История Сепфоры, жены Моисея

Я видела сон. И он исполнился.

Но он померк перед телом Мириам.

Я спросила Бога отца моего Иофара: «Кто будет моим Богом, если не ты?» И Бог Моисея ответил: «Я здесь. Я есть Сущий, Яхве.»

Но перед истерзанным телом Мириам Бог Моисея стал запретным для меня. Перед животом и грудью Мириам, перед ее оскверненной красотой, ее поруганным телом, мое нетронутое, нежное, созданное для любви тело ввергло меня в сонм женщин без роду, без племени.

Сепфора — чужестранка, Сепфора — ничтожная жена.

Я поняла урок Мириам, ей не нужно было повторять дважды. Жена Моисея не могла говорить вместе с теми, на кого обрушилась ненависть Фараона, потому что они принадлежат к народу Моисея и Яхве. У жены Моисея не было своего народа, ни проклятого, ни прославленного. Она была словно пыль от плевела, отделенного от зерна.

Яхве явился Моисею, чтобы его слушал Его народ, и Моисей вернулся к своему народу, и раны Мириам говорили обо всех муках, вынесенных сынами Израиля под игом Египта.

Как же мала была Сепфора в этой битве!

Как тяжелы были слова Мириам, которые запретили мне принимать любовь моего мужа и наказали поддерживать его только молчанием и отречением от моего слишком черного тела!

И я стонала, еще не ведая, какие кровавые дни ждали меня впереди. Я еще не испытала боли потери, которая сегодня убивает меня, как и кровь, струящаяся из моего рассеченного живота, из такой же зияющей раны, как рана Мириам.

Возвращение

С трудом удалось мне убедить Моисея позволить мне вернуться к Иофару. Его гневный голос разносился не только по дому Иокевед, но и по улочкам всей деревни.

— Яхве говорит и для тебя, и для всех! — кричал он.

— Останься со мной, я не сделаю ничего стоящего без тебя, — умолял он.

Он обратился к старейшинам:

— Разве Предвечный был бы Предвечным, если бы он протягивал руку только тем, у кого наш цвет кожи? Не думаете ли вы, что Он отвернется от моих сыновей только потому, что их мать из Куша?

И старейшины, не сомневаясь в своей правоте, неизменно отвечали ему:

— Ты забываешь Завет, Моисей. Предвечный протягивает руку только тем, кого он избрал для своего Завета.

Но их слова только еще больше раздражали Моисея:

— Завет и обязанности, которые вы забыли, пока Иосиф был в руках Фараона.

Так велик был его гнев, что это только подтверждало мою уверенность в необходимости отъезда. И тогда он обращал свою боль против меня:

— Это и есть твоя любовь? Ты бежишь? Ты бежишь, чтобы больше любить меня? Ты, моя жена крови? Тогда как здесь, перед этим множеством людей, я слабее, чем в пустыне, где ты вернула мне жизнь?

Чтобы успокоить его, я ласкала и целовала его, и мы оба пьянели, словно от меда, который, я знала, вскоре должен был иссякнуть. Я пыталась успокоить и себя, потому что хотела быть сильной для него и сказать ему:

— Да! Да, я останусь с тобой, конечно, я останусь с тобой.

Но Мириам была все время рядом, и при виде ее благоразумие возвращалось ко мне.

И наконец, когда однажды вечером плетка Фараона истребила множество самых измученных, тех, кто был не в состоянии сделать столько кирпичей, сколько требовали надсмотрщики, вернувшиеся в деревню люди обратили свои упреки на Моисея:

— Смотри, Моисей! Смотри на эти трупы, которые мы принесли. Смотри, что от них осталось! Да увидит Яхве тебя и твоего брата. Вы напомнили Фараону о нас. Вы вложили ему в руку нож, карающий нас. А ты, ты стонешь оттого, что ты должен потерять свою жену?

Всю следующую ночь Моисей провел на гребне карьера, который нависал над деревней. Боясь за него, я пошла за ним вместе с Иешуа. Спрятавшись за скалой, мы слышали, как он призывал Яхве.

— Почему Ты послал меня? С тех пор, как я говорил с Фараоном от Твоего имени, он еще больше истязает этот народ, а Ты не приносишь ему избавления. Почему я пришел сюда, если это только ухудшило их положение?

Он кричал с такой силой, что голос его был слышен даже в деревне. Но ни Моисей, ни они не услышали ответа Яхве.

На рассвете следующего дня Иешуа пришел сказать мне. что старейшины и Аарон шептались между собой, что Яхве не отвечает Моисею, потому что присутствие кушитки оскверняет его, и что Яхве не ответит, пока Моисей не избавится от нее.

Больше нельзя было ждать. Я приказала своей служанке Мюрти предупредить пастухов.

— Пусть они приготовят верблюдов и все, что нужно для путешествия. Завтра на рассвете мы отправимся в Мадиан.

Моисей не возражал. Он даже не смел смотреть мне в глаза.

Он взял на руки своих сыновей и долго смотрел на них, удивленных таким поведением отца.

Поздно ночью его ласки были не такими, как всегда. Я еще говорила, но Моисей уже был далек от меня, как отдаляются те, кто отправляется в дальний путь.

В минуту прощания только в глазах Иокевед и Иешуа блеснули слезы.

Я молчала следующие два дня. Если бы я могла, я бы остановила свое дыхание. Будь у меня светлая кожа, все бы увидели краску унижения на моих щеках. Я стала Сепфорой-изгнанной женой.

Это были ужасные два дня.

Мы шли на север вдоль берега Реки Итеру, как вдруг я услышала, что меня окликают по имени с лодки. Надутые паруса заслонили от меня всю реку, и я не сразу увидела, что это был Иешуа, который, смеясь, махал мне рукой.

Через мгновение запыхавшийся Иешуа уже был рядом со мной.

— Я так и думал, что нагоню тебя. Как только смог, я прыгнул в лодку. Ведь лодки плывут быстрее, чем идут лошади и мулы!

— Но почему ты прыгнул в лодку? Ты хочешь бежать из Египта в Мадиан?

