Sebastian Fitzek
Das Kalendermadchen
Себастьян Фитцек
Календарная девушка
(2024)
Оглавление
Глава 01.
Глава 02.
Глава 03.
Глава 04.
Глава 05.
Глава 06.
Глава 07.
Глава 08.
Глава 09.
Глава 10.
Глава 11.
Глава 12.
Глава 13.
Глава 14.
Глава 15.
Глава 16.
Глава 17.
Глава 18.
Глава 19.
Глава 20.
Глава 21.
Глава 22.
Глава 23.
Глава 24.
Глава 25.
Глава 26.
Глава 27.
Глава 28.
Глава 29.
Глава 30.
Глава 31.
Глава 32.
Глава 33.
Глава 34.
Глава 35.
Глава 36.
Глава 37.
Глава 38.
Глава 39.
Глава 40.
Глава 41.
Глава 42.
Глава 43.
Глава 44.
Глава 45.
Глава 46.
Глава 47.
Глава 48.
Глава 49.
Глава 50.
Глава 51.
Глава 52.
Глава 53.
Глава 54.
Глава 55.
Глава 56.
Глава 57.
Глава 58.
Глава 59.
Глава 60.
Глава 61.
Глава 62.
Глава 63.
Глава 64.
Глава 65.
Глава 66.
Глава 67.
Глава 68.
Глава 69.
Глава 70.
Глава 71.
Глава 72.
Глава 73.
Глава 74.
Глава 75.
Глава 76.
Глава 77.
Глава 78.
Глава 79.
Глава 01.
Протокол экстренного вызова.20 декабря, 23:34, диспетчерская Хоф, Бавария.
П:Экстренная служба полиции. С кем я говорю?
А:Да, здравствуйте. Я бы хотела заказать пиццу.
П:Мэм, вы дозвонились на номер экстренной службы полиции.
А:Именно. С салями и сыром.
(Пауза.)
П:Понимаю… Вам сейчас угрожает опасность? Вам угрожают?
А:Да.
П:Вы в помещении не одна?
А:Совершенно верно.
П:Преступников несколько?
А:Нет. Только одна пицца.
П:Хорошо. Вы всё делаете правильно. Человек рядом с вами вооружён?
(Долгая пауза.)
А:Да. И, пожалуйста, XXL.
П:Вы ранены?
А:С пепперони.
П:Тяжело?
А(смех, больше похожий на судорожный всхлип): Если я не поем в ближайшее время, я умру.
П:Хорошо. Вы сильная. Вы держитесь идеально. Помощь уже выехала, она будет у вас с минуты на минуту. Мне нужен точный адрес.
А:Хм. Конечно. (Пауза. Тяжёлое дыхание.) Доставьте, пожалуйста, в Рабенхаммер, в… э-э… Таннештайг, 18.
П:Это квартира?
А:Э-э, это дом для отдыха. Дом «Лесная тропа».
П:Хорошо. Как вас зовут?
А:Валентина. Валентина Рогалль. Но на звонке, конечно, никакого имени нет. Что…?
(Шорох; трубку, похоже, прикрывают ладонью.)
А(кому-то третьему в комнате): Да. Скажу.
(Снова в трубку. Растерянно, дрожащим голосом.) Слышите? Пусть они оставят еду у двери. Наличные будут под ковриком.
П:Где именно вы находитесь в доме? На первом этаже?
А:Нет.
П:Значит, на втором?
А:Именно. (Пауза, шорох.) Сколько это займёт?
П:Помощь будет у вас через несколько минут. Сейчас, пожалуйста, скажите: «Без проблем, я подожду на линии, пока вы не свяжетесь с вашим курьером».
А:Без проблем, я подожду на линии, пока вы не свяжетесь с вашим курьером. Момент, подождите. Мне ещё велели сказать…
(Долгая пауза. Шорох. Неразборчивое бормотание на фоне. Сдавленное, подавленное всхлипывание.)
А:Нет, нет, я этого не скажу.
П:Алло? Алло? Вы меня слышите?
(Громкий, мучительный женский крик.)
Связь обрывается.
Конец записи: 23:37.
Глава 02.
Рабенхаммер, Таннештайг 18. 23:51.
Роман Штрахниц.
Сквозь наполовину опущенную римскую штору маленький домик под шиферной крышей взирал на полицай-мастера Штрахница словно прищуренный, подмигивающий глаз циклопа.
Ночь выдалась ледяной и звёздной. Ни единого облачка. Ничто не приглушало сияния полной луны, которая, работая безжалостным прожектором, заливала сцену странным, почти сюрреалистичным сумеречным светом.
Снегопад последних дней лишь дразнил: вчера утром он ненадолго затих, чтобы к вечеру ударить с новой силой. О бесшумном приближении не могло быть и речи. Ботинки Штрахница и идущей следом напарницы хрустели с каждым шагом, пока они преодолевали последние метры тупиковой улицы. К счастью, кто-то догадался посыпать подъём щебнем, иначе дорога превратилась бы в каток. И всё же Штрахниц ступал осторожно. Он снова пил «неправильно»: слишком много спиртного, слишком мало воды. Последствия бурных часов всё ещё отдавались ломотой в костях, и путь к дому «Лесная тропа» — так именовалась эта лачуга на сайтах аренды — с каждым метром казался не короче, а бесконечнее.
— С виду тихо, — бросил он через плечо молодой коллеге, прибывшей с опозданием в несколько минут. Когда диспетчер передал вызов, Штрахниц был ближе всех, но суть сообщения не оставляла сомнений: это не рутинная проверка для одиночки. Пришлось ждать Самиру.
Девушка глубоко вдохнула морозный воздух и огляделась.
— По крайней мере, там кто-то не спит, — заметила она.
На втором этаже горел свет, в то время как остальные дома в посёлке уже утонули в глубокой тьме. Лишь кое-где во дворах мерцали гирлянды на ёлках, но «Лесная тропа» была лишена праздничной иллюминации. Единственным источником жизни оставалась толстая свеча в рождественском окне; она уже прогорела на треть, отбрасывая нервные блики.
— Смотри! — Самира указала на землю.
Тропинка была испещрена следами. Свежий снег лишь слегка припудрил их, давая понять: здесь недавно ходили, и ходили много. Среди этих отпечатков наверняка были и следы Валентины Рогалль — той самой женщины, что совершила этот странный «заказ пиццы».
— Странно, — согласился Штрахниц.
Прогнозы погоды распугали почти всех туристов. Лето выдалось аномально жарким и сухим, а теперь тяжесть мокрого снега давила на ослабленные, ломкие кроны деревьев. Прогулка в лесу могла закончиться трагедией. Год назад, как раз в это время, одного беспечного прохожего убило рухнувшей веткой.
«Жить в гармонии с природой». Какой идиотизм, подумал Штрахниц, машинально касаясь рукояти пистолета на поясе.
Он любил Франконский лес — эти заснеженные хребты, кристальный воздух и мягкое солнце на вершинах родного края. Но он не был настолько наивен, чтобы считать Матушку-Землю своей подругой.
«Природа хочет нас убить. Землетрясения, вулканы, цунами, бактерии, хищники, вирусы, клещи, болезни, испепеляющая жара и смертельный холод… Человек выживал тысячелетиями не потому, что оставлял природу в покое. А потому, что защищался от неё так же, как народ защищается от оккупантов: пещерами, стенами, одеждой, антибиотиками, отоплением, винтовками и крысиным ядом».
Этому учил его отец.
— Значит, мы воюем с природой? — спросил он в детстве и тут же получил пощёчину.
— Ты не слушаешь. Я сказал: мы держим оборону. Не мы начали эту битву. Природа воюет с нами. И имеет на это право. Мы — её враги. У нас нет функции в пищевой цепочке, наше существование лишено смысла. Поэтому природа не обязана предлагать нам перемирие. Все эти попытки экономить свет, не есть мяса и сортировать мусор — глупость. Это всё равно что просить опухоль давать поменьше метастазов. Мы — раковая язва планеты. И с её точки зрения нас нужно вырезать под корень.
Чем старше становился Штрахниц, тем лучше он понимал горечь старика — теперь уже смертельно больного, — который всю жизнь носил маску солидного комиссара, вечного защитника простых граждан.
Лицемер.
Зачем он вообще послушал отца? Зачем пошёл по его стопам в полицию? «Хочешь и дальше прожигать жизнь охранником или наконец займешься настоящим мужским делом?»
Штрахниц жалел об этом выборе почти каждый день. Сегодня — возможно, больше, чем когда-либо. И всё же он заглушил внутренний голос, который ледяным ветром шептал ему на ухо: «Разворачивайся. Не входи в этот дом». Особенно сейчас, когда похмелье вонзало когти в синапсы с каждым вдохом.
К счастью, он держал себя в руках достаточно хорошо, чтобы молодая напарница ничего не заметила. По крайней мере, он на это надеялся.
Дорожка вела их мимо сарая, затем вдоль гаража, пристроенного к дому; на его плоской крыше виднелась терраса, обращённая к лесу. Внезапно сработал датчик движения, залив задний вход резким светом.
Стекло во входной двери было измазано изнутри чёрным маркером.
— Странно, — пробормотала Самира.
Штрахниц кивнул:
— Похоже на какую-то метку.
Изогнутая линия напоминала то ли цифру «2», то ли букву «S» — смотря с какой стороны глядеть, изнутри или снаружи.
Дверь оказалась не заперта, лишь прикрыта. Штрахниц осторожно толкнул створку. Она тихо скрипнула, открывая проход в узкий, погружённый во мрак коридор. Справа круто уходила вверх тесная лестница. Слева, на деревянной панели, виднелся щиток предохранителей. Его дверца тоже была помечена маркером — на этот раз отчётливой цифрой «5».
— Алло! Служба доставки! Мы привезли пиццу! — крикнул Штрахниц так громко, чтобы голос долетел до самых дальних углов.
В ответ — тишина. Лишь ветер завывал, облизывая стены снаружи.
Внутри дома, казавшегося заброшенным, пахло остывшей золой и мокрой собачьей шерстью. И, к сожалению, совсем не пахло шнапсом.
— Здесь есть кто-нибудь? — снова позвал он.
Ещё на парковке Штрахниц проинструктировал Самиру: нельзя выдавать, что они полиция. Они сменили форменные куртки на гражданские дождевики. План был прост: «Тот, кто угрожает женщине, ждёт курьера с пиццей — позволим ему оставаться в этой иллюзии безопасности».
— Денег под ковриком не было! — громко объявил Штрахниц и, держа пистолет наготове, бесшумно двинулся по коридору. Потолки давили, заставляя его, высокого мужчину, инстинктивно сутулиться. Слева он наткнулся на тонкую деревянную дверь.
Толчок — и он в гостиной. На первый взгляд, комната выглядела уютной: компактный кожаный диван, рядом — «ушастое» кресло, между ними — персидский ковёр с кроваво-красным цветочным узором. На ковре, прямо перед грубо сложенной печью-камином, застыл сервировочный столик. Гостиная была проходной и вела в кухню — ту самую, с рождественским окном, которое он заметил с улицы. Римская штора висела наполовину опущенной, а перед стеклом догорала чёрная свеча.
