтец графа Аракчеева был очень бедный дворянин. Когда сыну его, будущему любимцу Императоров Павла и Александра, исполнилось тринадцать лет, он повез его в Петербург определить в кадетский корпус.

Приехав в столицу. Аракчеевы остановились в Ямской, на постоялом дворе, наняли угол за перегородкой, отыскали писца, который на гербовом двухкопеечном листе написал им просьбу, и, отслужив молебен, отправились в корпус, находящийся на Петербургской стороне. В канцелярии их встретил довольно приветливо какой-то чиновник и рекомендовал писца, но узнав, что просьба уже написана, нахмурился и сказал, что теперь уже поздно и чтоб они приходили завтра.

Почти две недели сряду Аракчеевы ходили в корпус, пока добились, что просьба их была принята. После этого они каждый день являлись на лестнице директора корпуса, генерала Мелиссино, чтобы безмолвно поклониться ему и напомнить о себе. Прошло более полугода пребывания их в Петербурге, и над ними собралась беда: деньги, привезенные из деревни, таяли, для уменьшения расходов Аракчеевы стали есть только раз в день, но вскоре были издержаны и последние копейки, а настойчивое появление их в передней Мелиссино все оставалось безплодным. Чтобы существовать, Аракчеевы принялись продавать зимнее платье. В это время они услышали, что митрополит Гавриил раздает помощь бедным. Принуждаемые крайностью, они решились обратиться к милостыне и отправились в Лавру. Преосвященному доложили, что дворянин желает его видеть. Он позвал просителей, выслушал рассказ о несчастном их положении и велел казначею дать им рубль серебром.

Выйдя на улицу, старик Аракчеев сжал рубль, поднес его к глазам и горько зарыдал, сын, глядя на него, также плакал. Этим рублем они прожили десять дней.

Наконец и эти последние деньги были израсходованы.

Стоя на директорской лестнице, Аракчеевы со стесненным сердцем ждали опять выхода Мелиссино. Отчаяние придало бодрости сыну: когда директор появился, молодой Аракчеев подошел к нему и со слезами, прерывающимся голосом, сказал:

— Ваше превосходительство… примите меня в кадеты… нам придется умереть с голоду… мы ждать более не можем. Вечно буду вам благодарен и вечно буду молиться за вас Богу!..

Рыдания мальчика, слезы на глазах отца остановили на этот раз Мелиссино. Он спросил, как их фамилия и когда подана просьба. Получив ответ, директор вернулся в покои и скоро вынес просьбу с отметкой, что она исполнена. Аракчеев кинулся целовать его руку, но Мелиссино поспешно сел в карету и уехал.

В этот счастливый день Аракчеевы с утра ничего не ели. По выходе из корпуса они завернули в первую церковь, и так как не на что было поставить свечку, то поблагодарили Бога земными поклонами. (1)

Доклады и представления военных лиц происходили у Аракчеева очень рано, чуть ли не в шестом или в седьмом часу утра. Однажды представляется ему приехавший из армии молодой офицер, совершенно пьяный, так что едва держался на ногах и не мог выговорить ни слова. Аракчеев тотчас же приказал арестовать его и свести на гауптвахту. В течение дня Аракчеев призывает к себе адъютанта своего, князя И. Долгорукова, и говорит ему:

— Знаешь ли? У меня не выходит из головы этот молодой пьяный офицер: как мог он напиться так рано, и еще перед тем, чтобы явиться ко мне! Тут что-нибудь да кроется. Потрудись съездить на гауптвахту и постарайся разведать, что это значит?

Молодой офицер, уже отрезвившийся, говорит Долгорукову:

— Меня в полку напугали страхом, который наводит граф Аракчеев, когда представляются ему, уверяли, что при малейшей оплошности могу погубить свою карьеру на всю жизнь, и я, который никогда не пил водки, для придачи себе бодрости выпил залпом несколько рюмок. На воздухе меня разобрало, и я явился к графу в таком несчастном положении. Спасите меня, если можно!

Долгоруков возвратился к Аракчееву и все ему рассказал. Офицера приказано было немедленно выпустить с гауптвахты и пригласить на обед к графу на завтрашний день. Разумеется, офицер явился в назначенный час в полном порядке. Аракчеев обошелся с ним очень ласково и, отпуская после обеда, сказал ему:

— Возвратись в свой полк и скажи товарищам своим, что Аракчеев не так страшен, как они думают. (1)

Однажды Аракчеев пригласил к себе обедать между прочими двух адъютантов своих, Жиркевича и Козлянинова, из которых последний был накануне дежурным. В продолжение обеда Аракчеев был необыкновенно весел, а в конце подозвал камердинера и на ухо сказал ему какое-то приказание. Тот вышел, тотчас же вернулся и подал графу какую-то записку.

