История Сепфоры, жены Моисея

Беглец

Хореб молчал и в этот день, и в следующие дни. Сепфора долго не могла забыть свой сон. Он остался в ней, словно яд.

Шли месяцы. Сепфора страшилась наступления ночи. Не двигаясь лежала она на своем ложе с открытыми глазами, не осмеливаясь провести языком по губам, словно боясь ощутить на них вкус незнакомых губ. Она подумала было открыться своему отцу Иофару. Кто сможет дать ей лучший совет, чем мудрец царей Мадиана? Кто любил ее больше, чем он, и кто мог лучше понять ее смятение и тревогу?

Но она молчала. Она боялась обнаружить свою слабость, показаться слишком ребячливой, как другие женщины, которые больше слушают свое сердце и не верят глазам. Он так гордился ею, что ей хотелось быть сильной, умной и верной всему тому, чему он ее научил.

Постепенно воспоминания о сне стали стираться, лицо Египтянина теряло отчетливость. Прошло несколько месяцев, и она совсем перестала вспоминать свой сон. Однажды утром Иофар сказал своим дочерям, что назавтра у них будет гость, молодой Реба, сын царя Шеба.

— Он едет, чтобы посоветоваться со мной. Будет здесь к вечеру. Мы встретим его с почетом, как он того заслуживает.

Новость вызвала смех и шушуканье всех женщин в доме. Дочери Иофара и служанки знали, что им предстоит. Вот уже год, как красавец Реба каждый месяц приезжал к Иофару за советом.

Начались приготовления к завтрашнему пиру. Пока одни готовили еду, другие ставили шатер для приема, третьи отбирали ковры и подушки, чтобы разложить их во дворе. Сефоба, старшая из дочерей Иофара, еще живших в отцовском доме, сказала с присущей ей прямотой то, о чем думала каждая из них:

— Реба уже получил больше советов, чем нужно человеку на всю жизнь. Не иначе как его красивая рожица скрывает самую большую глупость, которую Хореб дал человеку. Он хочет увериться в том, что все еще по вкусу нашей дорогой Орме и что наш отец, приняв его терпение за мудрость, согласится сделать его своим зятем!

— Мы знаем, почему он приезжает, — признала Орма, пожав плечами. — Но зачем он все время приезжает? Мне это надоело. Все будет как всегда. Реба сядет перед нашим отцом, проведет полночи в болтовне за вином и уедет, так и не решившись ничего сказать.

— Действительно, почему, — прошептала Сефоба, притворяясь, что задумалась. — Может быть, он считает тебя недостаточно красивой?

Орма нахмурилась, поняв, что сестра подтрунивает над ней. Сефоба расхохоталась, довольная своей шуткой. Сепфора, почувствовав приближение обычной ссоры между сестрами, погладила Орму по голове, но та вместо благодарности ударила ее по руке. Трудно было представить более непохожих сестер, чем Орма и Сефоба, хотя их и родила одна мать. Небольшого роста, пухлая, чувственная и полная нежности, Сефоба не отличалась особой привлекательностью. Ее улыбка выдавала простоту и прямоту ее мыслей и чувств. Ей можно было доверить все, и Сепфора часто поверяла ей то, что не осмеливалась сказать никому другому. Зато Орма была прекрасна, как звезда, которая продолжает сиять и после восхода солнца. В доме Иофара, а может быть, даже во всем Мадиане не было женщины прекраснее Ормы. И не было другой женщины, столь гордившейся этим даром Хореба.

Бесчисленные поклонники писали длинные поэмы о блеске ее глаз, о прелести ее губ, о грации ее гибкой шеи. Песни пастухов, не называя имени Ормы, прославляли ее грудь и бедра, сравнивая их со сказочными фруктами, с неведомыми животными, с чарами богинь. Орма с упоением вкушала эти славословия, но еще ни одному мужчине не удалось вызвать в ней внимание, которое превосходило бы ее внимание к самой себе. Иофар приходил в отчаяние оттого, что ничто не интересовало Орму, кроме платьев, косметики и драгоценностей, словно это были самые большие ценности в мире. Она не была готова стать женой и матерью. Несмотря на всю любовь к своей младшей дочери, Иофар, который никогда не терял самообладания, иной раз не мог удержаться от суровых слов:

— Орма словно ветер в пустыне, — гневался он, обращаясь к Сепфоре, — который дует то в одну сторону, то в другую, наполняя шары, которые затем сам рвет в клочья. Ее разум похож на пустой сундук, в котором не осаждается даже пыль памяти! Она, несомненно, становится все красивее. Она драгоценность, которой Хореб в своем гневе желает подвергнуть меня испытаниям, которую он хочет превратить в мое бремя.

На что Сепфора мягко возражала:

— Ты слишком суров с ней, отец. Орма знает, чего она хочет, она независима и еще слишком молода.

— Она на три года старше тебя, — отвечал Иофар, — пора бы ей уже меньше думать об увядании и начать плодоносить.

И действительно, женихов у нее было предостаточно. Однако Иофар, пообещав Орме, что не выберет ей супруга без ее согласия, ждал ее решения, как и претенденты на ее руку. А по всей стране Мадиана слагались новые песни о том, что красавица Орма, дочь мудрого Иофара, рождена для того, чтобы разбивать самые стойкие сердца, и что скоро Хореб превратит эту девственницу в прекрасную скалу, и один только ветер будет ласкать ее. И тогда Реба решил принять вызов и склониться перед ним с нетерпением полководца перед битвой. Никто не сомневался в том, что подобная твердость должна быть вознаграждена.

— В этот раз, сестренка, — сказала Сефоба, — ты должна будешь принять решение.

— А почему?

— Потому что Реба заслужил это!

— Не больше, чем любой другой.

— Кому же ты отдашь предпочтение? — не шутя вспылила Сефоба. — У него есть все, чтобы понравиться.

— Да, чтобы понравиться обыкновенной женщине.

— Чтобы понравиться тебе, принцесса. Ты ищешь человека, достойного твоей красоты? Спроси у всех, у старых и у молодых. Реба — самый прекрасный мужчина из всех, его хочется осыпать ласками. Он высок и тонок, у него кожа цвета свежего финика и упругие ягодицы!

— Это правда, — согласилась Орма с усмешкой.

— Ты хочешь могущественного и богатого мужа? — продолжала Сефоба. — Он скоро станет царем вместо своего отца. Ему будут принадлежать самые плодородные пастбища и такие богатые и длинные караваны, что над ними никогда не будет заходить солнце. У тебя будет столько слуг, сколько дней в году, он оденет тебя в золото и шелка Востока.

— За кого ты меня принимаешь? Стать женой человека только потому, что у него богатые караваны? Какая скука!

— Говорят, что Реба может усидеть на горбу верблюда целую неделю. Знаешь ли ты, что это означает?

— Я не верблюдица, и я не нуждаюсь, как ты, в том, чтобы на мне каждую ночь скакали, издавая вопли, которые мешают спать другим!

Круглые щеки Сефобы зарделись:

— Это потому, что ты еще не изведала этого!

Все вокруг смеялись так громко, что она осмелев добавила:

— Это правда, когда мой супруг не бегает целыми днями за стадами, он каждую ночь наслаждается мною! У меня не такое сухое сердце, как у Ормы, и я счастлива, что могу ублажить его. А это, — засмеялась Сефоба, — труднее, чем разжигать огонь для лепешек!

— Время идет, — мягко вмешалась Сепфора после того, как все успокоились. — Ты уже оттолкнула всех, моя дорогая Орма, всех, кто желал стать твоим супругом. Если ты оттолкнешь и Реба, кто осмелится надеяться на твою благосклонность?

Орма удивленно взглянула на нее, и упрямая гримаса сморщила ее хорошенький носик:

— Если Реба опять приезжает только для того, чтобы болтать с нашим отцом, и опять не осмелится признаться в своих чувствах, то завтра я останусь в своей комнате. Он меня даже не увидит.

— Но ведь ты знаешь, почему Реба не просит у нашего отца твоей руки! Он боится твоего отказа. Он горд. Твое молчание оскорбляет его. Может быть, это будет его последний приезд…

— Ты скажешь ему, что я больна, — перебила Орма. — Ты будешь грустной и очень встревоженной, он тебе поверит…

— Нет, я ничего не скажу, — возмутилась Сепфора. — И уж, конечно, не буду лгать.

— Но это не будет ложью! Я действительно заболею. Вот увидишь.

— Хватит! — вскричала Сефоба. — Мы все заранее знаем, что произойдет! Ты накрасишься, напомадишься, будешь блистать, как всегда, ты будешь прекраснее богини. Реба не будет смотреть ни на кого, кроме тебя. Он даже не сможет закрыть рот, чтобы прожевать лакомства, которые мы приготовим. Грустно быть твоей сестрой. Самые прекрасные и самые гордые мужчины в твоем присутствии становятся глупцами!

Служанки, которые внимательно слушали перепалку между сестрами, прыснули со смеху, и Орма расхохоталась вместе с ними. Сепфора встала и решительно велела сестрам вести овец на водопой:

— Сегодня наш день, мы уже опаздываем. За делом мы забудем мужей и настоящих, и будущих.

Колодец Ирмны находился в часе пути от двора Иофара. Вдали возвышалась могучая, покрытая застывшей лавой гора бога Хореба, в которой отражалось вечернее солнце. У подножья горы, между складками и извилинами красных скал, до самого моря простирались равнины, покрытые короткой зимней травой. Такова была страна Мадиан, обширная, суровая и ласковая, покрытая горелым вулканическим песком и пылью, в которых, словно лодки в горячем масле пустынь, колыхались оазисы и колодцы — источники жизни, наполненные чудодейственной водой, были обычным местом сборищ.

Раз в семь дней кочевники, разбивавшие свои палатки в двух-трех часах пути от колодца, владельцы садов, скота и кирпичных домов пользовались правом наполнять у колодца Ирмны свои бурдюки, а когда солнце смещало тени на шесть локтей, они приводили на водопой свои большие и маленькие стада.

Лето близилось к концу, и мужчины двора Иофара уже ушли вместе со стадами в страну Моаб, где они продавали крупный скот и оружие, выкованное кузнецами Иофара. Во время отсутствия мужчин, которые возвращались только к зиме, женщины водили на водопой оставшуюся скотину. Сепфора и ее сестры с привычной легкостью подгоняли стадо по дороге, клубившейся облаками пыли под копытами овец.

Когда вдали показался стрела колодезного журавля, дочери Иофара заметили стадо длиннорогих коров, столпившееся вокруг водопоя.

— Эй, они пьют нашу воду! — закричала Сефоба нахмурившись. — Чей это скот?

Тут они увидели четырех мужчин, сновавших между коровами с палками в руках. Лица их были покрыты сбившимися в клочья бородами, одеты они были в старые, залатанные, изъеденные пылью туники. Они остановились в начале дороги и воткнули в землю свои палки. Орма и Сефоба замерли, оставив на произвол судьбы своих овец. Сепфора, шедшая позади стада, подошла к ним и, заслонившись от солнца ладонью, старалась рассмотреть, что происходит.

— Это сыновья Уссенека, — сказала она, — я узнаю старшего, вон того, с кожаным ремешком на шее.

— Да, но сегодня не их день, — возмутилась Орма, — им придется убраться отсюда.

— Похоже, они так не считают, — заметила Сефоба.

— Считают или не считают, но сегодня не их день, и им придется уйти! — нервно сказала Орма.

Овцы почуяли близость воды, и их уже невозможно было остановить. Блея и расталкивая друг друга, они затрусили к колодцу. Сепфора схватила Сефобу за руку.

— Меньше одной луны назад наш отец вынес решение против Уссенека. Но ни он, ни его сыновья не подчиняются правосудию…

Сефоба нахмурившись повернулась к Сепфоре, словно ожидая дальнейших объяснений, и тут они обе вздрогнули.

— Эй, что вы делаете? Вы что, сошли с ума? — закричала Орма.

С необычайным проворством, издавая хриплые крики, сыновья Уссенека мчались навстречу овцам, разгоняя их палками. Обезумевшие животные стали разбегаться в разные стороны и в мгновение ока рассыпались по склону. Сепфора и Сефоба тщетно пытались собрать овец, но некоторые из них спасались на крутых склонах, рискуя сломать себе шею. За ними, размахивая палками, с гиканьем носились сыновья Уссенека.

Запыхавшаяся Сефоба остановилась. Глаза ее потемнели от гнева и, указывая на рассыпавшееся стадо, она закричала:

— Вы пожалеете о том, что сделали, если хоть одно животное поранится! Мы дочери Иофара, и это его стадо.

Мужчины перестали смеяться.

— Мы знаем, кто вы, — пробормотал тот, в котором Сепфора узнала старшего.

— Тогда вы знаете, что сегодня не ваш день, — резко ответила Орма. — Убирайтесь отсюда и оставьте нас в покое. От вас разит, как от старых козлов!

Оправляя свою тунику, сползшую с плеча, и выражая презрение всем своим видом, Орма подошла к Сепфоре. Не обращая внимания на оскорбления, братья как зачарованные следили за каждым ее движением. Затем один из них сказал:

— Сегодня наш день. И завтра, и послезавтра тоже, если нам так захочется.

— Дикарь! — прошипела Орма. — Ты и сам знаешь, что это не так.

Сепфора положила ей на плечо руку, пытаясь заставить ее замолчать, но тут один из братьев ухмыльнулся:

— Теперь каждый день наш. Так мы решили. Отныне этот колодец принадлежит нам.

У Сефобы вырвался крик ярости. Сепфора сделала несколько шагов вперед.

— Я знаю тебя, сын Уссенека. Мой отец обвинил тебя и твоих братьев в воровстве. Вы украли верблюдицу. Если ты хочешь отомстить, не подпуская нас к колодцу, то ты просто глуп, потому что наказание будет еще суровее.

— Мы не воровали верблюдицу. Она была нашей собственностью! — воскликнул один из братьев.

— А ты кто такая, чернушка, чтобы поучать нас?

— Я дочь Иофара, и я говорю, что ты лжешь.

— Сепфора! — прошептала Сефоба.

Слишком поздно. Потрясая своими палками, трое из братьев оттеснили Сепфору от сестер. Старший сын Уссенека ударил ее в грудь и захохотал:

— Если твой отец и впрямь твой отец, значит, он блудил с черным козлом.

Рука Сепфоры с такой силой опустилась на его щеку, что он пошатнулся. Братья замолчали от удивления. Сепфора хотела воспользоваться их замешательством и бросилась бежать. Но один из братьев оказался быстрее. Он ловко бросил палку, так что она попала меж ног Сепфоры, и она растянулась на земле во весь рост.

Прежде чем она успела подняться, тяжелое, дурно пахнущее потом тело, пышащее ненавистью, навалилось на нее. Грубые пальцы вцепились ей в грудь, разорвали тунику, и чужое колено вдавилось меж ее ног. В голове у нее помутилось, она слышала вопли Сефобы и Ормы. Тошнота поднялась к самому горлу, руки ослабли. Ей казалось, что у мужчины была тысяча рук, его пальцы царапали ей бедра, рот, живот, раздавливали запястья и грудь.

Сепфора закрыла глаза и вдруг услышала хруст, словно раздавили арбуз. Мужчина застонал и завалился набок рядом с ней. На Сепфоре оставался только его запах.