— Пусто, — раздался за спиной голос Самиры.
Он и сам это видел. Старомодная кухня была безлюдна. Стулья небрежно отодвинуты, в воздухе витал густой запах холодного кофе и абсента. На столе громоздилась грязная посуда.
— Смотри, — Штрахниц указал на закопчённое стекло каминной топки.
Цифра «19», выведенная чьим-то пальцем прямо по саже, до жути напомнила ему грязный капот его собственной машины, на котором соседские дети на прошлой неделе рисовали смайлики.
Штрахниц опустился на одно колено и распахнул дверцу печи.
Сзади раздался сдавленный всхлип Самиры:
— О боже…
Он и сам едва сдержал ругательство. Куда более грязное. Паническое.
«Нет. Не может быть».
В памяти всплыл рассказ отца о худшем вызове в его карьере: наркоман, одержимый идеей, что в него вселились демоны, пытался садовыми ножницами отрезать себе «проклятую дьяволом» левую кисть. Чёрт!
В печи лежала не рука. Только указательный палец с наполовину сорванным ногтем. Пропитанный кровью, неумело отрубленный, он покоился на горстке щепок для розжига, словно жуткая закуска, приготовленная для безумного каннибала.
— Господи всемогущий, — выдохнула Самира, отворачиваясь.
— Мне нужны криминалисты! — рявкнул Штрахниц в рацию. — И подкрепление. И пусть сразу высылают реанимацию!
Он таращился в холодное чрево печи, проклиная себя, своё похмелье и свою никчёмную жизнь. Он слишком долго приходил в себя, слишком медленно поднимался с колен, скованный ужасом, — и потому слишком поздно заметил, что за его спиной стало неестественно тихо.
Напарницы рядом уже не было.
Глава 03.
Самира.
Штрахниц запретил ей подниматься наверх в одиночку, но Самира не видела ни единой причины подчиняться. Формально он был старше по званию и руководил операцией. Но, судя по его сиплому дыханию и шатающейся походке, он едва мог стоять на ногах, не то что отдавать приказы. Пусть остаётся внизу и ждёт подкрепление. Она не собиралась потом выслушивать обвинения в том, что бросила беспомощную женщину на произвол судьбы.
Самира извлекла табельное оружие из кобуры.
Старые ступени предательски скрипели под каждым шагом. Если кто-то прятался наверху, под самой крышей, он уже знал о её приближении. Самира перестала изображать курьера с пиццей — теперь она понимала, что этот маскарад был лишним с самого начала.
Верхний этаж встретил её тишиной. Комнаты оказались пустыми: и спальня, и тесный кабинет, стеклянные двери которого выходили на террасу над гаражом.
Ни Валентины Рогалль. Ни мужчины, удерживающего её силой.
И всё же дом не был мёртв. Следы недавнего присутствия буквально кричали о том, что еще пару часов назад здесь была жизнь. В спальне постельное бельё сбилось в ком, подушки валялись на полу. Кровать выглядела так, словно её застелили в спешке, но простыни были испачканы чем-то бурым, размазанным. Как и входная дверь внизу, изголовье кровати стало холстом для чьего-то безумия: справа чернела цифра «9», слева красный маркер вывел жирную «17».
Что здесь, чёрт возьми, происходит?
У ножки кровати Самира заметила маленький конверт мятного цвета, размером не больше кредитки. Она подняла его, чувствуя, как холодеют пальцы, и достала карточку. Тонким чёрным фломастером на ней было выведено четверостишие. От этих строк у Самиры внутри всё сжалось, словно она проглотила кусок льда:
Пусть гниёт в земле сырой,
«Календарной девушке» не сыскать покой.
Скрыта в ящик, тра-ля-ля!
Вечер смерти ждёт тебя!
Она лихорадочно пыталась понять смысл слова «ящик». Воображение услужливо подбрасывало жуткие образы: труп с отрубленным пальцем в коробке, в гробу, в сундуке или — если автор послания был буквально точен — в детской песочнице во дворе.
Или…
Она обошла кровать. Наклонилась. Провела ладонью по ковру — ворс был настолько тёмным, что в полумраке она не сразу заметила густую жидкость, сочившуюся из-под матраса.
Из кровати.
Точнее — из бельевого короба.
«Пусть мертвец лежит под ним».
Под матрасом. В ящике.
— Что там у вас? — донёсся от двери хриплый голос Штрахница.
Свет потолочной лампы, казалось, вздрогнул и потускнел, словно электричество тоже испугалось того, что сейчас откроется.
Не опуская пистолета, Самира ухватилась за край матраса — с той стороны, где нашла конверт, — и рванула его вверх. Пружинный механизм поддавался неохотно, с жалобным скрежетом, будто его выламывали, причиняя боль.
Штрахниц подошёл сзади, направив луч фонаря в открывшуюся бездну.
— О боже…
Самира судорожно втянула воздух, и её лёгкие обожгло.
То, что лежало в бельевом ящике, уже нельзя было назвать ни мужчиной, ни женщиной. На секунду она даже усомнилась, человек ли это вообще. Потому что никогда в жизни — ни в кино, ни в кошмарах — она не слышала такого жуткого, нечеловеческого вопля.
— «Скорую»! — заорал Штрахниц в рацию прямо у неё над ухом. — Немедленно код три!
В нормальном мире сейчас должны были взвыть сирены, завизжать тормоза патрульных машин. Комната должна была утонуть в спасительном синем мерцании маячков.
Но Самира ничего этого не слышала. Мир сузился до окровавленного, тяжело хрипящего существа в бельевом ящике.
«Календарная девушка?»
— Где медики? Где, мать вашу, пожарные?! — продолжал реветь Штрахниц в эфир.
И в этот момент адская ловушка захлопнулась. Пока напарник отвлекся на рацию, залитое кровью нечто с невероятной скоростью, одним звериным прыжком вылетело из ящика.
Самира попыталась нажать на курок пистолета.
Но не успела.
Существо вцепилось Штрахницу в незащищенное горло прежде, чем она успела сделать хотя бы вдох.
Глава 04.
Семь часов спустя.
Роман Штрахниц.
Ни похмелья. Ни тошноты.
Это было первое, что он осознал, вынырнув из небытия. Впервые за долгие месяцы он открыл глаза без ощущения, что его череп раскалывают изнутри топором. Но облегчения это не принесло. Вместо привычной головной боли пришло иное чувство: его горло словно превратилось в открытую рану, которую какой-то садист обмотал раскалённой колючей проволокой, вымоченной в соли.
— Ты меня слышишь?
Штрахниц кивнул — и тут же пожалел об этом: «проволока» врезалась глубже. Он хотел нащупать тревожную кнопку, шнур от которой болтался у изголовья, но тело отказалось повиноваться.
— Ты очнулся. Хорошо. Это очень хорошо…
Человек, сидевший у постели, не был врачом, хотя мешки под его глазами — набухшие, размером с использованные чайные пакетики — вполне подошли бы хирургу после двух суток непрерывных операций. Потребовалось несколько секунд, чтобы сквозь пелену узнать в седеющем мужчине собственного отца. Заслуженного комиссара в отставке.
Ну конечно. Кто же ещё.
— Где я? — спросил он.
Голос звучал так, будто он прополоскал горло битым стеклом с хлоркой.
— В клинике «Святого Мартина». Тебе повезло: местные хирурги знают своё дело.
Где-то на периферии зрения ритмично попискивал монитор. Это объясняло переплетение трубок и манжету тонометра на левом предплечье.
— Что… случилось? — прохрипел он, пытаясь сглотнуть вязкую слюну, но боль пресекла попытку.
— Ты не помнишь? — в голосе старика прозвучало странное, почти ликующее напряжение.
Штрахниц заставил свой мозг работать. Он скосил глаза на окно справа. Дневной свет. Значит, прошла ночь. Последние воспоминания тонули во тьме. Вкус дешёвого алкоголя утром. Звонок диспетчера. Женщина, заказавшая пиццу, чтобы завуалировать мольбу о помощи.
«Я рядом!» — так он ответил, принимая вызов.
Дальше память превращалась в разорванную киноленту. Входная дверь. Электрощиток с цифрой. Спальня. Кровать. А потом — кровавое месиво в ящике. И пустота.
Штрахниц попытался прочистить горло — ощущение было такое, словно по связкам прошлись наждаком.
— Вы взяли его? Преступника? — он с трудом поднял руку и коснулся толстой повязки на шее.
— Слушай меня внимательно, — отец наклонился ближе, его голос упал на пол-октавы, став пугающе властным. — Очень важно, чтобы ты осознал, что на самом деле произошло в доме «Лесная тропа». Ты меня понял?
Штрахниц едва заметно качнул головой, чувствуя, как мысли начинают путаться, словно в кислотном тумане.
— Это был пёс.
— Пёс? Где… то есть, как?..
— Бродячий пёс. Ты приехал на вызов в пустующий дом. Там на тебя набросился одичавший кобель. Должно быть, его случайно заперли, он несколько дней не видел еды. Ты стал для него добычей.
Густой баритон отца сменил тональность на почти отеческую, успокаивающую:
— Похоже, ты оказался ему не по зубам, сынок. Тварь сбежала.
Штрахниц почувствовал, как на него наваливается свинцовая тяжесть. Снотворное или обезболивающее наконец добралось до мозга, утягивая его на дно.
— А женщина? — успел выдохнуть он. — И моя коллега… Самира…
— Какая женщина?
— Жертва. В бельевом ящике… Она была вся в крови. Вы же нашли её палец!
— Её что?..
Веки Штрахница отяжелели, словно налились бетоном.
— В печи… была цифра. И стих… — бормотал он, теряя связь с реальностью.
Скрыта в ящик, тра-ля-ля!
Вечер смерти ждёт тебя!
Чёрт, как же там было дальше?
Стены палаты задрожали и поплыли, как плохая голограмма. Голос отца доносился словно из-под воды, но слова вбивались в сознание гвоздями:
— Тише, сынок. Успокойся. Как я уже сказал, тебе нужно это уяснить — для любого, кто будет задавать вопросы: в доме никого не было. Ни жертвы, ни крови, ни пальцев, ни цифр. И уж тем более никаких стихов.
Это невозможно.
— Не забивай себе голову. Врачи говорят, что спутанность сознания и ложные воспоминания после такой травмы и кровопотери — обычное дело. Особенно… если пациент страдает от алкогольной интоксикации.
Штрахниц почувствовал тяжёлую руку на своём плече. Ему хотелось сбросить её, схватить отца за грудки, притянуть его одутловатое лицо к своему и прорычать прямо в ухо:
«Да, я, может быть, и пьяница. Но я не псих. Мне это не приснилось. Прекрати делать из меня идиота!»
Но он не смог выдавить ни звука. Темнота поглощала его.