Голос мой звучал более горько и более насмешливо, чем я того желала. Но Иешуа засмеялся, не обращая внимания на мои слова, и взял меня за руки.

— Яхве вернулся к Моисею! Вчера Яхве говорил с ним! Он сказал: «Ты увидишь, что Я сделаю с Фараоном! Он будет упорствовать, Царь Египта, но Моя рука будет сильнее! Он не выдержит и изгонит Мой народ, он не захочет даже слышать о нем! Я поведу вас в страну, которую Я поклялся дать Аврааму, Исааку и Иакову! Ты увидишь, Я ожесточу сердце Фараона, и Я умножу Мои знаки и чудеса!»

Иешуа весь дрожал от радости. Понимал ли он, какая это была для меня пощечина?

Конечно, я не могла не радоваться. Ведь Господь Яхве не оставил Моисея в муках!

Но, слушая Иешуа, я чувствовала, как сердце тяжелеет в моей груди! Едва я удалилась, как Яхве обратился к моему супругу! Подавал ли Он мне знак за то, что я не верила со всей искренностью в необходимость своего ухода? Хотел ли Он указать на то, что Мириам была права?

Не говорил ли Он: «Избавимся от этой кушитки?»

Слезы выступили у меня на глазах. Иешуа понял мои муки:

— Нет, нет, я уверен, что ты ошибаешься.

Он обнял меня, лаская со всей силой своего воодушевления:

— Моисей поведет нас. Старейшины больше не будут сомневаться в нем. И ты вновь увидишь его. Я знаю это. Мы тоже еще увидимся. Я знаю это так же точно, как если бы это было написано в этих облаках.

Он указал пальцем вверх на длинную череду облаков, которая закрывала горизонт до самого севера. Мне захотелось рассмеяться вместе с ним.

— Ты хоть умеешь читать? — пошутила я.

— Умею! И читать, и писать! Почти так же хорошо, как Аарон. Я умею читать не письменность Фараона, а нашу древнюю письменность.

— Не оставляй Моисея, — прошептала я, обнимая его в последний раз. Смотри за ним, люби его и не позволяй Аарону все решать самому.

Зимние дожди начались, когда я увидела белые стенки колодца Ирмны.

На протяжении всего пути из Египта я не могла забыть о своей грусти, но один вид стен из сырого кирпича, окружавших двор моего отца, словно пролил бальзам на мою душу. Радость от возвращения домой успокоила меня. Я прижала к себе Элиазара и Гирсама и прошептала им:

— Вот мы и вернулись!

Гирсам, который уже начал говорить, радостно засмеялся, узнав большую смоковницу на дороге, ведущей в Эфу, а Элиазар захлопал в ладошки, увидев загон для мулов, коз и овец.

Здесь не было великолепия Египта. Зелень оазиса здесь была лишь маленьким пятнышком в огромной пустыне, тогда как цветущие берега Реки Итеру закрывали горизонт до самого края земли. Зато здесь кирпичи, из которых строили стены и дома, делались для радости строить и дать приют простому счастью мира, любви и справедливости.

Сердце мое билось в предвкушении криков радости, которые встретят меня — я это знала — как только я вместе с моими детьми пройду через тяжелую дверь с бронзовыми оковками.

Сефоба бросилась нам навстречу с маленькой девочкой в руках, крича так, словно огонь охватил крыши дома. Мой брат Обаб поднял меня, словно я была еще маленькой девочкой. Мой отец Иофар, дрожа, поднял руки к небу, благословляя Предвечного за то, что он дал ему радость увидеть свою дочь Сепфору. Служанки кричали так, что их радостные крики испугали Гирсама и Элиазара. Все обнимались, целовались, плакали и смеялись. Такие праздники я помнила с детства, когда мы готовились к приему гостей моего отца.

И только усевшись, как обычно, на удобные подушки под балдахином, Иофар со своей неизменной нежностью спросил меня:

— Почему ты вернулась, дочь моя? Как поживает Моисей?

Несколько вечеров подряд я рассказывала ему все, что случилось в стране Фараона.

Иофар не утратил своей манеры внимательно слушать и, как всегда, задавал тысячи вопросов. Почему Моисей сделал это, как Аарон сказал то-то, были ли дома рабов настоящими домами, как называется смола, которой было покрыто тело царицы Хатшепсут?

— О, да благословит меня Яхве, какой ужас, какой ужас, — восклицал он после каждого моего ответа.

Это было единственное суждение, которое он высказал, хотя бесконечно задавал все новые и новые вопросы о Мириам и о старейшинах.

Он велел принести Элиазара, чтобы самому увидеть обрезание, сделанное его дочерью. Он нежно погладил пенис своего внука, потом схватил и до боли сжал мою руку своими искривленными от старости пальцами.

— Да благословит тебя Предвечный, дочь моя! — весело вскричал он. — Да благословит он тебя до скончания времен! Неслыханно! Просто неслыханно! Об этом будут помнить, это говорю вам я, Иофар!

Когда я наконец дошла до рассказа о моем отъезде, о том, как Иешуа нагнал меня, и о совете, который я дала ему, мой отец счастливо хлопнул в ладоши:

— Я узнаю мою дочь Сепфору. Я горжусь тобою, дочь Иофара. Горжусь за это, и за все, что ты мне рассказала. О да, я горжусь тобой.

Это все, что он сказал.

Следующие два или три дня я привыкала к жизни двора и еще много раз повторяла Сефобе и служанкам свои рассказы о странностях жизни в стране Фараона. Потом Иофар попросил меня принести ему утреннюю еду, что он обычно делал, когда хотел поговорить со мной.

Я поставила перед ним кувшин с молоком, и он жестом указал мне на подушки.

— Сядь рядом со мной, дочь моя, — и поднял к вершине Хореба свои морщинистые веки. — С тех пор, как ты и Моисей покинули нас, оттуда ни разу не раздалось ни одного раската грома. Ни разу после гвалта, поднятого твоей сестрой Ормой из-за Моисея.

