Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе)

ИЗ ЭНСКА В ЭНСК И ОБРАТНО

В Одессе поставили памятник Рабиновичу. «Рабинович, как вы себя чувствуете?» — «Не дождетесь».

Узнав об этом событии, добрый друг мой Александр Рабинович, о котором и пойдет рассказ, в очередной раз задумался: почему именно фамилия Рабинович стала фамилией главного героя еврейских анекдотов? Не Абрамович (хотя звучит почти так же!), не Коган. Не Клугер, между прочим. А именно вот — Рабинович. Что в ней такого смешного? И что такого анекдотичного в ее носителях?

Вновь погрузившись в философские раздумья по поводу мистической особости своей фамилии. Саня вспомнил, как четырнадцатилетием подростком впервые столкнулся с этим ее загадочным свойством. Он и раньше, возможно, сталкивался, но по причине малолетства не фиксировал на этом внимания. А вот в четырнадцатилетием возрасте, в период гормонального Sturm und Drang’а, внимание обратил. И задумался над метафизикой вопроса. Именно тогда и именно впервые.

Саня как раз перешел в новую школу — в связи с переводом отца, инженера-электротехника, в прошлом военного инженера Моисея Рабиновича, на работу в Энск. Переехали они в середине августа, так что Саня пошел в новую школу, как и положено, первого сентября. Одноклассники приняли его без неприязни, даже дружелюбно. У мальчиков вызвал уважение квадратный спортивный значок «1-й разряд» на лацкане куртки, высокий рост и широко развернутые плечи новенького. Девочки то и дело бросали на него заинтересованные взгляды: Саша обладал темно-каштановыми кудрями, чуть большей длины, чем это полагалось советским школьникам (самый шик, намек на «битлз», девочки млели; кстати, он неплохо играл на гитаре), приятными, почти правильными чертами открытого лица и большими серо-голубыми глазами.

— О, у нас новенький! — приветливо сказал на первом уроке учитель математики Василий Петрович Толстоножко. — Давай знакомиться. Как тебя зовут?

— Рабинович, — ответил Саша. — Александр Рабинович.

— Кхм... — сказал учитель Толстоножко, склоняясь над журналом и сосредоточенно выискивая в нем что-то. — Вообще-то не мешало бы тебе к парикмахеру сходить перед школой...

Рабинович некоторое время смотрел на окруженную редкими волосами розовую круглую лысину Василия Петровича, потом обвел внимательным взглядом притихший класс. Да, они не смеялись в голос, но лица их выражали откровенное веселье. Мол, надо же! Рабинович! А выглядит-то...

Это веселое удивление, вызванное несоответствием внешности и фамилии (разумеется, не в его представлении), немедленно отразилось и на безукоризненном лице первой красавицы класса, рано созревшей яркой блондинки Элеоноры Глущенко, и на добродушной физиономии главного силача Коли Пердушкина, и на благородном обличье томного брюнета Адальберта Бесфамильного. И Рабинович понимал: они, носители коренных и уже в силу этого благозвучных фамилий имели полное право слегка презирать его, чья фамилия хорошо вписывалась только в пространство анекдота — несмотря на спортивные и интеллектуальные достижения ее носителя. Ну, не то чтобы презирать, но посматривать слегка свысока. Доброжелательно, однако снисходительно.

Правда, некоторые сомнения у Сани вызывала странно звучащая фамилия Коли Пердушкина. О чем он и не замедлил сказать тому на перемене. Но Пердушкин, снисходительно глядя выпуклыми глазами в обрамлении светло-рыжих ресниц, объяснил, что его фамилия происходит от французского прозвища «Пер Дюшен» (он даже на доске крупно так написал по-французски: «Pere Duchesne», — чтобы Саня понял), то есть «Отец Дюшен», что так звали его предка, оказавшегося в России еще в 1812 году, когда немало французов заблудились в бескрайних снежных просторах, что, наконец, влюбился этот предок в необыкновенной красоты русскую девушку и остался навеки. И прозвище его «Пер Дюшен» новые сограждане без всякой задней мысли превратили в более привычное для русского слуха прозвище «Пердушкин», ставшее затем фамилией его потомков — вплоть до нынешнего Саниного одноклассника Пердушкина Николая, коренастого увальня с рыжими кудрями и россыпью крупных веснушек вокруг вздернутого пуговичного носа.

Ничего, хоть в малейшей степени столь же интересного и исторически ценного о своей фамилии Саня, конечно, рассказать не мог. Во всяком случае, в те времена. Он ведь тогда и сам не знал, что, например, есть в мире целых три династии, носящие фамилию не Романовы, не Стюарты, не Виндзоры, а именно Рабиновичи. Правда, династии не королевские и не царские, а хасидские: Радомская, Бяльская и Мукачевская. Впрочем, нет, уже не три династии, а лишь две.

Поскольку Радомская династия закончилась на Пятом Радомском ребе, погибшем в 1942 году в Варшавском гетто.

Нет, не знал Саня об этом. Как не знал он в те времена о том, что такое «хасиды» и почему у них бывают династии. Он даже не знал, что настоящая фамилия знаменитого еврейского писателя Шолом-Алейхема — тоже Рабинович. Мало того, он понятия не имел и о том, что сей великий писатель был родственником его прапрадедушки Юделя Срульевича Рабиновича — не то кузеном, не то племянником, не то, наоборот, дядей. Да он и о существовании писателя Шолом-Алейхема знал потому лишь, что стояла на полке в отцовской комнате изрядно потрепанная книга последнего «Блуждающие звезды». Книгу он не читал, но название помнил. И фамилию автора тоже.

И откуда бы ему знать обо всем об этом? Саня Рабинович был самым что ни на есть обычным советским старшеклассником, в меру прилежным, в меру послушным. И — да, он рос мальчиком спортивным, физически крепким и был даже разрядником по плаванию и стендовой стрельбе. Пытался заниматься боксом, но выяснилось, что у него не все в порядке со зрением. Прыгать с пятиметровой вышки в воду, а также стрелять из малокалиберной винтовки ТОЗ-8 и малокалиберного же пистолета МЦМ по мишеням ему разрешали, несмотря на близорукость. В секции стрелкового спорта при ДСО «Динамо» велели только очки подобрать поточнее. В секции плавания даже этого не потребовали, да и зачем? А вот боксировать — нет. Мол, от сильных ударов близорукость начнет прогрессировать, возможны отслоение сетчатки и прочие ужасы. Саня смирился, отказался от бокса, заработал первый разряд по плаванию и второй по стрельбе.

Справедливости ради стоит сказать, что очень скоро одноклассники приняли Саню вполне, с некоторыми из них дружба стала искренней, поистине крепкой и очень продолжительной, не ослабевшей и спустя полтора десятка лет после окончания школы. Что до первой красавицы Элеоноры, Элочки, Элечки, то от аромата ее пышных золотистых волос у Сани натурально закружилась голова и земля ушла из-под ног, когда выпускным вечером (да что там вечером — выпускной ночью) он зарылся горящим лицом своим в эти невероятные волосы, прохладные, словно морская пена. А влажные ее губы Саня вспоминал еще очень, очень долго. О прочем умолчим, дабы не смущать целомудрия читателей, среди которых ведь могут оказаться и несовершеннолетние.

Так что ежели у кого из них, из читателей то есть, при фамилии Рабинович перед мысленным взором явился тщедушный задохлик с печально повисшим носом, пугливыми черными глазами и взлохмаченными волосами, способный только на то, чтобы вечно быть объектом добродушных насмешек окружающих, пусть читатель немедленно удалит из восприятия этот ложный образ.

И тем не менее...

Тем не менее друг мой закадычный Александр Рабинович, которого вы теперь-то уж вполне можете себе представить, постоянно каким-то необъяснимым образом ввязывался в ситуации исключительно анекдотические. Более того, его не оставляла уверенность: зовись он по-другому, таких ситуаций было бы гораздо меньше. А возможно, не было бы вовсе. Но жизненный путь человека, как и история человечества в целом, не имеет сослагательного наклонения. К сожалению, к сожалению. Увы.

Если у читателя возникло ощущение, что жизнь Рабиновича в связи с этим была сплошь наполнена смехом и весельем, так ощущение это весьма и весьма ошибочно. Ведь далеко не все анекдоты смешны, бывают анекдоты грустные, бывают и вовсе трагические.

Вот — хоть такой. Говорят, его любили рассказывать евреи еще до революции. Приехал как-то один еврей в небольшое местечко, дня за три до праздника Песах, то есть еврейской Пасхи. Смотрит — все евреи местечка гуляют, веселятся. «В чем дело? — спрашивает удивленно приезжий. — Что за праздник?» — «Ах, — отвечают ему, — тут три дня назад нашли труп, рядом с синагогой. Ну, понятно, на пороге Песах, уже пошли разговоры — мол, евреи христианина убили, чтобы кровь добавить в мацу, в общем, как обычно... И тут мы присмотрелись к трупу — ба, какой христианин?! Да это же Рабинович, из соседней Касриловки! Как мы обрадовались! Такая радость, такая радость, вы же понимаете! Вот уже третий день гуляем!»

Очень веселый анекдот, правда? Тоже о Рабиновиче. Ну, с нашим Рабиновичем настолько трагических событий все-таки не случалось. Случались иные.

Семнадцатого или, может, восемнадцатого декабря 1979 года Сашу Рабиновича, работавшего в техническом отделе областного медицинского центра, вызвали к начальству. Когда тебя вдруг вызывают вот так неожиданно, тому может быть несколько причин. Либо ты проштрафился, либо, напротив того, отличился в лучшую сторону, либо начальство что-то забыло, а ты для него вроде говорящей и ходячей записной книжки. Когда телефонная трубка грудным голосом сказала: «Рабинович, зайди ко мне», — Александр Рабинович предположил первое. В крайнем случае второе. В самом крайнем случае — третье.

Оказалось — четвертое.

— Эти идиоты перепутали наш Энск с дальневосточным, — сообщило начальство, скорбно поджав сверкающие перламутровой помадой губы и воздев на Рабиновича подведенные синими тенями глаза вечной жертвы. — И скеннер, который предназначался для нас, уехал туда. Там и сгинет. А нам он нужен. Позарез. Сам знаешь. Поэтому готовься к командировке. Скеннер, между прочим, венгерский, пять лет только отработал в Институте радиологии, теперь они получили из ФРГ новый, а старый отдали нам. А эти идиоты... Перепутать наш Энск с тем Энском!

Да-да, Рабинович жил в любимом, любимейшем городе русской литературы — в городе Энске (в некоторых книгах он записан был как Н-ск или Н***ск, в некоторых и вовсе — Н*** или Н., но большинство писателей называли правильно — Энск). Понятное дело, любовь русских классиков к этому названию пошла в народ, и народ стал лепить это название куда ни попадя. Так и появился на карте добрый десяток Энсков — и в Сибири, и на Дальнем Востоке, и на Урале, за полярным кругом, и, наоборот, во влажных и жарких субтропиках. Говорят, сотрудники Энской астрофизической обсерватории, открыв очередную малую планету, назвали ее Энском. Так что летает где-то между Юпитером и Марсом маленький Энск диаметром что-то около шести километров. А вот наш Александр Рабинович жил именно в том Энске, который был центром Энской области, в южном, почти субтропическом регионе европейской части страны.

А «эти идиоты», о которых говорило начальство, жили в столице и работали в Управлении планирования и снабжения союзного Министерства здравоохранения, они и перепутали этот уютный городок с тем Энском, который находился на могучей реке Энке, несущей свои полные воды по Энскому национальному округу где-то на Дальнем Востоке, на берегу Тихого океана (и даже ближе к Северному Ледовитому). И впадала Энка, естественно, в Тихий океан (несмотря на близость к Северному Ледовитому). И водилось в тех краях великое множество лососевых рыб, каковые поднимались по реке на нерест, а потому... Впрочем, об этом чуть позже.

— Ну, в общем, командировку тебе уже выписали, — сказало начальство, которое вообще-то было еще весьма привлекательной пышной крашеной блондинкой сорока трех лет по имени Валентина Викторовна. — Вот удостоверение, командировочные получишь в бухгалтерии, я уже позвонила, приказ у них. А вот в этой папке — все документы на скеннер.

Не прикасаясь к папке, Саня осторожно взял протянутое удостоверение и прочел: «День отбытия — 21 декабря 1979 года».

И тут до Сани дошло, что Новый, одна тысяча восьмидесятый год, год будущей Олимпиады и маловероятного, но все же возможного коммунизма, ему придется встречать, скорее всего, в полном одиночестве, на краю света, в каком-то медвежьем углу. И юная красавица Инна, проходившая в Центре интернатуру и принявшая его предложение праздновать вместе, теперь, скорее всего, примет предложение, сделанное кем-то другим. И значит, с трудом, по случаю и для случая добытая причудливой формы бутылка настоящего португальского портвейна «Олд френдз», то бишь «Старые друзья», будет выпита в другой раз и без всякого удовольствия. Хотя, возможно, со старыми друзьями. Потому как десять дней — это только на дорогу туда и обратно. И даже может не хватить.

И никаких шансов отменить или хотя бы отложить командировку у него нет. И самое главное, что начальству все это прекрасно известно.

Правда, на другой чаше весов лежало получение импортного прибора для радиоизотопной диагностики — прибора, который вот уже шесть лет «эти идиоты» обещали поставить в Энский областной медицинский центр.

Валентина Викторовна, нежно глядя на Саню, сделала широкий жест: две бутылки марочного вина («Мускатель красный Белого озера» и «Монтилья белая Черной скалы») были извлечены из сейфа и торжественно вручены Рабиновичу со словами: «Могут там понадобиться». После чего посоветовала Сане немедленно отправляться в бухгалтерию, а оттуда на вокзал.

— Почему я? — возмутился Саня. — Почему всегда я? Ни одного праздника дома не был!

Валентина наклонилась к нему, обдав ароматом духов «Черная магия», и сказала, интимно понизив голос:

— Ты успеешь. Десять дней — вполне достаточно. А даже если не успеешь — ничего страшного. Ты единственный холостяк в отделении, тебе же все равно. Отпразднуешь там. Представляешь — лес, речка, снег, сопки. Красная икра. Балык из горбуши. Люди платят безумные деньги, чтобы там отдохнуть! Но я уверена, что ты успеешь.

— Вот пусть эти люди и едут под Новый год плавать в Энке и жрать балык с икрой, — упрямо сказал Саня. — И вообще: на фига сейчас? Можно же после Нового года!

— Нельзя, — сказала заведующая почти шепотом и наклонилась еще ниже, так что глазам Рабиновича едва ли не полностью открылись сокровища ее глубокого декольте. — Они в конце года скеннер оприходуют, в будущем году не вырвешь. А пока еще можно. Пока действуют лимиты этого года, — слово «лимиты» она произнесла таким интимным, грудным голосом, что у Сани закружилась голова. Хотя, возможно, не только от голоса. «Черная магия», «лимиты», декольте...

Саня судорожно сглотнул, безуспешно пытаясь отогнать мгновенно расцветшие в его разгоряченной голове фривольные мысли. Еще немного — и случилось бы то, что Дж. Боккаччо изящно и кратко сформулировал следующим образом: «И тут плоть его восстала».