И в тот момент, когда сознание почти угасло, его пронзила последняя мысль. Одно словосочетание из того проклятого стихотворения в «Лесной тропе». Он не мог вспомнить весь текст, но эти два слова вспыхнули в мозгу неоновой вывеской:
«Календарная девушка».
Он не понимал почему, но это словосочетание ударило током, вызвав липкий озноб во всём теле и принеся последнюю, страшную вспышку ясности:
Валентина Рогалль.
На долю секунды всё сложилось в единый, чудовищный узор. Пазл сошёлся. Но мир уже потерял плотность и растворился в самой глубокой черноте, которую когда-либо знал его разум.
Глава 05.
Одиннадцать лет спустя. Сегодня.
Оливия Раух.
Столько крови не могло не шокировать. Густая, липкая, она запекалась на подбородке Оливии Раух, стягивала кожу на шее и, разумеется, расцвела багровым на белой блузке. Она была везде, где Оливия касалась себя руками в тщетной попытке стереть эту мерзость. Безуспешно. Времени, чтобы застирать пятна растворенной таблеткой «Аспирин Плюс С» — старый, но действенный лайфхак, подсказанный уборщицей с мест преступлений, — у неё не нашлось. Она даже не успела сменить одежду, прежде чем паника швырнула её за руль и погнала машину в центр Берлина. Сейчас ей казалось, что у неё вообще больше никогда не будет времени. Ни на что обыденное. Не тогда, когда её дочь неслась по встречной полосе, на полной скорости, прямиком в объятия смерти.
— Должен же быть какой-то выход? — услышала она собственный голос. Он звучал глухо, словно пробивался сквозь вату. Слова, вываливавшиеся изо рта, казались инородными предметами. Шершавыми, колючими, твёрдыми. Такими же неудобными, как деревянный стул, на краю которого она балансировала, напряженная, словно спринтер за долю секунды до выстрела стартового пистолета.
— Я не знаю, как, — сухо ответил чиновник.
За своим монументальным канцелярским столом он, с его горой мышц, выглядел как вышибала, которого по ошибке нарядили в смокинг. Комично — и пугающе одновременно. Карандаш, которым он выбивал нервную дробь по папке с делом, в его гигантской ладони казался зубочисткой. С тех пор как прежний куратор ушел на пенсию, Вальтер Валленфельс стал её главным препятствием в ведомстве по делам молодёжи и семьи. До этого она видела начальника отдела лишь мельком. Коллеги звали его «Валли», и Оливия так и не поняла — было ли это сокращение от имени или от фамилии. Теперь это не имело значения.
— Согласно закону, усыновлённые дети имеют право узнать личности биологических родителей.
— По достижении шестнадцати лет, — парировал Валленфельс тоном, не терпящим возражений. — Альме всего одиннадцать.
— К тому же, — он ткнул острием карандаша в сторону кровавого пятна на её груди, словно прицеливаясь, — речь идёт не просто о закрытом усыновлении, где возрастной ценз обязателен. Речь о тайном усыновлении!
— Я в курсе, — выпалила Оливия, не успев прикусить язык. — Я присутствовала при процедуре!
Чёрт. Диплом психолога с отличием. Должность младшего профессора в Свободном университете. А на собственной лекции по контролю импульсов она, похоже, отсутствовала.
— Ну… — Валленфельс одарил её взглядом, в котором читалось высокомерное «к чему тогда этот цирк?». — Раз вы были там, то прекрасно знаете: я не имею права разглашать данные биологических родителей Альмы. Это было ключевым условием сделки, и вы, госпожа Раух, на него согласились.
Оливия машинально потянулась покрутить обручальное кольцо — и пальцы схватили пустоту. Кольца не было уже четыре месяца. Но привычки умирают медленнее, чем браки.
— Должно быть исключение!
Валленфельс покачал головой:
— Нет. Если я назову имя, я поставлю под угрозу жизнь матери.
Оливия нахмурилась, чувствуя, как пульсирует висок.
— Каким образом это может угрожать её жизни?
— Именно на этот вопрос я не могу ответить. Иначе вы бы догадались…
— …кто родил Альму! — закончила она за него, закатив глаза.
Ладно. Спокойно. Истерикой стену не пробьёшь. Оливия сделала глубокий вдох, протянула руки ладонями вверх, а затем указала на свою блузку.
— Видите кровь? Моя дочь умирает. У неё ОЛЛ — острая лимфобластная лейкемия. Обычно это не приговор. Современная медицина творит чудеса, девяносто процентов детей живут ещё долго. Но случай Альмы особенный. Химиотерапия её не лечит, а убивает. Вместо ремиссии — бесконечные кровотечения. Я приехала прямо из дома, я сама ухаживаю за ней, потому что врачи в клинике разводят руками. Наш единственный шанс — найти донора стволовых клеток. И сделать это нужно быстро. Очень быстро.
Валленфельс смотрел на неё с каменным выражением лица. Пауза затянулась, прежде чем он спросил:
— Вы уже прошли типирование?
Серьёзно? От этого вопроса Оливию накрыло такой волной ярости, что ей захотелось швырнуть стул через весь кабинет прямо в его непроницаемую физиономию.
— Разумеется! За кого вы меня принимаете?
Это было первое, что она сделала. Все близкие, друзья, знакомые сдали мазки и зарегистрировались в базе DKMS. Чтобы спасти Альму, Оливия вырвала бы себе все зубы без наркоза, если бы это помогло. Не существовало грани, которую она не перешла бы ради дочери. С той секунды, как ей вложили в руки сверток с хрупким существом, чьё личико было сердито сморщено, а пухлые ножки напоминали сдобные булочки, она поняла: сильнее любить невозможно. «Я буду жить ради тебя. И если надо — умру», — прошептала она тогда. И это не было просто красивой фразой. Свою готовность к жертве она доказала ещё в шесть лет. Когда её младший брат Генри влетел в стеклянную дверь зимнего сада, разрезав грудь, Оливия без колебаний пошла за врачом сдавать кровь. Она была идеальным донором. После процедуры она лишь тихо спросила: «А сколько осталось времени, пока я умру?» Она всерьёз полагала, что отдала всю кровь до последней капли. И сейчас она отдала бы Альме всё. Весь костный мозг. Но это было бессмысленно. Совместимости не было. Ни у неё, ни у кого-либо в мировых базах. Пока что.
— Пожалуйста, господин Валленфельс, — в её голосе зазвучала мольба. — Речь о жизни и смерти. Мне нужны биологические родители.
— Вы полагаете, они подойдут как доноры?
— Да! — Оливия кивнула, впившись в него взглядом.
— Вы в это верите? — переспросил он, и в его интонации скользнуло нечто такое, от чего у Оливии похолодело внутри.
Валленфельс медленно закатал рукав, обнажая татуировку креста на запястье. Пазл сложился.
— Я слушал подкаст, госпожа Раух.
Чёрт. Оливия прикрыла глаза, считая про себя до двух. Даже он. Этот проклятый подкаст. Тридцать шесть лет она избегала софитов, отклоняла интервью, предпочитая тихую работу в университете. Психология жертвы — её специализация. Она знала, почему жертвы становятся палачами. Но медийная слава вызывала у неё тошноту. А потом она, по глупости, подменила заболевшую наставницу в популярном шоу «Преступления на религиозной почве». Выпуск лежал в архивах два года, пока какой-то поп-идол не упомянул его в YouTube. И грянул гром.
«Профессор заявила: верующие — психически больны!» — кричали заголовки желтой прессы. За сутки Оливия превратилась в мишень для фанатиков всех мастей. Пакеты с краской на фасаде, угрозы в почте, провокаторы на лекциях.
— Фраза вырвана из контекста, — устало произнесла она, чувствуя вкус поражения.
— Неужели? — Валленфельс вскинул бровь. — «Верующие в Бога в психопатологическом смысле удовлетворяют критериям душевнобольных». Ваши слова?
Нет. Она цитировала других. Но спорить с фанатиком, у которого в руках власть, было бесполезно. Он уже вынес приговор. Ей. И, косвенно, Альме.
— Альма умрёт без этой информации. Мне нужны только имена.
— Мне жаль, — произнёс он, и в этот раз его голос дрогнул, но лишь на мгновение. — Шанс, что родители подойдут, ничтожен.
— Но он есть! — перебила Оливия. — У сиблингов двадцать пять процентов, у родителей меньше, но это соломинка! Последняя соломинка!
— Я понимаю, — он вздохнул, и в этом вздохе было больше сарказма, чем сочувствия. — Но мои руки связаны. Принесите постановление суда, разрешающее раскрытие тайны. Иначе — нет.
«Сволочь», — подумала Оливия, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. Она вылетела из кабинета, хлопнув дверью так, что, казалось, содрогнулись стены.
Улица встретила её ледяным ветром, точной копией холода в глазах Валленфельса. Она снова облажалась. Настроила его против себя. Молодец, Оливия. Она поплотнее закуталась в пальто — шарф, конечно же, остался в машине, припаркованной за километр отсюда. Красный минивэн, который ей всучила ушлая продавщица, в центре Берлина был практичен, как танк в посудной лавке. Сегодня она вела себя как идиотка.
Было темно. Она машинально просчитала маршрут до Шпандау и лишь потом вспомнила: ей не нужно туда. Дом, где она жила с Юлианом до того, как вскрылась его двойная жизнь, больше не был её домом. Но ноги сами несли её по старой памяти.
— Госпожа Раух? Постойте!
Она обернулась. К ней, задыхаясь от бега, спешила женщина.
— Да?
Незнакомка была странной. Лицо в морщинах говорило о пенсионном возрасте, но худи с бойз-бэндом кричало о подростковом бунте. Капюшон, натянутый на седые кудри, делал её похожей на городского монаха.
— Я работаю рядом с Валленфельсом. Двери тонкие. Я слышала всё.
— И что? — Оливия всё ещё дрожала от адреналина.
— Я знаю ваше дело. Мне поручили оцифровку архивов. Я сканировала папку Альмы.
— Вы можете мне помочь? — надежда вспыхнула ярким пламенем.
— Нет. Доступа больше нет. Но… — женщина нервно оглянулась на окна управления. В её глазах плескался страх. — Ваше дело запомнилось мне.
— Почему?
Женщина понизила голос до шёпота. По её позе было видно: она боится. Смертельно боится.
— Вы слышали о ««Календарной девушке»»?
«Календарная девушка». Слова упали, как камни в колодец.
— Кто это?
Женщина снова посмотрела на окна, где за шторой мелькнула тень.
— Я сказала слишком много, — прошептала она и отпрянула.
— Подождите! — крикнула Оливия. — Зачем вы мне это говорите, если вам так страшно?
Незнакомка замерла. Обернулась. Ветер рвал капюшон с её головы.
— Потому что я тоже мать, — бросила она и растворилась в сумерках подъезда.
Глава 06.
Вальтер Валленфельс.