— Послушайте, господа. — сказал Аракчеев, обращаясь к присутствующим, которых было человек десять. «Высочайший приказ. Такого-то числа и месяца. Пароль такой-то. Завтрашнего числа развод в 11 часов. Подписано: адъютант Козлянинов». Тут ничего нет особенного, кажется. — продолжал граф. — а вот где начинается редкость так редкость: «Любезный Синица! (Так звали первого камердинера Аракчеева.) Если графа нет дома, то положи ему приказ на стол, а если он дома, то уведомь меня немедленно, но отнюдь не говори, что я уходил с дежурства». Тут недостает несколько слов, — продолжал граф, — вероятно, «твой верный друг» или «ваш покорнейший слуга», а подписано, посмотрите сами. «М. Козлянинов».

С этими словами он передал записку, чтоб она обошла кругом стола.

— Вот, господа, какие окружают меня люди, что собственный адъютант учит плута-слугу моего меня обманывать и подписывает свое имя. Впрочем, это замечание я не обращаю к вам, г. Козлянинов, — вы более не адъютант мой. (1)

Раз, в приемный день Аракчеева, явившиеся к нему для представления генералы и другие важные лица с удивлением увидели на дверях кабинета, выходивших в приемную, прибитый лист бумаги, на котором крупными буквами было написано следующее:

«Я, Влас Власов, камердинер графа Алексея Андреевича, сим сознаюсь, что в день Нового года ходил с поздравлением ко многим господам, и они пожаловали мне в виде подарков…» Тут значилось поименно, кто и сколько дал денег Васильеву, а затем он изъявлял свое раскаяние и обещался впредь не отлучаться за милостыней! (1)

О военных поселениях у Аракчеева служил майор Ефимов, выслужившийся из фельдфебелей. Он отличался необыкновенной исполнительностью, строгостью и знанием фронтовой службы, вследствие чего пользовался особенным расположением не только Аракчеева, но и Императора Александра Павловича. Как-то во время инспекторского смотра нижние чины командуемой Ефимовым поселенной роты принесли на него жалобу в том, что он удерживает в свою пользу их деньги и пользуется многими незаконными поборами. Аракчеев отдал Ефимова под суд и, когда дело было ему представлено на рассмотрение, положил следующую конфирмацию: «По Высочайшему повелению, имени моего полка майор Ефимов лишается чинов, орденов и записывается в рядовые в тот же полк графа Аракчеева».

Через несколько месяцев Государь делал смотр поселенным войскам. Аракчеев остановил его у первого батальона, где на фланге стоял Ефимов, и, указывая на последнего, спросил:

— Знаете ли, Государь, этого гренадера?

— Нет, — отвечал Государь.

— Это ваш бывший любимец, Ефимов, — сказал Аракчеев.

Государь заметил, что граф поступил с ним слишком жестоко, но Аракчеев, возвыся голос, громко проговорил:

— Кто не умел дорожить Высочайшим вниманием и милостью Царя, тот не заслуживает никакой жалости. (1)

Московский генерал-губернатор, генерал-поручик граф Ф. А. Остерман, человек замечательного ума и образования, отличался необыкновенной рассеянностью, особенно под старость.

Садясь иногда в кресло и принимая его за карету. Остерман приказывал везти себя в Сенат, за обедом плевал в тарелку своего соседа или чесал у него ногу, принимая ее за свою собственную, подбирал к себе края белого платья сидевших возле него дам, воображая, что поднимает свою салфетку, забывая надеть шляпу, гулял по городу с открытой головой или приезжал в гости в расстегнутом платье, приводя в стыд прекрасный пол. Часто вместо духов притирался чернилами и в таком виде являлся в приемный зал к ожидавшим его просителям, выходил на улице из кареты и более часу неподвижно стоял около какого-нибудь дома, уверяя лакея, «что не кончил еще своего занятия», между тем как из желоба капали дождевые капли, вступал с кем-либо в любопытный ученый разговор и, не окончив его, мгновенно засыпал, представлял Императрице вместо служебных рапортов счета, поданные ему сапожником или портным, и т. п.

Раз правитель канцелярии поднес ему для подписи какую-то бумагу. Остерман взял перо, задумался, начал тереть себе лоб, не выводя ни одной черты, наконец вскочил со стула и в нетерпении закричал правителю канцелярии:

— Однако ж, черт возьми, скажи мне, пожалуйста, кто я такой и как меня зовут! (1)

В 1812 году П. Х. Обольянинов, бывший при Императоре Павле генерал-прокурором и затем живший в отставке в Москве, был избран московским дворянством в число членов комитета, который был учрежден тогда для сбора и вооружения ополчения. Император Александр, прибыв из армии в Москву и принимая дворян, сказал Обольянинову:

— Я рад, Петр Хрисанфович, что вижу вас опять на службе.

— Я и не оставлял ее. — отвечал бывший генерал-прокурор.

— Как? — спросил Государь.

— Дворянин, — продолжал Обольянинов. — который управляет крестьянами и заботится о них, служит Государю и Отечеству. (1)