Было отчего. Как-то, несколько лет назад, после длительного праздничного возлияния, случившегося в отделении в День медработника, оказались Валентина и наш герой тет-а-тет в рентген-кабинете. В конце концов, нечему удивляться: Валентина, которая незадолго до того развелась с мужем, в свои сорок три выглядела лет на десять моложе; что до Рабиновича, то он был здоровым тридцатилетним мужчиной, не имевшим ни перед кем никаких обязательств. На тот момент, во всяком случае. Свет в рентген-кабинете погас сам собою, но сам собою же включился красный фонарь.

И в этом фантастическом свете голое начальство не выглядело начальством.

Дальнейшее в разгоряченной винными парами голове Рабиновича осело какими-то странными, волшебным и настолько сладостными воспоминаниями, что всякий раз, проходя мимо двери рентген-кабинета, он невольно замедлял шаг и краснел. В отличие, кстати, от Валентины, отношение которой к молодому инженеру не изменилось. Они даже на «ты» не перешли, так что временами Саня начинал подозревать, что вся страстная сцена в кабинете ему приснилась. Перебрал лишнего, вот и привиделось. Вдруг взвихрилось в голове, всплыло со дна памяти воздушными пузырями, но миг — полопались пузыри-картины и пузыри-вопросы, а прекрасную начальственную грудь прикрыло командировочное удостоверение, выпавшее из повлажневших от внезапного возбуждения и от того же ослабевших рук Рабиновича и тотчас подхваченное нежной ручкой Валентины.

Он на всякий случай отступил на шаг, чтобы выйти из интимно-магической сферы влияния заведующей-вамп. Перевел дух и сказал, пытаясь говорить твердо:

— Имейте совесть. Дайте денег на самолет. Тогда, может, и правда — обернусь к Новому году. — При этом руки его все еще дрожали.

— С ума сошел? — возмутилась Валентина, откинувшись на спинку кресла и застегнув верхнюю пуговку халата. Возникшая было атмосфера ренессансной чувственности развеялась уже окончательно. — Это ж две сотни в один конец! — Она начала нервно барабанить пальцами по папке.

— Иначе не поеду, — уперся Саня. Дрожь в руках утихла. Никакие смутно-соблазнительные картины более не туманили голову. Вертелся, правда, странный вопрос, который он никогда не рискнул бы задать вслух, хотя не прочь был попытаться ответить на него другим способом: «Какого же цвета волосы у нее на венерином бугорке?» Но и этот вопрос Рабинович постарался навсегда изгнать из сопротивлявшегося сознания, после чего защелкнул сознание на цифровой замок. По возможности — надолго.

Валентина это немедленно поняла и сдалась.

— Ладно, Рабинович, — со сдержанной ненавистью в голосе сказала она. — Я тебя оформлю на полгода медсестрой. На полставки. У меня в гинекологии есть полставки незанятые. Вот в гинекологию мы тебя и определим. Как раз за полгода покроешь расходы. Должно хватить. Только для отчета привези все-таки билеты железнодорожные. Купишь у проводника за целковый. И смотри! «СВ» бухгалтерия не пропустит. Купе или плацкарту.

— А то я не знаю, — буркнул Саня. — Первый раз, что ли?

— Первый, не первый... Не забудь, главное.

И Саня отправился сначала в бухгалтерию, а потом в авиакассы. Полет в Энск занимал восемь часов, включая посадку в Москве. Саня прикинул, что в Энске он окажется в таком случае утром 22 декабря. Если погода позволит, то, возможно, ему удастся вернуться числа 28 — 29 декабря. В крайнем случае — 30-го.

«Может, и правда Новый год отпраздную дома», — обреченно подумал Рабинович, не веря, впрочем, в это.

Выйдя из здания вокзала, Саня, как ни странно, почувствовал себя гораздо лучше. Может, погода повлияла, неожиданно теплая, не зимняя предновогодняя, а какая-то осенне-весенняя. А скорее всего, причиной стало то, что лежавшие во внутреннем кармане билеты превратили столь неуместную командировку в неизбежность. А кто ж будет спорить с неизбежностью? Во всяком случае, не фаталист Рабинович.

Словом, на следующий день, ровно в восемь утра, Саня был в аэропорту, аккурат под транспарантом: «Счастливого пути!» Противоположной же своей стороной, обращенной к летному полю, тот же транспарант приветствовал прилетающих: «Добро пожаловать в Энск — город коммунистического труда, образцового порядка и высокой культуры!»

Сдав в багаж сумку и чемодан и оставив при себе только бумажник и паспорт с билетом, Саня направился к выходу на посадку. Пассажиры один за другим проходили под «подковой», проверявшей их на предмет наличия в карманах и сумках подозрительных предметов, девушки в синих юбках, белых блузках и кокетливых пилотках с фирменными аэрофлотовскими крылышками проверяли билеты и паспорта, — в общем, все как обычно. Изредка звучал контрольный звонок — кто-то из пассажиров забыл вытащить из кармана мелочь или ключи от дома.

Когда впереди оставалось человек пять-шесть, Саню вдруг легонько похлопали по плечу. Обернувшись, он увидел двух молодых людей с одинаковыми аккуратными стрижками (правда, у одного волосы посветлее, у другого — потемнее), в одинаковых светло-бежевых плащах, из-под которых выглядывали одинаковые серые костюмы. На лицах светились одинаковые вежливые улыбки. Ни дать ни взять — фигуры с плаката «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!». Саня сразу же вспомнил, что через несколько дней наступит тот самый год, к которому Н. С. Хрущев обещал завершить строительство коммунистического общества.

— Товарищ, можно вас на минутку? — спросил один из молодых людей и, не дожидаясь ответа, подхватил Сашу под локоть и вывел из очереди.

— А в чем дело? — настороженно спросил Рабинович, пытаясь высвободить локоть из мягкой, но цепкой хватки. При этом он почему-то понизил голос до шепота.

— Вы только не волнуйтесь, товарищ. — сказал вежливый молодой человек, — нам нужна ваша помощь. Пройдемте вот сюда, — и он повлек слабо сопротивлявшегося Саню к двери с табличкой «Служебный вход».

По счастью, Саня стоял в очереди последним, и никто не видел, как некоего пассажира из очереди вывели. Пока наш герой в сопровождении молчаливых, но по-прежнему очень широко улыбающихся товарищей шел по пустому, слабо освещенному коридору, в голове его мелькали самые нелепые предположения. Более всего его заботило окончание вчерашнего вечера. Накануне отбытия в злосчастную командировку Саня собрал небольшую теплую компанию. Портвейн, песни под гитару (его гитару) и длинные невнятные разговоры, словом, — все как обычно. Все сочувствовали Саниному невезению, ругали начальство, советовали погулять на Дальнем Востоке как следует и, главное, «не брать в голову, а брать на грудь». Саня соглашался и послушно брал на грудь. В результате он напрочь не помнил, чем все закончилось. И вот на этом отрезке времени — примерно от двенадцати ночи и до трех утра, когда он проснулся на диване одетым, — могло таиться все, что угодно.

В том числе и причины неожиданного внимания незнакомых молодых людей.

Так, в молчании, быстрым шагом прошествовали они по длинному служебному коридору странным сэндвичем: впереди и позади молодые люди, посередине — Рабинович, словно кусок позеленевшей колбасы между двумя ломтиками свежего белого хлеба. От этой мысли Сане немедленно захотелось есть, а еще больше — пить. Вернее, выпить. Кружку пива. Все-таки последствия вчерашнего вечера давали себя знать. Саня громко глотнул. Тотчас шедший впереди коротко оглянулся, в очередной раз улыбнулся и пробормотал:

— Сейчас, сейчас, мы почти пришли. Вы не волнуйтесь, самолет без вас не улетит.

«Уже хорошо», — подумал Рабинович, немного приободрившись.

Действительно, они свернули вправо и тотчас оказались перед крашеной в зеленый цвет дверью. Над дверью горела лампочка под матовым колпаком, а перед дверью стоял милиционер с мрачнейшим лицом старого философа. Молодых людей он, видимо, знал, потому что при их появлении тут же молча отошел в сторону.

— Прошу, проходите, — вежливо сказал шедший впереди, предупредительно распахивая перед Саней дверь, а второй ободряюще подтолкнул его в спину. Рабинович вошел.

Трудно скачать, что он рассчитывал увидеть. Может быть, кабинет следователя, с письменным столом, табуретом для подследственного и портретом доброго Дзержинского на стене. Может быть, тюремную камеру с железными нарами и зарешеченным окошком.

Но во всяком случае, не то, что увидел.

За дверью оказалось небольшое помещение без окон, в центре которого стоял большой стол, освещенный висевшей под потолком, на скрученном проводе, тусклой лампой.

Взглянув на стол, Саня ахнул. Стол был буквально завален различного рода оружием. В центре красовался автомат Калашникова (без магазина), слева от него — пистолет Макарова, справа — хорошо знакомый нашему герою по стрелковой секции «Динамо» изящный и в то же время массивный спортивный пистолет Марголина; тут же лежали какой-то наган, вызывавший в памяти фильмы о Гражданской войне и героических комиссарах, стартовый пистолет, имевший вид мирный и несерьезный, а рядом — грозный фронтовой ТТ (у отставного офицера Моисея Рабиновича когда-то был такой же).

Периферию стола занимали с десяток ножей — от офицерского кортика с якорем до калашниковского книжала-штыка в ножнах-ножницах. Больше всего поразили Рабиновича три гранаты — лимонка, противотанковая с рифленой «рубашкой» и почему-то спортивная, для метания.

Словом, мечта подростка.

Или террориста.

Рабинович потрясенно взглянул на молодых людей, ожидая почему-то услышать суровый вопрос: «Ваше?»

Вместо этого они вновь заулыбались и наконец-то представились, по очереди продемонстрировав Сане красные корочки, на которых было оттиснуло золотом: «Управление Комитета государственной безопасности»,

— Капитан Волкодав, — представился первый — высокий спортивный блондин, по виду — ровесник Сани.

— Старший лейтенант Лихоман, — представился второй — невысокий брюнет, моложе первого (а значит, и Сани) лет на пять-шесть,

Саня кивнул, Лихоман, указав широким жестом на арсенал, предложил Саше:

— Выбирайте!

Прозвучало это как: «Угощайтесь!» — словно стол был заставлен яствами-разносолами, а не завален холодным и огнестрельным оружием.

Рабинович слегка обалдел.

— За... зачем?

— Видите ли, товарищ... э-э... Как ваше имя-отчество?

— Александр Моисеевич, — ответил Саня. — Рабинович.

Молодые люди переглянулись.

— А паспорт позволите? — сухо попросил Волкодав. Улыбка его обозначилась жестче и вообще-то не исчезла, но перестала быть улыбкой, а стала угрожающе-предупреждающим оскалом.

Саня молча протянул паспорт. Волкодав раскрыл паспорт, прочитал вполголоса данные. Заглянул на страничку «Особые отметки». Зачем-то посмотрел ее на просвет. На вопросительный взгляд Лихомана отрицательно качнул головой.

— А пусть. — Лихоман слегка пожал плечами, мол, что поделаешь, бери, что дают.

Волкодав с явной неохотой вернул Саше паспорт.

— Что же, — сказал он. — Рабинович — значит, Рабинович. Александр Моисеевич? Ладно. И очень даже хорошо, что именно Моисеевич. В конце концов...

— Вот именно, — подхватил Лихоман. — Так вот, Александр... э-э... М-м.. М-моисесвич, вы, конечно, знаете, что в будущем году в Москве должна состояться Олимпиада.

— Знаю, — сказал Саня, окончательно сбитый с толку. — Олимпиада. В будущем году. В Москве. Конечно.

— Ну вот. Мы проверяем, насколько наши коллеги на транспорте к этому готовы. Надо ли объяснять, что вместе с гостями и участниками Олимпиады в СССР могут приехать и террористы, диверсанты, которые способны предпринять попытку захвата воздушного судна?

— Нет, — ответил Рабинович. — Не надо мне это объяснять.

— Вот и замечательно, — удовлетворенно сказал капитан Волкодав. — А мы к подобному развитию событий должны быть готовы. И для этого нам необходима помощь сознательных граждан. Ваша, например. Выберите любое оружие на столе и попробуйте пронести его в самолет. А мы посмотрим, как работают наши проверяющие. Впрочем, — добавил он, — если у вас есть причины нам отказать, — пожалуйста. Можете идти на свой самолет. Мы никаких претензий к вам иметь не будем. — Тут Волкодав снова широко улыбнулся, да так, что у Сани немедленно исчезли все причины отказа представителям органов.

Двигаясь, словно сомнамбула, Рабинович приблизился к столу, протянул руку и ухватил «Макаров».

— Вот, — сказал он, холодея от тяжести оружия. — Я вот это возьму. Можно?

— Можно, — разрешил капитан Волкодав.—Лучше, конечно, гранату. Или автомат. Но если хотите пистолет — пожалуйста... Только вы его все-таки спрячьте, посоветовал он, видя, что Саня прямо с пистолетом в правой руке двинулся к выходу из комнаты, Саша хлопнул себя по лбу ни дать ни взять Семен Семеныч Горбунков из «Бриллиантовой руки» в аналогичной ситуации и, задрав свитер, сунул «макарон» за пояс. Прямо впереди, так что пряжка поясного ремня оказалась над предохранительной скобой. После чего опустил свитер, застегнул куртку на все пуговицы, сунул руки в карманы и вопросительно посмотрел на старшего лейтенанта Лихомана. Тот тщательно его осмотрел, с сомнением покачал головой.

— Что-то вы очень легко оделись. В Москве-то сейчас градусов пятнадцать мороза, — заметил он с хмурой подозрительностью.

— У меня подстежка меховая, — оправдываясь, ответил Саня. — В чемодане. И свитер. И еще шапка меховая.

— Ах, подстежка... — понимающе протянул Лихоман и посмотрел на Волкодава. Тот махнул рукой.

Лихоман сказал:

— Ладно. Рабинович. Валяйте. Топайте. Мы будем рядом.

Саня на негнущихся ногах промаршировал к помещению с «подковой». Тут он сообразил, что место для оружия выбрал не самое подходящее. Пистолет при ходьбе упирался стволом аккурат в детородный орган. Рабинович пытался успокоить себя тем, что оружие не может быть заряженным и от случайного движения оный орган ему не отстрелит. Но тревога не проходила.

Он снова встал в очередь, успевшую образоваться за время его отсутствия, и спустя что-то около двадцати минут шагнул под подкову.

Как и следовало ждать, немедленно раздался звонок.

— Что там у вас? — спросила одна из проверяющих девушек, полненькая маленькая брюнетка с выбившимися из-под пилотки кудряшками и румянцем но нею щеку.

Саня пожал плечами, неторопливо вывернул карманы и выложил их содержимое в специальный лоточек. Ключ от квартиры, несколько монет, зажигалку.

— Проходите, — сказала девушка.

Саня прошел под подковой. Аппарат снова тревожно зазвонил.

— Вернитесь, — приказала девушка.

Саня вернулся.

Девушка некоторое время хмуро смотрела на него, покусывая пухлую нижнюю губу.