Он стоял у окна, наблюдая, как фигура Оливии Раух, сгорбленная под дождём, исчезает за поворотом. Затем вернулся к столу, взял карандаш и снова начал выстукивать ритм. Его взгляд был прикован к постеру на двери: девочка Бэнкси, отпускающая красный воздушный шар. Или теряющая его? Валленфельс так и не решил, что именно хотел сказать художник.
Внезапная тревога сорвала его с места. Он достал ключ, подошёл к единственному шкафу, который всегда держал запертым, и, предварительно закрыв дверь в соседний кабинет, начал рыться в папках. Раздел RO–RU поддался не сразу. Наконец, он вытащил нужный скоросшиватель. На последней странице, в углу, был небрежно нацарапан номер телефона.
Валленфельс врезал цифры в память. Прошёл в служебный туалет, заперся в кабинке и включил воду на полную мощность. Шум струи должен был заглушить слова. Он набрал номер.
Разговор был коротким. После усталого «Алло?» на том конце прозвучало лишь одно предложение:
— Она начинает поднимать пыль.
Валленфельс повесил трубку. Возвращаясь к столу, он чувствовал, как липкий страх ползёт по позвоночнику. Прошлое, которое они похоронили двадцать один год назад, начинало шевелиться. Длинная рука правды тянулась из могилы, грозя вытащить на свет тайну, рожденную в ужасе замка Лоббесхорн…
Глава 07.
Двадцать один год назад. Пансион при замке Лоббесхорн.
Валентина Рогалль.
Взгляд Валентины метался: с положительного теста на беременность на пустую упаковку от лекарства, с упаковки — на Библию. И ей захотелось умереть. Здесь и сейчас, в кабинете директора пансиона, шестнадцатилетняя девочка не догадывалась, как близко подобралась к собственной смерти.
— Вы осознаете, что натворили? — голос госпожи доктора Стеллы Гроссмут, директора Лоббесхорна, был холоден и тверд. Ее прическа — шлем из мелких, тугих кудрей химической завивки — казалась древнее, чем антикварный стол, за которым она восседала. Валентине чудилось, что эта женщина старше самого замка, приютившего их частный пансион.
— Мы любим друг друга. Разве это преступление? — осмелился возразить Оле. Они стояли перед директорским столом, и он потянулся к руке Валентины — смелый жест в этой враждебной, удушающей атмосфере. Валентина в который раз восхитилась его мужеством. В ситуациях, когда ей самой хотелось провалиться сквозь землю, он держался с уверенностью, немыслимой для нескладного подростка со взъерошенными волосами. Впрочем, она еще при первой встрече поняла, что он не такой, как все: не только умнее и остроумнее, но и тоньше, бережнее.
— Убери от нее свои грешные пальцы! — приказала директор. Он неохотно повиновался, наверняка опасаясь, что Стелла отыграется на Валентине, если он осмелится перечить.
Госпожа Гроссмут прищурила и без того узкие, блекло-серые глаза и провернула на пальце массивный перстень с гербом школы.
— Яблоко от яблони… — проговорила она, глядя на Оле и недвусмысленно намекая на его родителей. Оба — виновные в уклонении от уплаты налогов, сокрытии банкротства и многомиллионном мошенничестве — отбывали длительные тюремные сроки. — И даже теперь ты не можешь от нее отлипнуть! После всего, что натворил! — прошипела она.
Валентина инстинктивно прижала ладонь к животу. Ее тошнило, но под черными леггинсами не угадывалось и намека на округлость — слишком рано. Они с Оле были вместе полтора года, но их первая и, как оказалось, роковая ночь в спортзале случилась всего три недели назад.
— Впрочем, я понимаю, как трудно подростку ей противиться! — Стелла говорила о Валентине так, словно той и не было в комнате. — Летом — эти ее непозволительно короткие юбки и топы с голым животом. Сегодня — этот бесстыдно обтягивающий свитер. А эти распущенные волосы…
Валентина невольно смахнула со лба каштановую прядь. Стелла снисходительно развела руками и надула щеки, отчего ее лицо перестало казаться таким изможденным.
— Любите друг друга сколько угодно — мне плевать. Но мне не плевать, когда вы нарушаете пятую заповедь!
— Мы же никого не убивали! — вырвалось у Оле. Он был растерян не меньше Валентины.
— Но вы пытались! — прорычала Стелла. Голос ее был тих, подобно змеиному шипению, и оттого невыносим. Валентине было бы легче, если бы на нее кричали: возможно, с криком выгорела бы и ярость директрисы. Но Стелла походила на дремлющий вулкан, в жерле которого уже клокотала раскаленная лава.
— Мы ведь не об этом… не об этом же? — спросил Оле, кивнув на упаковку лекарства. Генриетта. Их соседка-интриганка, должно быть, нашла ее в мусорном ведре и донесла. Иного объяснения Валентина не находила.
Стелла поднялась, заслонив собой холмистый зимний пейзаж за окном. До этой секунды вид на обледенелые ели в замковом парке хоть немного отвлекал от жуткой женщины и ее речей. Теперь Валентине не оставалось ничего, кроме как смотреть ужасу прямо в лицо.
— Я знаю, вы не понимаете, — произнесла Стелла все так же тихо, взвешивая каждое слово. — В вас нет веры, а значит, нет и уважения к жизни. А у меня есть ценности. Принципы. И я стараюсь привить их вам, даже если вы надо мной смеетесь. Например, когда я объясняю, почему презерватив — это уже аборт, а аборт — непростительный грех. — Она взяла в руки пустую упаковку. — Вы хотели воспрепятствовать плоду во чреве. Убить его.
«Да. И, к несчастью, мы слишком долго тянули», — подумала Валентина, не смея произнести это вслух.
Они не планировали. Все случилось в порыве страсти, о предохранении никто и не вспомнил. А потом — выходные. Ближайшая аптека открывалась лишь в понедельник. И, судя по тесту, который директор заставила Валентину сделать десять минут назад в своем служебном туалете, для «таблетки после» было уже слишком поздно.
— Вы сообщите нашим родителям? — спросила Валентина. Это были ее первые слова за все время.
Стелла презрительно усмехнулась.
— Ты имеешь в виду отца, который настолько интересуется своей похотливой дочерью, что даже на Рождество оставляет ее здесь? — Она кивнула в сторону Оле. — А твои родители все еще отбывают заслуженное наказание. Стало быть, на праздники вы оба остаетесь в этом приюте!
Горячая волна стыда обожгла Валентине лицо. Это было второе Рождество после смерти мамы. Отец обещал, что на этот раз заберет ее к себе и своей новой женщине. Сегодня десятое декабря. Из-за срочного ремонта пансион в этом году закрылся раньше, и почти всех одноклассников уже забрали.
«Что ж, по крайней мере, не придется признаваться папе в этом позоре», — горько подумала она.
— Вы безразличны своим родителям, — продолжала Стелла. — Но не нашему Творцу. От Него ничего не скроешь.
— Это все? — спросил Оле, сделав шаг к двери.
Стелла погрозила ему пальцем, не повышая голоса:
— Стоять. Твоя дерзость быстро испарится, когда ты узнаешь, какое покаяние я для вас придумала.
— Покаяние? — прошептала Валентина.
Директор снова опустилась в кресло и надела очки для чтения, прежде чем открыть Библию.
— Книга Бытия, глава третья, стих шестнадцатый. Знакомы? — Ее костлявые пальцы скользнули по странице, безошибочно находя абзац, который она, без сомнения, знала наизусть. — «…в болезни будешь рождать детей», — прочла она и подняла взгляд на Валентину. — Что ж, с твоими узкими бедрами так и будет. Но меня интересует первая строка. Там сказано: «И жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей…» — Стелла улыбнулась. В ее блекло-серых глазах мелькнуло то же злорадство, что и во взгляде Генриетты три месяца назад, когда та чуть не раздавила во дворе раненую мышь.
— Что вы собираетесь сделать с Валентиной? — спросил Оле.
«Какие еще муки ты мне уготовила?» — беззвучно добавила Валентина.
Стелла безрадостно рассмеялась.
— Не с ней. С вами. Вы оба согрешили. Вам обоим и искупать.
Снаружи раздался смех одноклассников. Валентине показалось, что невидимая публика глумится над ними.
— Вам повезло. В этом году вы единственные, кто остается в замке Лоббесхорн на каникулы. А значит, вы удостоитесь совершенно особого адвент-календаря, который я для вас приготовила! — Стелла с шумом захлопнула Библию и откинулась на спинку кресла. — Я украшу для вас в замке двадцать четыре двери. Двадцать четыре двери, через которые вам предстоит пройти. За каждой вас будет ждать задание. Иногда — несколько в день.
— Что за задания? — спросил Оле.
Улыбка на тонких губах Стеллы не сулила ничего хорошего. Как и ее ответ:
— Вам их покажет Андреа.
Андреа? Валентина не знала ни учительницы, ни ученицы с таким именем.
— Моя правая рука, — добавила Стелла.
— А если мы откажемся? — упрямо вскинул подбородок Оле.
Директор одарила их улыбкой, которая прозвучала для Валентины как пощечина.
— О, вы уже участвуете. — Стелла указала на дверь кабинета. Оле и Валентина обернулись, словно забыв, как сюда попали. — Вы только что прошли через дверь номер один моего календаря покаяния, — объявила она и радостно захлопала в ладоши. — А вот и ваше первое задание!
С этими словами дверь распахнулась. Валентине показалось, что в комнату вошла сама Смерть. В руке она держала маленький конверт мятного цвета. Неведомая фигура положила его на пол перед Оле и Валентиной, бесшумно вышла и заперла за собой дверь.
Глава 08.
21 год спустя. Сегодня.
Оливия Раух.
Последние метры до подъезда превратились для Оливии в пытку, в бег сквозь строй враждебных огней. Середина декабря. У каждого второго магазина на площади Оливаер-Плац мигала гирлянда или красовалась у входа рождественская елка.
«Уклонение — не выход, — звучал в голове голос психотерапевта. — Вы должны встретиться со своими страхами лицом к лицу!»
«Легко вам говорить, коллега. Это ведь не вам каждые двадцать секунд кажется, будто по языку ползет волосатый паук».
Именно так она себя и чувствовала при виде празднично украшенной витрины, гирлянды на стене или елки в шарах и мишуре — как сейчас, у входа в дом, где она сняла меблированную квартиру для себя и Альмы. Страх был настолько физическим, что к горлу подкатывала тошнота. И хотя паника отступала быстрее пищевого отравления, первые секунды были пугающе похожи: судорога во всем теле, холодный пот, всепоглощающее омерзение.
После расставания с Юлианом почти не осталось тех, кто ее понимал. Психические расстройства и так не воспринимали всерьез, а у нее был диагноз с до нелепости милым названием: сантаклаусофобия.
— Погоди… ты боишься Санта-Клауса? — даже ее лучшая подруга Эви, живущая теперь на Майорке, не смогла сдержать ухмылку, когда Оливия наконец призналась.