Не осмеливаясь пошевелиться, она прислушивалась к тяжелому дыханию, звукам борьбы и топоту ног.

Затем она услышала крик Сефобы, открыла глаза и увидела, что Сефоба тащит Орму к колодцу. Совсем близко от себя Сепфора увидела старшего сына Уссенека, у которого была разбита щека, изо рта текла кровь, рука же казалась неестественно изогнутой.

Одним прыжком Сепфора вскочила на ноги, собираясь бежать. И тогда она увидела его.

Он стоял перед тремя остальными братьями, держа посох на уровне плеча. Это был не просто пастуший посох, это было настоящее оружие с тяжелым бронзовым наконечником. На нем был плиссированный передник, ноги и грудь были обнажены. У него была белая кожа и длинные кудрявые волосы.

Внезапно его посох пришел в движение и, описав в воздухе широкий круг, с глухим звуком опустился на ноги младшего брата, который, крича от боли, свалился к его ногам. Двое других отскочили назад, но, очевидно, недостаточно быстро, и посох обрушился им на затылки, заставляя упасть на колени.

Незнакомец указал на старшего, лежавшего без сознания, брата и произнес:

— Унесите его.

Его гортанный голос звучал резко, акцент придавал словам странное звучание. Сепфора подумала: «Он из Египта!»

Кончиком посоха неизвестный подтолкнул сыновей Уссенека, которые пытались поднять раненого брата, и так же резко сказал, запинаясь:

— А теперь убирайтесь прочь, или я убью вас.

Сепфора услышала радостные крики сестер, их приближающиеся шаги и свое имя. Но она не могла повернуть голову в их сторону и ответить им. Незнакомец смотрел на нее. Она знала эти глаза. Она узнала выражение этого лица, этого рта, его спокойную уверенность. Она увидела протянутые к ней руки, которые подняли ее, и узнала их, хоть они и не были покрыты золотом. Первый раз после многих и многих лун сон, так взволновавший и смутивший ее, стал явью.

Пастухи исчезли. Сефоба подбежала к сестре, обняла ее и, стараясь соединить разорванные края туники серебряной застежкой, шептала:

— Все кончено! Все кончено! Ты не ранена? О! Да обратит Хореб их в пепел!

Сепфора не отвечала. Она не могла оторвать взгляда от незнакомца, от его белой кожи, горящих глаз и большого рта. Только пробивающаяся бородка отличала его от Египтянина, которого она видела во сне. Рыжеватая, редкая — сквозь нее просвечивала кожа щек — борода человека, привыкшего бриться в отличие от мужчин Мадиана.

Он тоже смотрел на нее, все еще сжимая посох в руках, словно не надеясь на то, что битва окончена. Сепфора подумала, что он, должно быть, уже видел чернокожих людей. Лицо его выражало не удивление, а восхищение. Никто еще не смотрел на нее так, и это смутило ее.

Напряженное молчание нарушила Орма.

— Кто бы ты ни был, мы многим обязаны тебе.

Незнакомец обернулся, словно только что увидел Орму. Сепфора видела, как затрепетали его губы, и незнакомец улыбнулся. Пальцы его наконец разжались и выпустили посох. Плечи распрямились, грудь поднялась. Перед женской красотой он вел себя как все мужчины.

— Кто ты? — тихо спросила Орма, и глаза ее потеплели.

Незнакомец нахмурился и отвернулся от девушки. Он взглянул на переливающиеся всеми цветами холмы, на овец, которые шумно сбегались к водопою, и Сепфора подумала, что этот человек очень одинок.

Незнакомец указал своим посохом в сторону моря:

— Я пришел оттуда. С другого берега моря.

Он запинался на каждом слове и говорил с трудом, словно поднимал тяжелые камни. Орма засмеялась ласковым, чуть ироничным смехом.

— С другого берега моря? Значит, ты пересек море?

— Да.

— Значит, ты пришел из Египта! Я так и подумала.

«Он беглец!» — подумала Сепфора.

Сефоба сложила руки в знак уважения и приветствия.

— Благодарю тебя от всего сердца, незнакомец! Если бы не ты, эти пастухи надругались бы над моей сестрой. А, может быть и над нами.

— А потом они бы убили нас, — добавила Орма.

На незнакомца, казалось, это не произвело особого впечатления. Он взглянул на Сепфору, которая стояла неподвижно, словно статуя.

— Я просто искал колодец, чтобы наполнить флягу, — сказал он, махнув в сторону колодца, возле которого лежала пустая фляга из тонкой кожи.

— Ты путешествуешь один? У тебя нет ни слуг, ни стада? Ты просто искал воду? — спрашивала Орма.

Лицо незнакомца выразило замешательство, и Сефоба поспешила ему на помощь:

— Орма, ты задаешь слишком много вопросов!

Орма смягчила упрек своей самой прекрасной улыбкой и, приблизившись к краю колодца, сообщила, что вода в колодце стоит довольно низко. Сепфора не сомневалась, что она делала все это для того, чтобы привлечь внимание незнакомца, который казался завороженным, словно пчела, которая не могла выбраться из сладкой, лопнувшей на солнце фиги. Орма схватила веревку, на которой висела небольшая кожаная чашка для питья, и обратилась к Сепфоре:

— Выпей воды, Сепфора. Почему ты молчишь? Ты уверена, что все в порядке?

Незнакомец снова взглянул на Сепфору, и она почувствовала, как болят раны на бедрах и на животе, нанесенные сыном Уссенека. Она подошла к Орме, чтобы взять наполненную водой флягу. За ее спиной Сефоба объясняла незнакомцу, что они дочери Иофара, что ее зовут Сефоба, а сестер — Орма и Сепфора и что их отец — мудрец и советник царей Мадиана…

Незнакомец склонил голову.

— Знаешь ли ты хотя бы, что находишься в землях царей Мадиана? — спросила Орма, надув губы.

Сефора хотела было возразить, но незнакомец, казалось, не заметил иронии:

— Нет, я не знаю. Мадиан? Я плохо знаю ваш язык. Я учил его в Египте. Чуть-чуть…

Орма собиралась еще что-то сказать, но незнакомец поднял руку. Рука его была не похожа ни на руку пастуха, ни на руку рыбака, землепашца или человека, который месит глину для кирпичей. Это была рука человека, привыкшего держать оружие, повелевать, отдавать приказы, требовать тишины и внимания.

— Меня зовут Моисей. В Египте это означает: «спасенный из вод».

Он засмеялся и от этого странным образом показался старше. Он бросил быстрый взгляд на Сепфору, словно надеясь, что она наконец заговорит, отметив при этом ее тонкую талию и тонкие бедра, вырисовывавшиеся под туникой, ее твердые груди, не смея, однако, скрестить взгляд с ее блестящими глазами, которые упорно смотрели на него. Указав на стадо овец, он сказал:

— Животные хотят пить. Я помогу вам.

Какое-то мгновение сестры молча и испытующе рассматривали его, не сомневаясь в том, что этот человек был принцем. И беглецом:

Все в нем указывало на человека знатного рода, его нескладность в работе и сила, его тонкие руки и богатый пояс. Он не умел доставать воду из колодца — это было видно из того, как высоко он подхватывал коромысло, как близко держал валик. Когда бурдюки, с которых стекала вода, поднялись вверх, тяжелые, словно мертвый мул, ему пришлось налечь всем своим весом на кедровый брус, чтобы сохранить равновесие и повернуть его в сторону поилки, где толпились блеющие от нетерпения овцы. Сколько бесполезных усилий! Под складками передника напряглись его могучие твердые бедра, мускулы ходили ходуном на плечах под блестящей от пота кожей.

Незнакомец упорствовал, несмотря на свое неумение, или скорее из желания справиться с ним. Наконец, он самостоятельно напоил овец. Ни Сепфора, ни ее сестры не сделали ни малейшего движения, чтобы помочь ему, до тех пор пока кедровый таль, резко освобожденный от тяжести, не распрямился с глухим дрожанием. Плечи Египтянина вздрогнули, он едва не потерял равновесие. Орма рассмеялась звонким смехом, но Сепфора успела подхватить пустую флягу, бившуюся в воздухе. Обернувшись, она увидела, что тонкая рука Ормы лежала на тале, рядом с рукой незнакомца.

— Что ж, овцы напились. Спасибо за помощь. Должно быть, в своей стране ты не привык обращаться с колодезным журавлем.

Моисей отпустил брус и просто сказал:

— Это правда.

Он размял руки, обошел вокруг колодца в поисках своей фляги, чтобы набрать воды.

— Сегодня в доме нашего отца праздник. Он принимает сына царя Шеба, который едет к нему за советом. Отец, несомненно, будет рад поблагодарить тебя за спасение своих дочерей от рук пастухов. Приходи разделить с нами еду, — обратилась Орма к Моисею.

— О да! Прекрасная мысль! Конечно, мы должны отблагодарить тебя. Наш отец будет рад тебе, — шумно поддержала Сефоба.

— Уверяю тебя, у нас самое лучшее пиво и самое лучшее вино во всем Мадиане. Уверяю тебя, — смех Ормы звучал как полет птиц. Египтянин молча смотрел на нее.

— Тебе нечего опасаться. Нет на свете человека добрее нашего отца, — настаивала Сефоба.

— Спасибо, но нет, — ответил Моисей.

— Да, да! — воскликнула Орма. — Я уверена, что тебе негде спать, у тебя, думаю, и шатра нет?

Моисей засмеялся. Волосы его блестели. Хотелось провести пальцами по его щеке и стереть с нее шероховатость пробивавшейся щетины. Моисей вновь указал палкой в сторону моря.

— Не нужен шатер. Там не нужен шатер.

Перекинув через плечо ремешок фляги, он повернулся и, подкидывая свою палку, пошел прочь.

— Эй! — крикнула изумленная Орма. — Пришелец! Моисей! Ты не можешь так уйти!

Он обернулся, переводя взгляд с одной сестры на другую, словно сомневаясь, правильно ли он понял то, что ему говорили, и не было ли угрозы в словах Ормы. Потом он еще раз улыбнулся легкой счастливой улыбкой, сверкнув ровными белыми зубами.

— Это я вас благодарю. За воду. Вы красивые. Все трое. Три дочери мудреца!

Услышав слова «все трое», Сепфора наконец овладела собой и подняла руку в прощальном жесте.

— Ну и ну! — повернулась Орма к Сепфоре. — Это так ты его благодаришь? Он спас тебя, а ты не сказала ни одного слова.

Разочарованная Орма надула губы и повернулась к тропе, по которой в золотистой пыли быстрыми шагами удалялся Моисей.

— Ты могла бы его позвать! Сказать что-нибудь, — продолжала ворчать Орма. — Обычно ты не лезешь за словом в карман.

Сепфора продолжала молчать. Сефоба, вздохнув, взяла ее за руку:

— Как он красив! Настоящий принц.

— Египетский принц, — поддержала ее Орма. — Вы видели его руки?

И, повернувшись к Сепфоре, добавила:

— Ну что? Уж не откусил ли сын Уссенека твой язык?

— Нет.

— О, наконец! Почему же ты молчишь?

— Ты достаточно говорила за меня, — ответила Сепфора.

Сефоба засмеялась, а Орма снисходительно улыбнулась и даже попыталась приладить застежку на разорванной тунике Сепфоры.

— А какая у него одежда! Ты видела его пояс?

— Да.

— Передник у него грязный и потрепанный. Очевидно, за ним некому присмотреть. Но пояс! Я такого в жизни не видела.

— Это правда, — согласилась Сефоба. — Ни одна женщина в Мадиане не умеет ни так ткать, ни так окрашивать ткань.

Сестры тщетно пытались разглядеть Моисея среди серой листвы оливковых деревьев, но его нигде не было видно.

— Может быть, он не принц, — задумчиво протянула Сефоба.

— Он принц, я уверена в этом, — отрезала Орма.

— Может быть. Однако принц или не принц, что он здесь делает?

— Ну-у… — начала было Орма.

— Он скрывается, — сказала Сепфора ровным голосом.

Заинтригованные сестры повернулись к ней, но Сепфора опять замолчала.

— Ты что-то знаешь и не хочешь нам сказать? Может быть, он просто путешествует, — вдруг подозрительно возразила Орма.

— Египетский принц, если он действительно египетский принц, не может путешествовать в одиночку по стране Мадиан. Без слуг, без носильщиков, которые бы несли за ним сундуки и кувшины с водой, без жены и даже без шатра…

— Может быть, он прибыл с караваном?

— Где же он? Начальник каравана должен бы прийти приветствовать нашего отца. Нет, скорее всего этот человек от кого-то скрывается.

— От кого? — спросила Сефоба.

— Не знаю.

— Но такой человек, как он, ничего не боится! — рассердилась Орма.

— Я думаю, что он скрывается. Я не знаю, боится ли он, — поправила себя Сепфора.

— Ты что, уже забыла, как легко он переломал кости сыну Уссенека? Без него…

Орма угрожающе качнула головой. Сепфора промолчала. Сестры, стоявшие у подножия откоса, видели только белую землю, покрытую золотистой пылью, и тропинку, которая терялась в серебре олив и темных скал, нависавших над сияющей голубизной моря.

— Сепфора права, — задумчиво сказала Сефоба, — он беглец. Иначе почему он отказался прийти сегодня вечером в дом нашего отца?

Орма пожала плечами, и все втроем направились к стаду. По очереди сестры набрали воды, чтобы еще раз наполнить поилку. Они поднимали вдвое меньше воды, чем Египтянин, но и усилий прикладывали меньше. Выполняя свою работу, сестры молчали, и каждая из них думала только о странном незнакомце, о его красоте, силе, о его руках, державших таль, о его улыбке и его неожиданном взгляде исподлобья.

Казалось, что эти мысли вызвали тень отчуждения между сестрами. Даже Сефоба, недавно вышедшая замуж, не могла отделаться от мыслей об этом человеке.

Сепфора уже готова была признаться в том, что в прошлую луну она видела во сне, как этот человек, Моисей, спас ей жизнь! Он взял ее на руки и вынес из моря, где она едва не утонула. Но кто бы ее понял? Ведь это был лишь сон.

С другой стороны поилки Орма короткими резкими криками собирала животных, торопя их без особой надобности. Ожесточенное лицо и горящие глаза выдавали ее желание видеть Египтянина у своих ног. Ведь она была самой красивой, самой белокожей — кому же, как не ей, покорить пришельца! Поэтому никто не удивился, когда по пути домой она заявила:

— Мы должны рассказать отцу о том, что произошло у колодца. Он, несомненно, захочет увидеть Египтянина и пошлет кого-нибудь за ним. Пришелец не посмеет отказаться, ему придется прийти.

— Нет! — с такой решительностью воскликнула Сепфора, что ее сестры вздрогнули и на мгновение остановились, оставив овец без присмотра.

— Не надо ничего говорить, — повторила Сепфора мягче.

— Почему? — осторожно спросила Сефоба.

— Наш отец захочет наказать сыновей Уссенека, а это ни к чему.

Орма расхохоталась:

— Надеюсь, что он накажет их кнутом и палкой! И оставит на солнце без глотка воды!

— Их, несомненно, следует проучить, — поддержала сестру Сефоба.