Саня молча вывернул карманы. Больше в них ничего не было.

— Проходите.

Снова звонок.

— Вернитесь... Вечно там что-то замыкает. — девушка в сердцах тряхнула кудряшками. — Давайте-ка я вас проверю вручную.

— Давайте, — сказал Саня и с готовностью распахнул полы плаща. Девушка взяла в руки металлоискатель и принялась водить им по телу нашего героя.

При этом она инстинктивно старалась не приближать свой щуп как раз туда, где у нашего героя покоился пистолет. Девушке на вид едва исполнилось восемнадцать, и ей было очень неудобно прикасаться к незнакомому мужчине в интимных местах — даже металлоискателем и даже во имя безопасности полета.

— Все в порядке, — сказала она и улыбнулась. — Я же говорю — что-то там барахлит. Пожалуйста, проходите.

Саня тоже улыбнулся, снова застегнул плащ и вышел на летное поле.

И только сделав два шага, он оценил ситуацию.

Если из комнаты с оружием он шел на деревянных ногах, то теперь они у него стали чугунными. С трудом их передвигая, наш герой медленно побрел по бетонным плитам.

Ситуацию он оценил как абсолютно идиотскую.

И это еще мягко сказано.

Судите сами. За поясом, под свитером, засунут пистолет. Позади — аэропорт, контрольно-пропускной пункт и стыдливая девушка с кудряшками. Впереди, метрах в тридцати, — почти заполненный желтый автобус с вагончиками-прицепами, готовившийся доставить пассажиров рейса «Энск — Москва» к трапу воздушного лайнера «Ту-154».

Пистолет стал уж совсем нестерпимо тяжелым, а голова, напротив, настолько легкой, что, казалось, удерживалась на плечах лишь благодаря воротнику плаща, застегнутого на все пуговицы. И в этой легкой, можно сказать, легчайшей голове медленно вырисовывалась картина ближайшего будущего: вот Саня с «Макаровым» за поясом поднимается по трапу самолета, вот он дремлет в кресле, вот Москва — а вот и московские коллеги капитана Волкодава и старшего лейтенанта Лихомана, скручивающие несостоявшегося террориста Рабиновича, торжествующе отнимающие у него «Макаров» и влекущие его в машину с решетками на окошках.. Дальше — суд, на котором в качестве главной улики — все тот же «Макаров», затем тюрьма, высшая мера наказания, приведение приговора в исполнение — из того же злосчастного «Макарова»... «А ведь багаж пропадет... — растерянно подумал Саня и замедлил шаги. — И со скеннером как-то неудобно получается...»

В тот самый момент когда он уже готов был повернуть назад, раздался истошный (иначе не назовешь) крик:

— Стоять! Стоять!

Он остановился. Со стороны аэровокзала к нему бежали Волкодав и Лихоман. Выражение лиц у них было зверское. Подскочив к Сане, они подхватили его с двух сторон под локотки (только что не заломив руки) и повлекли (только что не поволокли) к выходу из контрольно-пропускного пункта на летное поле.

— Да ладно, — пробормотал Саня, мелко и быстро перебирая ногами, — отпустите, чего вы в самом деле, иду я, иду...

Но его никто не слышал. Дотащив до пресловутой подковы, кагэбэшники толкнули Саню к девушке с металлоискателем.

— Вы вот этого гражданина проверяли? — грозно вопросил капитан Волкодав. «Уже гражданин. — мрачно подумал Саня. — А ведь только что был товарищем». Девушка с кудряшками недоуменно окинула его взглядом.

— Проверяла, — ответила она.

— И ничего не нашли?

Девушка пожала плечами, не удостаивая его ответом. Тут оба кагэбэшника дружно замахали перед ее вздернутым носиком удостоверениями — как давеча махали ими перед носом Сани Рабиновича.

Девушка слегка побледнела.

— Ага! — злорадно гаркнул старший лейтенант Лихоман и повернулся к Сане, стоявшему рядом с отсутствующим видом. — Ну! А ну! Показывайте. ЧТО ТАМ У ВАС!!!

Саня неторопливо расстегнул плащ, и, задрав свитер, выхватил из-за пояса пистолет. С интересом наблюдавшие эту сцену пассажиры порскнули в стороны. Саня же театральным жестом (он и сам не знал почему) бросил оружие на медленно ползущую ленту транспортера, пододвигавшую сумки и чемоданы под бесстрастное рентгеновское око. При этом он драматическим (то есть очень громким) шепотом произнес:

— Черт, опять не получилось!

Шутка повисла в воздухе.

В мертвой тишине «Макаров» медленно плыл к проверочному рентген-аппарату. Пассажиры разом превратились в соляные столбы (интересно, сколько жен было у Лота?), румянец же проштрафившейся девушки стал темно-багровым и с круглых щек распространился на вздернутый нос, и на покатый лоб, и на шею. Волкодав и Лихоман хищно смотрели на жертву, словно прикидывая, с чего начать разрывание ее на части. Щуп-металлоискатель девушка выронила, но на звук упавшего прибора никто даже не отреагировал.

Саня негромко кашлянул, пытаясь привлечь внимание к своей особе.

— Что? — раздраженно спросил капитан Волкодав, не отрывая взгляда от несчастных кудряшек.

— А я? — осторожно спросил Саня. — Я пошел? Или как?

— Да-да, идите-идите, — раздраженно бросил капитан Волкодав и махнул рукой — мол, не до тебя, Рабинович, не видишь, что ли?

Девушка из темно-багровой стала бледно-голубой, под цвет формы. Похоже было, что она вот-вот хлопнется в обморок.

Саня пробормотал, обращаясь к ней: «Извините», — хотя вряд ли она что-нибудь слышала. Окинул взглядом все еще неподвижных пассажиров. Обратил внимание на генерала в форме морской авиации, стоявшего в очереди последним. Лицо генерала почему-то показалось Сане знакомым, и он на всякий случай приветственно ему кивнул. Генерал в ответ рванул было руку к козырьку, но тотчас отдернул и вытянулся, словно по стойке «смирно». Саня еще раз растерянно пожал плечами и вышел.

Желтый автобус уже укатил, и ему пришлось добираться до самолета пешком. Поднявшись по трапу, он сунул билет стюардессе. Стюардесса судорожно сжала билет и каким-то механическим движением молча указала ему путь. Саня вошел в салон. На сердце у него скребли кошки. Ему было жаль симпатичную девушку, природная стыдливость которой теперь наверняка приведет к печальным последствиям. «С работы турнут, — подумал Рабинович. — За недостаточную бдительность. Еще и с волчьим билетом». И будет она винить во всем не Волкодава с Лихоманом, а его, безымянного пассажира с пистолетом за поясом. Самое интересное, что он действительно испытывал острое чувство вины перед нею. И конечно же ничего подобного не испытывали Волкодав с Лихоманом.

В салоне самолета Рабинович огляделся по сторонам в поисках своего кресла.

Вокруг тотчас воцарилась напряженная тишина — он даже не сразу понял, в чем дело. Только спустя мгновение до него дошло, что некоторые пассажиры рейса «Энск — Москва» были свидетелями мнимого захвата и разоружения террориста. И разумеется, немедленно поделились виденным с другими. Так что к моменту его появления на борту весь самолет знал, кто он такой. Вернее, пассажиры думали, что знают. А недавнее происшествие выглядело со стороны совсем не так, как для Сани, его участника. Сами посудите: некий тип, вооруженный до зубов пистолетом, пытается проникнуть в готовящийся взлетать самолет. Зачем? Ясное дело, чтобы угнать в Турцию (куда же еще можно было угнать самолет из Энска — не на Кавказ же, не в Одессу?). Преступная попытка была, по счастью, пресечена. Доблестные сотрудники органов в последний момент, на глазах у изумленной публики, хватают злоумышленника и разоружают его. Далее должен был последовать арест, наручники, препровождение в «воронок», словом, все то, что Саня ранее себе нафантазировал.

Вместо этого несостоявшегося террориста благополучно отпускают с миром. И этот несостоявшийся террорист как ни в чем не бывало садится в самолет, летящий в Москву. В столицу! Нашей родины! Город-герой! Москву!

Даже не обыскав. Не проверив документы.

Даже по шее не дав как следует!

Ну как же так?! Ну тут же у кого хочешь крыша поедет!

Саня смущенно улыбнулся, пожал плечами, дескать: «Сам удивляюсь!» — и занял место, указанное в посадочном талоне. У окружающих на лицах немедленно появилось выражение: «Ишь, еще и улыбается!»

Кресло рядом пустовало. Саня уселся поудобнее, пристегнулся ремнем (он вообще был человеком дисциплинированным и законопослушным) и собрался вздремнуть на все время полета.

Не тут-то было.

В салон вдруг влетел опоздавший пассажир. Им оказался тот самый генерал морской авиации, лицо которого ранее показалось Рабиновичу смутно знакомым. И конечно же, увидев рядом с Саней свободное кресло, он тут же плюхнулся на него.

Только через несколько секунд, пристегнувшись, генерал обратил внимание на своего соседа. И тут же попытался вскочить, но ремень его удержал. Отодвинувшись, насколько это было возможно, генерал отвернулся и затих.

А Саня его наконец узнал. Его и удивительнейшую историю, с генералом этим связанную. Случилась история за семь с небольшим лет до того и по сей день вызывала у нашего Рабиновича смешанные чувства.

День 6 октября 1973 года был отмечен двумя событиями: двадцать вторым днем рождения Александра Моисеевича Рабиновича и началом очередной арабо-израильской войны. Причем Рабинович в это время как раз таки отбывал воинскую повинность А как известно, Советский Союз был верным союзником арабских стран и, насколько мог, помогал им в борьбе с сионистскими агрессорами.

Рабиновича призвали на военную службу сроком на один год — как всякого выпускника института, в котором не предусмотрена была военная кафедра. И к своему двадцать второму дню рождения он имел за плечами уже полгода карьеры матроса в Кызыльской авиационно-технической базе Черноморского флота, выполняя функции матроса-пожарного (надо же придумать такое название!). То есть ежедневно дежурил на дальнем старте, обеспечивая вместе с друзьями-однополчанами противопожарную безопасность полетов противолодочных вертолетов, ласково именуемых «корзинками», а также парашютных прыжков морских пехотинцев из учебной роты.

Всего в пожарной команде было двенадцать человек. Четыре расчета по три человека. Как говорил начальник пожарной команды, «двенадцать пожаренных апостолов». Не «поджаренных», а именно «пожаренных», не от слова «поджарка», а от слова «пожар». Сам он, впрочем, был человеком скромным и представлялся не главой апостолов, а просто и коротко: «Капитан Рузский. Можно просто — шеф».

В тот день с утра приехала в часть Эсфирь Ароновна, мать нашего Рабиновича, привезла огромный баул домашней снеди—побаловать единственного сыночка в день рождения. Собственно, это был далеко не первый ее приезд, благо место службы от дома располагалось часах в четырех примерно, если на автобусе. А что такое четыре часа для любящей матери? Так что и сам Рабинович, и его сослуживцы, этих ежемесячных визитов ждали с нетерпением. Ее в команде давно уже называли не «мать Рабиновича», не «Эсфирь Ароновна», а просто «мама Фира». Она же всех звала «мои мальчики».

И в день рождения сына мама Фира, разумеется, приехала тоже. Кто бы сомневался? Посидев с сыном, поспрошав его о службе, поахав насчет худобы, рассказав домашние новости, мама Фира уехала.

Домашнее вино, в изобилии производившееся жителями ближайшего поселка для нужд защитников родины, апостолы заготовили заранее сами. Эсфирь Ароновну проводили всем личным составом аж до КПП, а вечером, после отбоя, в комнате-баталерке, по стенам которой висели черные шинели и бушлаты, а над ними черные же шапки-ушанки с красными звездами, апостолы во главе с шефом организовали тайную вечерю.

Вот, ежели что, меню празднования дня рождения матроса Рабиновича А. М. 6 октября 1973 года в баталерке пожарной команды Кызыльской авиационно-технической базы Черноморского флота:

Да, не «Националь», понятное дело. Не «Астория». Без котлет по-киевски. Без селянки. Но тем не менее праздник удался. Цыплята с золотистой корочкой, сочные шницели, дефицитные деликатесы — все это было по-честному разделено и употреблено двенадцатью «апостолами» при участии капитана Рузского. Справедливости ради следует отметить, что к моменту появления на столе в баталерке двух трехлитровых бутыльков с темно-красным вином капитан деликатно исчез, чтобы не смущать именинника и его гостей, не решавшихся пить в присутствии начальства. Ну вот начальство и ретировалось домой, вполголоса предупредив дневального, чтобы смотрел в оба и не пропустил появления дежурного по части или проверяющего от штаба по гарнизону в неподходящий момент. А ежели что, пусть немедленно звонит. Ночь — не ночь, все едино.

— И проверьте, чтобы машины были заправлены, цистерны полны и чтоб рукава и робы лежали на месте. А то вызовут на пожар, а вы мало того что под банкой, так еще и без воды окажетесь, — проворчал шеф, тем самым давая понять, что прекрасно знает о бутыльках с вином, но в принципе не возражает.

Никто и не сомневался.

Веселье пошло дальше и продолжалось примерно до двух часов ночи. Потом все отправились спать, наказав дневальному все убрать, чтобы баталерка приняла прежний пристойный вид.

И вот надо же было такому случиться, чтобы египтяне, верные союзники СССР на Ближнем Востоке, именно этой ночью решили атаковать Израиль. «В эту ночь решили самураи перейти границу у реки», — как пелось когда-то в старой песне о трех танкистах, правда, по другому поводу.

Вот тут-то все и началось. То есть когда в три часа ночи завыла сирена, никому из «пожаренных апостолов» и в голову не пришло ничего такого. Им вообще не пришло в голову (в головы) ничего. Ну, тревога. Ну, боевая учеба. Ну, встали, натянули брюки-ботинки и тельняшки, выстроились в коридоре (как положено). Кто ж знал, что как раз началась Война Судного дня! Вообще, о Судном дне Рабинович тоже узнал много позже. Как уже говорилось выше, он был нормальным советским школьником, а потом — студентом. Ни о каких судных днях и тому подобных пуримах он понятия не имел. Разве что о Пасхе — по причине появления в доме мацы неизвестно откуда и неизвестно как. А Судный день — по-еврейски, стало быть, Йом-Кипур, — это уже было для него вообще чем-то из высшей математики.

То есть он иногда обращал внимание на то, что его бабушка Двойра в один из осенних дней вдруг прекращала есть. Но особо в причины не вникал: мало ли почему? Может, просто аппетита нет. Оказалось — бабушка постилась как раз в связи с Судным днем, по-еврейски — Йом-Кипуром. Так ему рассказала мать вскоре после смерти бабушки, когда на похороны вдруг пришел старенький раввин — реб Ример, как его называла Санина мама. И Саня вспомнил, что когда-то, давным-давно, когда ему было всего-то годика четыре, бабушка брала его куда-то (повзрослев, он понял, что в синагогу), где этого старичка он видел в странном платке, белом с полосками, наброшенном на плечи. Бабушка подвела внука к этому старичку, что-то ему сказала. Старичок ласково улыбнулся и погладил Саню по голове. При этом платок упал с одного плеча. Вот тогда-то именно это Саню и удивило: дядя в женском платке. А бабушка объяснила, что этот платок называется талес и что он вовсе не женский.