— Если бы только его, — ответила она. От бородатых мужчин в красно-белых костюмах еще можно было увернуться. Но ее фобия распространялась на все, что связано с Рождеством: имбирное печенье, адвент-календари, елки. И особенно невыносимо становилось, если она слышала одну-единственную песню — «Jingle Bells». В прошлом году она совершила ошибку: оставила включенным радио. И вот она звучит. Оливия едва не спровоцировала аварию. Резкий рывок вправо, без поворотника. Задыхаясь, глотая слезы, она вжалась в обочину. И только через несколько минут поняла, где находится: в аварийном кармане посреди туннеля Бритцер на берлинской автостраде.
Почти как двадцать четыре года назад — когда она потеряла Генри.
За два дня до Рождества ее младшего брата убил водитель. Пьяный в невменяемом состоянии, 2,3 промилле в крови, как установили позже. Он подрезал их на городской трассе.
Может, по радио как раз играла «Jingle Bells», когда отец потерял управление «Фольксвагеном». А может, она заиграла позже, когда пожарные вырезали их из искореженного металла. Может, эта мелодия, как предполагал терапевт, просочилась в ее подсознание и с тех пор безжалостно ее терзала. Она не знала. Помнила только, как очнулась в больнице с тяжелыми внутренними травмами — теми самыми, из-за которых никогда не сможет иметь своих детей. А потом — неделя страха и надежды. Удар был такой силы, что Генри выбросило через лобовое стекло на встречную полосу. Стало ясно: переливание крови от сестры на этот раз его не спасет.
Пока мир праздновал, отец сидел у постели сына и молился. Напрасно.
Генри умер. А через несколько месяцев, не выдержав горя, угасла и мать. С тех пор Оливия не верила. Не в Бога — не в само понятие высшей силы, управляющей судьбами. Потому что такая сила должна была бы быть злой. Садистской. Наслаждающейся страданиями своих марионеток.
Нет, Оливия верила в человека. В то, что, вопреки всему, он по своей природе добр. Этому ее парадоксальным образом научила работа с особо опасными преступниками. Никто не рождается с желанием продать собственного ребенка, облить лицо жены кислотой или одной пьяной поездкой разрушить чужую семью.
Большинство людей — хорошие.
Добро — правило.
И это при том, что жертв так много. Только в Германии ежегодно двадцать тысяч детей подвергаются сексуальному насилию. Сто восемьдесят раз в день службы опеки фиксируют угрозу благополучию ребенка. Шестьдесят пять тысяч раненых тел и душ. По официальным данным. Реальные цифры, конечно, выше. И все же большинству удается разорвать спираль насилия, не превратившись в преступников.
«Можно прожить хорошую жизнь вопреки насилию, а можно — плохую из-за него. Свобода воли не уничтожается даже самой страшной травмой».
Таков был один из выводов ее докторской.
Зло — исключение.
Однако, когда около семи вечера Оливия отперла дверь своей временной квартиры, этой вере пришлось выдержать серьезное испытание. Первым ударил в лицо ледяной воздух. Густой, могильный холод.
«Что за черт?»
Уходя, она думала прикрутить отопление: лоб Альмы горел. Но передумала, чтобы дочь вдобавок ко всему не простудилась. А теперь, три часа спустя, квартира напоминала морозильную камеру. Оливию пробила дрожь. Она была уверена, что изо рта пойдет пар, если бы только… свет зажегся. Электричество?
«Только не снова!»
— Я дома, солнышко! — крикнула она в темноту.
Включив на телефоне фонарик, она прошла в детскую. Когда она распахнула дверь, сердце ухнуло в пропасть.
— Альма?
Вид пустой кровати запустил лавину ужасающих образов: приступ… скорая… реанимация… отказ органов…
Одиннадцатилетняя девочка в таком слабом, лихорадочном состоянии не могла просто уйти гулять. Это было невозможно.
Кровать была пуста. Как и вся остальная квартира.
Альма исчезла.
Глава 09.
Наваждение, будто она снова в реанимации, пронзало сознание ритмичным, назойливым писком. Оливия машинально вскинула взгляд к потолку, к дымовому датчику: может, села батарейка? И лишь секунду спустя дошло — это не датчик.
Телефон. Стационарный аппарат, к которому она не прикасалась вечность и чей номер был лишь у тех, кто имел право звонить в самом крайнем случае. Фрау Гёппельт, секретарь кафедры, лучшая подруга Эви… и, разумеется, DKMS.
Оливия шагнула на кухню, сняла трубку с базы.
— Да, слушаю?
— Слава богу, ты ответила, — произнёс мужчина, которому она, в этом не было ни малейшего сомнения, не давала этот номер. Он и был причиной её бегства — и всей лавины несчастий, что обрушилась следом.
— Юлиан?
— Ты хоть представляешь, чего мне стоило вытрясти из твоей секретарши этот номер? — вместо приветствия обрушился на неё всё ещё муж.
Чёрт. Все последние недели она вела бесплодную осаду его голосовой почты, пытаясь наконец назначить встречу у нотариуса и подписать соглашение о разводе, — и вот Юлиан объявился. Именно сейчас, когда её…
— Именно поэтому я и звоню, — без паузы перебил он. — Она у меня. Я забрал её.
— Что? Почему?
— Она едва не замёрзла насмерть. У вас во всём доме отключилось электричество, а с ним и отопление.
— И она позвонила тебе? — В горле встал горький ком. — Ну конечно. Именно тебе.
— Ты была недоступна.
— Бред, — выдохнула Оливия и бросила взгляд на мобильный. О нет.
В правом верхнем углу экрана — крошечный значок самолётика.
Чёрт.
В клинике она включила «авиарежим» — и забыла.
Она схватила сумку, брошенную на полку у входной двери.
— Как она?
— В порядке. Насколько это вообще возможно. Отсыпается.
— Хорошо, я сейчас приеду и заберу её.
— И куда ты её повезёшь? — В его голосе прозвучала та самая знакомая, скользкая уверенность, что всегда выводила её из себя.
— Куда угодно. Лишь бы подальше от тебя и твоего гарема.
Оливия знала: она не первая, кого на седьмом году брака меняют на модель посвежее. Но она не знала ни одной, кому пришлось бы смириться с тем, что муж умудрился влюбиться не в одну, а сразу в двух. Сина и Линда. Две девчонки, студентки спортфака, которым, казалось, было совершенно всё равно, что делят одного мужчину. Её мужчину. В их бывшей постели. В доме, который когда-то был их семейным гнездом.
— Сначала приедешь, а там решим, — сказал Юлиан тем низким «риелторским» голосом, который когда-то казался ей невероятно притягательным, а теперь отдавал лишь высокомерием.
— Пятнадцать минут, — бросила она, хотя прекрасно понимала, что до Кладова доберётся в лучшем случае за тридцать. Она нажала отбой, торопливо натянула свежую блузку, сменила элегантное пальто на практичную зимнюю куртку и распахнула дверь.
На пороге стоял человек с ножом.
Глава 10.
Вооружённый мужчина был одет до смешного легко для зимней стужи. Его парка казалась не толще полиэтиленового пакета, а тактические штаны нелепо заканчивались чуть выше щиколоток. На ногах, как всегда, — ядовито-жёлтые пластиковые кроксы. Впрочем, зимой он хотя бы носил их с толстыми шерстяными носками.
Он моргал примерно вдвое чаще, чем Оливия. Свободной рукой он ожесточённо чесал шею — слева, под ухом, где кожа уже пылала огнём.
— Вы одна? — хрипло спросил он.
Он был до крайности худ и бледен, будто только что выписался из больницы после долгой болезни. Из-за этого выглядел ещё хуже, чем при их последней встрече в университете.
— Уберите нож, Элиас, — твёрдо произнесла Оливия.
Элиас Тюдор — вероятно, самый блестящий, но и самый проблемный её студент — с удивлением уставился на свою руку, словно впервые увидел в ней лезвие и сам не понимал, как оно там очутилось.
— А, это… Нож для вас.
Он протянул его ей, развернув зубчатым лезвием вниз.
— Что это должно значить? — спросила она, принимая у него хлебный нож.
— Вам нужно защищаться! — Элиас нервно оглянулся через плечо, будто ждал нападения из-за спины. — Вы в опасности, фрау Раух. За вами следят!
— Да. И, судя по всему, это именно вы!
Как и номер телефона, новый адрес она сообщила лишь горстке избранных. И уж точно не студенту — столь же гениальному, сколь и нестабильному, чей блестящий ум в быту порой оборачивался против него самого. Элиас, выходец из Румынии, выросший в Германии у бабушки, получил аттестат в шестнадцать, в восемнадцать с отличием окончил сразу два факультета — психологию и информатику, — но в университетской столовой мог по полчаса мучительно выбирать между булочкой с меттвурстом и масляным брецелем.
— Да… э-э… то есть нет! — Элиас заскрёб шею ещё яростнее. — Я искал вас последние дни, чтобы обсудить мой новый подход. Я пришёл к выводу, что мне ни в коем случае нельзя забрасывать «Песнь льда и пламени».
«Игра престолов»?
Ну разумеется. Словно Ганнибала Лектера, Патрика Бэйтмана и Декстера было недостаточно — теперь Элиас решил для своей диссертации разобрать ещё и мамонтовый опус Джорджа Р. Р. Мартина. Неудивительно, что за год он почти не сдвинулся с места. А ведь именно его исследовательская работа казалась Оливии самой захватывающей из всех, что она курировала. Под заголовком «Вымышленные серийные убийцы на реальных приёмах» Элиас Тюдор проводил судебно-психопатологическую экспертизу маньяков из романов и фильмов, пытаясь определить, счёл бы реальный врач таких персонажей нуждающимися в лечении.
— Элиас, сейчас не место и не время для консультации… — попыталась отмахнуться Оливия.
Он кивнул и послушно последовал за ней к лифту.
— Да, верно. Простите. Я, в общем-то, не за этим. Я кое-что нарыл, когда вломился в секретариат.
Она вскинула на него взгляд, несколько раз подряд ударив по кнопке вызова.
— Вы что сделали?
— Не физически. Я взломал университетский сервер, чтобы узнать ваш адрес.
Ну да. Логично. Обычное дело — взломать систему, чтобы навестить профессора в неурочное время. Сначала Юлиан, теперь Элиас. Похоже, мужчины в её окружении один за другим теряли всякое чувство границ.
— Послушайте, мы уже не раз говорили о недопустимости ваших выходок. До сих пор я вас прикрывала, но так не может продолжаться…
Элиас снова кивнул, но в его глубоко посаженных глазах не было и тени раскаяния. Он распахнул парку; под ней виднелась лишь заношенная, почти прозрачная футболка. Между животом и поясом брюк торчал скрученный в трубку скоросшиватель.
— Я нашёл вот это.
Он замахал рулоном у неё перед носом, словно дирижёрской палочкой, отбивая такт музыке, которую, несомненно, слышал лишь он один.
— Вы не оставляете мне выбора. Мне придётся вызвать психиатрическую неотложку.
— Нет, нет, пожалуйста, не надо! Я не причиню вреда, наоборот.
Лифт звякнул, и его двери разъехались. Элиас шагнул за ней в кабину.