— Их уже проучили, — настаивала Сепфора. — Старший брат, может быть, уже умер. Они хотели показать свою силу, но нашелся человек сильнее, чем они. Зачем доводить их до бешенства, они только отравят пастбища своими криками о мщении…

— Ну вот, Сепфора опять воображает себя нашим отцом! — усмехнулась Орма.

Она откинула шаль на плечо и, покачивая бедрами, пошла вперед:

— Мне все равно, что будет с Уссенеком и его сыновьями. Я думаю о Египтянине. Я расскажу отцу о нем, как только мы придем домой!

— Как же ты глупа!

Голос Сепфоры прозвучал в горячем воздухе, как удар кнута, и в мгновение ока она оказалась перед Ормой:

— Пришелец сказал «нет»! Разве ты не слышала? Его слова ничего не значат для тебя? Ты не хочешь проявить уважение к его желанию?

Орма ждала помощи от Сефобы, это было видно по взгляду, который она обратила к сестре:

— К его желанию? Что ты знаешь о его желаниях? Он просто смутился. И он плохо говорит на нашем языке.

— Он говорит достаточно хорошо, чтобы сказать «да» или «нет», и понимает разницу между этими словами.

— Ну и что? Это нехорошо. Из-за тебя мы ему обязаны…

— Я прекрасно знаю, чем я ему обязана. Не забывай, что сын Уссенека набросился на меня.

— Наш отец должен его поблагодарить.

— Он это сделает, когда будет нужно. Обещаю тебе.

— Он… Ну, Сефоба, скажи же что-нибудь!

— Что сказать? — вздохнула Сефоба. — Сепфора права: он сказал «нет»!

— Но его глаза мне клялись совсем в другом. Я лучше вас умею читать в глазах мужчин.

— Орма, послушай меня…

— Незачем. Я уже все слышала, и я тебе отвечаю, что я все расскажу отцу и никто, даже ты, не сможет мне помешать.

Сепфора с силой схватила Орму за руки, заставляя повернуться к себе.

— Этот человек спас меня от бесчестья. А может быть, от смерти. Я знаю не хуже тебя, чем я ему обязана. Но я знаю, что он не хочет, чтобы его рассматривали, ему не нужны ни нежность, ни воркование. Он плохо говорит на нашем языке, он боится слов, которые он произносит. Он ищет укрытия. Разве ты не заметила, как он исчез только что? Есть только один способ поблагодарить его за помощь оставить его в покое. Неужели ты не способна понять это?

Каждый раз, когда Сепфора поддавалась гневу, ее слова звучали так, словно говорил сам Иофар. Орма поджала губы и опустила голову.

— Дай ему время решить самому, — продолжала Сепфора спокойно, словно говорила с упрямым ребенком. — Орма, пожалуйста, дай ему время! Он не забудет твоей красоты. Да и какой мужчина забудет ее?

Лесть понравилась Орме:

— Откуда ты знаешь? Ты всегда думаешь, что ты все знаешь!

Сефоба приблизилась к ним и обняла сестру за плечи:

— Давай не будем ссориться! Твой принц никуда не денется. Доживем до завтра.

Орма оттолкнула руку сестры:

— У тебя Сепфора всегда права.

Но Сефоба не сдалась и сказала с беззлобной насмешкой:

— И потом, что ты будешь делать сегодня с пришельцем? Ведь ты будешь очень занята. Не забывай про Реба.

— Ах! Опять этот…

— «Ах! Опять этот»! Вот именно, он пересек пустыню, чтобы полюбоваться твоей красотой.

— Мне уже заранее скучно.

— Посмотрим.

Золотые браслеты

Владение Иофара было похоже на небольшую укрепленную крепость. Около двадцати домов из глазурованного кирпича с плоскими крышами стояли по кругу, образуя глухую стену длиной в тысячу локтей. В стене были одни тяжелые ворота из дерева акации с бронзовой отделкой. Ворота открывались на рассвете, что позволяло издалека видеть приближающихся путников.

Окна домов, раскрашенные в голубой, желтый и красный цвет, выходили на большой утрамбованный двор. Во дворе возились слуги, приставленные ухаживать за верблюдами, мулами и ослами, на которых приезжали гости великого жреца, — по животным можно было судить о богатстве и ранге приехавшего. Самые знатные и именитые приезжали даже из самых отдаленных областей всех пяти царств Мадиана, чтобы просить у Иофара совета или обратиться к нему за правосудием. Иофар принимал их в глубине двора на небольшом возвышении, устроенном прямо перед его комнатой, под широким навесом из балок смоковницы, обвитых виноградом.

Сегодня возвышение было в честь Ребы застлано драгоценными пурпурными коврами, привезенными за большие деньги из страны Ханаанской. Вокруг огромных подносов, выточенных из оливкового дерева и покрытых медью, были разбросаны вышитые золотом подушки. На подносах лежали жареные ягнята, начиненные баклажанами, кабачками, молодым луком-пореем и украшенные цветами теребинтового дерева. Кувшины были наполнены вином и пивом, вокруг инкрустированных лазуритом бронзовых кубков лежали горы фруктов.

Музыканты и танцовщицы, одетые в разноцветные туники, в нетерпении ожидали на соседнем возвышении, специально устроенном для сегодняшнего приема. Звуки цимбал и звон колокольчиков усиливали царящее в доме ожидание.

Все происходило так, как предвидела Сефоба, но Сепфора оставалась настороже. Орма была способна проболтаться в любую минуту, но, к счастью, она была слишком заворожена блеском и пышностью, которыми окружил ее сын царя Шеба.

Реба прибыл на белой верблюдице в сопровождении целой когорты слуг, расстеливших посреди двора изумительный дамасский ковер, купленный у аккадских караванщиков. Ребу усадили перед Иофаром. После приличествующих приветствий и благодарностей, вознесенных Хоребу за благополучное путешествие, Реба преподнес старому мудрецу клетки с голубями и горлицами, а перед Ормой поставил ларь из кедрового дерева, украшенный инкрустациями из бронзы и слоновой кости, в котором лежала дивной красоты ткань. Кончиками пальцев служанки развернули ткань, и она словно дымка развевалась в воздухе, переливаясь всеми красками вселенной. Невесомая ткань переходила из рук в руки, и, когда пришла очередь Сепфоры коснуться ткани, Орма спросила, не из Египта ли эта ткань.

У Сепфоры перехватило горло, но Реба, гордый впечатлением, которое произвел его подарок, выпил глоток прохладного вина и ответил, что нет, это чудо было соткано на далеком Востоке. Мужчинами, добавил он, а не женщинами.

Больше никто не упоминал о Египте, и Сепфора с облегчением перевела дух.

Подарок, преподнесенный Ребой, был так ослепителен и дорог — за него, должно быть, было отдано целое стадо прекрасных белых верблюдиц, — что, разложенный у ног Ормы, он, казалось, наконец поколебал ее неприступность, потому что Орма, как того долго ждали ее отец и сестры, опустилась на ковер рядом с Ребой.

Сложив руки на своей прекрасной трепещущей груди, Орма склонила голову и прошептала:

— Добро пожаловать в дом моего отца, Реба. Я рада твоему приезду. Ты мужчина моего сердца. Да благословит Хореб твою судьбу и не обрушит на тебя своего гнева.

Лицо Ребы сияло. Иофар, что с ним случалось редко, зарделся от избытка чувств. Сепфора перехватила взгляд Сефобы, которая многозначительно подмигнула ей. Будет ли благословен сегодняшний вечер? Может быть, завтра Реба, не боясь насмешек, решится наконец попросить руки самой прекрасной из дочерей Иофара?

Однако когда начался пир, Реба, к великому беспокойству хозяев дома, обращался к Орме с рассеянным и даже несколько отчужденным вниманием. Казалось, что он больше всего наслаждался музыкой и беседой с Иофаром. Но, может быть, это была лишь игра или последняя предосторожность?

Постепенно пустели кувшины с вином и пивом, праздник становился все шумнее и веселее. Масляные факелы уже начинали потрескивать. Сефоба вышла танцевать в кругу женщин, не скоро еще ожидавших возвращения своих мужей. Орма кликнула молодых служанок и велела им танцевать перед Ребой. Иофар ограничился улыбкой и прекратил беседу.

После того как танцовщицам удалось привлечь внимание Ребы, появилась Орма, и все увидели в свете факелов, что на ней не было туники. Вместо туники ее облегала подаренная Ребой ткань, оставляя обнаженными плечи и руки. Легкая ткань, придерживаемая брошью и застежками, словно аура, развевалась и колыхалась вокруг ее стройного тела. Ожерелье и браслеты тонко подтренькивали в такт чарующим движениям танца.

Иофар поднял было руку, словно желая либо упрекнуть дочь, либо дать ей знак удалиться, но рука его быстро опустилась на колено, и старый мудрец с несколько преувеличенной непринужденностью отвел в сторону глаза, в которых засветилось лукавство, когда он, как и все присутствовавшие, заметил, что Реба застыл с открытым ртом от такого зрелища.

Сепфора с нетерпением ждала этого момента. Не привлекая ничьего внимания, она тенью выскользнула из круга танцующих и пробралась в пристройку, служившую кухней. В кухне не было никого, кроме двух девчушек, задремавших у корзины с фигами. Все остальные были на празднике. Сепфора достала большой вьюк из плотного неотбеленного полотна, в которых обычно перевозили груз на мулах и ослах. В темноте, которую едва освещали уголья, пылавшие в очаге, она быстро наполнила вьюк кусками отварного мяса, ячменным хлебом, положила арбузы, фиги, финики, миндаль и плоды мушмулы. В общем, все, что поместилось в мешки, и все, что могли поднять ее плечи.

Сгибаясь под тяжестью ноши, она вышла из кухни и спрятала вьюк возле ворот, которые тщательно запирались на ночь.

Сидя на корточках, Сепфора отдышалась, прислушиваясь к раздававшимся во дворе трелям флейты, барабанной дроби и треньканью колокольчиков на щиколотках танцовщиц. Время от времени оттуда раздавались раскаты смеха. Она не сомневалась, что никто не заметил ее отсутствия. Под прикрытием темноты Сепфора скользнула в погреб Иофара, бесшумно вытянула тяжелую перекладину, запиравшую дверь, ощупью нашла кувшин с пивом и спрятала его рядом с вьюком.

Когда Сепфора вернулась к пирующим, Орма уже не танцевала. Она возлежала на подушках напротив Ребы и слушала нашептывания Шебского принца. Чуть поодаль две старые кормилицы прикорнули, прижавшись друг к другу, очевидно, забыв о своей обязанности следить за влюбленным принцем.

Сефобы нигде не было видно. К радости свиты Ребы, самые молодые служанки продолжали танцевать, пользуясь остатками пира и мужеством музыкантов. Благородная голова Иофара покачивалась на груди, очевидно, под действием выпитого вина. Сепфора осторожно подхватила отца под руки, поцеловала его в щеку, чтобы разбудить, и помогла ему подняться.

— Тебе пора спать, отец. Обопрись на меня.

— Девочка моя! — с благодарностью пробормотал Иофар, позволив Сепфоре довести себя до своего ложа.

— Это не вино, — сказал он, схватив Сепфору за руку, когда она укрывала его одеялом.

— Не вино? — повторила Сепфора, не понимая.

— Нет, нет…

— Может быть, это все-таки вино, — возразила Сепфора, — и даже очень много вина.

— Да нет же!

Иофар помахал рукой, состроил гримасу и спросил:

— Они все еще разговаривают?

На этот раз Сепфора без труда поняла вопрос.

— Реба похож на бездонный болтливый колодец! И похоже, что Орме это нравится. — Иофар прикрыл глаза и тихонько засмеялся. Его старое лицо было безмятежным, как лицо младенца.

— Столько усилий для того, чтобы глупая красивая девчонка согласилась выйти замуж за богатого и могущественного принца!

Сепфора тоже рассмеялась:

— Но он не глуп! Эта восточная ткань оказалась как нельзя более кстати. В этот раз сестричка не сможет устоять. Да и как тут устоять? Такого великолепия мы еще не видели!

Иофар что-то невнятно пробормотал, ища руку Сепфоры.

— Да услышит тебя Хореб, дочь моя.

Сепфора наклонилась и поцеловала его в лоб.

Вдруг Иофар резко сел:

— Сепфора…

— Да, отец?

— Пришел час, когда и ты узнаешь свою судьбу! Я это знаю! Я знаю! Знаю сердцем и головой. Ты будешь счастлива, моя девочка, обещаю тебе.

Губы Сепфоры задрожали. Иофар упал на подушки и тут же заснул. Сепфора погладила его лоб.

— Может быть, — прошептала она.

Пока она шла через двор, мысли и образы плясали в ее голове с неистовством молодых служанок. Ей оставалось только вынести муку ожидания.

Опасаясь возвращения Ормы и ее неизбежного утомительного пересказа того, что Реба шептал ей на пиру, Сепфора не рискнула пойти в общую комнату и, захватив с собой одеяло, улеглась на соломе в амбаре.

Назойливая музыка, казалось, никогда не кончится. Звезды обжигали ей веки. Лежа с открытыми глазами, Сепфора вообразила себя слепой, пытаясь прорваться в кромешную тьму, где, по поверью, таились глаза Хореба.

Она встала еще до того, как небо начало светлеть. В темноте, отмеривая свои жесты и шаги, Сепфора вывела из загона одного мула.

Молодые слуги Иофара и Ребы, устроившись на подушках рядом с животными, крепко спали после вчерашнего пиршества и мирно похрапывали. Даже ворчание мула, на которого Сепфора нагрузила вьюки, не смогло их разбудить. Сепфора привязала к седлу кувшин с пивом, осторожно закрыла за собой дверь и решительно пошла по дороге, ведущей в сторону моря.

Когда возле колодца Ирмны Моисей указал в сторону берега, сказав, что он не нуждался в шатре, Сепфора поняла, где он мог найти пристанище. Ветер, время и, может быть, люди выдолбили множество пещер в береговых утесах, нависавших над пляжем. Иногда в ожидании прилива там отдыхали рыбаки. Сама Сепфора однажды в детстве спряталась там после того, как Иофар отчитал ее. Она не сомневалась, что именно там найдет пришельца.

Однако, добравшись до крутого склона на берегу моря, она поняла, что найти его будет не так просто, как ей показалось вначале. Утес простирался настолько далеко, насколько мог увидеть человеческий глаз. С высоты, где она стояла, ей не всегда были видны пещеры, но она не решалась гнать мула по узким тропинкам, спускавшимся по склону к морю.

Привязав мула к кустам, она быстро пошла вниз по первой попавшейся тропе. Потом попробовала другую тропу, постепенно убеждаясь в том, что выполнить задуманное будет трудно, если вообще это окажется возможным.

Солнце быстро поднималось. Тени укорачивались. Сепфора начала сомневаться. Она подумала об отце и об Орме. Ведь она надеялась вернуться обратно еще до полудня. После вчерашнего праздника все встанут позднее обычного и, возможно, не заметят ее отсутствия. Время шло быстро. А может быть, ей следует вернуться?

Она знала, что ей следует вернуться. Но прийти сюда и уйти ни с чем!

Внезапно Сепфора вспомнила еще об одной дороге, более широкой, но и более длинной, по которой рыбаки стаскивали к берегу бревна для лодок. Мул сможет там пройти, и, достигнув берега, она сможет увидеть вход почти в каждый грот. Может быть, и Моисей ее увидит…

Так она называла его сейчас: Моисей!