Разумеется, Саня благополучно забыл об этом визите и вспомнил о нем только в скорбный день похорон бабушки, когда старичок тот пришел — согнутый, маленький, с морщинистым лицом и редкой бородкой, белой, словно пух, обрамлявшей темное, почти коричневое лицо. И сердце у Сани, и без того щемившее в тот день, вдруг защемило еще больше. И если он до того еще крепился, то тут расплакался навзрыд.

Но ведь понятно, что еврейским календарем Саня не интересовался и когда этот самый Судный день наступает не знал. И в тот день, 6 октября 1973 года, ничего такого Саня, разумеется, не ведал, равно как и его товарищи-сослуживцы. Понятия не имели они тогда, что день рождения матроса Рабиновича А.М выпал на Судный день по еврейскому календарю и что египетский президент Анвар Садат, будущий лауреат Нобелевской премии мира, захочет именно в этот день вполне миролюбиво двинуть купленные в Советском Союзе танки против Израиля, дабы отомстить коварным сионистам за позор Шестидневной войны. Рассчитывал он на то, что сионисты в тот день постились всем своим сионистским государством на манер покойной Саниной бабушки Двойры и сидели всем сионистским государством с молитвенниками в сионистских синагогах или еще где, но только не на боевых позициях с автоматами-пулеметами в руках. И вот начал он свое миролюбивое наступление на коварных евреев, которые, надо ж такому случиться, не дали захватить себя врасплох, а принялись очень даже грубо огрызаться, так что совсем скоро, почти что немедленно египетский президент обратился к своим старшим северным братьям-друзьям с просьбой о помощи угнетенным сионистами арабским массам. Северные друзья в Кремле, понятное дело, просьбу решили удовлетворить и велели Черноморскому флоту, его грозной авиации и морской пехоте готовиться.

Но поскольку пожаренные апостолы подробностей не знали и о причинах ночной тревоги не догадывались, то они поступили так, как им предписывали правила. Трое обрядились в пожарную робу и уехали на дальний старт, досыпать. Восемь из оставшихся девяти, поднявшись по этой самой тревожной сирене, построились в коридоре казармы, в синих своих брезентовых штанах, тельняшках и тяжеленных яловых ботинках, именуемых говнодавами, и тут же мирно уснули — как есть стоя, поддерживая друг друга плечами. Кое-кто на левом фланге даже похрапывал. Негромко, впрочем. Конечно, не совсем правильно — следовало быстро надеть робы, завести автомобили и ждать скрытого оповещения по телефону. Но с другой стороны, они-то не знали (см. выше), а потому, сладко посапывая, ожидали шефа, который скажет: «Всё, по койкам, бойцы!»

Наименее сонным был двенадцатый апостол — дневальный Володя Пацюк. Его-то голос и нарушил внезапно мирный сон боевого строя.

— С-смир-рно-о!.. — крикнул, а вернее — пискнул вдруг дневальный, и одиннадцать спящих апостолов вздрогнули, открыли глаза и рефлекторно втянули животы. Сразу стало понятно, почему у Володи перехватило горло и почему его «смирно» было больше похоже на возглас «ой, мама...».

В казарму чеканным шагом вошел генерал. Самый настоящий и, главное, совершенно незнакомый. Черный китель с орденскими планками, обширная фуражка-аэродром с белым верхом, золотым «крабом» и «золотым» плетеным шнуром. Брюки с двойными голубыми генеральско-авиационными лампасами.

К тому же — в сопровождении трех офицеров. Тоже незнакомых, но погоны на плечах у каждого с двумя просветами. Оглядев быстрым взглядом строй, он встал метрах в двух от шеренги, аккурат напротив Сани Рабиновича, набрал в грудь воздух и принялся громовым басом изобличать коварные замыслы израильских агрессоров-сионистов, спровоцировавших миролюбивую египетскую армию на внезапное нападение. Завершив краткую, но энергичную речь, генерал захотел выяснить настроение матросов. Узнать, так сказать, их точку зрения на события. Так и сказал:

— В политотделе авиации интересуются, какой точки зрения на события придерживаются военнослужащие вашего гарнизона. Вот, например, вы, товарищ матрос... — и он ткнул пальцем в Рабиновича.

Саня сделал шаг вперед и рявкнул:

— Матрос Рабинович! — потому как, в соответствии с Уставом, если к тебе обращается старший по званию, а тем более настолько старший, ты должен вытянуться по стойке «смирно» и прежде всего представиться. Что Саня и сделал — чисто рефлекторно. Чем, как тут же выяснилось, несколько смутил генерала. Палец генеральский задрожал. Генерал сказал:

— Э-э... — и после короткой паузы добавил:—Нет-нет, я не вас имел в виду. Я имел в виду вот, товарища... — И палец плавно переместился левее, указав на соседа Рабиновича.

— Стагший матгос Пгицкег! — картавя больше обычного, представился Гриша Прицкер.

Рука генерала дернулась. Он опять сделал вид, что «не того имел в виду» и повернулся к следующему. Но следующим был младший сержант Миша Гольдштейн, а то, что он именно Гольдштейн, а вовсе не Иванов и даже не Карпенко или Рахматуллин, было по его лицу и носу настолько очевидно, что генерал просто остолбенел. Он мучительно искал выхода из ситуации, которую создало его в общем-то невинное желание запросто пообщаться с личным составом подразделения на идеологические темы.

В эту самую минуту в казарму влетел капитан Рузский, тоже поднятый по тревоге и примчавшийся наконец-то к вверенной ему команде.

При виде высокого начальства Рузский побагровел, глаза его полезли на лоб, а рука под козырек. Вытянувшись, насколько позволял объемистый живот, он рявкнул:

— Товарищ генерал! Во вверенной мне команде... Прибыл... Капитан Рузский!... — и задохнулся.

— Хорошо хоть капитан — русский... — пробормотал генерал. — А то бы... Синагога... Развели, твою мать...

Стараясь не смотреть на шеренгу Рабиновичей-Прицкеров-Гольдштейнов, стоявших навытяжку и евших его глазами, он развернулся и зашагал к выходу. Видно было, что дороги он не разбирал и потому едва не уткнулся носом в косяк.

Сопровождавшие офицеры вприпрыжку побежали за ним. Капитан Рузский, которого звали, к слову сказать, Абрам Соломонович, озадаченно спросил:

— Чего это он? — И медленно опустил руку.

— Странный какой-то генерал, — заметил вполголоса младший сержант Гольдштейн. — Одно слово — политотдел.

— Не выспался, навегное, — вздохнул старший матрос Прицкер, подавляя зевок. — Ночь все-таки. Хоть и генегал, а тоже небось подняли по тгевоге.

Матрос Рабинович ничего не сказал. Он уже спал.

Тут раздался телефонный звонок, и дежурный по гарнизону сообщил дневальному: «Отбой учебной тревоге».

Между тем, если бы генерал продолжил свой опрос, его душевное спокойствие немедленно восстановилось бы. Потому что дальше, влево от Гольдштейна, стояли младший сержант Мельниченко, младший сержант Аюбов, старший матрос Полищук, матрос Лихачев, матрос Степанян. Но генерал продолжать опрос не рискнул. Генерал почему-то решил, что дальше ему будут козырять младший сержант Коган, младший сержант Розенберг, старший матрос Гринберг и, возможно, даже матрос Шапиро. Генерал очень испугался. И этот испуг, возможно, сыграл важную и даже исключительную роль в развитии ближневосточных событий. Уже на следующий день матросу Рабиновичу пришло в голову, что именно этот неожиданный визит политгенерала предотвратил готовившуюся отправку советских войск в зону боевых действий. Какая там отправка?! Только-только братья-арабы начали войну, а сионисты — они уже здесь! На советской базе! В пожарной команде! Как ни в чем не бывало! Рабинович, Прицкер, Гольдштейн! И кто там еще?! Шапиро?!

Нет, совсем неслучайно в тот давний день, а вернее, в ту давнюю ночь отбой учебной тревоги объявили через несколько минут после отбытия генерала. «Учебной»! Ясное дело, что никакой учебной тревоги не было, а была самая настоящая боевая тревога, которую тут же и отменили. Мало того. Наутро наши пожаренные апостолы узнали, что ночью, сразу после того как прозвучала сирена, морпехи, числом две роты, были отправлены на аэродром с полной выкладкой. На аэродроме им объявили, что вот сейчас, немедленно, буквально в течение ближайших часов, им придется погрузиться в самолеты «Ан-26» и лететь для выполнения воинского долга, «куда Родина прикажет». И указанные «Ан-26» уже выруливали на «железку». Вот только пожарные расчеты прибудут, и вперед.

Пожарные расчеты не прибыли. Морпехов отправили назад в казарму. Согласно официальным сведениям, в связи с какими-то переговорами между Генри Киссинджером, Леонидом Брежневым, Анваром Садатом и Голдой Меир. Но то — по официальным сведениям. Наши-то герои, в первую очередь — Рабинович, отлично знали истинную причину.

«...Да, да, — подумал Рабинович, вслушиваясь в монотонный рев двигателей. — Потому и не послали наших тогда в Египет. А могли бы запросто. Сперва нас, за нами — морскую пехоту. Но товарищ генерал испугался».

Он посмотрел на генерала, старательно притворявшегося спящим. Сане очень хотелось спросить его, прав ли он был в своих подозрениях. Но будить человека, так старательно притворявшегося спящим, было негуманно. И Саша тоже закрыл глаза. Ему-то ясно было, что он прав. Так стоило ли беспокоиться?

Уснул Саша быстро. Что интересно: приснились ему вовсе не Волкодав с Лихоманом, не генерал из политотдела и даже не капитан Рузский Абрам Соломонович, бывший командир пожарной команды Кызыльской авиационно-технической базы Черноморского флота. Нет, приснились ему мама, бабушка и еще почему-то старенький раввин Ример, которого он только вот сейчас случайно и вспомнил. Родные, добрые лица успокоили его, так что проснулся он перед самой посадкой в настроении прекрасном, умиротворенном и легком.

Из аэропорта Внуково ему пришлось довольно долго добираться в другой аэропорт, Домодедово, поскольку именно отсюда вылетал его рейс в Энск-на-Энке, где томился на складе импортный скеннер. Добирался Рабинович долго, тремя видами транспорта, и успел оценить замечание старшего лейтенанта Лихомана о слишком легкой одежде. Пришлось прямо в электричке распаковывать вещи, натягивать толстой вязки свитер, а на него — куртку с теплой подстежкой. Ушанку Рабинович почему-то сначала постеснялся надеть, обошелся кепкой с лакированным козырьком. Но, уже войдя в здание аэропорта Домодедово, сунул кепку в портфель, а из чемодана все-таки вытащил рыжую меховую шапку из искусственного меха.

На этот раз все обошлось без приключений. То, чего Саня опасался в глубине души, а именно — идиотских проверок на терроризм при его участии, — к счастью, не произошло. Очевидно, действия Волкодава и Лихомана были местной энской самодеятельностью.

Подойдя к трапу, Рабинович обратил внимание на группу молодых людей с гитарами в дерматиновых чехлах — видимо, какой-то вокально-инструментальный ансамбль отправлялся на предновогодние гастроли. Или, возможно, возвращался из столичных гастролей к себе домой.

Что это именно ансамбль, а не просто несколько гитаристов, Саня понял по тому, что у одного из парней была не гитара, а круглая кожаная коробка с ручкой. В таких обычно переносят малые барабаны. Рабинович вспомнил, как бережно относился к малому барабану Валера Стрелецкий, барабанщик из их студенческой группы «Бродяги». Сам он играл на бас-гитаре. Саня поискал глазами возможного коллегу. Но чехла с длинным грифом он не увидел — видимо, музыкант уже скрылся в салоне.

Сидя в кресле и отрешенно наблюдая за отъезжающим трапом, а потом за уплывающей вниз взлетной полосой, Саня подумал вдруг, что жаловаться на неподходящую встречу Нового года ему вроде бы и не с руки. Ведь если хорошенько покопаться в памяти, то получалось, что ни разу за последние лет двенадцать ему не доводилось встречать этот уютный домашний зимний праздник так, как положено, то есть в уюте и доме (не обязательно своем). И он даже вспомнил, с чего и когда именно началась эта странная череда эксцентричных празднований. Было это в последний день 1968 года. Вернее, незадолго до этого дня. Да-да, именно тогда все и началось — с того, что барабанщику славной студенческой рок-группы «Бродяги» понадобились деньги на аборт. То есть аборт должны были сделать не ему, а от него. Вы спросите, а почему для этого нужны были деньги? Почему нельзя было просто пойти к врачу и попросить? Потому что как барабанщику, так и его возлюбленной было всего лишь по семнадцать лет, а значит, следовало посвятить во всю историю родителей.

— Лучше повеситься, — обреченно говорил барабанщик Стрелецкий. — Придется жениться... — Подумав, он добавил: — Нет, все-таки лучше повеситься.

И он принялся уговаривать своих друзей по группе сыграть халтуру. Аккурат в Новый год.

— А что? — бубнил он то одному, то другому. — Не один фиг, где встречать? Ну, встретим вместе... Поиграем. Да что вы, в самом деле, ну надо же...

В конце концов, убубнил. В смысле, уговорил. «Бродяги» согласились. Воспрянув духом, Стрелецкий помчался по домам культуры и договорился в одном из них, в областном Доме учителя, что «Бродяги» поиграют на танцах в новогоднюю ночь.

Прежде надо объяснить, что представляла собою рок-группа «Бродяги». Во-первых, она была чрезвычайно молода (думаю, это понятно) — суммарный возраст пятерых ее участников составлял ровно восемьдесят три года, причем младшим в ней был именно наш герой; возраст же всей группы насчитывал какие-то три месяца. Во-вторых, называлась она вовсе не рок-группой «Бродяги», а именно так, как принято было в те времена, — ВИА, сиречь вокально-инструментальный ансамбль «Мы, вы и гитары». Но между собой они упорно называли свою команду рок-группой «Бродяги». И узкий круг посвященных в лице поклонников и (что было приятнее) поклонниц называл их точно так же.

Электрогитара в те давние, легендарные, времена была дефицитом — почти как фирменные джинсы. Поэтому, едва страну накрыла битломания, немедленно вышли из строя телефоны-автоматы. Какая связь существует между любовью к музыке группы «Битлз», увлечением электрогитарами и гибелью телефонов-автоматов? Самая прямая. Новоявленные битломаны курочили телефонные трубки, выкручивая из них микрофоны, а из микрофонов делали адаптеры для электрогитар. Крышка скручивалась, к мембране припаивалась толстая «цыганская» игла, затем полученное сооружение втыкалось в деку гитары черниговской фабрики, купленной за шесть рублей восемьдесят копеек где-нибудь в «Культтоварах», после чего провода от «электрогитары» присоединялись к клеммам радиолы «Белорусь-59». От полчищ внезапно возникших музыкантов пострадали практически все телефоны-автоматы в Энске. За исключением разве что нескольких будок, находившихся рядом с обкомом и облисполкомом: под недреманным оком милиционеров, охранявших труд и покой слуг народа, энтузиазм битломанов иссякал.

