Родители переехали в двухкомнатную, к метро “Печатники”, к храму, где Владимир старостил. Андрей получил однушку у “Пионерской”, под самой крышей. В клетках вентиляции подвывали ветры, лифт полз, как агония, позволяя вспомнить остановки двадцатилетней жизни, из высокого окна загадкой было: птица шарахнулась или собака, а кухонный кран узурпировала исключительно горячая вода, и пару раз, не дойдя до ванной, этой хлористой горячкой наполнял чайник и ставил на огонь.
На процедуре квартирной размолвки отец намоленно мрачнел. Нина трещала:
— Андрюш, почему без шапки? Одень шапочку! Ты потерял? Подарить тебе шапку?
— Тепло.
— Дождичек. Радиоактивный! Одень…
— Надень.
Зажил один. С родителями порвал. Учеба на третьем курсе, повышенная стипендия, подработка на радио.
— Не надо хваталки! Голой рукой за сковороду! Перчи, промасливай, нагрей до бульканья! До слякоти! — Леопольд красными росчерками правил заготовки. — И голой рукой… Поймал неприятеля: трави, коли, жарь… Укуси селезенку!