С тех пор, как Сепфора покинула двор отца, она не думала о нем как о пришельце. Теперь это был Моисей.

А она, что она делает? Это безумие, глупая сумасбродная выходка. Она никогда не делала ничего подобного, она не узнавала себя. Но кто толкал ее вперед, если не она сама!

Сепфора ускорила шаги, нервно хлестнула мула плеткой. И вдруг резко остановилась.

Внизу, примерно в десятке локтей от берега, по пояс в воде неподвижно стоял человек. Она видела только его силуэт. Она стояла слишком далеко, чтобы различить его лицо, но заметила светлый отблеск его волос.

После долгого ожидания человек забросил в воду небольшую сеть. По движению его плеч и рук Сепфора признала в ловившем рыбу Моисея. Он потянул бечевку сети, аккуратно натянул ее на руку и вновь замер. Через некоторое время широким быстрым жестом снова потянул сеть, и по серебристому блеску в ее темных петлях Сепфора поняла, что в сети попалась рыба. Моисей вышел на берег и бросил свою добычу на гальку, подальше от воды. В этом месте пляж переходил в узкую полоску, покрытую розово-желтой галькой, которая, словно драгоценный камень, врезалась в ослепительную синеву моря.

Становилось все жарче. Сепфоре стало трудно дышать. Она снова вспомнила свой сон, вспомнила, как лодка удалялась от берега, как брызги освежали ей лицо и лоб.

Глядя, как Моисей искал в воде, куда бы забросить сеть, она подумала, что самым большим счастьем было бы сейчас оказаться там, на берегу, рядом с Моисеем.

Очевидно, Моисей сам находил себе пропитание, и еда, которую она принесла, уже не казалась ей такой необходимой, как раньше.

Не посмеется ли он над ней?

Ночью Сепфора обдумала все, что она ему скажет, но сейчас ей не хотелось ничего говорить.

Ей следует перенести еду в грот, который он выбрал себе, и уйти, прежде чем он вернется туда со своим уловом. Он догадается. Скорее всего он подумает, что это принесла Орма. Жаль!

Таща на плече кувшин с пивом, Сепфора нашла его грот где-то в середине утеса, там, где тропа расширялась и переходила в довольно обширную террасу, над которой нависал каменный свод. В глубине террасы зиял темный вход в пещеру. Внутри, возле стенки, был сооружен каменный очаг. У другой стены лежал большой бело-синий мешок, туника с обтрепанными краями прикрывала старую циновку, очевидно, служившую постелью. Это было отлично выбранное место, защищенное от солнца, от песчаного ветра и от пыли, которую приносило с гор.

Сепфора подошла к очагу. Под большим плоским камнем лежали побелевшие угли, источавшие острый запах теребинта.

Моисей умел не только ловить рыбу, но и разводить огонь. И он нашел пещеру, в которой можно было жить.

Она представила себе, как он ест и спит на этом убогом ложе. Он, принц, привыкший к роскоши, окружающей могущественных царей! Здесь он уже был не принцем, он был просто человеком, который искал укрытия. Об этом свидетельствовало его убогое ложе, если ей еще нужны были доказательства.

Но что заставляет его скрываться? Что такого мог совершить этот благородный Египтянин, чтобы ему пришлось жить в таком убогом жилище?

Сепфора собиралась оставить кувшин на террасе, потом решила, что лучше поставить его в прохладный грот. Она перешагнула через порог грота. Он был темный и узкий. Весь вытянутый в длину. Палка с бронзовым наконечником, которой Моисей сразил пастухов, была прислонена к стене. Тут же лежала и его большая фляга, рядом с которой Сепфора поставила кувшин с пивом.

Моисей продолжал ловить рыбу размеренными медленными движениями, ни разу не взглянув вверх, в сторону обрыва. Сепфора опять вскарабкалась по тропе под жгучим солнцем.

Когда Сепфора, согнувшись под своей ношей, стала спускаться второй раз, она увидела, что Моисей чистил свой улов на гальке, время от времени промывая рыбу в воде. Тяжело дыша, покрытая потом от тяжкого усилия, Сепфора торопливо спускалась к гроту.

Дойдя до грота, она не удержалась и вновь взглянула в сторону пляжа. В этот момент сильный блеск всколыхнул море. Порыв света вихрем покрыл берег. В этот момент ей показалось, что Моисей повис между небом и землей. Пляж, вода и воздух исчезли. Только воздух струился вокруг его ног и рук, вокруг его груди и бедер.

Сепфора остановилась, завороженная и охваченная ужасом перед этим видением, забыв о своей тяжелой ноше. Неведомое ранее ощущение объяло ее всю целиком, не щадя ни одной мысли, ни одного чувства, заставляя содрогаться каждый мускул, каждую частицу ее тела.

Видение пропало так же внезапно.

Море опять стало прозрачным, нежно-голубым, на нем то и дело вспыхивали яркие блики. Моисей собрал очищенную рыбу и насадил ее на стебель тростника.

Сепфора опустила вьюк на землю. Она не понимала, что же она видела. Может быть, все это была лишь игра солнца — или ее ослепила тяжесть ноши?

Но она знала, что это не так. У нее все еще подрагивала кожа, во рту была страшная сухость.

Она следила, как Моисей положил свой улов в углубление между скалами, куда не достигала вода, прикрыл сверху несколькими камнями и вернулся в море. Он легко отплыл подальше от берега, нырял, снова выплывал.

С высоты птичьего полета Сепфора видела его тело в прозрачной воде, которая скользила по его спине, по белизне ягодиц и бедер, защищенных от солнца передником.

У Сепфоры закружилась голова. Живот и грудь ее напряглись, плечи и спина отяжелели. Колени ее подкосились, и ей пришлось обхватить себя руками, чтобы не упасть. Лучше бы она отвернулась, достаточно было сделать несколько шагов назад. Или опустить глаза.

Она знала, что голова у нее закружилась не от страха перед пропастью.

Она еще никогда не смотрела на мужчину так, как она смотрела на Моисея. И не только из-за его наготы.

Вот, голова Моисея показалась над водой. Он откинул назад волосы, провел рукой по лицу, перевернулся на спину и медленно поплыл к берегу, вздымая вокруг себя сверкающие брызги.

Сепфора мысленно представляла себе все то, чего она не могла видеть, его глаза, рот, струи воды, стекавшие по лицу. Ее охватило жгучее желание войти в воду, поплыть к нему, увидеть морщинки вокруг глаз, дотронуться до его плеча. Тело ее налилось болью, кожа горела, словно обожженная крапивой. Сепфоре стало страшно.

Вздрогнув, словно очнувшись от гипноза, она отвернулась.

Еще несколько секунд она стояла согнувшись, словно подкошенная. Широко открыв рот, зажмурившись, она наконец глубоко вздохнула. Сердце ее оглушающе билось.

Проклиная себя за собственное безумие, Сепфора резко выпрямилась.

Подхватив обеими руками мешки с едой, она дотащила их до входа в грот. Она хотела положить их в тени и бежать не оглядываясь.

Мысль о том, что она может столкнуться с Моисеем, ужаснула ее. Он сам увидит и кувшин, и вьюк с едой. Он догадается. Он поймет. Он подумает о девушках у колодца. Может быть, он подумает и о ней, чернокожей. О той, над которой пастухи хотели надругаться. О той, которую он защитил.

Может быть, он ничего этого и не подумает.

Она не должна быть нетерпеливой, как Орма. Принц Египта будет еще долго скрываться здесь. В этот она не сомневалась.

Сепфора перетащила вьюк в темноту грота и остановилась, ослепленная темнотой. Свежесть, царящая внутри, охладила ей лоб и шею. Ударившись плечом о стенку, она застонала от боли и едва удержалась на ногах. Пятка Сепфоры наткнулась на что-то твердое, и она услышала звук удара о камень: что-то упало.

Она присела, пошарила вокруг себя кончиками пальцев. Сердце ее забилось сильнее. От дурного привкуса вины высохло горло.

— Хореб! О, Хореб! Не покидай меня, — прошептала Сепфора.

Она нащупала шероховатый предмет, наощупь узнав дерево, и подтянула к себе длинный узкий ларь. В свете, проникавшем через вход, Сепфора разглядела голубую и желтую краску на стенках ларя. На крышке были вырезаны фигурки птиц и растений. Даже простые линии были выполнены с большим мастерством.

Египетские письмена!

Иофар как-то чертил на песке некоторые фигуры, а однажды, пользуясь сепией, нарисовал их на бамбуковой бумаге. Рисунки Иофара ей показались довольно неуклюжими, зато эти рисунки были легкими, чистыми, отличались абсолютной простотой.

Сепфора вспомнила о металлическом звуке, раздавшемся при падении ларя. В нем что-то было. Она вновь со страхом подумала о возвращении Моисея, прислушалась, готовая бежать, но до нее донеслись только звуки прибоя. Она еще успеет положить все на место.

Лихорадочно ползая на коленях, царапаясь о неровный скалистый пол, она заметила что-то блестящее. Какой-то длинный предмет цилиндрической формы! Вот еще один такой же, тяжелый… Это… У Сепфоры вырвался крик изумления, она вскочила, подошла к свету, чтобы лучше разглядеть предмет, и не поверила глазам.

Золото. Два золотых браслета.

Два браслета размером примерно в ее предплечье! На каждом браслете была изображена змея, обвившая полированную золотую пластинку. Меж колец змеи были выбиты какие-то знаки, странные кресты, миниатюрные силуэты полулюдей, полузверей.

Она услышала звук камня, ударившегося о скалу.

Моисей поднимается.

Сепфора подумала о браслетах на руках человека, который обнял ее на дне моря в том сне.

Она торопливо положила украшения на место и с пылающей головой бросилась вон из грота.

На пляже, как и на море, никого не было. Моисей стоял шагах в пятнадцати от нее. Его добыча покачивалась на тростнике, небрежно перекинутом через плечо. Он остановился в изумлении, а может быть, в страхе.

Сепфора колебалась. Он был еще далеко, она могла броситься бежать и успеть добежать до верха утеса. Она еще раз подумала, что он увидит еду и все поймет. Моисей поднял руку, чтобы защитить глаза от солнца и лучше разглядеть ее.

Ей стало стыдно своей попытки убежать. Разве не говорила она своим сестрам о том, что нужно уметь смело встречать свою судьбу? Но на самом деле у нее не было выхода. Ноги отказались ей повиноваться.

Моисей улыбнулся. Сделал ей приветственный жест и подошел.

Долго и часто — через недели, через годы — Сепфора будет вспоминать это мгновение, которое не было ни таким коротким, ни таким сверхъестественным, как ей показалось в ту минуту.

Моисей стоял перед ней, умиравшей от страха при мысли о том, что, как накануне, она опять не сможет произнести ни одного слова. Она стояла перед Моисеем и смотрела на его губы, словно собираясь вырвать у него свои собственные слова. Сепфора думала о том, что там, у колодца Ирмны, она не заметила ни рисунка его рта, скрытого редкой бородкой, ни форму ушей, ни того, что у него были разные веки, одно выше другого. Она помнила его нос, его высокие скулы — и продолжала молчать.

Моисей смотрел на Сепфору. Оправившись от удивления, слегка приподняв брови, он ждал от нее объяснения ее присутствия.

Сепфора забыла про ларь и золотые браслеты, но воспоминание о головокружении, которое она испытала, увидев, как Моисей плавал в море, вновь, словно угроза, сдавило ей грудь. Не может быть, чтобы ее волнение не отразилось на ее лице.

Она не сомневалась, что Моисей все понял, и эта мысль была ей неприятна. Вид женщины, ослепленной присутствием мужчины, его телом. Должно быть, ему это было знакомо и не может особенно волновать его. Сколько уже женщин стояло перед ним в таком ошеломлении? Прекрасные египтянки, царицы, служанки… Она была в ярости — она злилась на себя саму.

Но как бы ей этого ни хотелось, она ничего не могла с собой поделать.

Моисей, казалось, одобрял ее молчание. Он слегка кивнул головой, положил рыбу возле очага, затем убрал прикрывавший очаг камень, снял рыбу с тростниковой палочки, разделил на длинные ровные куски и положил на камень поперек кострища. Потом разворошил тлеющие угли, которые медленно задымили.

Сепфора почувствовала облегчение, хотя мысль о том, что он занимается своей рыбой, когда она стоит рядом, оскорбила ее. Но тут Моисей поднялся и улыбнулся.

— Рыба жарится очень медленно, но потом я могу ее долго хранить.

Моисей говорил о рыбе, но смотрел на Сепфору, и глаза его трепетали, как арфа, струны которой вот вот лопнут.

Сепфора выпрямилась, стараясь высоко держать голову, затем медленно, чтобы Моисей понял то, что она собиралась сказать, произнесла:

— Я пришла, потому что боялась, что у тебя нет еды. У тебя нет скота. У тебя нет никого… Но если ты умеешь ловить рыбу… Я не подумала о твоей постели… По правде говоря, я пришла не только для того, чтобы принести тебе еду. Я хотела поблагодарить тебя… За то, что ты сделал вчера… Я тебе обязана…

Сепфора замолчала. Она искала слов, чтобы выразить то, чем она ему обязана.

Моисей следил за каждым ее жестом и за кольцами ее волос, которые рассыпались по ее плечам, словно черные перья. Он взглянул на вьюк и на кувшин и быстро перевел взгляд на губы Сепфоры, стараясь понять то, что она говорила.

Моисей ждал, пока она закончит фразу, но Сепфора молчала.

Они молча слушали шум прибоя и вдыхали аромат горящих теребинтовых веток, к которому примешивался запах рыбы. Естественным движением Моисей приблизился к Сепфоре, стоявшей между солнцем и тенью, на расстоянии двух локтей от обрыва.

Сепфора вдохнула воздух и почувствовала запах Моисея. От него пахло соленой морской водой. Он скрестил руки на груди, как это часто делал Иофар. Она опять вспомнила золотые браслеты и свой сон.

— Я рад. Я слышу твой голос, — сказал Моисей медленно, с акцентом, нерешительно, кивая головой при каждом слове. — Вчера ты ничего не сказала. Ни слова. Я думал, что случилось? Она не умеет говорить? Она чужестранка?

— Ты так подумал из-за моей черной кожи?

Она спросила это со смехом, очень быстро, словно этот вопрос давно рвался из ее горла.

— Нет. Просто потому, что ты ничего не говорила.

Она поверила ему.

— Ты ничего не сказала. Но ты слушала. Ты поняла, где меня найти. Здесь много пещер. Ты видела, как я ловил рыбу. Иначе…

«Иначе я бы до ночи ходила по берегу, чтобы найти тебя,» — подумала Сепфора, но ничего не сказала.

— Ты должна знать, — продолжал Моисей. — Я не Египтянин. Я похож на Египтянина, но я не Египтянин. Я Иудей.

— Иудей?

— Да. Сын Авраама и Иосифа.

И она снова вспомнила о ларе и о браслетах: «Он их украл. Вот почему он скрывается. Он вор!» Кровь стучала у нее в висках, и она почти машинально ответила:

— Мой отец Иофар, мудрец царей Мадиана, тоже сын Авраама.