— Он пишет под четырьмя никами на трёх разных площадках.
— Я ничего не понимаю!
— Простите. Мне сложно. Я перестал принимать лекарства. С тех пор мне трудно формулировать мысли, понимаете?
Нет. Но сейчас это было неважно. С Элиасом и его проблемами она разберётся позже. Её аспирант был растерян, но безобиден: не опасен ни для себя, ни для окружающих. А для Оливии это означало одно — приоритетом была дочь.
— Я присматриваю за вами, фрау Раух, — сказал он, когда двери закрылись и кабина поползла вниз. — С тех пор, как вам начали угрожать в сети. Я ваш должник. Вы всегда были добры ко мне. Даже выбили комнату в общежитии.
Из которого он, судя по всему, благополучно сбежал. Хотя это, по правде говоря, было несложно. «Мартинсхайм» не был закрытым учреждением — это была уникальная для Берлина и Бранденбурга организация, курирующая студентов с поведенческими нарушениями. Таких, как Элиас: слишком «нормальных» для психиатрической клиники, но слишком дезадаптированных, чтобы справляться с университетской жизнью без поддержки.
— Теперь я могу отплатить вам, фрау Раух.
Они вместе вышли из лифта. В холле было так же холодно, как в её квартире, но хотя бы горел свет. Оливия неотрывно смотрела Элиасу в лицо, отчасти из соображений самозащиты. Обычно, выходя из дома, она упиралась взглядом в пятно на стене — лишь бы случайно не посмотреть на ёлку.
Она неопределённо махнула в сторону выхода, где стояла её машина.
— Пойдёмте, я отвезу вас домой.
Его квартира была в Гросберене, за Целендорфом, то есть совсем не по пути, но такой крюк она могла себе позволить.
— И там вы снова начнёте принимать свои таблетки!
— Нет, спасибо. У них слишком сильные побочные эффекты. Я не смогу за вами присматривать.
Он вложил ей в руки папку.
— Вот. Это всё, что я пока выяснил. Как только появится что-то новое, я дам знать.
Он тяжело вздохнул, и на миг Оливии показалось, что он вот-вот расплачется — таким скорбным вдруг стало его лицо.
— Мне правда было бы спокойнее, если бы вы взяли нож. Вам нужно чем-то защищаться.
Она мягко коснулась его руки, и он тут же отдёрнул её, словно обжёгшись.
— Я ценю вашу заботу, но нападки из-за подкаста почти сошли на нет, Элиас.
Он раздражённо махнул рукой.
— Вы всё это читали? Надеюсь, нет. Это было в общей сложности двадцать две тысячи четыреста пять реакций на одиннадцати площадках.
— И вы всё это проанализировали?
— Да.
— И заметили кого-то, кто писал под четырьмя разными псевдонимами?
Элиас резко закивал.
— Оскорбления. Клевета. Он пытался менять стиль, но было кое-что, что его выдавало.
— Что именно?
— Этот тип знает вашу семью. У него есть инсайдерская информация.
Оливия старалась сохранять самообладание, но дрожащий, панический голос студента невольно заражал тревогой. Она открыла скоросшиватель, и он затрепетал у неё в руках.
Внутри было несколько листов: в основном распечатки скриншотов из Instagram, Facebook и Telegram, испещрённые яростными каракулями шариковой ручки. Рядом с некоторыми постами виднелись крошечные, едва различимые пометки. Четыре комментария были выделены маркером:
«В доме не хватает мужика, который наведёт порядок и запретит этой „профессорше“ нести такой мусор».
«Одинокая, заброшенная, беспомощная шлюха…»
«Почему она не занимается своей дочерью?»
«Альма тяжело больна, а она таскается по медиа».
Оливия невольно прижала руку к груди — сердце заколотилось так сильно, что стало больно.
Если слова могли быть отравленными стрелами, то эти били точно в цель — выпущенные трусливым снайпером из-за укрытия анонимности.
— Откуда… — она не смогла договорить, рот приоткрылся в немом вопросе.
…этот злобный тролль знал о её семье? Что она теперь одна, что у неё есть дочь? Чёрт побери, он знал даже имя Альмы!
— Вы знаете, кто это писал? — спросила она Элиаса.
— Имени у меня пока нет. Но IP-адрес принадлежит служебному компьютеру в Берлин-Митте.
— Отдел по усыновлению?
Он кивнул.
— Похоже, там кто-то вас очень не любит.
Да, и я уже догадываюсь, кто. Валленфельс!
Пока ярость на начальника ведомства разгоралась в ней с новой силой, Элиас подкинул следующую загадку.
— Посмотрите.
Он вынул из папки лист формата А4. На фото — маленький домик на заснеженном холме, у кромки леса.
— Это было опубликовано без комментариев с того же адреса, что и остальные посты про вас и Альму. Узнаёте дом?
Оливия рассеянно смотрела на распечатку, но потом отрицательно покачала головой, вспомнив женщину, что догнала её у здания ведомства.
— Вы когда-нибудь слышали о «Календарной девушке»?
— Вы взломали университетский компьютер? — спросила она Элиаса.
Он пожал плечами.
— Детская задачка.
— Сможете проделать то же самое с компьютером берлинского отдела по усыновлению?
Глава 11.
Она остановила машину у подъездной дорожки и нажала кнопку звонка, даже не пытаясь проверить, подойдёт ли её старый ключ. Оливия, конечно, считала Юлиана слишком ленивым для таких «мужских дел», как смена замков, не говоря уже о том, чтобы рискнуть проделать это самому с его двумя левыми руками. Но с другой стороны… что она вообще теперь знала о своём почти бывшем муже? Может, его показательный кризис среднего возраста загнал его не только в объятия двух юных утешительниц, но и на курсы домашнего мастера? Она не собиралась унижаться: ковыряться с ключом в скважине, чтобы обнаружить, что путь обратно — в их общую жизнь, в то, что когда-то было домом в Кладове, — теперь закрыт и буквально.
Господи, ну открой же…
Пришлось позвонить второй раз. Лишь тогда в коридоре вспыхнул свет, и Юлиан распахнул дверь. Оливия заранее приказала себе: никакой сентиментальности. Но запах — родной, до тошноты знакомый — пробил эту броню за долю секунды. Тёплое дерево в прихожей, кожаная куртка на крючке и, наконец, древесная нота его лосьона после бритья затянули её в прошлое, словно в воронку. Сколько раз она входила сюда — счастливой, измученной, полной надежд, с температурой, в слезах, сонной, взвинченной? Сколько всего видел этот порог? Юлиан перенёс её через него в дождливую брачную ночь; здесь она клеила Альме пластырь со «Щенячьим патрулём» на разбитую коленку. Здесь он срезал забытый ценник с платья, в котором она, почти в панике, мчалась на экзамен. Этот дом наполняли гости; курьеры приносили мебель и картины, которые они выбирали вместе, чтобы сделать его своим.
А теперь?
Почти всё выглядело так же, как в те времена, когда она поздно возвращалась из университета. Юлиан встретил её своей безупречной, рекламной улыбкой, от которой всегда пахло зубной пастой. На нём был знакомый домашний костюм, и он раскинул руки, будто между ними ничего не случилось. Будто сейчас скажет: «Смотри, что я тебе приготовил», — и всё вернётся на круги своя.
— Привет, — произнёс он.
Он заметно похудел. Ну конечно. Ради своих Ханни и Нанни.
И… неужели на его лице косметика?
Тщеславный павлин замазал круги под глазами консилером — чтобы выглядеть моложе, свежее, бодрее.
— Где Альма? — спросила Оливия и, не дожидаясь приглашения, протиснулась мимо него.
Он молча указал наверх.
И тут она совершила ошибку: по пути к лестнице бросила взгляд в гостиную. У дивана — того самого, из чьей щели ровно четыре месяца назад она вытащила второй телефон мужа, — стояли две женщины. Две причины, по которым этот телефон вообще появился. Если бы той ночью Оливия не спустилась за водой, она, возможно, и по сей день ничего бы не знала. Но в тишине раздался короткий «пинг», прозвучавший в доме как сработавшая сигнализация. Она никогда не забудет, как выдернула из диванной складки чужой аппарат и увидела на заблокированном экране сообщение.
Сначала разум пытался её спасти: фотография двух женщин с обнажённой грудью, целующихся взасос, — это наверняка спам. Даже когда она прочла подпись: «Мы ждём тебя, Юлиан», — что-то внутри ещё цеплялось за неверие.
Она не осознала этого до конца даже тогда, когда растолкала мужа, и он, не выбирая выражений, сонно, но прямолинейно, признался, что влюбился. И что хотел бы, чтобы у него хватило смелости сказать ей об этом раньше.
Если быть честной, Оливия не понимала этого до сих пор. Интрижку для поднятия самооценки она ещё могла бы как-то объяснить. Но что должно твориться в голове у взрослого мужчины, чтобы променять десятилетие совместной жизни на двух жующих жвачку фитнес-фанаток с неоновыми ногтями?
— Привет, — сказали они в унисон, словно отрепетировали. Видимо, так здесь теперь здоровались. Внешне — полные противоположности: Линда, темноволосая, коротко стриженная, на голову ниже Оливии; Сина — высокая блондинка с длинными волосами. Но одеты они были как близнецы: чёрные легинсы, белые оверсайз-блузы и кроссовки цвета Барби.
Оливия смерила их ледяным взглядом и не удержалась:
— Ого. Ещё не в постели? Или завтра в школе отменили уроки?
— Оливия, пожалуйста, — резко сказал Юлиан.
Она обернулась. Его улыбка испарилась.
— Серьёзно? — спросила она. — В супермаркете, когда они покупают сигареты, у них наверняка просят паспорт. Надеюсь, ты тоже попросил.
— Мы как раз уходим! — бросила Линда, подхватывая льняную сумку — то ли искусную подделку, то ли неприлично дорогой бренд. Оливия готова была поспорить, что выписка по кредитке Юлиана быстро прояснит этот вопрос.
— Скоро увидимся, — выдохнула Сина, обращаясь к Юлиану.
За её спиной раздались звуки поцелуев — короткие, влажные, — и Оливия возненавидела себя за то, что кровь мгновенно бросилась в лицо.
Почему мне стыдно за его мерзость? — думала она, поднимаясь по лестнице. И всё же она снова и снова ловила себя на том, что ищет вину в себе, следуя терапевтическому правилу: в проблеме всегда виноваты двое, но изменить ты можешь только одного — себя.
До этой секунды внутри всё дрожало от тревоги, злости, горькой тоски и стыда. Но стоило ей войти в детскую, как она шагнула в иное пространство — тихое и правильное.
Едва она переступила порог, у плинтуса вспыхнул ночник. Датчик движения поймал её, и в мягком свете она увидела Альму. Та спала в знакомой с младенчества позе: на боку, одна нога вытянута, другая согнута; левая рука вывернута назад, будто во сне она пыталась дотянуться до чего-то за спиной. Одеяло сбилось.