Но то начинающие восьмиклассники могли довольствоваться подобным образом усовершенствованными гитарами. Наши «Бродяги» все-таки были уже настоящими музыкантами. Поэтому у Витьки Галина имелась вполне качественная гэдээровская «Музима», изящные формы которой сверкали лаком, а звук, снимавшийся профессиональным адаптером, был настоящим звуком.

Ритм-гитару для Володи Магниткина выдали в институте, где она числилась в инвентаре кабинета марскистско-ленинской эстетики. Это была нежно-кремовая и неожиданно тяжелая чешская полудека «Иолана». Проблемой долгое время оставалась бас-гитара, на которой играл Саша Рабинович. Но и эта проблема была разрешена при помощи золотых рук Коли Алексеенко и журнала «Моделист-конструктор». «Моделист», видимо, идя навстречу стонам и жалобам министерства связи, потерявшего миллионы телефонных трубок, опубликовал большую и неожиданно толковую статью о том, как в домашних условиях сделать приличную электрогитару-«доску». Вот в соответствии с советами и схемами из этой статьи Саня и Коля за месяц сделали вполне качественную бас-гитару. Гриф и струны были позаимствованы от бас-домры, купленной в комиссионке за червонец, корпус выпилен из полуторасантиметровой доски, а электрическая часть собрана по журналу. Сверкающая ярко-красным нитролаком, с белой текстолитовой пластиной и двумя никелированными регуляторами, гитара смотрелось вполне фирменной — во всяком случае, издали, из зрительного зала. А звук — что же, звук был грязноват и хрипловат, но все-таки. Те же золотые руки Коли превратили два стареньких усилителя от клубной киноустановки «КинАП», приобретенные в той же комиссионке, в сценические усилители. Так что первое появление «Бродяг», то есть ВИА «Мы, вы и гитары», на институтской сцене в смотре художественной самодеятельности произвело фурор местного значения.

Да, так вот. Насчет Валеры Стрелецкого. «Бродяги» сдались. Почти.

В том смысле, что сдались не все. В последний момент вдруг взбунтовался Володя Магниткин. Оказалось, что его любимая девушка захотела встречать Новый год дома, за двести километров от Энска — в портовом городе Эмске, в компании школьных друзей. Володе был поставлен мягкий ультиматум.

— Ну, честное слово, — пробурчал он, — ну вы же и без ритма слабаете, чего там. — И дальше, с неожиданным коварством, добавил: — Вон, в крайнем случае Колька подыграет, он весь репертуар знает.

Колька-Золотые руки, слепивший Бог знает из чего всю аппаратуру «Бродяг», даже побледнел от замаячившей на горизонте удачи. В глубине души он считал себя прирожденным гитаристом, по недоразумению возившимся с паяльником, проводами и микрофонами.

И уже совсем накануне выступления, на последней репетиции, главный виновник — Стрелецкий — появился в сопровождении одного из тех самых поклонников, которые ходили на все выступления и называли наших музыкантов именно «Бродягами» и никак иначе.

— Вот, — сказал он, широко улыбаясь. — Хочу, чтоб Юрка попробовал постучать. Я его учу. Он уже неплохо работает — на малом и на «чарлике». Ему только ноги отработать — большой и том-тенор.

— Это зачем? — с хмурой подозрительностью поинтересовался Виктор Галин, соло-гитарист и общепризнанный лидер группы. Он был старше всех (ему было девятнадцать) и единственным из «Бродяг» семейным человеком. — Хорошо, что играет, но давай-ка после Нового года. Сейчас некогда. Надо бы порепетировать, у нас репертуар для танцев не очень.

— Вот-вот, — оживленно подхватил главный виновник, — и я о том же. Юрка — гений, у него потрясающее чувство ритма. Одной репетиции ему будет достаточно.

— Достаточно для чего? — уже не хмуро, а мрачно уточнил Виктор.

— Для того чтобы меня заменить! — радостно пояснил Валерка. — Нет, ну в самом деле, я не могу никак. Ей-богу.

— Что?! — вскричали одновременно три оставшихся «Бродяги» — Галин, Рабинович и Твердохлебов. — Ты же... Мы же... Для тебя же!

— Для меня, — подтвердил Серега. — Знаю, что для меня. И ценю. Но, понимаете, чуваки. Юлька сказала, что, если я не приду праздновать Новый год с ней и ее родителями, ни о каких абортах речи быть не может, она все им расскажет, потом родит, и вообще... — Он чиркнул по шее пальцем и закатил глаза, — мол, «я повешусь». После чего, сердечно пожав руки друзьям и растроганно поглядев в глаза каждому, барабанщик удалился.

Таким образом, в Доме учителя на сцене оказались двое из «Бродяг» — мрачный Галин и Саня Рабинович, еще не успевший принять все происходящее за фатальное для него невезение. Почему двое, а не трое? Потому что Игорь Твердохлебов, клавишник, подозрительно вовремя простудился. В телефонную трубку он шептал и хрипел. И Галин заменил его собственной молодой и беременной женой Викой, которая на фортепьяно не играла, но когда-то несколько месяцев училась играть на аккордеоне и потому могла вполне изобразить пару мелодий — одной рукой.

Но и это еще не всё. Выяснилось, что оплата со стороны администрации областного отдела народного образования могла пройти только официальным путем. А значит, с тех двадцати пяти рублей, на которые рассчитывали «Бродяги», должны были взять еще и налоги — подоходный и за бездетность.

Изобретательный Виктор притащил на выступление баяниста Лешку Лещинского. Лешка был инвалидом по зрению и потому налогом не облагался.

Таким образом, могучая рок-группа «Бродяги» 31 декабря на танцевальном вечере производила впечатление, мягко говоря, странное.

В центре стоял тощий, маленький и сутулый Виктор Галин, его роскошная гитара темно-красного цвета выглядела слишком большой. Он силился улыбаться, но это получалось плохо. Зато тонкие длинные пальцы бегали по грифу с привычной скоростью, извлекая восхитительные звуки, никак не вяжущиеся с гримасой, то и дело появлявшейся на его лице.

Справа от мужа, за стареньким домкультуровским фортепьяно сидела Вика. Сидела в профиль, так что шестимесячный живот привлекал внимание слушателей едва ли не в большей степени, чем виртуозная (без всяких преувеличений) игра Виктора. Слева от него возвышался Саня Рабинович с бас-гитарой. Рядом, с трудом сдерживая ликование, перебирал струны «Иоланы» гибким медиатором Коля-Золотые руки. Чуть позади, ближе к заднику с портретом А. С. Макаренко, расположился Юра, ученик Стрелецкого. Круглое лицо его было усеяно каплями пота, он то и дело облизывал дрожащие губы и крепко сжимал палочки. Большой барабан и том-тенор ему решили не ставить — от греха подальше, — так что вся ударная установка на этот раз состояла из малого барабана, большой тарелки и «чарльстона»-хэта с педалью и подпрыгивающей верхней тарелкой. Из-за отсутствия большого барабана был виден нервный тик его левой ноги. Эрудит Виктор, покосившись на него, процедил: «Дрожание моей левой ноги есть великий признак», — на что Юра тотчас совершенно непроизвольно выдал нервную дробь, завершившуюся оглушительным ударом по тарелке.

В возникшей паузе послышались жидкие аплодисменты. Полтора десятка зрителей — вернее, зрительниц — сочли барабанную дробь музыкальным приветствием. Вечер начался.

На авансцене царил замечательный баянист Алексей Лещинский — маленького росточка, в черных очках, перемежавший танго фокстротами и вальсами. Юра кое-как держал ритм, чаще, впрочем, замирая и напряженно прислушиваясь к «природному чувству ритма», оказавшемуся спрятанным очень глубоко. Саня и Коля более или менее успешно создавали фон. Вика пялилась в зал, изредка негромко хихикая. Что до Виктора, то соло-гитарист «Бродяг» медленно сатанел. Оказавшийся в ударе Леша своим многоголосным баяном не давал ему вставить ни одной ноты. Когда же Леша еще и запел: «А я иду к тебе навстр-рэ-э-эчу!.. А я несу тебе цветы-и-и!» — Витя с яростной силой ударил по струнам так, что усилители издали оглушительный, хлюпающий рев. В возникшей вслед за этим паузе Витя подошел к микрофону и спокойным, доброжелательным голосом объявил:

— Сейчас нашему баянисту необходимо немного отдохнуть. А вас приветствует вокально-инструментальная группа «Мы, вы и бродяги»!

— «Гитары», — вполголоса поправил Саня.

— Гитары в порядке, — громко и невпопад ответил солист. Он взял несколько рифов, предваряя первую композицию «Бродяг».

Обиженный Лещинский гордо прошествовал за кулисы, постукивая палочкой громче обычного, а выступление «Бродяг» покатилось по уже накатанному многими концертами руслу.

Тут, словно дождавшись громкой музыки, в зале начали появляться новые и новые слушатели, и вот уже зал был полон — примерно так же, как это случалось на студенческих вечерах.

За десять минут до полуночи Витя Галин по микрофону обратился к публике с предложением пройти в буфет и налить по фужеру шампанского. Публика с готовностью потянулась к буфету, устроенному в вестибюле, а «Бродяги», выключив аппаратуру, ушли за кулисы, в гримерку. Галин извлек из Викиной сумки бутылку шампанского.

И тут выяснилось, что шампанское взяли, а посуду, из которой его пить, — нет.

Саня помчался в буфет. В буфете не оказалось ни одного свободного бокала, стакана или чашки. Нашлось только несколько глубоких блюдец, которые Рабинович и уцепил. А время между тем неумолимо отбивало уже не минуты, а секунды уходящего года.

Увидев замену фужеров, Галин хотел было съязвить, но тут из радиоприемника, висевшего на стене, донесся первый удар курантов. Виктор махнул рукой, откупорил бутылку и разлил искрящееся золотистое вино по принесенным блюдцам.

Танцевальный вечер продолжался до трех ночи, после чего музыканты, измочаленные, но неожиданно веселые, разъехались по домам.

На первой же репетиции в новом году барабанщик торжественно сообщил о грядущей свадьбе. Аборт отменялся. Серегу хотели побить, но передумали. На честно заработанный четвертак потом прикупили радиодеталей, из которых Коля-Золотые руки сделал наконец-то настоящий звукооператорский пульт.

Через год «Бродяги» распались, и Саня перешел играть в набиравшую общегородскую популярность группу «Боян» (именно так, через «о» — в честь легендарного древнего певца). Потом поиграл еще какое-то время в странной авангардной команде с не-официальным названием «Чертовы качели», а спустя еще полгода оказался в армии, о чем читателю уже известно.

Ну а после армии бас-гитара (к тому времени уже не самоделка, а «музимовская» траурная черно-красная доска с двумя звукоснимателями и блоком регулировки частот) уже навсегда поселилась в шкафу. Иногда Саня извлекал инструмент на свет Божий и пробегал отвыкшими пальцами по толстым струнам с гладкой оплеткой, а изредка даже наигрывал — под запись какой-нибудь современной группы. И становилось ему грустно, но и хорошо.

Наконец-то с восхитительной ясностью понял летевший в неизвестность Александр Рабинович, что именно с того давнего вечера ни разу не удалось ему встретить Новый год так, как встречали его миллионы в разных странах. Самое интересное заключалось в том, что каждый раз он надеялся поломать устоявшуюся традицию. Но ведь известно: как Новый год встретишь, так весь год проживешь, — а значит, и следующий встретишь. А как следующий встретишь, так и... Словом, до бесконечности. Ну, может, и не до бесконечности. Может, покороче. До ста двадцати, как говорят евреи, поздравляя друг друга с днем рождения.

До ста двадцати, вот именно.

Самолет пошел на посадку. Стюардесса велела пристегнуть ремни. Ее голос, да еще изменившийся гул двигателей выдернули Саню из полудремы. Спустя еще примерно четверть часа шасси «Ту-134» коснулись посадочной полосы. Было 11:30 утра 22 декабря 1979 года. До наступления следующего года оставалось всего ничего — десять дней и несколько часов.

Стоя на верхней площадке трапа, Саня увидел огромный плакат, паривший высоко над приземистым зданием местного аэропорта: «Добро пожаловать в Энск-на-Энке — город коммунистического труда, образцового порядка и высокой культуры!» Выйдя из аэропорта, Саня не удержался и оглянулся. Как он и ожидал, по эту сторону транспаранта было написано: «Счастливого пути!»

Погода оказалась хотя и настоящей предновогодней, но неожиданно мягкой. Меховой шапки, свитера и куртки с подстежкой вполне хватило, чтобы не замерзнуть. Так что из аэропорта Саня вышел в настроении вполне уравновешенном и даже, несмотря ни на что. приподнятом.

Не будем утомлять читателя подробным описанием того, как Рабинович выяснял возможности возвращения в родной город, как добирался до гостиницы, как селился в ней, как разыскивал медицинское управление местного пароходства и так далее. Не будем говорить ему, читателю, что с билетами оказалась полная труба и надежды на быстрый отъезд (при благоприятных обстоятельствах) улетучились мгновенно. Не станем долго и нудно описывать, как добирался он до гостиницы «Энка-река» в переполненном автобусе номер двадцать шесть-бис, в котором было жарко и густо воняло бензином, потом и рыбой. Не станем уточнять, в какой именно двухместный номер его поселили и тут же предупредили — мол, особо не рассчитывайте, к вам вечером подселят еще одного командированного. Не будем опять-таки долго ахать от того, что искомое управление оказалось в двенадцати километрах от города — на территории большого порта. Отметим лишь бросившуюся в глаза Рабиновича странную пустоту на улицах, тем более заметную из-за не тронутого человеческими следами ноздреватого снега. Если бы не она, эта самая пустота, дальневосточный Энск-на-Энке выглядел бы вполне типичным райцентром, какие во множестве располагались и вокруг Энска южного.

Причем удивительной казалась Рабиновичу эта пустота именно после переполненного автобуса. Ведь если общественный транспорт переполнен, то люди в городе, безусловно, есть. Куда же они деваются, а главное, куда же они все едут? На этот вопрос Рабинович ответа не нашел. Можно было, конечно, предположить, что в автобусы забралось все без исключения население города. Рабинович именно так и предположил. Мысль эта его удивила, но и успокоила. Бросив вещи в номере, он на столь же переполненном автобусе (уже без всякого удивления) добрался до порта и здесь нашел серое и пустое, больше похожее на ангар, здание медицинского управления.

Отметив командировочное удостоверение и убедившись в том, что никого из нужных ему людей на месте нет, Саня немного посидел для приличия, поболтал с секретаршей начальника снабжения — на отвлеченные темы. Например, об истории города Энска-на-Энке, его народонаселении и особенностях. Из слов секретарши, оказавшейся студенткой-заочницей историко-этнографического факультета, Саня узнал, например, что основную массу населения Энска и окрестностей составляли представители одного из малых народов Дальнего Востока — нилляхи. Узнал он также, что у нилляхов было еще одно название, ныне почти неупотребляемое — оллоувэи. И занимались они, нилляхи-оллоувэи, тем, чем туземное население Сибири, Крайнего Севера и Дальнего Востока занималось испокон веков, — охотой и рыболовством. Причем, как правило, игнорируя постановления местной власти и тем более власти центральной. То есть браконьерствуя. Красная икра, лосось, горбуша. Соболь, лисица. Много чего. Из того, что в магазинах не сыщешь.