Он хихикнул и щелкнул языком:

— Ты знаешь, что она стала царицей? Дама Орма, так ее теперь называют. Дама Орма, супруга Ребы, царя Шеба. Все такая же красивая, такая же глупая и такая же капризная. Власть восхищает ее, и она злоупотребляет ею, наводя ужас на всех, кто к ней приближается. Даже кузнецы боятся ее. Кто мог бы поверить, что она дочь Иофара? Может быть, она приедет сюда, чтобы встретиться с тобой. А может быть, и не приедет. Говорят, она все еще злится на тебя. Но она может обрадоваться, узнав, что ты удалилась от Моисея, и, кроме того, она не сможет удержаться от того, чтобы похвастать перед тобой своим богатством и своими служанками. Увы!..

Но я прочла в глазах Иофара, что все это не имело никакого значения и что он собирался мне поведать что-то совсем другое. Он медленно выпил молоко и сказал:

— Моисей идет по пути, указанному Яхве. Он не сойдет с него. Еще ничего не сделано, скорее наоборот. Пока что он выполнил только то, зачем он пришел сюда. — Рука моего отца описала круг вокруг горы Хореба и двора. — Я знаю, о чем ты думаешь, дочь моя. Аарон и Мириам, его брат и сестра, оттолкнули тебя. Твоя кожа кушитки стала знаменем для их ревности. Старейшины народа Моисея оттолкнули тебя. И, может быть, сам Предвечный тоже оттолкнул тебя. Вот о чем ты думаешь.

Он покачал головой, приподнял одну бровь, как он делал обычно, когда выговаривал мне за ошибки в письме.

— Сепфора, ты умна и сильна наперекор всему. Не позволяй внешним обстоятельствам и своим сердечным мукам заставить тебя поверить в то, что наступила ночь, когда день едва занялся. Подумай о том, кто сегодня сыны Израиля. Бедные страдающие горемыки. Бедные горемыки, которые для Фараона с незапамятных времен просто пара рук и пара ног. Они не знают того, что они знают! Сердца их ожесточились от горя и бедствий. Они мучаются, как мухи в кувшине, и даже не способны представить себе, что у кувшина широкое горлышко. Они увидели перед собой чужую женщину и закричали: «О ужас, она не такая, как мы! У нее черная кожа, это Господь наш Яхве покрыл ее тьмой, не будем приближаться к ней!» — как если бы, увидев незнакомый цветок, они спросили: «Что это за яд?» Сепфора, дочь моя, не забывай, что они предоставлены самим себе, потому что Фараон ударами плетки и тяжестью кирпичей раздавил их невинность в сердце Яхве. Мириам права. Если кто-то из них еще стоит, выпрямившись во весь рост, как любой свободный человек, то стоит он лишь ухватившись за свои зияющие раны, как хватаются за скалы, чтобы подняться на гору Хореба.

Он помолчал, вздохнул, положил свою руку на мою и сказал:

— Рабы бывают рабами не только телом, но и духом. Им нужно время, чтобы далеко уйти от плетки фараона, им нужно время, чтобы забыть путы, которые стягивали их дух. Но Предвечный сделает это со временем. Они сейчас в пути, они идут за Моисеем. Не сомневайся, дочь моя, не сомневайся! И этот мальчик, Иешуа, он прав. Ты еще увидишь своего супруга. Не теряй надежды, моя голубка, моя Сепфора. Дай Яхве время, чтобы зачать жизнь.

Я послушала моего мудрого отца Иофара и решила дать времени вершить свое дело. Странная штука это время.

Вначале было только ожидание. Луны проходили одна за другой, и я видела, как подрастали Гирсам и Элиазар. Прошли сотни рассветов, когда имя Моисея было на моих устах, я думала о нем, когда совершала приношения Господу Яхве. Шли ночи, и я в слезах просыпалась от желания Моисея, как от голода.

Прошел год, прежде чем до нас дошли новости из Египта.

— Куда девались аккадские торговцы? — спрашивал мой отец.

— Караваны вновь идут через Моаб и Ханаан, — объяснял мой брат Обаб. — Эти страны процветают, как никогда раньше. В этих странах торговля идет лучше всего.

Однажды в самом разгаре лета хозяин одного каравана попросил разрешения набрать воды в колодце Ирмны. Иофар, не теряя времени, стал расспрашивать его о делах и о путешествиях. Человек поднял руки к небу и завопил, что возвращается из Египта, где он потерял почти все свое состояние, такой там царит хаос.

— А! — воскликнул мой отец с широкой улыбкой. — Расскажи нам все.

Так мы узнали о чудесах Яхве, которые Он совершал в Египте руками Моисея.

— То Река Итеру превращается в кровь, — рассказывал торговец, вращая глазами. — А когда она снова становится водой, в ней плавают мертвые рыбы. Как верить этому? Но это правда. Там стоит такой смрад, что смердит даже песок в пустыне! Но это еще не все. Только это зловоние рассеивается, как вся страна покрывается жабами, которые раздуваются под солнцем и смердят, словно демоны. Но подожди, и это еще не конец. Комары, град, стрекозы! Времена года меняются, и каждое время приносит с собой новое бедствие на голову Фараона. Как можно торговать в такой стране? Когда я бежал оттуда, унося то немногое, что у меня осталось, солнце скрылось и не вставало три дня! Три дня! Кто поверит этому? И я бы не поверил, если бы не видел все своими глазами!

Иофар смеялся. Так громко и так весело, что торговец обиделся.

Переведя дух, мой отец взглянул на меня, словно говоря: «Ты видишь, дочь моя! Разве я не был прав?» И я крепко сжимала руки, чтобы унять дрожь.

Иофар, став серьезным, вновь обратился к торговцу:

— А что делает Фараон против этих бедствий?

— Ничего! Насколько мы знаем, он ничего не делает. Он велел объявить народу, что все это скоро кончится. Что это магия, и что его жрецы скоро с этим покончат.

— Вот как, — удивился Иофар, лукаво подмигивая мне и тряся бородой.