Оливия выскользнула из сапог. Обычно она снимала обувь внизу, но сегодня этот жест показался ей слишком домашним, слишком «как раньше» в присутствии Юлиана. На цыпочках она подошла к кровати. На тумбочке стоял прозрачный куб размером с кубик Рубика — оргстекло с флуоресцентной голограммой внутри: папа, мама и Альма, обнявшиеся так крепко, словно так будет всегда. Трёхмерный снимок из лучших времён. Альма увидела рекламу и выпросила этот китч на свой шестой день рождения. Оливия тогда боялась: тяжёлая, угловатая вещь, ещё поранится. Но Альма полюбила подарок так сильно, что таскала его повсюду. «Черепокол», — смеялся Юлиан. «Этим можно не только орехи колоть».
Во время их суматошного переезда Альма оставила куб здесь. Теперь, увидев его, она наверняка захочет забрать его с собой, и Оливии придётся каждый вечер смотреть на их прошлое, законсервированное в янтаре, на тумбочке дочери.
Пусть. Лишь бы Альма была счастлива. И снова здорова… а сейчас, увы, это было не так. Она вспотела: на нахмуренном лбу выступили крошечные капельки. Оливия достала из сумки салфетку и бережно промокнула ей лицо. Перед этим проверила ладонью: жара вроде бы нет, хотя под веками у Альмы подрагивали ресницы, а губы нервно шевелились во сне.
— Тс-с… — прошептала Оливия, гладя её по коротким, тонким волосам, которые только-только начали отрастать после химиотерапии.
Это бессилие — невозможность сделать что-то ещё, кроме как стоять в полумраке и гладить её по голове, — подступило слезами к горлу.
— Тс-с… — повторила она.
Оливия наклонилась ниже, чувствуя у уха тёплое, влажное дыхание дочери. Её ухо почти касалось губ Альмы. Губ, которые едва заметно шевелились.
И вдруг — Оливия скорее ощутила, чем увидела, — Альма открыла глаза.
— Мама? — она приподняла голову и моргнула.
— Я здесь, — сказала Оливия своим мягким, профессионально-успокаивающим голосом и снова провела рукой по её волосам.
— Мне было так холодно, — виновато пробормотала Альма и медленно села. — Я не смогла до тебя дозвониться, а папа…
— Всё хорошо. Спи, — тихо возразила Оливия. — Прости, что разбудила.
Но Альма всё равно включила лампу, и комната наполнилась тёплым, сливочным светом. Она протянула руки к матери, как делала раньше, когда требовала поцелуй на ночь, прежде чем мама погасит свет и прикроет дверь, зная, что Альма будет тайком читать комиксы под одеялом или слушать Spotify в темноте. Только теперь она не отпустила её. Вцепилась в Оливию, как утопающий в спасательный круг.
— Мама? — её голос, и без того тонкий, как папиросная бумага, сейчас звучал особенно ломко.
— Да, родная?
— Почему ты мне врала?
Оливия сразу поняла, о чём речь. Годами она искала подходящий момент. Ночами лежала без сна, споря с Юлианом: когда, как, и стоит ли вообще. Она всё откладывала — до тех пор, пока не случилась самая страшная из катастроф, и Альма не заговорила сама.
— Почему вы не сказали мне, что я приёмная?
Бах.
Вопрос ударил, как захлопнувшаяся дверь сейфа.
Оливия зажмурилась — от стыда и от ярости.
Юлиан, как ты мог?
Рассказать Альме правду в одиночку, без её ведома, без согласия, было предательством куда большим, чем его двойная измена.
— Солнышко… потому что это ничего не меняет. Я твоя мама. И неважно, что…
— Нет, важно, — перебила Альма. И была права. — Если бы было неважно, вы бы не делали из этого тайну.
— Да. — Оливия с трудом сглотнула. И снова, в этот проклятый, бесконечный день, почувствовала, как наворачиваются слёзы. — Правда в том, что мы боялись. Солнышко, я всё ещё боюсь. Прямо сейчас.
— Чего?
— Что ты перестанешь меня любить. Что не сможешь любить меня так, как любят настоящую маму.
— Но почему? — спросила Альма с той обезоруживающей простотой, на которую способны только дети.
Оливия почувствовала вкус соли на губах — значит, она всё-таки плакала.
— Ты очень на меня злишься? — спросила она.
— Нет. Я просто хотела услышать это от тебя… а не от…
— От кого? — спросила Оливия, хотя ответ был до боли очевиден.
— Мне обязательно говорить? — Альма виновато опустила глаза, и лицо Оливии стало строгим.
— Что мы договаривались насчёт хороших и плохих секретов?
Альма закатила глаза.
— Ма-а-ам… мне было три, когда ты придумала эту дурацкую песенку.
— И она до сих пор работает. Хорошие секреты мы храним, а плохие — рассказываем.
Альма вздохнула — по-настоящему, по-детски сердито.
Оливия склонила голову, вгляделась в тёмные, всё ещё усталые глаза дочери и спросила твёрдо, но тихо:
— Кто?
Она была уверена, что услышит: «Папа».
— Дедушка Вильгельм.
— Что?.. — Сердце Оливии пропустило удар, а затем забилось вдвое чаще.
Это было невозможно. Хотя бы потому, что Вильгельм давно умер.
Глава 12.
— Думаешь, это связано с её состоянием? — спросил Юлиан.
Оливия просидела у кровати Альмы ещё полчаса, пока девочку окончательно не сморил тревожный, рваный сон. Лишь тогда она спустилась в гостиную и пересказала будущему бывшему мужу то, что произнесла Альма, — страшные и нелепые слова, сказанные будто чужим голосом.
— То есть ты считаешь, она галлюцинирует? — Оливия медленно покачала головой. — Никогда не слышала, чтобы лейкемия приводила к шизофрении. Но даже если допустить… как ты объяснишь, что «дедушка Вильгельм» сказал внучке правду?
А правда была в том, что Альму действительно удочерили.
Юлиан пожал плечами.
— Верно… Тогда откуда ещё ей это знать?
— Ну уж точно не от покойника.
Её отец умер три года назад: внезапная остановка сердца, ночью, во сне. В этой смерти было что-то пугающе окончательное.
— Завтра я поговорю с ней спокойно, — сказала Оливия. — И про удочерение. И про этого… якобы восставшего из мёртвых разоблачителя семейных тайн.
— Можешь переночевать в гостевой, — предложил Юлиан. Он прекрасно понимал, что Оливия не оставит Альму у него одну. — Постель свежая…
Она вскинула ладонь, обрывая его на полуслове.
— Пожалуйста, избавь меня от подробностей, почему она свежая.
— Ты ранена, я понимаю! — выпалил он. — Я выставил тебя перед друзьями в нелепом свете. Я унизил тебя.
Она ответила жестом — грубым, почти подростковым, но сейчас ей было всё равно.
— Ты ошибаешься. До смешного. Если бы ты просто ушёл к другой, я, возможно, и правда усомнилась бы в себе. Но то, что ты устроил, настолько нелепо, что стыдно должно быть одному тебе. Поверь, никто не смотрит на тебя без жалости — на твои комплексы, на этот жалкий кризис среднего возраста, — и одновременно не поздравляет меня с тем, что я наконец-то избавилась от позднепубертатного секс-клоуна.
Юлиан побледнел. Он открыл рот, но тут же закрыл его: она не дала ему и шанса вставить слово.
— Завтра починят отопление, — жёстко сказала она. — И я заберу свою дочь.
— Она и моя дочь! — вспыхнул он.
— «Твоя», — повторила Оливия. — И ты доказываешь это тем, что бросаешь её именно сейчас? Когда она нуждается в нас обоих сильнее, чем когда-либо?
Едва заметно дрогнули его брови, сошлись на переносице, и Оливия поняла: попала. Ещё один точный укол.
— Но не переживай, — прошипела она. — Твои две постельные зайки наверняка называют тебя «папочкой».
Он зло прищурился. Маска виноватого треснула, и на секунду сквозь неё проглянул другой Юлиан — уязвлённый и злой. Она увидела: да, ей удалось его ранить.
Он поднялся с дивана, словно разговор можно было просто выключить, как свет.
— Я сегодня отключу сигнализацию, — сухо бросил он. — На случай, если Альма захочет приоткрыть окно.
«Как хочешь», — подумала Оливия, провожая его взглядом, пока он не скрылся в коридоре.
Иногда ей казалось, что у риелторов это профессиональная деформация: вера в то, что «настоящий дом» невозможен без электронных замков, датчиков и сирен, хотя их квартал был одним из самых спокойных в городе. Оливия никогда бы не поставила эту дорогущую систему, будь её воля. Датчики разбития стекла, движения, мгновенная тревога у частной охранной фирмы — стоило лишь при включённом режиме приоткрыть окно. А в спальне — ещё и «паническая» кнопка, напрямую связанная с полицией.
Господи, сколько раз ей приходилось произносить кодовое слово оператору, чтобы отменить вызов, который она сама же случайно инициировала, забыв утром снять дом с охраны.
По крайней мере, этой головной боли у неё больше не будет.
Оливия дождалась, пока наверху не хлопнет дверь их бывшей спальни.
И только тогда слёзы прорвались наружу — будто держались из последних сил именно ради этого звука. Она даже испытала странное облегчение оттого, что смогла сдержаться так долго.
Глаза жгло. Несколько минут она сидела неподвижно на диване в приглушённом свете торшера, пока рыдания не иссякли сами собой.
Она прислушалась к дому — как делала раньше, перед сном, когда ночные звуки выплывают из тишины: бульканье воды в трубах, едва различимое жужжание роутера в кладовке, ровное урчание холодильника. Раньше этот фон убаюкивал. Сегодня он лишь раздражал, как чужое дыхание рядом. Оливия не сомневалась: этой ночью она не уснёт. Поэтому сделала то, о чём думала весь вечер.
Она достала из сумки ноутбук, открыла Google и набрала: «Календарная девушка».
Сначала вылезла реклама: дорогой фарфор, какие-то «зимние аксессуары». Затем выяснилось, что один интернет-магазин присвоил себе этот запрос для продажи летних календарей. Википедия подсунула краткое содержание какой-то кинокомедии. Лишь после десяти минут бессмысленной прокрутки Оливия наткнулась на ссылку, от которой её будто ударило током. Она не смогла бы объяснить почему, но уже через две строчки поняла: это оно. И, слыша в голове голос сотрудницы отдела по усыновлению — той самой, что спросила, знакомо ли ей в связи с Альмой выражение «Календарная девушка», — Оливия начала читать:
«Календарная девушка» — городская легенда, миф, не основанный на реальных событиях. Она принадлежит к тому же ряду, что и история о песне Pink Floyd „The Wall“, где детский хор якобы поёт скрытое послание, доведшее звукоинженера до самоубийства, или рассказ о няне, которой снова и снова звонят с загадочного номера. Когда она перезванивает, телефон звонит в этом же доме — этажом выше.