В том числе, и в энских магазинах, как Саня понял на обратном пути, по дороге в гостиницу. Встретилось ему стоявшее на отшибе от жилых домов в центре двухэтажное здание с огромными стеклянными окнами-витринами под длинной вывеской «Океан. Рыба. Магазин № 2. Энский райпродторг». В витринах же красовались красивые муляжи из раскрашенного папье-маше, изображавшие лососей, горбуш и прочих промысловых рыб. Муляжи медленно двигались туда-сюда по едва заметным протянутым лескам, подсвеченные сине-зеленым светом. Их вытаращенные глаза равнодушно скользили по Рабиновичу, бывшему единственным зрителем. Внизу, под лососями, располагались большие, примерно в полметра диаметром, банки с красной икрой. И сами банки, и икра тоже были из папье-маше. Так же, как балыки, свисавшие сверху. Движущиеся муляжи то и дело задевали за балыки, отчего последние чуть покачивались.

Саня вошел. Магазин № 2 оказался таким же пустым, как и весь город Энск. Почти пустым. Сверху доносилось странное жужжание. Рабинович поднял голову и увидел, что в каждом углу под потолком торгового зала красуются камеры наблюдения, которые с помощью каких-то хитрых моторчиков медленно поворачиваются туда-сюда. Это было новшеством — в его родном Энске никаких камер не существовало. А вот тут, в Энске дальневосточном, райцентре, поди ж ты — уже появились! Он некоторое время наблюдал за камерами, ворочавшимися, подобно снайперам.

А прямо напротив входа, за длинным прилавком, обитым жестью («Прямо как в морге», — с некоторой оторопью подумал Саня), стояли две продавщицы в белых халатах, надетых поверх меховых пальто. Обе продавщицы были хорошо беременными, месяце на шестом-седьмом, и то ли от этого, то ли от меховых своих нарядов казались настоящими великаншами, могучими и, прямо скажем, не очень приветливыми. Великанши не смотрели на вошедшего единственного покупателя. Они держали в руках по огромному тяжелому ножу с полуметровым лезвием. И занимались они каким-то странным делом: рубкой бумаги. Заученным движением беременные великанши синхронно пододвигали к себе стопки оберточной бумаги, а затем столь же синхронными, быстрыми, сильными движениями рубили стопку на четыре части, превращая ее в четыре стопки меньшего размера. После этого пододвигали следующую стопку и повторяли ту же операцию. Все это происходило в полной тишине — слышно было лишь жужжание камер наблюдения и мерный стук ножей о прилавок.

В ярко освещенных холодильниках не было ничего, кроме пушистого снега, облепившего металлические конструкции.

Рабинович оторопело смотрел на эту совершенно фантастическую картину, после чего поспешил уйти — мало ли что может прийти в голову двум беременным великаншам с непроницаемыми плоскими лицами скифских каменных баб, вооруженным огромными, под стать их размерам, ножами.

Прямо напротив «Океана», через пустынную дорогу, находился столь же ярко освещенный изнутри магазин «Кооператор». Уже не особо рассчитывая на что-либо, Саня поспешил туда. И, слава Богу, не просчитался — выбрать что-нибудь перекусить здесь можно было вполне. Подойдя к прилавку с мясными продуктами, он некоторое время прикидывал, что лучше взять на одинокий гостиничный ужин. Остановив свой выбор на копченой курице, Саня обратился к продавцу, стоявшему с раскрытой книгой и не обращавшему никакого внимания на покупателя. Продавец в белой куртке, из-под которой выглядывал свитер грубой вязки с высоким воротом, доходившим до темно-русой бороды, был очень похож на молодого Фридриха Энгельса, каким Рабинович запомнил классика по картинке в школьном учебнике истории. Саня почувствовал, что отвлекать от умственных занятий молодого Энгельса, конечно, неловко. Но с другой стороны, голод не тетка. А у него с вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Он сказал:

— Взвесьте мне, пожалуйста, вон ту курочку. Копченую.

— Смеетесь? — спросил продавец, не отрываясь от книги. — Этим курам — сто лет в обед. Потом из уборной не вылезете.

— Э-э... — Рабинович растерялся. — Н-ну, ладно, вам виднее...

Энгельс кивнул — в том смысле, что, да, ему виднее, — и продолжил чтение.

— Тогда вот грудинки граммов триста, — попросил Саня.

— Гадость, — сообщил молодой классик и перелистнул страницу. — Голодная собака не возьмет, поверьте мне.

Рабинович некоторое время постоял, собираясь с мыслями.

— А что вы читаете? — осторожно поинтересовался он, надеясь в содержании книг и найти объяснение странного поведения продавца. Энгельс в белой куртке, не отрываясь от чтения, приподнял книгу и показал обложку.

— Иммануил Кант. Пролегомены, — прочитал Рабинович.

— Серия «Философское наследие»,—добавил продавец и прочел вслух: «Время не есть что-то объективное и реальное, оно не субстанция, не акциденция, не отношение, а субъективное условие, по природе человеческого ума необходимое для координации между собой всего чувственно воспринимаемого по определенному закону и чистого созерцания»... Ну да, возможно, — с сомнением сказал он, опуская книгу и бросая затуманенный взор на Рабиновича. — Хотя и упрощенно, как мне кажется. Например, почему же — не акциденция? Да и чистое созерцание... Нет, что-то тут не так. Вы не находите?

— Мне бы любительской двести граммов, — ответил Рабинович. Но продавец не услышал, мысли Иммануила Канта влекли его сильнее, чем чужое чувство голода. — «Идея времени не возникает из чувств, а предполагается ими. В самом деле, только посредством идеи времени можно представить себе, бывает ли то, что действует на чувства, одновременным или последовательным; последовательность не порождает понятия времени, а только указывает на него». Ну вот это уже ближе к истине. Верно, товарищ? — И продавец вновь посмотрел на Рабиновича.

— В самом деле, — промямлил Саня. — Как насчет любительской? Сто пятьдесят? — На всякий случай он уменьшил требуемое на пятьдесят граммов.

— Любительской... — Продавец вздохнул и покачал головой. — Это вредная еда. Впрочем, как хотите. Ее, по крайней мере, завезли утром. — Он с сожалением отложил Канта и принялся неторопливо нарезать любительскую. — Я ее не пробовал, но, вполне возможно, вам повезло.

— В каком смысле? — настороженно спросил Рабинович.

— Не отравитесь, — ответствовал философически настроенный продавец. Он бросил на прилавок завернутую в серую бумагу колбасу. — Двести граммов. Пятьдесят шесть копеек. Хлебный — на углу, берите городскую булку, остальные — черствые, хоть гвозди забивай.

— А... — начал было Рабинович, но продавец вернулся к чтению, величественно махнув рукой. Саня молча выложил на прилавок гривенник, два двугривенных и шесть коричневых копеек. — Без сдачи, — сказал он. Продавец кивнул. На лице его появилось недовольное выражение, но Рабинович понял, что оно было вызвано словами не его, а кенигсбергского мудреца. Саня вышел на улицу, придержав дверь, чтобы та не хлопнула. Предварительно, уже на выходе, он купил банку консервированных огурцов и байку салата из морской капусты.

Так, с любительской колбасой, отпущенной местным Энгельсом, любителем Канта (если что — немецкий Энгельс Канта не любил), свежей городской булкой, рекомендованной им же, а также двумя банками консервов, наш Рабинович вернулся в «Энку-реку».

Крупная дама-администратор с круглым лицом и узкими черными глазами, чем-то неуловимо похожая на беременных великанш из «Океана», сообщила ему, что, как и было обещано, в номере он уже не один.

Рабинович и поплелся было в номер — знакомиться с вновь обретенным соседом. Но не удержался и все-таки задал вопрос, все время вертевшийся в его голове:

— А почему у вас такие пустые улицы? Где все?

— Так ведь Новый год скоро! — ответила администратор удивленно.

— И что? — Саня не понял. — Десять дней еще. Что — уже празднуют? Все? Весь город?

— Да нет, — ответила администратор. — Не празднуют вовсе. Которые икру готовят. А которые уже торговать поехали. Под Новый год самая торговля и есть. — Говорила она с каким-то странным акцентом.

Рабинович вспомнил о незаконной рыбной ловле, которая являлась основным занятием местного населения.

Сосед оказался маленьким вертлявым мужчиной примерно одного с Саней возраста с рыжей копной волос. На веснушчатом носу сидели большие очки в янтарного цвета роговой оправе, закрывавшие половину лица. Когда Саня вошел в номер, сосед как раз сидел за столом и копался в каком-то приборе. Из прибора торчали цветные проводки.

— Здравствуйте! — сказал Рабинович. — А я тоже живу в этом номере.

— Кхгм... — ответил очкастый, тыкая в прибор отверткой. Шея его, торчавшая из широкого ворота оранжево-зеленой клетчатой рубахи, была немногим толще его же отвертки.

— Рабинович, — представился Саня. — Александр.

— Путаете, — буркнул очкастый, не глядя на Саню. — Не Александр. Семен.

— В каком смысле? — удивленно спросил Саня.

— Семен Рабинович, — ответил очкастый. — И вообще: откуда вы знаете мою фамилию? Мы встречались?

— Это моя фамилия, — сказал Саня. — Александр Рабинович — я.

Тут очкастый наконец-то оторвался от своего прибора, который был всего лишь старым диктофоном, и воззрился на Саню.

— Очень интересно, — протянул он. — Очень. Я тоже Рабинович. Только не Александр, а Семен. Я подумал, что мы уже встречались, и вы меня назвали. А вы, оказывается, просто представились... Очень интересно, — повторил он. — Хотя, если вдуматься, ничего необычного. Все-таки наша фамилия — одна из самых распространенных еврейских фамилий. Необычным было бы, если бы мы за всю жизнь не встретили ни одного однофамильца. Что же, будем знакомы! — И Рабинович-второй (будем называть его так) крепко пожал руку Рабиновичу-первому. — Я из Москвы. Здесь — в командировке. А вы?

Рабинович-первый, то есть наш Рабинович, ответил, что он из южного Энска, тоже в командировке. И поинтересовался причиной, вынудившей Сеню приехать в Энск-на-Энке, считай, под самый Новый год.

Рабинович-второй удивленно воззрился на Рабиновича-первого и объяснил, что Новый год в Москве — тоска зеленая, что он — этнограф, занимается фольклором малых народов Сибири, Дальнего Востока и Крайнего Севера, что командировку от института можно было получить только под Новый год, когда никто больше никуда не едет, а бюджет надо обнулить, чтоб не урезали на будущий год.

— Тут же вокруг — сказочная красота, — мечтательно произнес Семен Рабинович. — Я вот завтра-послезавтра думаю в ближайший поселок махнуть.

И Рабинович-первый, то есть Саня Рабинович, вдруг с облегчением и даже какой-то радостью подумал, что, возможно, не такой уж ужасной окажется командировка сюда под Новый год.

Сеня же, закончив копаться в диктофоне, проверил его работу, сказав в микрофон: «Раз, два, три, проба, проба, проба...» — после чего прикрутил крышку и удовлетворенно вздохнул.

За окнами уже стемнело, и Саня предложил Сене поужинать. Чем Бог послал. В смысле — местный любитель Канта. На столе появились булка, колбаса, консервированные огурцы. И конечно, салат из морской капусты, которого Саня раньше ни разу не пробовал. Сеня присоединил к этой снеди банку консервов «Лосось дальневосточный в собственном соку» и два сырка «Дружба». Еще у него оказалась с собой бутылка водки.

— Необходимая вещь для собирания фольклора, пояснил Сеня. — Завтра надо будет купить еще.

Примерно через два часа после начала ужина, когда значительная часть анекдотов, которыми Рабиновичи потчевали друг друга, закончилась (надо ли объяснять, что почетное место среди этих анекдотов занимали анекдоты именно про Рабиновича?), раздался стук в дверь.

— Войдите! — ответил дуэт Рабиновичей. На пороге номера возник невысокий человек в замшевой, отороченной красивым мехом и расшитой причудливыми узорами куртке. Капюшон был откинут назад, открывая взору смуглое лицо, иссиня-черные волосы, редкие усики и узкие глаза.

В облике гостя наши герои сразу узнали типичного представителя местного коренного населения. Как уже было сказано, Энск-на-Энке населяли так называемые нилляхи или нилляхи-оллоувэи, промышлявшие исключительно браконьерством.

Гость как раз и выглядел таким вот туземным браконьером, нисколько не скрывавшим ни своего промысла, ни цели визита. Напротив, весело улыбнувшись, от чего узкие глаза превратились в щелочки, он предложил гостям «Энки-реки» трехлитровый бутылек красной икры домашнего посола по смехотворно низкой цене.

Даже если бы икры у гостя не было, Рабиновичи пригласили бы его разделить скромную трапезу, — хотя бы для того, чтобы не нарушать давнюю питейную традицию «на троих».

Туземец не заставил себя упрашивать, бутылек с дефицитом водрузил на стол рядом с бутылкой, распахнул расшитую оригинальными узорами куртку и выжидательно посмотрел на Сеню Рабиновича, стоявшего с бутылкой. Сеня поставил перед вновь прибывшим стакан, наполнил его до половины.

— Ну, за знакомство! — провозгласил Саня. — Тебя, кстати, как зовут?

— Сережа, — ответил ниллях (или оллоувэй).

— Будем здоровы, Сережа!

И они дружно выпили за знакомство. Потом за здоровье. Потом на «ты». Потом браконьер Сережа получил честно заработанную десятку (именно столько он просил за трехлитровый бутылек красной икры). И совсем уже собрался он уходить, но надо же было такому случиться, что, любуясь прихотливым национальным узором на куртке гостя, вспомнил вдруг Рабинович-второй о своей профессии и цели командировки. А может, не из-за узора вспомнил, а потому что распивание водки было у него непременно связано с собиранием фольклора. Или наоборот, собирание фольклора было связано с распиванием водки, неважно. Поставил Сеня Рабинович, этнограф и фольклорист, свой диктофон в самую середину стола и вкрадчивым голосом произнес, обращаясь к гостю:

— А скажи-ка, Сережа, знаешь ли ты какие-нибудь сказки? Ваши, нилляхские? Легенды? Песни?

— Лучше говорить «оллоувэйские», — поправил Сережа. — Знаю, а как же! — Он улыбнулся, так что узкие его глаза вообще превратились в щелочки.

— Так давай! — воскликнул Сеня и, оглянувшись на сидевшего молча Рабиновича-первого, лукаво подмигнул ему: дескать, не зря водкой поили. — Расскажи-ка нам, Сережа, какую-нибудь сказку. Можешь?

— Почему же не могу. Могу, — ответил Сережа.