Даже если он и подумал о том, как у сына Авраама может быть чернокожая дочь, он этого не показал.

— В Египте иудеи не цари и не мудрецы царей. Они рабы.

— Ты не похож на раба.

Он нерешительно отвел глаза и произнес странную фразу:

— И я уже не из Египта.

Оба молчали. В словах Моисея было так много смысла, так много они допускали предположений, что ей никак не удавалось привести в порядок свои мысли. Может быть, Моисей ничего не украл? Может быть, он не принц? Может быть, он просто человек из ее сна?

Эта мысль ужаснула Сепфору. Она отступила от Моисея, продолжавшего наблюдать за ней.

— Я должна вернуться.

Он покачал головой, указал на грот, поблагодарил ее.

— В доме моего отца тебя всегда примут с радостью, — сказала Сепфора, пытаясь понять выражение его лица. — Мой отец будет рад видеть тебя.

Она повернулась к нему спиной и вышла к обрыву.

— Подожди, — окликнул ее Моисей, — ты не можешь так уйти. Выпей воды.

Не дожидаясь ответа, он вынес флягу из грота, вытащил из горлышка деревянную пробку и протянул Сепфоре:

— Вода еще холодная.

Сепфора замечательно умела пить из горлышка фляги, но сейчас даже не могла поднести ее ко рту. Моисей поднес флягу к ее губам. Вода полилась, обрызгивая ей подбородок и щеки. Сепфора засмеялась, за ней засмеялся Моисей и опустил флягу.

Сепфора не умела соблазнять мужчин, хоть и видела, как это делает Орма. Она не знала, что такое любовь, хоть и наблюдала за Сефобой. Но сейчас она чувствовала, как в ней поднималась любовь и желание понравиться ему. Она хотела запретить себе и то, и другое.

— Я растрачиваю твою воду, — сказала она.

Моисей поднял правую руку, коснулся щеки Сепфоры и осторожно вытер каплю прохладной воды с темной кожи. Его пальцы скользнули ниже, коснулись ее губ. Сепфора схватила его за запястье.

Сколько времени они так стоят?

Не дольше, чем продолжается полет ласточки над их головами и достаточно для того, чтобы Сепфора успела всем телом ощутить нежность Моисея. Ей казалось, что он обнял ее и прижал к себе, как тот мужчина в ее сне. Она уже не отличала то, что происходило на самом деле, от сна.

Она открыла глаза и увидела по его лицу, что он тоже желал ее. Она поняла, что он будет делать дальше, подумала о ложе, которое было так близко от них. У нее достало силы улыбнуться, выпустить руку Моисея и выбежать под палящее солнце.

Солнце уже давно стояло в зените, когда Сепфора вернулась в дом своего отца. Во дворе царила тишина, которую невозможно было объяснить только послеполуденной жарой. Исчезли шатры, верблюды И вся свита Ребы.

Сепфора завела мула в загон. Мужчины старались не смотреть на нее, служанки бросали на нее встревоженные взгляды и перебегали в спасительную тень домов. По всей видимости, ее отсутствие не прошло незамеченным.

Сепфора мечтала о прохладе комнаты и о кувшине воды, чтобы омыть свое тело и сменить свою липкую от пота тунику. Боясь столкнуться с Ормой в своей комнате, она направилась в большую общую комнату женщин, откуда слышались веселые крики играющих детей. Она уже почти дошла до комнаты, когда услышала свое имя. Сефоба с изменившимся от тревоги лицом бросилась ей на шею и, дрожа от пережитого волнения, пробормотала:

— Где ты была? Где ты была?

Сепфора не успела ответить. Не переводя дыхания, Сефоба, рассказала, что все перепугались за нее, вообразив, на какие ужасы могут быть способны эти дикари, сыновья Уссенека, чтобы отомстить за то наказание, которому накануне подверг их пришелец. Да смягчит Хореб свой гнев!

— О, моя Сепфора! Если бы ты только знала! Я вообразила, что они похитили тебя, чтобы довершить то, чего не смогли сделать вчера, я ничего не могла с собой поделать!

Сепфора улыбнулась, погладила сестру по голове, поцеловала в мокрые от слез щеки и, не желая лгать, ответила, что с ней ничего дурного не случилось, что не стоило так волноваться.

Сефоба не успела задать ни одного вопроса, как за ее спиной раздались насмешливые слова:

— Конечно, ничего не случилось! Не беспокойся, Сепфора, никто, кроме Сефобы, не вообразил ничего подобного.

Орма, во всей красе ярости и гнева, схватила Сепфору за руку и вырвала ее из объятий Сефобы. Яд ревности исказил лицо Ормы.

— Ты ничем не рисковала там, где ты была, не так ли? И уж, конечно, тебе нечего бояться мести сыновей Уссенека!

Никаких сомнений — она догадалась, где была Сепфора. Иной раз Орма, при всей своей глупости, проявляла чудеса мудрости. Тем не менее Сепфора ограничилась коротким вопросом:

— Что, Реба уже уехал?

Орма смутилась и прищурила глаза, словно пытаясь разгадать ее лукавство:

— Да при чем тут Реба?

— Сегодня утром Орма вернула ему подарок, — вздохнула Сефоба.

— Ты вернула ему подарок? — искренне удивилась Сепфора.

— Подарок! Вот о чем ты думаешь! Неужели я должна выйти замуж из-за клочка ткани?

— Вчера вечером ты была рада этой ткани, ты с гордостью облачилась в нее.

— О-о! Ткань действительно красивая. Но только для того, чтобы танцевать, — я и танцевала. И что из того? Ночью, при свете факелов, это было красиво. А сегодня утром я увидела, что она мне совсем не по вкусу. Она перестала мне нравиться. Я и вернула ее Ребу. Конечно, если бы ты была здесь, ты бы мне не позволила это сделать.

Орма горделиво улыбалась, довольная своим вызовом. Сефоба утерла слезы и состроила гримасу:

— Реба был так оскорблен, что разорвал это чудо на мелкие кусочки. Он потребовал своих верблюдов и простился с нашим отцом, не сказав ни одного слова. Наш бедный отец был совершенно разбит: выпил слишком много вина накануне. Ты представляешь, что он об этом думает? Если бы ты была здесь…

Она остановилась и попыталась смягчить улыбкой последние слова:

— Я собрала обрывки ткани, они лежат под моим ложем.

— Меня не заботит Реба! — завопила Орма, чувствуя, что ей не удается затеять ссору. — Мы говорим не о нем, и, кроме того, это все из-за тебя, Сепфора.

— Из-за меня?

— Чего ты удивляешься? Ты ведь нашла место, где скрывается Египтянин, не так ли?

Колебание Сепфоры было признанием.

— Я так и думала, — торжествовала Орма. — Вот где ты была!

— Это правда? Ты ходила к нему?

Удивление Сефобы и едва различимый упрек в ее голосе смутили Сепфору больше, чем брюзжание Ормы.

— Да, — призналась она.

Это признание произвело на Орму, которая до сих пор еще сомневалась в своей догадке, ошеломляющее действие: она словно подавилась похлебкой. У Сефобы округлились и рот, и глаза:

— Ты нашла его? Ты его видела?

— Я его видела.

— Ну, конечно! Ну и лицемерка же ты, Сепфора! Вчера ты не позволила нам ничего рассказать отцу, требовала оставить Египтянина в покое… «Бедняжка, мы не должны нарушать его тайны». А сама тут же помчалась к нему!

— Я только отнесла ему еду и питье.

— О-о! Какая доброта!

— Я поблагодарила его за то, что он сделал.

Орма захохотала так, что у Сепфоры вспыхнули щеки.

— Где он?

— Там.

— А-а… — презрительно прошипела Орма. — Можешь ничего не говорить, меня это не интересует! Наш отец тоже хочет поблагодарить пришельца. Он ждал твоего возвращения, чтобы узнать, где его найти.

— Что ты ему сказала?

— Правду. Я не похожа на тебя. Я ничего не скрываю, и ничего из себя не строю, как ты.

Иофар лежал на своем ложе, там же, где Сепфора оставила его накануне. Вокруг него лежало еще несколько подушек. В комнате было темно, и его белая голова сияла, словно меловой блок. Глаза у него были закрыты, руки скрещены на груди. Молодая служанка быстрыми движениями массировала его живот поверх тонкой полотняной туники. Вторая служанка, такая старая, что лицо ее казалось пучком морщин, готовила ему отвар, сидя на пороге комнаты. Время от времени — то ли от страдания, то ли от облегчения — легкий стон слетал с уст старого мудреца. Движения молодой служанки стали осторожнее, глаза не отрывались от слишком бледного лица старца, измученного болью в животе.

Ни одна, ни другая не прекратили свою работу при приближении Сепфоры. С отвращением глядя на коричневую жидкость, которую старая служанка выдавливала из раздутой ткани, Сепфора терпеливо ждала, пока ей можно будет войти в темную комнату. Когда старая служанка наконец отодвинулась, чтобы дать ей пройти, Иофар, несмотря на темноту, сразу догадался о ее приходе. Он широко открыл отяжелевшие веки и нахмурился, но с его губ слетел вздох облегчения.

— Наконец ты вернулась, моя девочка.

— Доброе утро, отец.

— Дай ему сначала выпить отвар, — вмешалась старая служанка. — Потом поговорите. Отвар не следует долго настаивать, иначе он не поможет.

Нисколько не церемонясь, она оттолкнула свою молодую товарку, и решительным жестом вложила в руки Иофар чашу, которую тот залпом выпил, даже не интересуясь, что это был за напиток, и сморщился от отвращения.

— А ты что думал? Что Хореб в мгновение ока омолодит твои внутренности? — прокудахтала старушка и сложила в корзину все свои принадлежности.

— Сейчас тебе станет лучше, а к вечеру совсем поправишься, — сказала она не допускающим возражений тоном. — В следующий раз позови меня, прежде чем решишь пить что попало.

Иофар решил не отвечать. Его желтые, как пергамент, пальцы скользнули по бедру молодой служанки.

— Спасибо, малышка, хватит. Да благословит Хореб твои руки.

Обе служанки растворились во дворе, залитом ослепительным светом полуденного солнца. Иофар прикрыл глаза морщинистыми веками и, ощупью найдя руку Сепфоры, крепко сжал ее.

— Реба угостил меня какой-то восточной смесью. Что-то похожее на гудрон, который сжигают на углях, чтобы вдыхать запах дыма. Похоже, если взяться умеючи, эта смесь вызывает видения, и все вокруг становится другим — и вкус, и запахи, и предметы. Я, должно быть, слишком стар, или питье плохо приготовили…

Тихий смех исчез в снежной белизне его шелковистой бороды, чтобы тут же превратиться в гримасу и завершиться легким вздохом:

— Я хорошо знаю эти ощущения. Мне кажется, что я выпил вино и пиво из всех кувшинов, какие только есть в доме, и что в отместку Хореб дружески шлепнул меня по голове камнем со своей горы.

— Дать тебе еще воды? Подложить еще подушек?

— Спасибо, ничего не надо. Достаточно твоего присутствия.

Иофар открыл глаза с блестящими в темноте зрачками.

— Реба хороший парень. Он достоин тех обязанностей, которые ему предстоит исполнять. Он любопытен, его интересует окружающий мир, и у него есть чувство справедливости. Он умеет отличать иллюзии от истины. Сегодня утром, когда он уехал, мне было стыдно. Мне, Иофару, впервые за много лет, мне было стыдно. За себя и за своих дочерей.

— Отец! Я не хотела…

Пальцы Иофара сильнее стиснули руку Сепфоры.

— Не так громко. И слова становятся камнями, если их бросить с силой.

— Неужели вы все думаете, что я смогла бы удержать Орму? Нет человека, которого она ненавидела бы сейчас больше, чем меня.

Иофар застонал то ли от боли, то ли от слов Сепфоры.

— Пришелец, — вздохнул он. — Действительно ли здесь появился пришелец, который спас тебя от сыновей Уссенека?

— Да.

— Вчера?

— Да, у колодца Ирмны.

— И ты мне ничего не сказала!

— Мы были спасены. А вчера вечером приехал Реба. Я собиралась все тебе рассказать сегодня.

— Хо-хо…

Смех сотрясал грудь Иофара:

— После своей долгой прогулки?

Старая служанка была права. Отвар уже начал действовать. Щеки старца порозовели, голос стал ясным и насмешливым.

Сепфора вместо ответа сжала губы. Она не чувствовала своей вины, скорее обиду. Иофар понял и легонько похлопал ее по руке:

— Орма говорит, что пришелец похож на египетского принца. Что делает принц Египта в землях Мадиана?

— Может быть, он и принц, но не египтянин.

— А-а?…

Иофар ждал, Сепфора молчала. Она вспомнила, как Моисей коснулся пальцами ее щеки, и это воспоминание в присутствии Иофара смутило ее.

— Он мне сказал это сегодня утром.

— Хорошая новость. Еще одно подтверждение того, что Орма изрекает одни глупости.

— Я отнесла ему пищу и пиво.

— Почему бы ему не прийти сюда, чтобы я мог поблагодарить его за то, что он сделал для моих дочерей?

— Не знаю.

Иофар испытующе взглянул на нее. Сепфора повторила:

— Я не знаю.

Сепфора не знала, как поступить. По пути домой она решила, что не будет ничего скрывать от отца, что она обязана все ему рассказать. Она никогда ничего от него не скрывала, но сейчас никак не могла решить, что ей делать. И тогда она сказала единственную правду, которую ей удалось выдавить из себя:

— Сегодня утром я не сказала, куда я иду, только потому, что не хотела, чтобы Орма увязалась за мной.

У Иофара вырвался стон, и он грустно покачал головой:

— Мои дочери!

— Орма есть Орма. Я другая.

— Что касается гордыни, то мало кто поверит, что у вас разные родители!

Сепфора пожала плечами, ее широкая туника всколыхнулась.

— Кто же он, этот пришелец, если не Египтянин? — настойчиво спросил Иофар.

— Иудей.

— А-а!

— Так он сказал.

От изумления Иофар тут же пришел в себя:

— Сын Авраама?

— Так он сказал: сын Авраама и Иосифа.

— Конечно, сын Авраама и Иосифа. Иудей из Египта, — согласился Иофар.

Он замолчал, глядя на тень балок, где медленно летали назойливые мухи. Потом он наклонился, взял оставленный служанкой стакан с водой и стал пить из него маленькими глотками.

— Может быть и так. Купцы, которые ведут торговлю с Фараоном, рассказывают, что иудеи в Египте рабы и с ними жестоко обращаются. Если Моисей — египетский раб, то Орма, которая приняла его за принца, еще глупее, чем я думал.

— Нет, — тихо возразила Сепфора. — Я не верю, что он раб.

— Вот как?

— Сефоба и я — мы тоже приняли его за принца. Он похож на принца. И он бился как принц, а не как раб.

— Ты говорила с ним. Что он сказал?

Иофар смотрел на дочь, глаза его светились спокойной силой.

— Он сказал: «И я уже не из Египта.»

— Дальше?

— Это все.

— Только одна фраза. Ты пошла к нему, и он произнес только одну фразу?

Смех Сепфоры прозвучал не совсем искренно.

— Он несловесен на нашем языке.

— Иудей?

— Да.

— Но ты, ты хорошо словесна на своем языке, — улыбнулся Иофар.