— Да, я согласен с тобой, — продолжал рассказывать торговец. — Может быть, с этой магией и покончат, но, судя по тому, как искусна эта магия, она и сама может покончить с Фараоном!

— А знает ли кто-нибудь, почему все это происходит? На все естественные вещи есть своя причина. Должна быть причина и на сверхъестественные.

— Ба! Сначала говорят одно, потом говорят совершенно противоположное. Сначала сказали, что Амон, бог Фараона, ополчился на него, потому что он, Фараон, восстал против той, которая была Фараоном, его супругой и теткой и которую Амон защищал. Потом сказали, что это из-за рабов. Но, скажи мне, как могут рабы совершать такие чудеса? Они только месят глину для кирпичей — вот и все, что делают рабы.

На следующий день Иофар призвал весь двор к себе под балдахин и рассказал о египетских чудесах. Имя Моисея зазвучало со всех сторон. Все стали чествовать меня, говорить, как я должна быть горда и счастлива, что я жена Моисея и мать его сыновей.

Я была горда и счастлива. И еще я была несчастна, оттого что была так далеко от него, в такой долгой разлуке.

Проходили другие караваны. Торговцы, бежавшие из Египта, с содроганием рассказывали о все новых и новых ужасающих чудесах:

— У рабов новый предводитель, почти Бог. Его зовут Моисей, и это он напускает чудеса на Фараона, потому что хочет вывести из Египта всех сынов Израиля.

В Мадиане стали вспоминать про Моисея, которого приняли во дворе Иофара и который стал его зятем, мужем его дочери-кушитки. Во двор приходило множество народу, чтобы услышать новости из Египта от самого Иофара. Каждый раз Иофар усаживал Гирсама и Элиазара на подушки рядом с собой.

— Это мои внуки, сыновья Моисея и Сепфоры, моей дочери. Они должны знать, что совершает их отец там, на другом берегу моря.

И он снова и снова рассказывал о кровавой реке, о комарах, о граде, о гнойном пепле, о мраке, опустившемся на землю… Он потрясал своим жезлом и вонзал его между подушек:

— Ваш отец Моисей слышал голос Яхве, который сказал ему: «Ступай к Фараону. Скажи ему: Будь справедлив, царь Египта. Освободи рабов от их тяжелой работы, дай им уйти от твоей власти». Фараон только смеется. Его голый рот корчится в угрозах. Он сидит на своем золотом троне, со змеями на голове, глаза его темнеют от презрения. Он отвечает Моисею: «Нет! Делайте кирпичи для меня, рабские подонки». Тогда Моисей ударяет своим жезлом в пыль, вот так. И поднимается ветер. С севера и с юга, у-у! Страшный ледяной кусающий ветер. Фараон бежит в свой прекрасный сад и видит, как собираются тучи. Гремит гром. Молнии разрывают небо, и град обрушивается на землю и покрывает всю зеленую страну Фараона.

Мой сын Гирсам в восхищении и ужасе спрашивает:

— Дедушка, что такое град?

И мы все смеемся и радуемся. И все, как Гирсам и Элиазар, готовы бесконечно слушать рассказы о чудесах, которые творит мой супруг. И все говорят мне:

— Скоро ты будешь царицей, как Орма. И даже более великой!

На что я отвечаю:

— Моисей — не царь, и не принц. Моисей — голос своего Бога для своего народа. А мое место здесь.

Однажды Гирсам, который уже стал хорошо говорить, спросил:

— Какой он, мой отец Моисей? Он такой как ты, дедушка — старый и белый или, как мама, черный и без бороды?

Служанки плакали от смеха. Я тоже плакала, но без смеха.

Иофар был прав. Время Яхве совершало свою работу. Моисей выполнял свою. Но время тянулось долго. Моисей отсутствовал так долго, что мои сыновья уже не помнили его лица.

Из всех чудес, которые совершал Моисей, было одно, на которое я уже не надеялась. Это чудо — что мы снова будем все вместе. Что я снова буду целовать его шею, что я так любила делать, что я увижу, как он будет прижимать к груди своих сыновей.

В конце следующей зимы пришла самая замечательная новость.

Египетские рабы наконец двинулись в путь. Они покинули свои грязные деревни. Тысячи и тысячи мужчин и женщин всех возрастов, сильные и слабые, весь народ Израиля! С ними шли и другие рабы, захваченные египтянами в войнах, и стройки Фараона умолкли, словно само время остановилось.

Моисей вел их к Тростниковому морю. Тутмес бросил им вдогонку свою армию. Когда они добрались до берега, на море разыгралась сильная буря, и копья солдат Фараона уже виднелись в долинах, ведущих к морю. Тогда Моисей бросил в волны свой жезл. И волны расступились перед ним. И стало дно морское дорогой, которая вела на другой берег. И бросились тысячи рабов за Моисеем и уже с другого берега увидели, как сошлись волны и поглотили колесницы Фараона. Они были свободны!

Я ни разу не думала об этом в течение многих лет.

Я вспомнила свой сон. Я видела во сне, как море расступилось передо мной, как лодка оказалась меж огромных водных стен. Я видела, как водные стены грозили сомкнуться, словно края раны, и поглотить меня.

И я увидела на дне моря, где высохла вода, человека, который протянул мне руку и вернул мне дыхание, которого волны хотели лишить меня. Это был Моисей, но тогда я еще не знала, что это был Моисей — тот, которого Господь Яхве выберет для того, чтобы вернуть дух свободы своему народу.

Мой отец Иофар наблюдал за мной. Он увидел мой взгляд, увидел, как дрожало мое тело, как руки мои сжимали плечи моих сыновей. Он понял мои мысли и тихо сказал:

— Разве не так говорил я тебе? Они уже в пути. Яхве торопит время. Скоро у нас будут другие новости. Начинается другая история.

Слезы текли по его щекам и исчезали в бороде. И еще он сказал:

— Завтра мы пойдем к морю. Я хочу посмотреть, не изменилось ли оно.

