Измена. Хроники предательства

3 РАССКАЗ ДНК не лечит сердце

Если бы я знала, что самое страшное предательство — не в измене, а в сомнении в любимом человеке, я бы, может быть, хоть как-то подготовилась.

Но кто вообще может быть готов к такому?!

Что твой любимый человек однажды посмотрит на тебя как на чужую.

С отпечатком презрения и брезгливости на лице.

Мы жили вместе третий год. В квартире, где даже ложки были подобраны под цвет подушек, а на стене висели наши общие фотографии с путешествий — счастье, запечатленное на матовой бумаге. Мы даже уже планировали свадьбу. Имена детей обсуждали в шутку, но всё чаще — всерьёз. Я знала, что он именно тот, с кем можно и в горе, и в радость, и в бессонные ночи с температурой и жутким кашлем, и в воскресные завтраки в прикольных пижамах с хвостами динозавров.

А потом пришло утро, изменившее всю мою жизнь.

Две полоски.

Не мираж. Настоящие. Не подрисованные!

Я долго сидела в ванной, прижав тест к груди — как что-то священное и несбыточное для меня. Чудо, одним словом.

А потом — медленно вышла на кухню. Босиком. С влажными от слёз счастья глазами.

Илья наливал кофе в этот момент. Обернулся, услышав мои тихие шаги, и… его улыбка тут же исчезла, когда он увидел моё зареванное лицо.

— Что случилось?

— Илья... — выдох. — Я беременна.

Долгие секунды молчания. Пауза. Задержка дыхания.

— Что? — тихо и… безрадостно?..

— У нас будет ребёнок, Илья.

Он опустил взгляд в пол и поджал губы.

Как будто из моего рта вырвалось нечто запретное, то, чего он никак не ждал и не хотел слышать.

Как будто я сказала «я умираю», а не «я беременна».

— Это... ты уверена? — переспросил он.

— Да. Несколько тестов. И врач тоже вчера подтвердил. Это... это чудо, Илья. Ведь мне говорили, что шансов почти нет.

«Их мало. Ты — моё чудо», — хотелось буквально кричать на весь мир, который говорил мне большое «нет».

Именно в эту секунду — с моей надеждой, со светом в глазах — он как будто сломался.

Из моего Ильи вылезла сущность, с которой я не была знакома.

— Подожди. Ты же... ты говорила, что не можешь. Что шансов мало. Почти наверняка. Как это тогда вообще возможно?! — голос обострился, стал чужим, грубым. Илья чуть ли не кричал на меня. Как будто я его в чём-то предала, обманула ожидания.

— Я не знаю, — честно. — Но это наш ребёнок. Илья, я же не…

— От кого этот ребёнок? — перебил он грубо.

В прорубь головой опустил — и топит, смотря, как я задыхаюсь.

Спокойно. Без эмоций. Выражение лица — гранит. Ни один мускул не дрогнул.

— Только честно, Надя. Не ври мне перед свадьбой.

Я отшатнулась, как от пощёчины.

Слова застряли в горле. Пульс в висках барабанил набатом.

А в груди кольнуло так больно, аж дыхание перехватило.

— Ты серьёзно?.. Ты правда так обо мне думаешь?!

Илья молчал. Глядя сквозь меня, как будто перед ним — не его любимая женщина, а женщина с низкой социальной ответственностью, которая только и делает, что ноги раздвигает.

— Спасибо, — прошептала я. — Просто… спасибо.

Илья прошёл в коридор и взял куртку.

Ни объятий, ни попытки разъяснить ситуацию, ни попытки поверить в маленькое, почти невероятное чудо, о котором я мечтала во снах.

Он просто ушёл, хлопнув дверью.

И это был не просто звук.

Это был конец наших с ним отношений.

Жизнь после нашего расставания прямо перед счастливым событием не разрушилась. Просто изменилась. Я некоторое время слышала от его родственников и друзей, какая я «шалава» и «лгунья». Но мне уже было всё равно. Они для меня — как погода в конце августа: когда еще кажется, что лето, но внутри уже тянет холодом.