Не с ним, подумала Сепфора. Не с Моисеем.

— Орма уверяет, что ты даже запретила ей рассказать мне о нем.

— Орме трудно запретить что бы то ни было, — вздохнула Сепфора.

Иофар ждал.

— Когда ты на него смотришь… Его манеры… Орма и Сефоба сразу же предложили ему прийти к тебе, нашему отцу. Он отказался. Он отказался без колебаний. Мне показалось, что он скрывается. Он хочет оставаться в тени. И я ей сказала, что мы должны уважать его желание и не заставлять его говорить то, что он предпочитает скрывать.

Иофар смотрел на нее, и во взгляде его было больше восхищения, чем иронии.

— Ты права. Но я твой отец, и он находится в моих землях… Мне хотелось бы знать. Пошли к нему двух слуг, одного верблюда и одну дойную овцу. На верблюде он сможет добраться сюда, ко мне. Пусть ему передадут, что я бы сам поехал к нему, чтобы выразить свою благодарность, но мне следует беречь свои старые кости. Пусть ему передадут, что он окажет мне большую честь, если придет посидеть со мной в беседке.

Сепфора сидела молча, опустив голову, перебирая пальцами складки туники.

— Ну что ж? Разве я недостаточно вежлив для принца Египта? Я что-нибудь забыл?

— А если он опять откажется?

— Подождем, пока он откажется.

— Я уверена, что он не сделал ничего дурного.

— Ты только подстрекаешь мое любопытство.

— Орма захочет пойти вместе со слугами.

Палец Иофара весело заплясал перед его искрящимися глазами.

— Вот уж нет! Ни ты, ни Орма. Я сказал двое слуг, и это значит двое слуг.

Гнев и ярость Ормы

Молодые пастухи вернулись без Моисея.

— Он благодарит тебя за животных. Он только попросил показать ему, как доить овцу.

Иофар задумался, но воздержался от комментариев.

Прошло два дня. Принц Египта так и не появился на западной дороге. Время, казалось, остановилось, и это ощущение было необычным для Сепфоры. Чем больше проходило времени, тем больше тревожилась Сепфора. Страх не покидал ее. Страх, что Моисей придет, и страх, что он не придет. Ей даже было страшно вспоминать тот последний миг в пещере.

Она почти не спала, ей приходилось переносить вздохи Ормы, которая без конца ворочалась в своей постели. Время от времени Орма шепотом спрашивала Сепфору, спит ли она. Сепфора не отвечала, но Орма не успокаивалась:

— Сепфора, я знаю, что ты не спишь. Ты думаешь о нем.

Сепфора не отвечала.

— Я тоже думаю о нем, — продолжала Орма. — Ну и дура, что притворяешься.

Сепфора по-прежнему не отвечала, сестра успокаивалась и засыпала, а Сепфора все лежала без сна и думала, думала, пока в полудремоте все не смешивалось в ее голове и она уже не могла отличить реальности от своего сна.

Через пару дней Сепфора потеряла терпение. На рассвете она вскочила, бросилась к воротам и всмотрелась в западную дорогу. В такой ранний час дорога была белее молока. Вокруг царила пустота. Сепфора ждала, пока солнце не окрасило скалы и кусты, но дорога оставалась безнадежно пустой.

Утомленная ожиданием, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить на спину мула и не поехать к пещере, Сепфора вернулась в женскую комнату. На каждом лице она читала один и тот же вопрос: «Египтянин опять не приехал?»

Пришла Орма и, словно учуяв что-то, спросила:

— Что случилось?

Тут и там раздались колкие замечания и приглушенное хихиканье. Гнев Ормы перешел в насмешливую улыбку, которая еще больше подчеркивала ее красоту. Сепфора вышла из комнаты, вызывающе покачивая бедрами. Она поклялась себе больше не проявлять ни малейшего признака нетерпения.

Вечером третьего дня, когда небо окрасилось багровыми отсветами заходящего солнца, а на дороге не было видно ни пешехода, ни всадника, Орма попросила у Иофара разрешения самой утром поехать за Моисеем.

— Зачем? — спросил Иофар, притворяясь удивленным.

— Ну, чтобы он пришел, как ты ему велел!

— Я ничего не велел ему! Я пригласил его приехать и посидеть со мной, это будет для меня честью и доставит мне удовольствие. Но если ему не хочется, то я в такой же степени уважаю его отказ. Я послал ему верблюда и овцу и не чувствую себя в долгу перед ним.

Ответ отца несколько сбил Орму с толку, однако не убедил ее.

— Ты ошибаешься, отец мой, — сказала она, сведя в одну линию свои красивые брови. — Он не придет, и я знаю почему.

— Вот как?

— Он принц Египта.

— Похоже на то.

— Он привык к уважению.

— Ты считаешь, что верблюда и овцы недостаточно для выражения моей благодарности?

— Нет, я хочу сказать, что ты передал ему приглашение через двух молодых слуг, а этого недостаточно для того, чтобы смирить его задетую гордость.

— Так его гордость была задета?

— Если бы это было не так, Египтянин был бы здесь.

— Ты так думаешь?

— Он спас нас, твоих дочерей. Один против четверых. Его могли убить. И теперь он избегает нас! Отец, это бессмысленно. Еще ни один пришелец не отказывался от твоего приглашения! Мы сделали или сказали что-то такое, что ему не понравилось.

— Кто — мы?

— Сепфора. Ты прекрасно знаешь, каким тоном она порой говорит, и какими словами. Она принимает себя за тебя! Или молчит, как истукан, когда надо говорить. Ты знаешь, что тогда, у колодца, она не произнесла ни одного слова, даже не поблагодарила его!

— Она пошла к нему и извинилась. Она отнесла ему фрукты и пиво. Ему не хватало только моего приглашения.

— Ты уверен, что она на минуту позабыла свою гордыню и смягчила суровость своих слов?

— У нее не было причин быть с ним суровой. Ты не спросила ее, о чем они говорили?

Орма рассмеялась колючим смехом:

— Этого у Сепфоры не спрашивают!.. Я знаю только то, что я сама видела. После возвращения было видно, что она что-то скрывает.

Иофар вздохнул.

— Ты считаешь, что если бы ты пошла в пещеру, то все было бы по-другому?

— Он бы уже был здесь.

При этих словах улыбка Ормы была действительно неотразимой.

Пальцы Иофара распутывали невидимые узлы в его белой бороде. В этот раз Орма проявила несвойственную ей проницательность. Иофар хотел было сказать ей, что принц Египта был всего лишь Иудеем, а может быть, и беглым рабом, и тем унять ее воодушевление. Но он промолчал, предпочитая избежать нового скандала, который могла бы устроить его дочь после такого признания.

По правде говоря, он и сам уже стал испытывать нетерпение от ожидания и любопытства. Почему этот человек не приходит? И что в нем такого необыкновенного? Нет ничего странного в том, что Орма только и думает о том, как бы обольстить пришельца, но Сепфора, самая скромная, самая благоразумная из всех! Во всяком случае такой она была до сих пор!

— Ты никуда не пойдешь, — резко сказал он. — Двор Иофара открыт для всех, кто приходит сюда с миром и дружбой. И это все. Как бы ни был горд твой египетский принц, я сделал то, что считал нужным, и этого достаточно.

Прошло еще несколько дней.

Казалось, что ожидание утомит дочерей Иофара и они забудут о пришельце. Однако случилось наоборот. Нетерпение охватило всех женщин в доме, словно болезнь. Те несколько мужчин — мужья, дяди и братья, — которые не ушли со стадами, уже не надеялись увидеть пришельца, который был предметом всех женских разговоров.

Не проходило ни минуты — ни за работой, ни во время послеполуденного отдыха, когда все лежали в тени теребинтовых деревьев или тамариска, — чтобы чьи-нибудь глаза не обращались в сторону западной дороги. Но они видели только изменчивую синеву неба, парящих в небе бакланов или заплутавшего в окрестностях осла.

И наконец настал день.

В послеполуденном мареве никто не заметил, как Моисей подошел к воротам.

Раздался крик то ли девушки, то ли ребенка. Прошло несколько минут, прежде чем все сообразили, что произошло, и бросились к воротам, чтобы убедиться, что он действительно стоял у ворот.

Никто не произносил ни слова.

На Моисее был только плиссированный передник, затянутый на талии тем самым роскошным поясом, которым дочери Иофара успели полюбоваться у колодца Ирмны. На голове у него был головной убор с пурпурными полосами. Гладкая кожа торса, казалось, не боялась солнца. Борода, уже такая же пышная, как у любого жителя Мадиана, не скрывала красоты его рта. Глаза, выдававшие проницательность, выражали одновременно смущение и силу.

Все женщины сразу поняли, почему и Орма, и Сепфора так изменились после встречи с пришельцем, мужчины были несколько раздражены его строгим видом.

Сидя на верблюде, он спросил, это ли дом Иофара, мудреца царей Мадиана. Его странный акцент придавал каждому слову какое-то новое звучание. Никто не ответил, потому что среди лиц, поднятых к нему, он увидел Сепфору и улыбнулся ей.

Затем он ткнул в шею верблюда своей длинной палкой с бронзовым наконечником. Верблюд флегматично, как и подобает животному, доверяющему своему седоку, вытянул шею и согнул ноги. Когда Моисей очутился на земле, все отметили, что он, даже босоногий, был выше мужчин Мадиана.

— Моисей! Моисей! — зазвенел голос Ормы.

И двор загалдел как всегда.

— Прости меня, мудрый Иофар, что я так долго не приходил приветствовать тебя. Прошу тебя, не считай меня невежей. Я никогда раньше не ездил на верблюде. Мне пришлось прежде научиться этому.

Он произнес всю фразу на одном дыхании. Несомненно, он заранее подготовил свою речь. Иофар, который в этот момент собирался надкусить фигу, остался с открытым ртом, который выглядел темным пятном на его белой бороде.

— Тебе пришлось… научиться ездить на верблюде?

Моисей склонился с самым серьезным видом.

— Мне пришлось. Ты мне дал это животное, чтобы я мог приехать к тебе.

Рот Иофара захлопнулся, и в эту же минуту вокруг раздался громкий смех.

Они находились под навесом, защищавшим от жары, вокруг были разбросаны подушки, стояли кувшины с пивом и чаши с фруктами. Стоя за спиной Иофара, Сефоба, Орма и Сепфора старались скрыть свою нервозность, дергая ручки корзин, наполненных лепешками и пирогами. Чуть дальше стоявшие полукругом служанки и дети хохотали до слез, не упуская ни одного слова из того, что они слышали. Иофар поднял руку, требуя тишины, и пригрозил отослать заниматься работой каждого, кто не проявит должного уважения к пришельцу.

Скромная улыбка Моисея смягчила упрек Иофара.

— Они правы, что смеются. В твоей стране глупо не уметь ездить на верблюде.

— Теперь ты это знаешь. И ты быстро научился, — ответил Иофар с искренним восхищением.

Моисей смочил губы пивом, приняв комплимент с таким же смирением, с каким он реагировал на всеобщий смех, чем вызвал у Иофара еще большее любопытство.

— Может быть, ты умеешь скакать на лошади? Говорят, в Египте много лошадей.

Вопрос, казалось, смутил Моисея:

— Много лошадей.

Он замолчал. Иофар терпеливо ждал.

— Для Фараона. Или для войны.

— Фараон ездит на лошади?

— Нет, он стоит.

— Стоит?

— В колеснице, запряженной четырьмя лошадьми. Царедворцы и военачальники, которые его сопровождают, ездят на лошадях. Остальные идут пешком. Бегут, когда надо. Еще есть лодки. На Великой Реке Итеру. Да. Много лодок. Иногда и лошади.

При каждой фразе голос Моисея звучал все глуше, казалось, что он все больше и больше сомневался в том, что сможет договорить фразу. Из-за его акцента слова становились непонятными, он терял уверенность и поэтому говорил одновременно и много, и недостаточно.

Во дворе дети и молодые служанки едва удерживались от насмешек.

Чужеземец говорил на их языке еще хуже, чем овцы и верблюды! Конечно, это было забавно, но уж лучше бы он помолчал.

Зато Иофар решил не обращать ни на что внимания. Вежливость требовала, а любопытство заставляло его задавать все новые вопросы, чтобы представить себе, как живут люди вдали от его пустыни. Он открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, но шорох ткани заставил его поднять голову. Сепфора опустилась на колени между ним и Моисеем.

Не спрашивая, она наполнила кубки, хотя в этом еще не было нужды. Протянув один Иофару, она так твердо посмотрела ему в глаза, что он не сомневался в том, что она хотела ему сказать: «Прекрати задавать ему столько вопросов. Это смущает Моисея. И поблагодари его за приход».

Иофар даже не успел подумать о том, как вести себя, потому что Орма оттолкнула Сепфору и, опустившись на колени перед Моисеем, предложила ему корзину с медовыми печеньями и все великолепие собственной персоны.

Со смирением, которого за ней не знали, самая красивая из дочерей Иофара объявила во всеуслышание о том, как она рада предложить ему эти яства, хотя ничто не может сравниться с тем, что Моисей сделал для нее и для ее сестер, равно как и с той пышностью, к которой, должно быть, привык египетский принц.

Иофар мгновенно постиг и гнев Сепфоры, судорожно сжавшей кулаки, и замешательство Моисея. В мгновение ока он догадался о том, какой постыдный спор может возникнуть между его дочерьми. Однако Моисей неожиданно поднялся, взял в руки свою палку и выпрямился во весь рост. Над двором нависла странная тишина. Орма отступила назад, подняв руку к своему прекрасному лицу. Женщины обняли детей за плечи.

Моисей поклонился, словно прощаясь, и неожиданно ясным голосом произнес:

— Ты ошибаешься, дочь Иофара. Ты ошибаешься.

Не веря собственным ушам, Орма глупо засмеялась.

— Не смейся! Ты не должна говорить того, что ты сказала!

Голос Моисея звенел, словно в нем стучала галька. Орма растерянно оглядывалась, ища помощи, но все смотрели на Моисея, чтобы не упустить ни одного его слова.

— Я не египетский принц, дочь Иофара. Ты думаешь, что я принц Египта, — повторил Моисей. — Я не принц Египта.

Что звучало в его голосе, его акцент или он действительно был разгневан? Этого никто не знал. Орма вскочила на ноги, щеки у нее горели, губы дрожали. Она отступила назад и, сама того не замечая, оказалась рядом с Сепфорой. Золотистые глаза Моисея скользнули по обеим сестрам, по Иофару. Потом он повернулся к тем, кто стоял во дворе. Голос его смягчился.

— Это правда. Я не Египтянин из Египта. Я Иудей, сын раба, сын Авраама и Иосифа.

Иофар встал. Складки его туники развевались вокруг худого тела. Он схватил Моисея за локоть и заставил сесть.

— Я знаю, знаю! Садись, Моисей, прошу тебя. Я знаю. Сепфора мне сказала.

Орма в оцепенении взглянула на сестру, которая не обращала на нее никакого внимания. Моисей и их отец уселись на подушки. Иофар похлопывал Моисея по колену с отеческой непринужденностью.

— Это хорошая новость. Я еще больше рад твоему приходу, Моисей. Ведь мы, мадианитяне, мы тоже сыновья Авраама и его второй жены, Кетуры.

— А?