— Ага! — радостно воскликнул Сеня. — Так что же ты? Давай, рассказывай! — Он щелкнул клавишей, диктофон негромко загудел, завертелись катушки с пленкой.

Сережа наклонился к диктофону, закрыл глаза и заговорил нараспев и слегка раскачиваясь:

— Поехали однажды на охоту на морского зверя пять мужчин. Совеем уже наохотились, добыли моржей и возвращаться собрались. А тут, как назло, туман спустился, ветер начался, волны пошли. Еле уцелели. Выбросило их баркас на незнакомый остров. Там один дом стоял. А в доме том чужой жил, охотник. Вышел он на берег, нашел нилляхов. Двоих убил. Одного убитого сразу съел, второго засолил, а трех, которые живыми остались, связал ремнями из кожи первого и потащил к себе домой. «Будете, говорит, у меня в сарае сидеть, я вас кормить-поить буду, а как соленое мясо кончится, и вас съем. По очереди». И понес их к себе домой.

Услыхав о соленом мясе, Рабинович-первый почему-то потянулся за колбасой с огурцом. Что до Рабиновича-второго, тот слушал самозабвенно, черкая шариковой ручкой в блокноте, — записывал сказку на случай, если диктофон откажет.

Сережа между тем продолжал:

— Вот принес он их, съел кусок засоленного мяса от второго нилляха и спать лег. А жена его, красивая баба, говорит остальным: «Я, говорит, вас спасу, но за это вы мужа моего должны убить. А то он, людоед, сестер моих съел, теперь меня съесть хочет». Ну, они согласились. Ночью она их развязала, дала одному топор, второму пилу, а третьему нож. Говорит: «Топором вы ему голову отрубите, а потом пилой распилите и ножом на мелкие куски разрежьте. А то он ожить может». Ну, они так и сделали. Подкрались к нему. А он храпит, сытый, пьяный. Первый ему голову отрубил, второй распилил на большие куски, а третий — ножом на мелкие-мелкие кусочки порезал. Тут баба эта пришла, собрала все эти куски, да по всему острову разбросала. А потом говорит: «Это, говорит, я туман наколдовала, чтобы ваш баркас сюда ветром вынесло. Чтоб моего мужа-людоеда вы убили, а меня сделали богатой и свободной. Теперь идите в дом, я вас накормлю, напою, поспите, оглохнете. Утром туман уйдет, и вы домой уплывете» Ну, они поели, попили,,.

На этом месте увлекательного рассказа Сережа приоткрыл один глаз и выразительным кивком указал на бутылку. Рабинович-второй быстро налил примерно треть стакана. Сережа быстро опрокинул стакан, крякнул, снова закрыл глаза и продолжил сдавленным голосом, но все так же, нараспев.

— Они легли спать в одной комнате, а баба эта в другой. А она красивая была, баба эта. Вот первому нилляху очень ее захотелось ночью. Он и пошел, а два других лежат, слушают. Слышат — товарищ их вроде как лег к ней. Слышат засадил ей. Вдруг как закричит! Громко так, они даже испугались, лежат ни живые ни мертвые. И стихло все. Тогда второй к ней пошел. И опять — сперва слышно, вроде как он ей засадил, она вроде как застонала, — ну, как бабы стонут. А только потом и он как закричит, будто перед смертью! Ну, тут один этот, который остался, лежит ни жив ни мертв. Но вот ведь какая баба-то была: ему хоть и страшно было, а тоже — очень сильно захотелось. Но только он похитрее был, смекнул кое-чего. Взял черенок от лопаты, пошел. И прежде взял да и сунул ей туда, между ног, черенок. Слышит, а там вдруг такой звук, хруст, будто кто-то этот черенок толстый перекусил! А она и говорит ему: «Все, теперь можешь не бояться, все зубы, что у меня там были, поломались, давай». Ну вот. Так вот он ночь с ней проспал и жив остался. Утром она ему говорит: «Муж мой был не только людоед, но еще и колдун. Заколдовал он, что у меня там зубы выросли. Как кто чужой на меня залезет, так непременно и помирает. А ты сообразил правильно, теперь этого не будет». Ну вот. Она ему помогла мертвых охотников в баркас перенести, подарила одежду мужи своего людоеда, хорошую одежду, богатую. А после наколдовала ему по путный ветер. Он домой вернулся, товарищей своих похоронил, их вдов себе взял. Стало у него пять жен. И все ему детей после нарожали, много. Вот, — Сережа замолчал.

— Страсти какие... — пробормотал Саня Рабинович. — Ну и кошмар, хорошенькие сказки у вашего народа.

Сережа важно кивнул. Сеня сказал в диктофон:

— Мы слышали нилляхскую или оллоувэйскую сказку о женщине, во влагалище которой росли зубы, — продиктовал Сеня.— Записана со слов охотника нилляха Сергея... Как твоя фамилия? — снова обратился он к нилляху.

— Рабинович, — ответил ниллях.

Саня и Сеня временно окаменели. В наступившей темноте слышен был только слабый скрип, с которым продолжали медленно вращаться катушки диктофона.

— Еще раз, — осторожно произнес Рабинович-второй. — Как, говоришь, тебя зовут?

— Рабинович, — снова ответил ниллях. — Сергей Рабинович.

И гость-браконьер, ничуть не смущенный их реакцией или просто не заметивший ее, приветственно поднял стакан, неторопливо осушил его, занюхал поджаристой корочкой городской булочки, некогда именовавшейся французской.

— Документы на стол! — рявкнул этнограф, и палец его с силой уперся в столешницу, указывая место, куда именно должен положить документы браконьер. И документ — паспорт в потрескавшейся пластиковой обложке, с большим гербом СССР — покорно лег именно туда.

— Рабинович, — растерянно прочитал Рабинович-второй. — Ниллях. — Он протянул паспорт Рабиновичу-первому. И тот прочитал в соответствующих графах именно то, что сказал браконьер, которого отныне мы будем называть Рабинович-третий.

Рабинович-первый и Рабинович-второй внимательно осмотрели Рабиновича-третьего: может, они чего-то не заметили? Пропустили какие-то черточки, действительно указывающие на еврейское происхождение их гостя? Но нет — он выглядел именно так, как должен был выглядеть представитель народа нилляхов, ранее называвшихся оллоувэями. И наряд его был именно нарядом нилляха-рыболова. Или охотника.

— Мы же не так много выпили. Правда? — растерянно произнес Рабинович-второй, обращаясь к Рабиновичу-первому.

— Правда, — подтвердил тот.

— Вот. Мы же знаем, как выглядит настоящий Рабинович. Правда?

— Правда. Как я, — сказал Рабинович-первый.

— Или как я, — Рабинович-второй повернулся к браконьеру. — Но так, как ты, Рабинович выглядеть не может! Понимаешь? Не мо-жет! Как, скажи на милость, как ты, потомственный северный охотник и рыболов, представитель славного нилляхского народа, мог получить такую, мягко говоря, нетипичную фамилию? От кого?

— От отца, — ответил Рабинович-третий, недоуменно глядя на спрашивающего.

— Допустим, — Рабинович-второй кивнул. — Хорошо. А отец?

— От деда, однако, — ответил Рабинович-третий, удивляясь еще больше. — От деда, от кого же еще?

— Понятно, — вздохнул Рабинович-второй. — А дед, понятное дело, от прадеда, так?

— Ну. — Лицо браконьера выражало уже крайнюю степень удивления глупыми вопросами своих новых вполне симпатичных, но, видимо, мало что знавших знакомых.

— А прадед, — обреченно сказал Рабинович-второй. — а прадед, что еще понятнее, от прапрадеда.

— Нет, — Рабинович-третий отрицательно покачал головой. — У прапрадеда не было фамилии. Прапрадеда Наташа звали. Еще прозвище у него тоже было. Но прозвище не помню.

— Подожди, — пробормотал Рабинович-второй, окончательно обалдев. — Подожди, друг Рабинович, не все сразу. Я и так плохо соображаю. Про прапрадеда Наташу потом. Ты вот лучше объясни, от кого получил фамилию твой прадед?

— А-а... Ну, как все. От комиссии получил.

Далее я возьму на себя смелость кратко пересказать историю, которую после всех недоразумений и недомолвок неторопливо поведал ниллях Рабинович своим новым знакомым.

А дело было так. В 1926 году, во время всесоюзной переписи населения, приехавшие в здешние края энтузиасты-переписчики столкнулись с неожиданной проблемой. Выяснилось, что у здешних жителей — нилляхов, которые оллоуэи, онкилонов, которые анкилоны, и прочих представителей малых народов, спокон веку обитавших здесь, в Энске и окрестностях, — нет фамилий! Есть прозвища. Есть даже имена — вполне себе христианские, православные. Правда, носили их своеобразно — мужчин иной раз звали Анна или Ольга, или вот, как прапрадеда нашего браконьера, — Наташа, а женщин — напротив, Михаил, Иван или Владимир. Ну, это еще нестрашно.

Но вот как быть с фамилиями? Которых нет и отродясь не было?

— Непорядок! — сказали товарищи из центра. — Будем офамиливать.

Легко сказать — офамиливать. Но как, по какому принципу, откуда брать эти самые фамилии?

— Обратимся к молодежи! — решила специально созданная комиссия, по фамилии председателя товарища Якова Санникова так и названная «комиссией Санникова». — Товарищи комсомольцы, какие будут предложения?

Предложений было несколько. От попытки разработать фамилии на основе местных наречий и с учетом обычаев до изобретения чего-то совершенно нового, отражающего революционные перемены. К представителям самого местного населения почему-то обращаться не стали. И на беду нилляхов и онкилонов победила точка зрения, близкая к последней. Комиссия Санникова решила, что фамилии коренных жителей Приамурья действительно должны отражать революционные перемены. Но зачем же придумывать совершенно уж фантастические словосочетания? Коль скоро основным завоеванием революции стало всеобщее равенство, оно и должно отражаться в офамиливании народов, некогда пребывавших в угнетенном состоянии.

Кто же будет спорить с таким утверждением? Разве что закоренелый контрреволюционер.

— Вот, — сказала комиссия Санникова. — Значит, нужно взять основные народы, населяющие Советскую Россию, составить пропорцию — какой из них какой процент от общей численности народонаселения составляет, соответствующим образом разделить наших товарищей нилляхов (они же оллоувэи), а также онкилонов, если таковые еще имеются в этих краях, и дать им фамилии, наиболее распространенные среди других национальностей. В той же, так сказать, пропорции. И будут наши товарищи нилляхи, а также онкилоны чувствовать себя не изолированными и отсталыми, а равноправной частью всей великой семьи братских народов.

Титаническая эта работа была выполнена в кратчайшие сроки. И таежные охотники и рыболовы стали Пугачевыми, Овсеенко, Павлиашвили и, разумеется, Рабиновичами. Что они сами думали по поводу нововведений, неизвестно. Поскольку никто у них не спрашивал.

Когда Рабинович-третий закончил свой рассказ, стояла уже глубокая ночь. Поэтому, выпив на посошок, браконьер с нетипичной фамилией откланялся, а его командированные однофамильцы еще какое-то время философствовали на тему влияния революций на судьбы отдельных граждан и целых народов.

Судьба еще раз свела их с однофамильцем Сережей через два дня. В очередной холодный вечер, выйдя из гостиницы, чтобы купить что-нибудь на ужин, Саня и Сеня обнаружили прямо перед выходом из «Энки-реки» драку. Три местных жителя азартно били четвертого.

В четвертом наши герои опознали своего знакомца и без раздумий бросились к нему на выручку. Ясно же, что, распив с человеком бутылку, любой советский человек уже считал себя вроде как ответственным за него. Перефразируя Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за тех, с кем надрались».

Нападавшие отдали свою жертву неохотно. Сережа тотчас укрылся за спинами спасителей.

— Ну? — грозно спросил у обидчиков Рабинович-первый. — В чем дело? Чего вы не поделили?

И получил ответ, заставивший и его, и Рабиновича-второго впервые усомниться в школьной истине, что, мол, бытие определяет сознание. Оказалось, что сознание может определяться и чем-то совсем-совсем нематериальным.

Местные браконьеры давным-давно, лет примерно сорок тому назад, поделили Энск дальневосточный на зоны влияния. Чтобы не мешать друг другу торговать красной икрой и рыбой, добытой в обход рыбнадзора и прочих государственных организаций. Просто как ильф-петровские дети лейтенанта Шмидта когда-то приняли конвенцию, поделившую весь СССР на соответствующие регионы, так и энские рыбаки и охотники разделили райцентр на торговые зоны. И там, где торговал икрой Пугачев или тем более Туташхиа, ни Кармалюк, ни, разумеется, Юлаев не казали носа.

И только потомственный браконьер Рабинович категорически отказался признать общее решение. Он не только уклонился от обсуждения положений конвенции, но уже на следующий день нарушил ее как минимум трижды. Тогда же он был пойман и в первый раз избит.

В первый — но не в последний. Он принципиально действовал на чужой территории, сбивая цены, перехватывая покупателей, опережая обладателей законных браконьерских прав. Его часто ловили и часто били. Иногда до крови. Один раз даже до сотрясения мозга.

Не помогало.

Рабинович-первый и Рабинович-второй не допустили продолжения справедливой расправы. Они проводили Рабиновича-третьего до самого дома, чтобы ничего с ним уже не случилось.

Обратно шли молча. Только в гостиничном номере Рабинович-первый сказал Рабиновичу-второму:

— Представляешь, какой удивительной силой обладает наша фамилия?

Рабиновичи легли спать, не прерывая более глубокой задумчивости, в которую погрузила их обоих неожиданная встреча в городе на краю Советской страны.

...В ту ночь Сане Рабиновичу снилось всякое.

Снилась ему Vagina dentata^{1} из страшной оллоувэйской сказки, снилась Земля Санникова, куда родственникb оллоувэев — онкилоны — отгоняли стада рыжих мамонтов.

Снилась ему, конечно, и комиссия Санникова, рассматривавшая жалобу на нилляха Павлиашвили, поданную нилляхом Петросяном.

Снился ему, наконец, продавец-философ, споривший с Иммануилом Кантом, причем Кант походил на Ленина, но с шевелюрой, а продавец был в гусарском мундире и кивере. Они смотрели друг на друга и строго по очереди произносили одно и только одно слово: «Пролегомены».

И конечно, снилась ему огромная цистерна с надписью: «Икра Красная», — на которой сверху сидел ниллях-оллоувэй Рабинович. Ниллях Рабинович черпал из цистерны алюминиевым ковшом красную икру и расплескивал эту икру вокруг цистерны широкими жестами сеятеля. Сопровождал он свои действия заунывным горловым пением, в котором чуткое ухо спящего Сани Рабиновича угадывало аранжированную на таежный манер «Хаву Нагилу».

Утром Саня проснулся с тяжелой головой, но и с желанием все-таки решить дела и улететь домой до наступления Нового года.

Какие дела?

Но разве читатель забыл цель, с которой Александр Рабинович прибыл в Энск? А вот сам он не забыл, что прилетел за скеннером — чудо-прибором для радиоизотопной диагностики. За тем самым чудо-прибором, созданным умельцами Венгерской Народной Республики, который бюрократы из главка отправили не в Энск южный, а в Энск дальневосточный, в Энск-на-Энке, за тридевять национальных краев, в тридесятую автономную область.