Но не успели мы дойти до скал, с которыми у меня было связано столько воспоминаний, как заметили человека, завернутого в одежду из толстой шерсти, которая казалась еще толще от осевшей на ней пыли. Глубоко надвинутый на глаза капюшон скрывал его лицо. Ударами ног он подгонял изможденного осла. Он был похож на одинокого бродягу, но, увидев меня с Гирсамом и Элиазаром, человек соскочил на землю и бросился к нам:

— Сепфора!

Капюшон упал на спину.

— Сепфора! — кричал он, размахивая руками.

Я узнала его голос раньше, чем увидела его исхудавшее лицо, его спутанную запыленную бороду:

— Иешуа! Иешуа!

Когда он прижал меня к себе, мы вместе рассмеялись, но тщетно я пыталась найти себе успокоения в этом совместном смехе.

Дни смятения и крови

Начались дни смятения и крови.

Иешуа рассказал, что Моисей и его народ разбили шатры в пустыне Рефидим, всего в пяти днях пути от двора Иофара.

— А если бежать, то еще ближе, — сказал он, указав на почти белые в тумане изгибы горы Хореба.

Моисей был так близко, а я думала, что он был так далеко!

— Я пришел за вами, за тобой, Сепфора, и за тобой, Иофар. Вы нужны Моисею. Его мать Иокевед умерла. Ему очень трудно. Они там все обезумели. Они все время спорят, жалуются, они голодны, их мучает жажда, у них нет пастбищ для скота… А когда они не страдают от голода и жажды, то жалуются на усталость, на то, что надо все время ставить и складывать шатры. Они считают, что пустыня слишком пустынна, что скалы слишком горячи, что страна, где текут мед и молоко, еще далеко! Можно подумать, что они унесли с собой хаос Египта. Недавно один из них громко заявил, что он предпочитает плетку Фараона. Там у нас хотя бы была еда и вода и укрытие от солнца, сказал он. Если бы я не удержал Моисея, он размозжил бы ему голову своим жезлом. «Что мне делать с вами? Я вас вывел из Египта, а вы готовы забросать меня камнями!» — Моисей кричал так громко, что и вы могли бы его услышать. И, кроме того, Аарон и Мириам хотят всем руководить. Яхве говорит с Моисеем и советует ему. Но Аарон уверяет Моисея, что он, Моисей, не понимает смысла Его советов. Они все время спорят, и их неурядицы только усиливают недовольство. А сейчас мы узнали, что нам угрожают воины Амалега! У нас нет оружия. Моисей сказал мне: «Беги к Иофару, он поведет тебя к кузнецам».

Иофар кивнул головой, и я знала, что он уже принял решение.

— Мы выйдем на рассвете. А ты отдохни. Мой сын Обаб поведет тебя к кузнецам. Их шеф, Эви-Цур, даст вам оружие.

Он подмигнул мне.

— Он даст вам все, что попросит Сепфора, и даже вдвое больше, если сможет. А пока Сишевед разделит свои стада пополам. Одну половину он оставит здесь и будет смотреть за моим домом, а вторую половину мы отведем Моисею.

А я готова была тут же отправиться в путь.

— Мы идем к вашему отцу Моисею, — сказала я Гирсаму и Элиазару.

— И он сотворит для нас чудеса своим жезлом?

— Конечно, — смеясь от счастья, ответила я.

Да простит меня Предвечный, но Иешуа был прав: его народ, перейдя Тростниковое море, принес с собой хаос Египта!

Повсюду, насколько хватало глаз, стояли шатры, поднимался дым, бродил скот, шум не стихал ни на минуту. От нечистот на солнце поднималось зловоние, вокруг сидели, стояли или лежали недовольные старики, грустные дети, беспокойные женщины, одни умирали, другие рождались. Толпы потерянных людей заполонили сухие поля до самого края пустыни. Когда мы добрались до них, к отупляющему шуму добавился грохот битвы с войском Амалега, которая началась еще накануне на северном конце лагеря.

И тут я увидела Моисея. От изумления я словно окаменела. И, может быть, уже тогда ужаснулась.

Он стоял на горе, нависавшей над полем битвы. Солнце отражалось в щитах и копьях воинов Амалега. Воины Яхве были вооружены только палками и камнями. Вокруг лежали трупы, много трупов. Моисей стоял на огромном плоском камне, воздев руки к небу, и потрясал свои жезлом.

Я не произнесла ни слова, и Иофар указал детям на Моисея:

— Это ваш отец. Вон там, с поднятыми руками.

Перепуганный Элиазар ухватился обеими руками за Гирсама, который спросил, почему Моисей поднял руки.

Позднее мы узнали, что, когда Моисей опускал руки, Амалег побеждал, когда Моисей поднимал руки, воины Амалега пускались в беспорядочное бегство.

— Смотрите, Обаб и Иешуа, — закричал Гирсам.

Вместе с Эви-Цуром и кузнецами, которые согласились присоединиться к нам, они мчались по склону в сторону битвы. Они быстро разгрузили мулов, и в мгновение ока в руках иудеев засверкали копья.

Я увидела, что Аарон поднялся на камень к Моисею, чтобы поддержать его правую руку. Другой человек, которого я не знала, поддерживал его левую руку.

Битва длилась до вечера, и в этот день я так и не встретилась со своим мужем.

Наступила ночь, и Иешуа победителем вошел в лагерь. Люди приветствовали его громкими песнями.

Я натерла себя амброй, надела украшения и самую красивую тунику и в ожидании Моисея сидела со своими сыновьями перед только что поставленным шатром.

Моисей все не приходил, он вместе с Аароном возносил благодарения Яхве, зато люди толпами приходили, чтобы убедиться в слухе, который уже разнесся по всему лагерю быстрее, чем новость о победе над Амалегом: жена Моисея вернулась.

И они убеждались: да, это она, чужестранка с черной кожей. Женщина из Куша.

Наконец раздались крики, зазвучали звуки рожков, забили барабаны, раздались песни. Мои сыновья не ошиблись. Вскочив на ноги, они закричали:

— Наш отец Моисей!

Толпа, окружившая нас плотным кольцом, расступилась.

Господь Яхве, что ты сделал с моим супругом?