— Считай, что здесь ты у себя. Можешь оставаться здесь столько, сколько хочешь. Я обязан тебе всем тем, чем мои дочери обязаны тебе.

— Я только защитил их. Пастухи не были сильными.

— Но ты не знал этого, пока не обратил их в бегство! С сегодняшнего дня, имена Моисея и Иофара связанны узами дружбы.

— Ты хороший человек. Но ведь ты не знаешь, что привело меня на землю Мадиана.

Моисей грустно улыбнулся. Он, казалось, упорствовал в смирении, в котором более не было нужды. Иофар приготовился к длинной тираде:

— Я не знаю ни почему, ни как ты сюда добрался. Ты мне расскажешь, если захочешь, потому что меня интересуют истории людей. Но это не имеет отношения к тому, что я хочу тебе сказать. Ты здесь один, без друзей, без скота, у тебя даже нет шатра, чтобы укрыться от дневной жары и от ночного холода. У тебя нет ни слуг, ни жены, никого, кто мог бы испечь тебе хлеб, приготовить пиво и соткать одежду. Позволь мне принять тебя в свою семью. Это только справедливо после того, что ты сделал. Мои дочери и я, мы благодарим Хореба за то, что ты пришел. Выбери двадцать голов скота, возьми полотно для палатки и поставь ее в тени больших деревьев, которые окружают мой двор. Прошу тебя, это доставит мне радость. Как ты, вероятно, заметил — а причину я объясню тебе позже, — сейчас я окружен одними женщинами — это мои дочери, племянницы, служанки. Среди них ты найдешь руки, которые будут заботиться о тебе. А у меня, я уверен, будет собеседник, с которым мне будет приятно коротать вечера.

Однако вместо облегчения, которое Сепфора надеялась увидеть на лице Моисея, она заметила, как все его тело напряглось.

— Я пришел в Мадиан, потому что я убийца, — сказал Моисей.

Шепот пронесся по двору. Исчезли легкость и веселье. Сепфора почувствовала, что ей не хватает воздуха. Справа и слева руки Ормы и Сефобы уцепились за нее, словно за ветку, пытаясь удержаться от падения. Один только Иофар сохранял невозмутимость, на лице его не было и следа удивления.

Моисей положил свою палку на колени, глубоко вздохнул и добавил:

— Я убил. Не пастуха, а одного из придворных Фараона. Он был могущественным архитектором. На мне благородные одежды, но они не мои. Я их украл, чтобы бежать. И эта палка тоже, я взял ее у могущественного Фараона. Ты должен это знать, прежде чем примешь меня.

Спокойным голосом, в котором сквозила нежность, Иофар ответил:

— Если ты убил, значит, у тебя была на то причина. Ты хочешь нам рассказать?

Моисей не умел долго рассказывать. Кроме того, недостаточное владение языком Мадиана вынуждали его опускать детали, которые он мог бы поведать. Но от этого всем, даже детям, столпившимся вокруг, его история показалась еще ужаснее. Они дополняли его рассказ своим воображением и представляли себе ту фантастическую жизнь, которая бурлила за Красным морем. Имена со странным звучанием — Тинис, Уазет, Джезер-джезеру, Амон или Озирис, — которые порой упоминали караванщики, обретали в устах Моисея новую плоть и силу.

Перед их глазами открывалась роскошь городов, дорог, храмов, сказочные дворцы, гигантские каменные животные, которые утверждали мощь людей и которые своими размерами превосходили людей. Нарисовав эту картину, Моисей короткими отрывистыми фразами рассказал о нехахе, плетке Фараона. Плетке, которую он прижимает к груди на сотнях статуй, воздвигнутых в его честь по всей стране, в тысячах храмов и гробниц. Плетке, которая обрушивалась на тысячи и тысячи иудейских рабов. Потому что именно на их крови и смерти, под бесконечное щелканье плетки, сооружались головокружительные постройки живого бога, Жизни Жизней, этой постоянно возрождающейся мощи, которая правит там, в огромной стране Великой Реки.

— Там раб, который поднимет глаза, чтобы протестовать, умирает, — говорил Моисей. — На строительстве смерть одного Иудея стоит меньше сломанной доски.

С рассвета и до поздней ночи крики, оскорбления, несчастные случаи и постоянное унижение — вот каждодневная доля рабов. Наказываемых рабов переводили на производство кирпичей, где самые слабые месили ногами глину, смешанную с соломой, до тех пор, пока ноги не переставали двигаться.

— Того, кто больше не может месить, бьют, и он падает в грязь. Он задыхается. И тогда мастер бьет его за то, что он больше не может месить глину. Тех, кто хочет помочь, тоже бьют.

Во дворе стояло молчание, не слышно было даже жужжания мух.

— Того, кто не может тянуть телегу или повозку с камнями, бьют, того, кто умирает от жажды, того, кто ошибается, того, кто пытается перевязать рану, тоже бьют. Бьют старых и молодых, бьют мужчин и женщин.

Время от времени Моисей замолкал, глядя на корзины с фруктами, стоявшие перед ним, и все молчали вместе с ним, пытаясь догадаться, о чем он думает.

Они мысленно представляли себе длинные цепочки людей, волочащих огромные каменные глыбы, тысячи рук, обрабатывающих, полирующих и поднимающих эти камни на огромную высоту. Нескончаемые дни, заполненные работой по извлечению из скалистых гор и перевозке из одного конца огромной страны в другой каменных глыб, которые потом складывались в головокружительные дворцы и пирамиды.

Моисей покачал головой и прошептал:

— Так было не всегда. Но сегодня плетка Фараона жаждет их крови, словно тучи комаров.

Он оглянулся вокруг, столкнулся взглядом с Иофаром и Сепфорой. В его лице не было ни боли, ни даже гнева. Только непонимание.

— Я стоял рядом с человеком, которому нравилось смотреть на страдания рабов, и в слепой гордыне он удваивал их страдания. Его звали Мем Пта. Я не испытывал ничего, кроме невыносимого стыда и оскорбления, находясь рядом с ним. Стыд за то, что он делал, и стыд за то, что я не мог остановить его. Однажды утром это случилось само собой. Мем Пта пошел к реке, один. Я пошел за ним, укрываясь в зарослях тростника. Я ждал. Это оказалось нетрудно, и я испытал облегчение при мысли о том, что он больше никогда не поднимет свою плетку! Я жаждал его смерти!

Моисей улыбнулся странной полуулыбкой.

— Я испугался, что, если река унесет его тело, его быстро обнаружат. Тогда я дотащил его до узкой песчаной полосы, я хотел закопать его. Кто-то увидел меня.

Он опять замолчал. Нетрудно было представить себе то, о чем он молчал.

Моисей перекладывал свою палку из одной руки в другую, смотрел на окружающие лица, не задерживаясь ни на одном из них.

— Я убил Египтянина. Это была ошибка. Это не уменьшило страдания ни одного Иудея, но умножило гнев Фараона против рабов. Нанести удар архитектору или мастеру значит нанести удар самому Фараону. Встать на пути Фараона — кто осмелится на это?

Иофар не знал, в этом ли заключался настоящий вопрос. Он молчал, не смея шевельнуться. Улыбка Моисея стала шире, хотя взгляд оставался серьезным.

— Я украл одежду, украл лодку, на которой добрался сюда. Я не знал, где я, пока дочери Иофара не сказали мне: «Ты находишься в стране Мадиана, на земле Иофара, мудреца и советника царей Мадиана».

Иофар покачал головой:

— Ты на земле Мадиана, в доме Иофара. Ничего из того, что ты рассказал, не вызывает во мне желания забрать свои слова обратно. Я сказал: здесь ты у себя. Если это и твое желание и скромная жизнь не пугает тебя, то завтра ты поставишь свой шатер и выберешь животных для своего стада.

Синева неба потемнела. Облака, вечно клубящиеся на вершине горы Хореба, окрасились в розовый цвет. Прямой силуэт Моисея, восседавшего на спине верблюда, уже давно исчез за горизонтом.

В шуме голосов, поднявшемся после его ухода, голос Ормы то возникал, то пропадал, словно ледяные волны. Сепфора, боясь разбить о них свои собственные чувства, держалась в стороне от всех. Ей достаточно было закрыть глаза, чтобы вновь увидеть мускулы, игравшие на спине пришельца, когда он хватался за танцующий таль колодца. Она вновь и вновь вспоминала каждую минуту их встречи, его голос, выражение его лица, его замешательство и все то, о чем он молчал.

Вечером, когда она вместе с сестрами накрывала стол к ужину, отец вдруг сказал с удивлением:

— Какой странный человек! Неужели он кажется таким противоречивым только потому, что плохо владеет нашим языком? Вы заметили, что он отвечает на вопросы — и не отвечает на них? Я уверен, что он прекрасный наездник и что он, несомненно, был приближен к Фараону. Такой человек, как он, должен был бы проявить больше уверенности. Глаза его сверкают гордыней, но он полон смирения. Я не верю в то, что он был рабом. Но он любит их больше, чем самого себя. Какой странный человек этот Моисей! В нем одна истина опровергает другую. Он не может выбрать между светом и тенью. Он мне нравится.

Этих слов было достаточно для того, чтобы Орма вспыхнула, как сухая трава.

— Он совершил убийство, и он тебе нравится!

— Да, он совершил убийство. Но ты слышала, почему он это сделал.

— Откуда ты знаешь, что он не лжет?

— Действительно, отец, — поддержала озабоченная Сефоба. — У Моисея много достоинств… Но эта его нерешительность! Может быть, он говорит то одно, то другое, чтобы скрыть истину?

Она взглянула на Сепфору, но лицо сестры выражало только холодное внимание.

— Человек, который совершил убийство, легко лжет, — уверенно сказала Орма.

— Я рада, что мы ему помогаем, — усердствовала Сефоба, — но разве так необходимо, чтобы он ставил свой шатер так близко от нашего двора?

Иофар улыбнулся и покачал головой:

— Человек, совершивший убийство, может лгать, чтобы утаить свою вину. Но зачем лгать человеку, который добровольно признается в том, что он совершил убийство? Его признание говорит о том, что его чувство справедливости не может удовлетвориться ложью.

— Во всяком случае он лжет своим видом, — невозмутимо вставила Орма. — Ты сам сказал, отец: он показывает себя не таким, какой он есть.

— Нет, отец не сказал этого, — не скрывая раздражения, вступила в разговор Сепфора. — Моисей искренен. Просто он пришелец. И не нам судить о том, что он совершил в Египте.

— Ты! — возмутилась Орма. — Ты, конечно, встанешь на его защиту! Хотя бы для того, чтобы возразить мне!

— Орма, дочь моя!

— И ты тоже, отец мой! Ты тоже! Ты знал, что он не Египтянин, и не принц. И ты позволил ему поднять меня на смех! Опуститься перед ним на колени… И говорить глупости перед всем миром!

Едва сдерживаемые слезы хлынули из ее прекрасных глаз. Рот ее задрожал, лицо стало гораздо более живым, чем обычно. Иофар смотрел на нее с бесконечной нежностью. Но Орма, охваченная воспоминанием о нанесенной обиде и стараясь заглушить стыд слез, который добавился к перенесенному позору, передразнила Моисея, такого сурового и непреклонного: «Не смейся! Ты не должна говорить того, что ты сказала! Я не египетский принц, дочь Иофара.» Она делала это так похоже, что Иофар, забыв о своей нежности, не смог вместе с Сефобой и Сепфорой удержаться от смеха. И тут Орма взорвалась яростью. Указав пальцем на своего отца и на Сепфору, она закричала:

— Смейтесь! Смейтесь! Только и умеете, что смеяться! Для вас все хорошо!

Орма уже не могла удержаться от крика. Служанки подскочили к порогу комнаты, весь двор трепетал от слов Ормы, которые она выкрикивала со всей яростью, на которую была способна:

— Ты не любишь меня! Я знаю, отец, что ты считаешь меня глупой. Тебе нужна только Сепфора! И меня не удивляет, что пришелец нравится тебе. Этот лжец, который изображает из себя раба! Уж они-то поладят! Кроме цвета кожи, у него будет такая же судьба, как у той, которую ты нас заставляешь считать сестрой, но которая никогда не была моей сестрой!

Сефоба что-то неясно пробормотала. Орма вскочила и умчалась в другой конец двора, оставив за собой напряженное молчание. Она исчезла в женской комнате, и только тогда Иофар вздохнул, дав выход своему чувству:

— Моя дочь! Моя дочь!

Сефоба вложила свою руку в руку Сепфоры:

— Она так не думает.

Глаза Сепфоры сверкали в сумеречном свете. Она молча кивнула.

— Она этого не думает, — повторила Сефоба. — Она разочарована, сегодня она потеряла принца.

Иофар грустно покачал головой.

— Нет, она так думает. Во всяком случае иногда. И, может быть, она права в одном. Я недостаточно люблю ее.

Сефоба и Сепфора в замешательстве потупили глаза. Иофар коснулся плеча старшей дочери.

— Иди к ней. Приласкай ее. Сегодня она потеряла не только принца, но и немного своего тщеславия.

После ухода Сефобы Иофар и Сепфора долго сидели молча. Страшные слова Ормы сблизили и смутили обоих. Каждый из них почувствовал искренность боли, скрытую в ее ярости, и теперь они испытывали скорее вину, чем обиду. Отца и дочь связывало такое глубокое счастье, такая сила, которым не могли воспрепятствовать ни кровь, ни цвет кожи. Кто еще мог постичь это? Никто, даже Сефоба.

Вершина горы Хореба потемнела. Вечерний бриз налетал легкими порывами, принося с собой запахи садов и крики детей, не желавших ложиться спать. Служанки зажигали лампы, вокруг которых тут же закружился балет бабочек.

Сепфора забыла о криках Ормы. Она думала о золотых браслетах, которые она нашла в пещере Моисея и о которых еще не рассказала Иофару, и никак не могла решиться рассказать даже сейчас, в вечерней теплоте, когда они ощущали такую близость друг к другу. То, что она нашла в пещере, было тайной Моисея, и она не должна ни с кем говорить об этом. Словно догадавшись о ее мыслях, Иофар тихо сказал:

— Я знаю, что ты еще не все нам рассказала! Он говорил о рабах Фараона, как человек, чьи глаза только недавно увидели истину, а не как человек, родившийся и живший в таком страдании.

— Но он не лжет.

— Нет, нет! Он не лжет!

— Он Иудей, он не Египтянин.

Голос Иофара опять зазвучал раздумчиво:

— Я готов поверить тому, что он сын Авраама. Но мне кажется, что иудеи из Египта не знают, кто мы такие, народ Мадиана.

— Моисей не знает этого, — поправила его Сепфора. — Так же, как он не знает нашего языка.

Иофар улыбнулся.

— Ты права.

— Ты не спросил его, кого он считает своим Богом. Обычно это первое, о чем ты спрашиваешь чужеземцев, отец.

— У него нет Бога. Ни бога египтян, ни Бога иудеев. Поэтому он не знает, что ему делать.

Сепфора не спросила у Иофара, откуда у него такая уверенность в том, что он говорит. Наступила ночь. Дети и служанки, словно тени, скользили вдоль стен. Иофар отогнал бабочку, слишком близко подлетевшую к его бороде.

— Ты не удивился, когда он сказал, что убил человека, — заметила Сепфора.