Я осталась одна.

Не сразу, конечно. Сначала были звонки подруг — сочувственные, но постепенно их становилось всё меньше. Не потому, что они плохие — просто у всех свои заботы. А у меня — теперь целый новый мир внутри.

Я оставила ребёнка. От чуда не отказываются. Тем более когда знаешь, что это — невероятное везение, посланное свыше, вымоленное сквозь слёзы. А Илья… пусть живёт своей жизнью. Я благодарна ему лишь за то, что стал каким-никаким участником этих событий.

Позже мне всё же пришлось съехать в более скромное место, чем то, где мы раньше жили вдвоем с Ильей. Аренду такой квартиры я бы одна не потянула. Комнату сняла у пожилой женщины на окраине. Дешёвую, со скрипучим старым окрашенным полом коричневого цвета, пыльными занавесками и запахом старости.

Из «совместной квартиры» и счастливых «мы» не осталось ничего. Только фото на жёстком диске. И несколько вещей в коробке, которые я отказалась выкидывать — еще не время. Ещё слишком больно даже открывать её и видеть его лицо в белой рамке. А ребёнку я всё же когда-то покажу, как выглядит его папа. Как бы мне ни было плохо от мысли, что Илья мне не поверил и ушел — он всё равно отец.

Работала я на удалёнке. С фрилансами помогла старая знакомая — спасение. Денег было впритык, но на витамины и УЗИ хватало. Очереди в поликлинике, тёплые куртки по скидке, сон по три часа — всё без него. Без какой-либо помощи. Родители у меня старенькие — я поздний ребёнок. И просить у них денег или ещё чего… Позор!

Он не появлялся. Иногда присылал сообщения:

«Ты уверена, что это моё?»

«Я просто хочу знать правду. Пойми меня. Не злись.»

«Просто ответь. Один раз.»

Но я не отвечала. Не могла. Потому что, если начну — или закричит, или простит. Или я сорвусь и прощу. Но хочу ли я таких отношений, где есть место предательству? Нет. А ни то, ни другое не казалось правильным.

Я не злилась. Уже нет. Только мороз в душе. И усталость. И… пустота. Порой мне казалось, что я умерла в тот вечер, когда он ушёл из моей жизни, хлопнув дверью.

Беременность давалась непросто. Тошнота, головокружения, бессонные ночи. И никто не гладил по спине, не стоял с подносом с наваристым куриным супом, не шептал «всё будет хорошо».

Я справлялась. Одна. Потому что теперь я — не только Надя. Я — мама. Не будущая, а уже.

Роды пришли внезапно, ночью. Такси. Холодные руки. Крик в родзале.

А потом — он. Маленький комочек, родинка у плеча, крошечный кулачок. И глаза. Его глаза. Ильи.

Я не плакала. Не смеялась. Я просто держала сына на груди и молчала. Как будто всё внутри — затихло. Как будто это и была точка отсчёта новой жизни. Без иллюзий. Без мечты из сахарной ваты.

— Мой сын. Только мой, — одними губами прошептала я.

Я дала сыну имя, которое придумала ещё в первые месяцы зарождения жизни — Матвей. Он не знал, кто такой Илья, и не знал, что мама по ночам смотрела в потолок и шептала:

«Я не злюсь. Я просто больше ничего не чувствую к нему. Илья — прошлое.»

Месяцы шли.

Я вставала по ночам, кормила, укачивала, меняла подгузники, стирала, носила сына на руках, когда у него резались первые зубки. Иногда, в моменты тишины, смотрела на его лицо и замирала. Тот же изгиб губ. Те же брови. И те же, до страха в душе знакомые глаза.

И всё же — он был моим счастьем. Даже если рожден был из боли. Я почти отпустила. Почти.

Илья появился внезапно. Как гром среди ясного неба. Стоя в дверях с неловкой улыбкой и неуместно праздничным букетом белых лилий. Слишком чисто и слишком поздно для любых извинений.

— Привет, — произнес он с натянутой хрипотцой.