Он шел спотыкаясь, как старик. Он выглядел старше, чем мой отец Иофар. Аарон и Мириам, прямые и сильные, с горящими глазами победителей, поддерживали Моисея.

Гирсам и Элиазар стояли, не смея сдвинуться с места.

Мой муж, мой любимый. Мой Моисей.

У него было изможденное, уставшее лицо.

— Что они с тобой сделали? Что они с тобой сделали? — прошептала я.

— Это отец? — шепнул Гирсам.

Моисей услышал его голос, веки его приоткрылись. Он выпрямился из последних сил.

Мириам и Аарон, сохраняя обычное для них высокомерие, отступили на несколько шагов, чтобы он мог встретить нас.

Вокруг стояли тысячи людей, весь народ Яхве, и все они смотрели на нас. Они видели темную кожу полукровки-Элиазара в трясущихся руках его отца, в которых даже не было сил держать ребенка. По моему лицу текли слезы, выделяя черноту ее кожи. Гирсам уцепился за колени моего мужа, спрятав лицо в складках его одежды. Так они увидели всю семью Моисея.

— Вы здесь, наконец-то вы здесь!

Голос у него был слабый, но все услышали его. Шум в лагере смолк. Ни звука. Ни песен, ни ударов барабана, ни рожков, ни приветствий. Полная тишина.

И тогда Иофар своим старым голосом закричал:

— Моисей! Моисей, сын мой! Слава тебе, слава Яхве! Да будет Он благословен во веки веков, и ты с Ним!

Иешуа затрубил в рожок, лагерь снова зашумел. Мой отец Иофар обнял Моисея:

— Я принес все для того, чтобы отпраздновать победу! Сегодня вечером все воины смогут насытиться.

Моисей взял меня за руку и наконец засмеялся знакомым смехом:

— Пойдем в большую палатку, где собирается совет. Ты увидишь старейшин.

Я вместе со своими сыновьями шла рядом с ним, когда передо мной, преграждая путь, возникла Мириам:

— Нет! Ты не пойдешь в палатку, где собирается совет. Женщинам туда вход запрещен, а чужим — тем более. Ты должна наконец понять это. Здесь не как у Фараона, и уж точно не как в Мадиане. Женщины должны оставаться на своем месте и не вмешиваться в дела мужчин. Если твой супруг захочет тебя увидеть, он придет к тебе.

И он пришел.

Он пришел поздно ночью, поддерживаемый Иешуа. Я уложила его на свое ложе. Словно слепой, провел он рукой по моему лицу, по губам и повторил голосом, в котором слышалась улыбка:

— Наконец ты здесь. Моя жена крови, моя возлюбленная из Куша.

Я благодарила мрак за то, что он скрывал мое отчаяние.

Моисей заснул прежде, чем я успела ему ответить. Он заснул так внезапно, что страх обуял меня. Мне показалось, что рядом со мной лежит труп. Я хотела закричать, позвать на помощь, но тут из его груди вырвался вздох, и моя рука, лежавшая на его груди, поднялась вместе с его тяжелым дыханием, дыханием человека, которому несмотря на усталость снились сны.

Я в рыданиях прижалась к Моисею и обняла его:

— Моисей! Моисей!

Больше не было сильной Сепфоры. Теперь навсегда я стала слабой, слабейшей из слабых.

Я тогда еще не знала всей своей слабости, не знала, что я больше не могу сохранить жизнь и дать ей взрасти. Но я знала свое бессилие. Нужно было быть Моисеем, что устоять перед безумием толпы. Перед безумием этого исхода и этой надежды. Нужно было быть как Мириам, как Аарон, Иешуа… Нужно было принадлежать к народу Яхве. Нужно было из поколения в поколение проходить через казни Фараона, нужно было, чтобы раны кровоточили на теле и в сердце.

Сидя рядом с моим супругом при слабом свете лампы, я не могла оторваться от его лица, которое я с трудом узнавала, так оно было изрезано морщинами. Глубокие суровые морщины пересекали его лоб, врезались в щеки, углубляясь под бровями. На висках морщины сходились к уголкам глаз, словно реки, впадающие в море. Нос, губы, веки, подбородок — все было покрыто морщинами. Словно на лице Моисея, моего возлюбленного, каждая морщина была отметиной за всех мужчин, женщин и детей его неугомонного беспокойного народа, который он повлек за собой.

Моисей проснулся внезапно, еще до восхода солнца. Он увидел меня и не удивился. Я стала целовать каждую из его тысяч морщин. Я целовала его шею, но он осторожно отстранил меня:

— Я должен идти. Они ждут меня.

— Кто?

— Все они, они ждут меня, там, перед палаткой.

Я не понимала, я вышла вместе с ним, и я их увидела.

Длинными рядами они уже стояли перед палаткой. Сколько их было? Двести, триста? Тысяча? Их невозможно было пересчитать. Они стояли, ожидая Моисея, каждый из них хотел подойти к нему, чтобы сказать:

— Мой сосед переставил палатку. Она воняет под самым моим носом. Прикажи ему передвинуть ее подальше.

— У меня украли камень, на котором моя жена толкла ячмень. Это был хороший камень, самый лучший. Здесь вокруг только пыль и камни рассыпаются под руками. Что мне делать?

— Моисей, палатки стоят как попало. Все племена смешались, и мы не знаем, кто есть кто. Невозможно жить в таком беспорядке!

— Моисей, женщины рожают без повитух, их не хватает. Дети рождаются, и мы не знаем, как обрезать пуповину. Что нам делать?

— A y меня украли подушку, которую я принес из Египта. И я знаю, кто это сделал! Моисей, скажи ему, пусть он отдаст мою подушку!

Я поняла, что так изматывало Моисей. Это была не битва с Амалегом, когда он стоял с поднятыми вверх руками.

Я побежала за Иофаром.

— Иди к Моисею, отец мой! Иди к нему и дай ему совет.