— Мне нечему было удивляться. Что может заставить человека, обуреваемого страхом, пересечь море, даже не зная, куда он направляется?

Значит, Иофар, так же как и она, ощутил страх Моисея. Сепфоре было радостно видеть, что отец не проявил никакого недоверия. Она вспомнила выражение лица Моисея, когда он садился на верблюда. Он ничего не сказал. Он не сказал ни «до завтра», ни «прощай». Он только смотрел на нее с тем выражением воли и смущения, которое не сходило с его лица ни при каких обстоятельствах. Его взгляд говорил: «Ты знаешь, кто я. Не ошибись во мне».

И внезапно, словно слова опередили ее желание, Сепфора сказала:

— Примерно одну луну назад мне приснился сон. Этот сон увлек и ужаснул меня. Я просила Хореба помочь мне понять этот сон, но он молчал. Я ничего не сказала тебе. Я, как Орма, боялась показаться смешной и утратить свое достоинство.

И Сепфора рассказала свой сон и то, как она пыталась найти его смысл. Должна ли она пересечь море и вернуться в свою страну Куш? И потерять все, что она нашла здесь, потерять все то, что дал ей Иофар, и прежде всего его отцовскую любовь? Этого она не могла даже вообразить.

— Но мы знаем, что ждет меня здесь. Сефоба нашла себе мужа, как и твои старшие дочери. Скоро Орма согласится выйти замуж за Ребу или за кого-нибудь другого. И у тебя больше не будет дочерей на выданье. Ни один вельможа Мадиана, даже ни один пастух не придет на твой двор, чтобы взять меня в жены. Я не смогу дать тебе внуков.

Хоть она и постаралась произнести эти слова со всей легкостью, на какую была способна, они падали из ее рта словно камни.

Иофар помолчал, предоставив тишине сгладить грусть.

— Никто не знает того, что нам пытаются открыть наши сны. Они приходят ночью, и они неясны. Но они могут ослепить, как солнце в зените. Мудрость гласит: «Проживай свои сны во сне, не давай своей жизни стать сном».

Сепфора подождала, прежде чем спросить:

— Ты думаешь, завтра он придет и поставит шатер?

Им не нужно было произносить имя Моисея.

— Я уверен, — сказал Иофар и, подумав, добавил:

— Наберись терпения. Он несет на себе тяжелое бремя. Он не может сбросить его с себя одним махом.

— Да поможет ему Хореб!

— Всемогущий Хореб совершает то, чего мы не ждем. Он нас удивляет, и в этом удивлении он нас поправляет, воодушевляет и указывает путь. Дай ему удивить себя. Не торопись. Перед тобой еще долгая жизнь.

Служанка

Иофар оказался прав. Моисей появился рано утром. Вслед за верблюдом шли связанные арканом мул и овца. Свои малочисленные пожитки Моисей сложил в тот самый вьюк, в котором Сепфора принесла ему еду. К концу дня шатер уже стоял под развесистой смоковницей, которая росла в начале дороги, ведущей в Эфу. Это было удобное место: достаточно далеко от двора Иофара, чтобы не нарушать одиночества, которое так оберегал Моисей, и достаточно близко, чтобы он не чувствовал себя в стороне от всех.

Моисей быстро научился справляться с верблюдом. Так же легко он привык к жизни в палатке и научился обращаться со скотом. Через одну луну он уже умел сам сгонять скотину и замечать тех животных, которые нуждались в уходе. Ему показали, как изготавливать орудия, необходимые для затачивания кремня, чтобы он был острым, как дорогие и редкие металлические клинки. Его научили разрезать и сшивать кожу, изготавливать удобные седла, сушить мясо и спасаться от скорпионов и змей, издали определяя места, где они любят прятаться.

Постепенно его поведение и манеры стали более естественными. Он даже научился носить сандалии и перестал ходить босиком по горячим камням.

Жизнь во дворе Иофара тоже незаметно изменилась.

Молодых служанок заинтересовал его необычный для здешних мест облик и забавный акцент. Моисей умел смеяться вместе с ними над самим собой, подшучивать над своей неловкостью. Но самыми привлекательными были его рассказы о жизни в Египте.

Дети — вначале те, кто постарше, затем и самые маленькие — взяли за привычку собираться в сумерках у его шатра. Они задавали ему тысячи вопросов, на которые Моисей отвечал все более уверенным голосом, не выказывая ни малейшего признака скуки или утомления. Свои рассказы он сопровождал жестами, показывая, как обтачиваются камни в горных карьерах, как их перевозят по Великой Реке. Он рассказывал, что иные каменные иглы были такими огромными, что только сотни лодок и тысячи рабов могли стаскивать их с гор и устанавливать на эспланадах перед храмами, находящимися в десяти днях пути от каменоломен.

На песке он рисовал храмы, города и дворцы. Он рисовал сады и невиданные цветы, названий которых даже не существовало в языке Мадиана.

Дети широко раскрывали глаза, поражаясь размерам тех чудес, о которых рассказывал Моисей, и их ночи были наполнены волшебными снами. Никто не вспоминал ни о рабах, ни о плетке Фараона. Они говорили о чудных городах, о райских садах, о диких зверях, населяющих горы, таких огромных, что один коготь такого зверя был больше человеческого роста.

Вскоре к детям присоединились молодые служанки, и с наступлением сумерек двор Иофара замолкал, как по волшебству, пока вершина горы Хореба не скрывалась в ночной тьме.

В течение первой луны Иофар применял к себе тот же совет о терпении, который он дал Сепфоре, и редко разделял трапезу с Моисеем. Он делал это сознательно, потому что Моисей говорил мало, словно раздавленный бременем благодарности и признательности, Иофар же поддерживал молчание из осторожности.

Однако когда через некоторое время до Иофара дошли слухи о том веселье, которое царило перед шатром Моисея, когда там собирались дети и служанки, Иофар решил присоединиться к ним. Однажды вечером он взял большой кувшин вина с медом, свою еду и пошел к шатру.

Первым делом он постарался рассеять замешательство Моисея, наполнив вином кубки из оливкового дерева. С удивлением, которое он постарался скрыть, Иофар убедился в том, что Моисей вполне овладел языком Мадиана. Его акцент уже не препятствовал пониманию, и придавал его речи совершенно новую прелесть. Удивление Иофара перешло в изумление, когда он услышал, как Моисей рассказывал детям о том, как египетские жрецы очищали от внутренностей тела усопших принцев и царей и превращали их в скульптуры из плоти, готовые отправиться в вечность. Он даже рассмеялся вместе со всеми, когда Моисей стал подражать крикам обезьян, которые в Египте были капризными спутниками людей.

На рассвете следующего дня, когда Сепфора принесла на завтрак лепешки и свежее молоко, Иофар схватил ее за руку со странным волнением:

— Вчера, слушая Моисея, я открыл в нем человека, которого еще не знал. Он ученее меня. Он видел на небе и на земле гораздо больше вещей, чем видел я. Этот человек никогда не был рабом Фараона. И я уверен в том, что до своего побега из страны Реки Итеру он был его подданным и это было для него самым большим счастьем и гордостью.

Сепфора не ответила. Иофар помолчал, потом, лукаво взглянув на нее, спросил, не рассказывал ли ей Моисей о своем прошлом с тех пор, как поселился в шатре.

— Нет! Конечно, нет. Почему бы ему рассказывать мне об этом? И, кроме того, он очень занят с детьми.

Иофар уловил горечь в ее словах и не сводил с нее глаз. Пытаясь избежать новых пугающих ее вопросов, Сепфора добавила со смехом:

— Если он и дальше будет всем так нравиться, скоро никто и не вспомнит, что Иофар хозяин этого двора. Весь двор только и делает, что ухаживает за ним. Ему достаточно поднять брови, как служанки бросаются к нему!

— Весь двор, кроме твоей сестры, — проворчал Иофар, окуная пальцы в чашу с прохладной водой, которую держала Сепфора.

И действительно, только Орма держалась в стороне. Со времени первого прихода Моисея на ее лице постоянно сохранялось выражение гнева. Она никогда не приближалась к шатру, стоявшему под смоковницей в начале дороги, ведущей в Эфу. Презрительная гримаса кривила ее губы, как только при ней упоминалось имя Моисея. Если он входил во двор Иофара, что случалось довольно редко, она старательно избегала встречи с ним. А если они вдруг сталкивались, то Орма, не колеблясь, отводила глаза в сторону.

Видя это, Сефоба и Сепфора смеялись вместе со служанками, которые подталкивали друг друга локтями и весело перемигивались. Но на самом деле за своим смехом Сепфора скрывала смятение и печаль. Моисей был здесь, совсем рядом, любимец всего дома, а она вдруг ощутила себя лишней. С тех пор как две луны назад под смоковницей был установлен шатер Моисея, не происходило ничего из того, чего она желала в самой потаенной глубине своей души. Даже наоборот.

Через несколько дней после того, как Моисей поселился в шатре, Сепфора, боясь показаться слишком нетерпеливой и, что еще хуже, нескромной, последовала совету Иофара: «Не торопись. Перед тобой еще длинная жизнь». Сепфора из последних сил сопротивлялась жгучему желанию напомнить Моисею о кратком моменте близости, который они пережили и пещере. Она не позволяла себе носить ему утреннюю еду, оставляя другим радость приобщать Моисея к его новой жизни, получать его улыбки и благодарность, оказываться рядом с ним, когда ему нужна была помощь.

Ей это так хорошо удавалось, что ее присутствие рядом с Моисеем стало редким и невинным. Жизнь шла своим чередом, Моисей занимался то одним, то другим делом с детьми или служанками и редко встречался с Сепфорой. А когда это случалось, Сепфора, которая часто представляла себе, какое это счастье — присутствовать в его жизни и, может быть, любить его, испытывала пустоту и разочарование. Моисей обращался с ней так же, как и со всеми остальными обитателями двора.

Она уже начала сомневаться, действительно ли она испытывала тот восторг, который охватил ее при виде Моисея, ловившего рыбу. Она уже не была уверена в том, что он касался пальцами ее губ. Теперь она не могла бы даже сказать, был ли этот пришелец таким, каким он себя представил, и таким, каким он казался.

Она засыпала с воспоминанием о его обнаженном теле, таком, каким она видела его там, в море, с воспоминанием о золотых браслетах в ларе, покрытом разноцветными письменами. Было ли все это? Не смешались ли в ее голове сон и реальность?

Постепенно желание близости с Моисеем превратилось в боль, в ревнивую боль, Она стала неловкой и несдержанной. Еще ни один мужчина так не занимал ее мысли. Она была в смятении, ей было стыдно, и она не смела открыться никому, даже Сефобе.

Но однажды утром она встала полная решимости положить конец своим мукам. Ей пора стать самой собой и отказаться от слишком затянувшегося обета терпения.

Солнце едва коснулось верхушки смоковницы в начале дороги в Эфу, когда она увидела палатку. Она не пошла дальше, потому что завеса на двери палатки раздвинулась и на пороге появилась девушка. Сепфора узнала ее, это была служанка Мюрти!

Мюрти было очень хорошенькой, чуть моложе Ормы. Своим тонким грациозным телом она прислонилась к стволу смоковницы. Сепфоре показалось, что кровь ее превратилась в песок. Как же она глупа, что не подумала об этом! Ведь она же видела, какими глазами молодые служанки смотрели на Моисея! Вокруг Иофара было немало привлекательных женщин. То, что случилось, было неизбежно. И не чего злиться на Моисея.

Однако там, у шатра, Мюрти опустилась на колени, нет, кажется, она рухнула на землю, но тут же поднялась и, как безумная, бросилась бежать в направлении Сепфоры. По щекам ее катились слезы. Сепфора выскочила на середину дороги.

— Мюрти! Мюрти!

Сепфора схватила ее за руку, но девушка была в таком неистовстве, что они обе едва не потеряли равновесие.

— Мюрти! Что с тобой? Куда ты бежишь?

Мюрти всхлипывала. Сепфора еще раз назвала ее имя, и служанка зарыдала так сильно, что грудь ее судорожно заколыхалась. Сепфора притянула ее к себе, обняла. Завеса на двери шатра оставалась неподвижной.

— Мюрти, что с тобой случилось?

Служанка отрицательно покачала головой, уперлась руками в плечи Сепфоры, пытаясь высвободиться из ее рук.

— Нет, постой, не убегай, — бормотала Сепфора, удерживая девушку. — Не бойся! Я никому не скажу, ты же знаешь.

Мюрти это знала, но ей нужно было время, чтобы прийти в себя. Еле слышным голосом она прошептала:

— Никому?

— Клянусь тебе перед лицом Хореба. Никому.

Мюрти закрыла лицо руками.

— Я давно этого хотела. Это было сильнее меня. Каждое утро я просыпалась с этой мыслью, — начала она.

Сепфоре не стоило ни малейшего труда понять чувства девушки и поверить в ее искренность. Сепфоре были хорошо знакомы горе и беспомощность перед непреодолимой силой, которая толкала ее к пришельцу. Моисей еще спал. Мюрти пробралась в шатер, разбудила его ласками, которыми давно осыпала его в каждом сне. Она была уверена, что он обрадуется ей. Однако в открывшихся глазах Моисея было больше удивления, чем радости. Он удерживал ее руки, но Мюрти сорвала с себя тунику, положила руки Моисея на свое тело.

Что было дальше, Мюрти не могла рассказывать. Это было ужасно. Взгляд Моисея, туника, которую она никак не могла надеть на себя, слезы стыда, которые она не могла удержать.

Сепфора погладила ее по голове, по плечам:

— Что он сказал тебе?

Мюрти пожала плечами.

— Он выставил тебя из палатки, ничего не сказав? — настаивала Сепфора.

Мюрти шмыгнула носом и отодвинулась, чтобы вытереть глаза. Она беспокойно посмотрела в сторону палатки.

— Не знаю, я не слушала его. Я хочу уйти отсюда.

— Постарайся вспомнить.

Служанка, не отвечая, быстро пошла по направлению ко двору Иофара. Сепфора шла за ней. Она не испытывала гнева против Мюрти, наоборот, скорее умиление соучастника, растерянного и несчастного. И странное облегчение.

Что бы случилось, если бы это она разбудила Моисея!

Они уже подошли к загону, когда Сепфоре удалось остановить Мюрти. Служанка больше не плакала. Лицо ее казалось подурневшим. Не дожидаясь вопросов Сепфоры, она указала в сторону запада, еще белесого перед рассветом. Охрипшим от гнева голосом она сказала:

— Он сказал, что я красивая и что я не должна на него сердиться. Но он не может. Он так и сказал: «Я не могу!» Не потому что он не мужчина, а потому что его что-то удерживает. Я хотела посмеяться над ним и спросила, что может помешать мужчине взять женщину?

Она замолчала, держа Сепфору за руки.

— Ты обещаешь, что ты ничего не скажешь? Никому? Даже своим сестрам?

— Не бойся, Мюрти. И он никому не скажет. Я знаю это.

Мюрти вздохнула, глаза ее были затуманены непониманием.

— Я никак не могла надеть тунику. Мне хотелось расцарапать ему лицо. Он застегнул мне тунику на плече и сказал: «Воспоминания. Воспоминания не позволяют мужчине взять женщину». Я даже не поняла, что он хотел сказать.