Я не открыла дверь шире. Просто стояла в проёме, заслоняя проход в квартиру.

— Я... сделал ДНК. Он мой, — выдохнул Илья. — Я идиот. Прости. Я всё понял. Хочу всё вернуть. Хочу быть с вами, Надь...

«Так вот почему ко мне заходила месяц назад его мать?! Я была в такой суматохе, что даже не подумала, что она может взять волосок с расчески или что-то ещё. Или просто, взглянув на моего сына, понять — я не лгунья».

Глаза у него были усталые и покрыты сеткой красных сосудов. Как у человека, который наконец проснулся — но слишком поздно всё понял.

Я долго молчала. Очень.

Внутри будто щёлкал медленный метроном. Ни радости. Ни злости. Только тишина.

— Ты правда думаешь, что всё можно просто «вернуть»?

— Я был в панике… Я думал… — он запнулся, взгляд метнулся в сторону. — Мне казалось, что ты… что ты не могла…

— Да. Ты думал. Я тоже думала. Но не судьба.

Я посмотрела через плечо. Там, в комнате, тихо посапывал Матвей. Смешно прикусывал губу во сне — точь-в-точь как Илья раньше. Потом снова посмотрела на мужчину у двери.

И вдруг поняла — он мне абсолютно чужой.

— А я уже не та, — произнесла я ровно. — Не та влюблённая дурачка, что любит мужчину за красивые слова в свой адрес. Время спагетти прошло, Илья.

Он сделал шаг ближе. Протянул руку:

— Дай мне шанс всё исправить. Я готов начать сначала. Хочешь — свадьбу. Хочешь — каждый день быть рядом. Папой. Мужем.

Я качнула головой.

— Я уже научилась жить без тебя.

— Но мы же... у нас же было всё!

— И ты это выбросил на помойку. Не потому что я «изменила» тебе с воздухом. Ты не дал мне даже секунду на объяснения. С чего я должна делать поблажки?

Он снова замолчал. Сжался.

— Я виноват. Но ведь сын… он…

— Он ещё не может спрашивать, от кого он. А ты — спросил.

Я смотрела прямо. Спокойно. Без слёз. Без дрожи в голосе. Мне было плевать на него впервые. Я — просто женщина, которая выросла за год в десять раз.

— Ты не спросил, как мне было. Не поинтересовался, как я живу. Ты просто ждал результата анализа?! Как будто он важнее любви.

Он молчал. Цветы в руке начали дрожать.

— Прощаю. Но не возвращаю прошлое.

И я закрыла дверь.

Прошло два с небольшим года.

Жизнь не стала идеальной — но стала моей. Настоящей. Я открыла маленькую швейную мастерскую: начала шить уютные пижамки, мягкие комбинезоны и пледы с ушками.

Заказы идут. Отзывы тёплые.

Сын подрос — бегает, задаёт сто вопросов в минуту, называет маму «королевой супа» и каждый вечер требует сказку про трактор и дракона.

Я снова чувствовала себя красивой и нужной. Но иначе. Без старания нравиться. Просто потому, что светилась изнутри.

От счастья и наличия новых перспектив в моей жизни. От внутреннего мира. От любви к СЕБЕ в первую очередь.

В детском центре, где мы теперь часто проводили с сыном выходные, я встретила Его. Мужчина с серыми глазами и доброй, лучезарной улыбкой. Пришёл с дочкой — такой же болтушкой, как и мой Матвей.

Они ссорятся из-за машинки, потом мирятся — всё как у взрослых. Ну, почти. И взрослые тоже незаметно поглядывают друг на друга. Он не спрашивает: «От кого ребёнок?»

Он просто приносит кофе, держит двери, смеётся над моими шутками и однажды говорит:

— У нас у всех прошлое. Но ты, похоже, — моё настоящее. И, если хочешь… будущее.

Я смотрю на него. Долгим, спокойным и немного изучающим взглядом. Потом перевожу на секунду взгляд на наших детей. И улыбаюсь — как в первый раз.

— А знаешь… я готова рискнуть.