В тот же вечер в палатке, где собирался совет, Иофар вскричал:

— Ты потерял разум, Моисей? Ты хочешь все потерять? Они измотают тебя и себя вместе с тобой. Они целыми днями стоят под солнцем, ожидая от тебя ответа на все!

Аарон тут же вмешался:

— Кто, кроме Моисея, может судить проступки, отличать зло от добра? Показать каждому дорогу, по которой ему следует идти? Только он один может это. Только он один может делать это голосом Яхве.

— Яхве должен говорить, где найти подушку и куда сметать козий помет? Будьте же благоразумны, перед вами толпы людей. Моисей не может делать всего в одиночку. Он может указать вам путь и дать правила. Пусть он назначит тех, кто может выполнять их. Неужели среди вас нет никого, кроме Моисея, с честным сердцем и здравым умом?

— Может быть, ты можешь это делать? Всем известно, как хитры мадианитяне. Когда-то давно ведь это именно вы продали Иосифа Фараону.

— И так он остался в живых! К большому огорчению своих братьев, которые предпочли бы, чтобы несчастный Иосиф сгнил в той яме, куда они его бросили. Слушай, Аарон! Если ты ищешь со мной ссоры по прошлым делам, то я смогу тебе отвечать, пока мы оба не потеряем все свои зубы. Аарон, мудрец народа Яхве, теперь надо думать о настоящем и о будущем. Облегчите задачу Моисею, назначьте людей, способных помочь ему. Назначьте десятников, сотенных, назначьте тысячных. Они сами будут разбираться с мелкими кражами, ссорами из ревности и из-за козьего помета. Моисей будет решать то, что важно для всех. Вот мой вам совет.

Однако на следующий день Иешуа сказал:

— Весь лагерь ропщет против Иофара. Аарон и те, кто стоит за ним, бегают из шатра в шатер и жалуются, что Моисей слишком прислушивается к твоему отцу, что мадианитяне воры от рождения. Все это бредни. Правда же в том, что они бояться потерять свою власть,

— Пусть жалуются! Разве не за этим ты пришел за нами?

— О да! И Моисей послушается совета твоего отца. И если Иофар еще хочет помочь Моисею, ему лучше не оставаться здесь.

Перед расставанием мой отец и Моисей долго сидели в палатке, вдали от непрошеных глаз и ушей.

Иофар спросил Моисея:

— Почувствовал ли ты вчера, как дрожала земля?

— Нет. Увы, я чувствовал только, как дрожали мои колени от усталости. Но мне сказали, что земля дрожала.

— Тогда вспомни о гневе Хореба, сын мой. О том, который ты услышал в моем дворе. Завтра загремит гора Хореба. Через три или четыре дня она покроется тяжелыми тучами и начнет извергать огонь.

Моисей всполошился. Иофар улыбнулся:

— Не бойся, Яхве идет тебе на помощь. Ты должен заставить их слушать себя. Завтра, а может быть и раньше, прикажи им при первых звуках грома Яхве начать поститься, очищаться и делать жертвоприношения. Заставь их сложить шатры и идти к подножью горы Хореба. Там ты их оставишь и сам поднимешься на гору, как ты это уже однажды сделал, когда мы думали, что потеряли тебя.

— Зачем мне подниматься на гору?

— Затем, чтобы они слушали тебя после возвращения оттуда. Сейчас ты садишься перед шатром и говоришь им: таков наш закон. И сотни глоток болтают, что закон слишком строг, а тысячи глоток кричат, что он недостаточно строг! Полная путаница! Как ты хочешь, чтобы справедливость свободных людей правила народом, который не знает ничего, кроме кнута и страха? Не забывай, Моисей, что они родились и выросли в рабстве и что в душе своей они остались и рабами, и сынами Израилевыми.

— Но тучи, пепел и огонь! Они умрут.

— Доверься Господу Яхве. Никто не погибнет под пеплом. И этому народу пора получить законы, и пусть откроет он уши свои, чтобы услышать их. Одного твоего голоса им недостаточно. Но страх перед пеплом и тучами заставить их согнуть выю.

Мой отец был прав, а Моисей был неправ, когда боялся за свой народ. Бояться следовало мне.

Моисей обратился к ним:

— Господь наш Яхве спустится на вершину горы. Он хочет, чтобы я поднялся туда и получил Его заповеди. Тот из вас, кто пойдет за мной, умрет. Ждите меня здесь, и после моего возвращения у нас будут законы и правила, которые навеки сделают нас свободными.

И под гром Хореба он исчез в тучах.

Все стали ждать его. Ждала его и я с сыновьями. Мы умели ждать!

Но ни Аарон, ни Мириам, ни толпа больше не хотели ждать.

Моисей все не спускался с горы, и Иешуа пришел ко мне:

— Когда же вернется Моисей? Лагерь бурлит громче горы. Тучи их не убивают, но дурманят, словно они пьют вино с утра до вечера. Достаточно одному сказать, что Моисей не вернется, что он умер наверху, как все остальные верят этому.

И тогда я бросилась бежать по лагерю, умоляя их ждать, ждать еще, объясняя, что гора высокая, что ему нужно время, что мой супруг жив, что не может умереть, потому что он с Господом Яхве.

Но в ответ мне раздавался лишь их смех:

— Откуда ты знаешь, ты, кушитка?

— Как смеешь ты говорить о Господе нашем Яхве? Давно ли Он стал Богом для чужих?

Мириам ухватила меня за руку и потащила меня к моему шатру.

— Чтоб мы больше не слышали тебя! Ты оскверняешь нашу землю и наши уши! Запомни раз и навсегда свое место.

Но Моисей все не возвращался, и тогда они пришли к Аарону и умоляли его:

— Моисей пропал! Нас больше некому вести. Сделай нам богов, чтобы мы могли видеть их, трогать их и преклоняться перед ними.

Я увидела, как тысячи женщин и девушек, их мужья и возлюбленные, их отцы принесли свое золото, они, у которых ничего не было. Я видела, как они расплавили все свои драгоценности в глиняной форме, которую сделал Аарон. Я видела, как они смеялись и ликовали, когда им показали золотого тельца, я видела, как по лбу Мириам стекал пот, я видела, как трепетал от счастья ее рубец, когда Аарон сказал толпе:

— Вот твои боги, Израиль!