А ведь именно за скеннером приехал Саня конечно же, а вовсе не для знакомства с особенностями местной новейшей истории, не за красной игрой и не во имя дружбы с Рабиновичем-оллоувэем. Хотя дружба эта как раз стала пока что самым запоминающимся событием командировки.

И потому, несмотря на тяжесть в голове и правом подреберье, с утра пораньше Саня Рабинович отправился в порт.

В медицинский центр.

Дабы восстановить справедливость, вопиющим образом нарушенную головотяпами из главка.

Как именно он это сделает, Саня Рабинович понятия не имел. Как всякая творческая натура (а он был именно творческой натурой, хотя вряд ли сам отдавал себе в этом отчет), Саня рассчитывал на вдохновение, которое посетит его в нужный момент. Главное — понять, что нужный момент как раз наступает. И тут дать волю вдохновению.

Зыбкая надежда, прямо скажем. Но если другой нет, приходится за нее держаться. Так что Рабинович ехал в полупустом автобусе, в воздухе которого на этот раз превалировал сильнейший запах бензина. Что, в сущности, способствовало хорошему само-чувствию — это хоть ненамного, но лучше, чем рыбный аромат, который встретил его в таком же автобусе вчера.

Уже знакомая ему секретарша-заочница встретила Саню улыбкой и любезно сообщила, что замначальника медицинского управления Энского пароходства на месте.

Замначальника звали Давид Туташхиа. Внешне он казался братом-близнецом браконьера Рабиновича, только вместо национально расшитой бисером куртки-малицы (или кухлянки, Саня не помнил, как именно называется этот наряд) он был одет в строгий темно-серый костюм, белую рубашку и черный галстук. Возможно, на ногах он все-таки носил расшитые бисером валенки или унты, но Саня постеснялся заглянуть под стол, чтобы проверить это.

Строго посмотрев на Саню сквозь роговые очки с толстыми стеклами, замначальника Туташхиа спросил густым басом:

— Чем могу служить?

Для начала Саня широко улыбнулся и поставил на стол «Мускатель» и «Монтилью»:

— Подарок из южных краев, коллегам к новогоднему столу.

— О! — сказал Туташхиа, словно он был не нилляхом, а британским джентльменом. И после приличествующей паузы повторил вопрос: — Так чем могу? — при этом бас у него неожиданно обрел мягкие, почти интимные обертоны.

— Тут такое дело... — Саня зачем-то оглянулся на входную дверь, понизил голос и сказал почти шепотом: — К вам недавно прибыл скеннер. — При этом он сам не понял, а на фига, собственно, надо было шептаться о вполне в общем-то официальном деле. Видимо, причина крылась в интонациях Туташхиа.

— Скеннер? — задумчиво переспросил замначальника медицинского управления. — Скеннер. Да. Скеннер к нам недавно прибыл. И что?

— Понимаете, — проникновенно произнес Рабинович, — это ошибка.

— В каком смысле? — Узкие угольно-черные глаза Туташхиа превратились в две черточки — будто два тирс. — Что значит — ошибка?

— В том смысле, что к вам его отправили по ошибке, — пояснил Рабинович еще более проникновенным шепотом (вот черт, никак не повышался голос, хоть ты что!). — Скеннер прибыл не туда. Его должны были направить к нам. Согласно разнарядке. Но перепугали два Энска, наш Энск и ваш Энск. — Тут ему наконец удалось откашляться и заговорить нормальным голосом. И я, — сказал он во весь голос, — прибыл, чтобы с вашей помощью исправить ошибку!

Замначальника управления откинулся в кресле и уставился на Саню широко, насколько это было возможно, раскрытыми глазами. По его лицу видно было, что он изо всех сил пытается понять, о чем толкует гость. И ведь приятный гость, с двумя коллекционными бутылками, не просто так! И очень хочется помочь ему, этому гостю, но понять его трудно.

Товарищ Туташхиа достал из ящика стола пачку «Опала» и зажигалку. Протянул гостю. Саня поблагодарил и отказался. Хозяин кабинета закурил и осторожно спросил:

— Уверены?

— Уверен, — твердо ответил Саня. Взгляд его упал на календарь, и он вдруг подумал, что, может быть, еще и успеет вернуться к Новому году. Эта мысль его конечно же приободрила, и он повторил: — Уверен. Послушайте: он нам очень нужен. Мы его ждали не один год.

— Нам он тоже нужен... — Замначальника раздавил сигарету в пепельнице, взял в руки телефонную трубку, помедлил. Пожал плечами, словно советуясь с кем-то невидимым. Вздохнул и, набрав номер, сказал в нее: — Скеннер? Зайди, тут разобраться надо по одному вопросу.

И вот тут Саня слегка обалдел. Он был уверен, что, во-первых, к скеннеру по телефону не обращаются, а во-вторых, что скеннеры сами не ходят.

Он приоткрыл было рот, чтобы уточнить у хозяина кабинета, что тот имел в виду. Но не успел.

В кабинет вошел молодой человек лет двадцати — двадцати пяти, в медицинском халате. Был он высоченного роста, на полголовы выше нашего героя, с ослепительно белыми, даже какими-то серебристыми волосами, распадавшимися непослушной копной. Узкое лицо его украшали такие же ослепительно белые бородка-эспаньолка и усы. При этом молодой человек отличался невероятной худобой. Так мог выглядеть Дон Кихот, окажись он альбиносом. Куцый белый халат, видимо, шился на подростка-практиканта, поэтому рукава доходили до локтей, а полы заканчивались выше карманов индийских нежно-голубых джинсов. Джинсы, в свою очередь, тоже заканчивались выше щиколотки, выставляя на всеобщее обозрение толстые вязаные носки и почему-то тапочки.

— Вызывали? — с тревогой в голосе спросил Дон Кихот Энский.

— Да вот, Скеннер, по твою душу приехали, с югов. Знакомься.

Молодой человек в халате повернулся к Сане, окинул его внимательным взглядом, после чего улыбнулся и протянул руку:

— Очень приятно, — сказал он. — Скеннер. Фридрих Людвигович.

Саня осторожно пожал руку Фридриха Людвиговича. .. э-э-э... Скеннера и тут же руку свою отдернул. Не то чтобы он опасался внезапного превращения молодого специалиста в машину, но — мало ли... Как говорится, береженого Бог бережет. Да.

— Рабинович, — представился он. — Александр Моисеевич. Очень приятно, товарищ Скеннер...

Повисла неловкая пауза. Рабинович вдруг понял, что чувствует себя примерно так же, как чувствовал себя несчастный политотдельский генерал в окружении пьяных сионистов — в тот момент, когда где-то несчастные мирные египтяне отбивались от израильских агрессоров.

Паузу прервал Туташхиа.

— Вот, Фридрих, говорят, тебя прислали к нам по ошибке. А на самом деле должен был ты распределяться вот к ним, на юг, — сказал он, кивком указывая на Рабиновича. — Хочешь на юг?

Саня замер. Мысленно он взмолился Богу, в которого не верил вот ни на столечко, чтобы Скеннер ответил: «Не хочу!» Но понимал он, что даже окажись Бог, в которого он не верил, существующим, чуда такого Он все равно не смог бы совершить: кто же откажется сменить суровый Дальний Восток на курортные субтропики? А как он после этого будет объясняться с начальством в обоих Энсках, Рабинович себе просто не представлял.

И тут Скеннер вдруг сказал:

— С какой стати?!

Саня с радостным изумлением понял, что чудо произошло — вне зависимости от веры. А Фридрих Людвигович Скеннер меж тем продолжал, возмущенно взмахивая руками:

— Я лично просил направить меня на Дальний Восток, вы же знаете, Давид Иваныч! Я хотел работать дома, на родине! У нас не хватает специалистов моего профиля! Вы же знаете, Давид Иваныч!

— Я-то знаю, — невозмутимо ответил Туташхиа. — А вот товарищи на югах не знают, видимо.

— Да я своими глазами читал резолюцию замминистра на своем заявлении! — вскричал Скеннер. — Он написал: «Просьбу выпускника Скеннера Ф.Л. удовлетворить!»

От каждого возмущенного возгласа Скеннсра Рабинович улыбался все шире и шире (а на сторонний взгляд — все глупее и глупее, что читалось по лицу тов. Туташхиа). Душа его становилась легкой до необыкновенности.

Воспользовавшись тем, что Скеннер набрал воздуха для очередной порции возмущенного крика, он воскликнул:

— Наши ошиблись! Я так и знал! Ошиблись наши! Ошиблись! Я чувствовал! Я догадывался! Путаница тут случилась! Не там, а тут! И там! И тут! Напутали!.. — и, не дожидаясь реакции Скеннера и Туташхиа, Рабинович выскочил из кабинета. Не переставая улыбаться, он пронесся мимо ошеломленной заочницы, едва не сбил с ног степенно шагавших по длинному коридору врачей, споткнулся об инвалидное кресло— и наконец-то оказался на улице. Теперь ароматы рыбы и машинного масла показались ему божественным благоуханием, небесной амброзией, ибо сам он пребывал в раю...

Скеннер и Туташхиа оторопело посмотрели ему вслед, потом так же оторопело друг на друга. Туташхиа пожал плечами.

— Псих, должно быть, — сказал он. И, взглянув на стоявшие на столе «Мускатель красный Белого озера» и «Монтилью белую Черной скалы», добавил: — Но безобидный... Ладно, иди, работай, Фридрих Энгельс.

— Давид Иваныч, ну я же просил... — взвился Фридрих Скеннер.

— Не буду, иди. Хотя — что тут плохого? Энгельс был приличным человеком. С бородой. Ладно-ладно, иди, — Туташхиа махнул ему рукой, и Скеннер ушел, что-то недовольно бурча. О странном госте они оба через минуту забыли и больше уже никогда не вспоминали.

Между тем гость, то есть Александр наш Моисеевич Рабинович, сердечно попрощавшись с соседом и однофамильцем Рабиновичем-вторым и попросив его, в случае встречи, непременно передать привет Рабиновичу-третьему, только что не вприпрыжку пустился в аэропорт. И — надо же такому случиться! — никаких приключений, никаких неожиданностей, никаких нелетных погод и задержек рейсов по техническим причинам! Ничего такого! Добрые чудеса начались категорическим нежеланием Фридриха Скеннера перебираться из Энска в Энск. И не закончились на этом, нет. Ослепительно белая, белоснежная полоса жизни нашего героя уже через трое суток вернула его в родной Энск, под южное, хотя и зимнее небо.

А еще через два дня, 29 декабря 1979 года, пришел Саня Рабинович в родной медицинский центр, чтобы отчитаться по командировке.

Войдя в технический отдел, он направился прямо в кабинет к Валентине Викторовне. При виде Рабиновича Валентина радостно взвизгнула, вылетела к нему навстречу и сжала в объятиях так сильно, что Саня едва не потерял сознание.

— Ну, ты даешь! — восторженно вскричала заведующая. — Ну, ты молодец!

Такой встречи Рабинович не ожидал.

— Не зря я тебя посылала! — радостно сказала Валентина и звучно расцеловала его в обе щеки.

— Не зря... — деревянным голосом согласился Саня и, нащупав стул, осторожно сел.

Меж тем начальство, все в том же радостном возбуждении, металось по кабинету.

— Я знала: кто-кто, а ты сделаешь! — говорило оно (она), потирая руки. — Я говорила: кто-кто, а уж Рабинович не вернется с пустыми руками, кто-кто, а уж Рабинович выбьет у них наш скеннер! Ладно! — Валентина махнула пухлой белой рукой. — Потом расскажешь, как ты добился. Идем, полюбуешься. Его как раз распаковали. Ты же его распакованным тоже не видел?

Рабинович что-то промычал, и раскрасневшаяся Валентина Викторовна, подхватив его под руку, повлекла по коридору — в недавно законченную пристройку. Тут, распахнув перед Рабиновичем дверь, словно директор загса перед молодоженами, Валентина втолкнула Саню в новое помещение.

Глазам Рабиновича предстал агрегат, сверкавший хромом и никелем, с панелями цвета заварного (любимого!) крема. С агрегатом возились техники и врачи-диагносты, агрегат еле слышно жужжал. На мгновение ему показалось, что он присутствует при каком-то ритуале поклонения неизвестному божеству — такой благоговейный восторг читался на их лицах. И такой же благоговейный восторг написан был на круглом, порозовевшем от волнения лице Валентины Викторовны Горленко, его начальницы.

Подойдя на негнущихся ногах к агрегату, Рабинович прочитал на привинченной к божеству сбоку черной ромбовидной табличке: «Scanner RID-531/1975. Made in Hungary». Выпрямившись, он снова посмотрел на Валентину и развел руками: мол, ну да, прибыл. Что такого? Я же ездил. Не кто-нибудь.

И Валентина кивнула. И величественно сказала ему:

— Три отгула у тебя. Можешь отдыхать.

С чем Рабинович и ушел.

Конечно же он не стал и позже рассказывать Валентине Горленко, да и другим своим сослуживцам, что на самом деле никакой заслуги его в получении иностранного чудо-прибора нет. Что на самом деле главк вовсе не перепутал Энск с Энском. Что в действительности в Энск дальневосточный уехал по распределению Скеннер Фридрих Леопольдович (кстати, уроженец того самого дальневосточного Энска-на-Энке), а в Энск родимый, в Энск южный отправлен был скеннер «RID-531/1975», собранный умельцами братского венгерского Кечкемета.

В самом деле, ну кто бы поверил ему, что такие невероятные вещи случаются, пусть даже под Новый год? Кто бы поверил, что выпускника столичного вуза распределили туда, куда он просил, а дефицитный прибор отправили тем, кто в нем нуждался, без каких бы то ни было дополнительных усилий? Никто не поверил бы. И даже наоборот: решили бы, что у А.М. Рабиновича есть какая-то Страшная Тайна, которой он не хочет делиться с сослуживцами. Кто знает, как в результате изменилось бы к нему отношение на работе в этом случае?

Поэтому не стал Саня рассказывать подлинную историю своего предновогоднего путешествия из Энска в Энск. А рассказал, что выбил заблудившийся прибор у энских дальневосточников с трудом, что главными аргументами стали «Мускатель» и «Монтилья», что уже в аэропорту замначальника медицинского управления Энского пароходства упал перед ним на колени и, цепляясь за полы куртки Рабиновича, умолял вернуть все в прежнее состояние, но у Сани хватило силы воли не поддаться ни мольбам, ни даже взятке в виде бочонка с красной икрой...

Собственно, всю эту эпопею Александр Моисеевич Рабинович рассказал только мне, причем не сразу, тогда же, а лет через десять или даже пятнадцать после случившегося. И я, признаться, тоже ему не поверил. Потому что так же, как его сослуживцы, я твердо знал: нет Рабиновича без какой-то Великой Тайны.

Тем не менее я решил обо всем этом рассказать именно так, как рассказывал он. Потому что считаю необходимым руководствоваться принципом великого греческого историка Геродота. А он однажды написал: «Я обязан передавать все, что слышал. Но верить этому не обязан».