О да! Я видела, как они плясали, радуясь смерти Моисея. Я видела их лица и тела, блестевшие, как золото, которое они растопили, я видела, как они плясали голыми в ночи, пели и предавались блуду, открывая огонь своих чресл и своего страха, как они падали ниц перед Аароном и его золотым тельцом, как когда-то они падали от страха перед Фараоном.

У меня больше не было голоса, чтобы кричать. У меня не было рук, чтобы удержать моих сыновей, которые смеялись при виде такого огня, такого большого праздника, в котором они тоже хотели участвовать.

И я взмолилась Господу Яхве:

— Дай спуститься Моисею! Дай спуститься Моисею!

Иешуа, бывший в таком же ужасе, как и я, сказал:

— Я поднимусь к нему навстречу! Даже если это будет стоить мне жизни!

Но ему не пришлось подниматься на гору. Моисей уже был близок, он уже почувствовал смрад греха. Я видела, как он вышел из тучи, как спустился по дороге, на которую так долго никто не ступал. Он остановился перед безумием своего народа, увидел тельца, возвышавшегося на алтаре. Я услышала его громоподобный голос — или это был голос Хореба? Я зову Гирсама и Элиазара:

— Моисей вернулся, ваш отец Моисей здесь! — и рукой указываю им на их отца.

Дети подпрыгивают и кричат:

— Мой отец Моисей вернулся!

Они бегут ему навстречу, они врываются в толпу, смеясь и крича:

— Мой отец Моисей спустился с горы!

Толпа смыкается за ними. Она не расступается, как море расступилось перед Моисеем. Она поглотила их. Она не раскрывается, как перед носом лодки в моем сне. Она волнуется плотная, темная и буйная. Она слышит гнев Моисея. Она пугается и топчет моих маленьких сыновей. Толпа слышит гнев Яхве и продолжает топтать моих сыновей. Я бегу к ним, я зову их:

— Гирсам! Элиазар!

Но наверху Моисей разбивает то, за чем он пошел к своему Богу. Здесь, внизу, земля разверзается и вспыхивает огнем. Толпа бежит по телам моих сыновей. Толпа бежит от страха перед разверзнутой землей, которая поглощает ее золотого тельца. Она бежит и топчет сыновей Моисея.

Я прижимаю к груди два маленьких окровавленных тела моих сыновей и вою.

Гирсам и Элиазар.

Моисей в гневе и отчаянии хочет истребить свой народ, убивший его сыновей.

Он вкладывает оружие в руки потомков Аарона, сыновей Левита, и приказывает:

— Убейте братьев, спутников, близких, убейте их всех!

Лагерь залит кровью, словно кровь моих сыновей покрыла его одной большой раной.

У меня на руках плачет Моисей, плачет на моей груди, окровавленной телами моих сыновей Гирсама и Элиазара. Второй раз мой супруг плачет, прижавшись ко мне. Второй раз я отметила его кровью своих сыновей. Я говорю ему:

— Вернись на гору, вернись к своему Богу и не возвращайся с пустыми руками. Твоя супруга слабее самых слабых. Она даже не смогла защитить своих сыновей, она слабее рабов, которых ты ведешь за собой. Ей нужны законы твоего Бога, чтобы она могла дышать и в мире рожать детей. Мне нужны законы твоего бога, чтобы Мириам не глумилась надо мной. Чужестранке нужны законы, чтобы не быть чужой. Вернись, Моисей. Вернись ради своих сыновей. Вернись ради меня. Вернись, мой супруг! Чтобы слабый не оказался нагим перед сильным.

— Если я уйду, какое еще безумство они совершат?

— Никакого. В этом лагере столько крови, что их будет рвать еще много поколений подряд.

Моисей взял свой жезл и снова исчез в тучах.

Я сказала Иешуа:

— Я ухожу, я больше не могу оставаться здесь.

— Куда ты пойдешь?

— В Мадиан, к моему отцу. У меня нет другого места. Там я попрошу для вас еды, зерна, скота. У твоего народа хотя бы будет еда, и он не будет предаваться насилию.

— Я пойду с тобой. Я принесу то, что нам дадут. Эви-Цур и его кузнецы пойдут с нами. Обаб останется здесь, чтобы помочь Моисею, когда он спуститься.

Я ошибалась. Для меня не было больше места в Мадиане, во дворе моего отца Иофара.

У колодца Ирмны нас ждали люди.

Эви-Цур воскликнул:

— А вот и Элшем, он идет к нам навстречу.

Эви-Цур улыбался идущему, и я узнала обезображенное огнем лицо Элшема, которое напомнило мне лицо Мириам. И еще я подумала, что моего рубца никто не может увидеть.

Но Элшем не ответил на улыбку Эви-Цура. Из группы кузнецов, которые шли за ним, раздался знакомый голос:

— Куда вы идете? Кто позволил вам приблизиться к колодцу?

— Орма!

Мне навстречу шла моя сестра Орма. Время не тронуло ее красоты. Глаза ее были так же черны, губы сложены в такую же презрительную гримасу.

— Я возвращаюсь к нашему отцу, и еще я хочу взять еды для народа Моисея. Они в пустыне умирают от голода.

— Иофар умер, и теперь я, жена Реба и царица Шеба, управляю его двором. Я не позволю народу твоего Моисея наброситься, как саранче, на мое добро.

— Орма, сестра моя!

— Я тебе не сестра, и мой отец Иофар никогда не был твоим отцом!

— Орма, они голодают! Мои сыновья погибли, оттого что они голодны!

— Кто хотел быть супругой Моисея?

Ей хватило одной улыбки, чтобы Элшем и его сбиры выхватили свои клинки и бросились на нас.

Когда Элшем вонзил мне в живот свой точеный клинок, я увидела, что его рубец трепетал, как рубец Мириам перед золотым тельцом.

Но какая мне была разница? Я уже была мертва. Моя жизнь осталась в телах моих сыновей.