И хотя «Календарная девушка» — всего лишь современная сказка, в социальных сетях у неё немало поклонников, которые упорно называют её true crime-историей (реальное преступление), утверждая, что много лет назад всё это произошло на самом деле в маленькой деревушке во Франконском лесу, в баварской Франконии…»
Глава 13.
Рабенхаммер. Франконский лес / Бавария.
Валентина Рогалль.
Валентина Рогалль застыла у стеклянной двери, вглядываясь в собственное отражение, словно сверяясь с ним: я ли это? Непослушная прядь густых каштановых волос выбилась из причёски и назойливо лезла в лицо — она с раздражением заправила её за ухо. Всего три-четыре недели назад черты её лица казались высеченными из камня — резкими, жёсткими; теперь же, набрав несколько килограммов, она словно оплыла, смягчилась. В целом она выглядела бы даже здоровее, если бы не глаза: тёмные провалы, измученные, запавшие так глубоко, что, казалось, в них утонул свет. Рука сама собой скользнула к тонкой шее; Валентина с усилием сглотнула и шагнула внутрь цветочной лавки.
С самого утра её преследовало гадкое чувство, будто в горле застряла не растворившаяся таблетка. При этом никаких лекарств она не принимала, хотя сегодня ей бы не помешали и «Вомекс», и пара таблеток «Новальгина» разом.
И всё же, несмотря на подкатывающую тошноту, головную боль и тянущие спазмы внизу живота, она с неожиданным облегчением вдохнула воздух крошечного магазинчика «Цветочный рай Урзель». По сезону воздух был плотным от пряных ароматов пуансеттий и рождественских роз — спокойная, домашняя смесь, идеально подходящая лавке, которой заправляет одна-единственная хозяйка. Что за разительный контраст с удушливым смрадом «интеррегио», которым её травило всю дорогу до Рабенхаммера: затхлая жара от батарей, смешанная с влажной вонью зимних курток.
— Ну вот, и здесь мне пощады не будет! — донеслось из глубины помещения. Голос принадлежал женщине, которой было явно за шестьдесят. Валентина сразу поняла: это и есть Урзель, хозяйка, чьё имя красовалось на вывеске.
Урзель отложила на прилавок журнал с кроссвордами — она устроилась рядом на складном садовом стуле — и одним ловким движением водрузила очки для чтения в пышные седые кудри.
— Вам повезло, что у меня сегодня ревматизм разбушевался!
— Простите?..
— Такая молодая — и уже глуховата. Говорю, в суставах у меня сегодня бурлит похлеще, чем в скороварке. А «Колбасник Хайнц» напротив, — Урзель ткнула костлявым пальцем через витрину в сторону мясной лавки, — ноет про какую-то тупую, тянущую боль. Смешно! Где он и где я. У меня — сущий ад. В бедре жарит посильнее, чем в Сахаре. В коленях — то же самое. Не будь этого, давно бы закрылась. Считайте, что уже закрыто.
— А… понятно. Просто в интернете было написано, что по субботам вы работаете.
— Работаю. До одиннадцати. Как булочная.
Валентина виновато вскинула руку. Ей было жаль так скоро менять это уютное тепло — запахи, тесноту, приглушённый свет — на промозглый декабрьский холод. Хотя здесь зима казалась куда гостеприимнее, чем в сером, измождённом Берлине. Недавние снегопады превратили городок в пасторальную открытку: белоснежные крыши, пухлые сугробы и какое-то замедленное, сонное течение жизни.
— Да ладно, — шумно выдохнула Урзель. — Раз уж зашли, можете и деньги оставить.
Она ухватилась за край прилавка и, кряхтя, подтянула себя на ноги.
— Откуда будете? — спросила она, испытующе сощурившись.
— Из Берлина.
— Столица, — проворчала Урзель, и слово это прозвучало почти как проклятие. — В отпуск?
— У меня экзамен. Нужно готовиться для университета.
— А-а… Решили, значит, забиться в наш скучный Рабенхаммер, чтобы соблазны большого города не отвлекали. Понимаю.
Примерно так, да.
— Я сняла домик.
— Целый домик, значит.
Валентине стало не по себе — так пристально, так бесцеремонно Урзель её разглядывала, словно выставила под свет софитов на пустую сцену.
— Ишь ты… на широкую ногу живём, — хмыкнула она.
— Да что вы, — поспешила оправдаться Валентина. — Это, по сути, трёхкомнатная квартира с лестницей. Дешёвая находка от турфирмы!
Цветочница поджала губы.
— Ясно. И теперь вы решили его украсить?
— Там немного пустовато. Совсем не чувствуется Рождество. А здесь… у всех так уютно.
По пути от вокзала Валентина миновала десятки окон, сияющих праздничными огнями. И если в Берлине половина соседей считала верхом безвкусицы неоновые звёзды, мигающих оленей и качающихся пластиковых Санта-Клаусов, то здесь, во франконской глуши, украшали иначе: натуральное дерево, живые ветви, настоящие цветы и свечи, мерцавшие без проводов и розеток, будто электричества в мире и не существовало.
— Я возьму вот этот адвентский венок, — сказала Валентина, указывая на скромный венок, стоявший на столике рядом с вазой ягодных веточек; ценник обещал скидку — десять евро. — И две красные амариллисы. — Её взгляд метнулся к полке с декором.
— Ёлочные игрушки? — уточнила Урзель, вытирая ладони о передник, перепачканный землёй и водой, и кивнула на коробку с красными стеклянными шарами.
— Нет, спасибо. Но я возьму вот эту деревянную звезду и несколько еловых веток. И ещё… у вас есть свеча для окна?
— Это какая ещё?
— Я видела, у многих здесь в окнах стоят зелёные.
— А-а, — протянула Урзель. — Это наш местный обычай на адвентские выходные. Теперь, правда, в основном старики так делают. Раньше — в каждом доме. Но зелёных у меня уже нет. Остались только эти.
Она нырнула за прилавок, зашуршала картоном в какой-то коробке и вынырнула оттуда с толстой, тёмной свечой.
— Чёрная? — Валентина невольно поморщилась.
— Ошибочная поставка, — отрезала Урзель. — Я у Герберта спрашиваю, что мне с этим делать. А он и говорит: ночью всё равно не отличишь от зелёной, так что сойдёт за рождественскую. Вот и взяла ящик на комиссию. Ну что, берёте?
Валентина кивнула.
Урзель проворно завернула покупки, сложила их в бумажный пакет и проводила Валентину к двери — не из любезности, а чтобы перевернуть табличку с «Добро пожаловать» на «Закрыто».
— Зажигалка нужна?
Валентина махнула рукой.
— Хозяин оказался предусмотрительным. Положил упаковку в электрощиток, вместе с аварийной свечой — на случай отключения света.
Ледяной порыв ветра тут же швырнул ей в лицо прядь волос.
Вообще-то домик и впрямь оказался «с характером», но к приезду жильцов подготовлен основательно. Она поняла это ещё час назад, когда впервые отперла дверь, бросила рюкзак и спустилась в деревню. Посуда, специи, туалетная бумага, полотенца, фонарик — всё было на своих местах, словно её здесь ждали. Даже консервами она была обеспечена.
— Так где вы всё-таки остановились? — снова спросила Урзель.
Валентина пожала плечами, переступая с ноги на ногу на пороге.
— Я ещё не говорила. Но, полагаю, в этой деревне секретов не бывает.
Урзель хрипло расхохоталась.
— Это уж точно.
— Знаете дом на Таннештайг? Такой, немного покосившийся. «Дом Лесная тропа». Он стоит прямо у леса, на холме. — Валентина указала вниз по улице, откуда пришла. А потом обернулась и словно врезалась в чужой, незнакомый взгляд. Выражение лица Урзель переменилось в одно мгновение. Будто Валентина не только назвала адрес, но и повернула невидимый рубильник, разом оборвав ток радушия.
— Там?..
Валентина кивнула.
— Почему? Что-то не так?..
В ясных, житейски-мудрых глазах цветочницы что-то потухло, и на смену этому огоньку пришло нечто тёмное, враждебное.
«Я сказала что-то не то?» — успела подумать Валентина, и в тот же миг ощутила на щеке, а затем и на лбу что-то мокрое, липкое. Гадкая, тёплая слизь поползла к глазу, к уголку рта.
— Вы… — выдохнула она, поднося руку к лицу и содрогаясь от омерзения. — Вы что, только что… — слова застряли в горле, отказываясь выходить наружу, — …плюнули в меня?
Валентина закричала, но её крик утонул в металлическом лязге: жалюзи с грохотом рухнули вниз — Урзель опустила их перед ней, как лезвие гильотины.
Глава 14.
Сегодня. Оливия Раух.
Оливия вздрогнула и рывком села. «Разве можно проснуться от тени?» — пронеслось в голове. «Где я?»
Она задремала, примостив ноутбук на согнутых в коленях ногах. Теперь он парил прямо перед её лицом, словно потеряв вес, и, качнувшись, вышел из спящего режима. Почувствовала она, вероятно, не тень Юлиана, а его руки: он осторожно снял ноутбук с её колен и переставил на столик у дивана.
— Что ты делаешь? — сонно спросила она.
Торшер всё так же горел. Юлиан стоял босиком, в незнакомой ей пижаме. Оливия дёрнулась, выпрямляясь. Сердце тяжело ухнуло в груди.
— С Альмой что-то?
— С ней всё в порядке. Она спит. — Он провёл ладонью по своим поредевшим волосам, будто пытаясь пригладить не только их, но и собственную тревогу. — Я шёл на кухню за водой и увидел свет. — Он кивнул на ноутбук. — Не хотел, чтобы он свалился, как твоя папка.
Оливия кивнула, отчаянно надеясь, что на этом разговор будет окончен. Но Юлиан не уходил. Он стоял и разглядывал её сверху вниз, словно выискивая подтверждение своим мыслям.
— Надеюсь, ты роешься в этом по работе, а не… по личным причинам.
Она настороженно нахмурилась. Не успела она и рта раскрыть, как он примирительно, почти виновато, поднял руку.
— Ладно, признаю. Я мельком глянул на статью, которую ты читала. Заголовок уж больно броский: «Календарная девушка — жестокий миф эпохи соцсетей». Что это вообще такое?
Оливия не помнила, на каком абзаце её одолел сон. Впрочем, содержание вряд ли отличалось от десятков других подобных материалов. Годы шли, а легенда разрасталась в сети, ветвясь, как плесень на сырой стене. Почти все источники сходились в одном: «Календарная девушка» — молодая женщина, которая накануне четвёртого Адвента впустила в свой дом серийного убийцу-психопата. Он устроил для неё «живой адвент-календарь». Одни утверждали, что он заставлял её открывать одну дверь за другой, и за каждой её ждал всё более изощрённый ужас. Другие писали, будто он «переоборудовал» в календарь её собственное тело, оставив на нём двадцать четыре жуткие отметины — по одной на каждый день до Рождества.
Она могла бы пересказать это Юлиану. Но у неё не было сил — ни на объяснения, ни на споры. А спор был неизбежен и закончился бы очередной нотацией: стоило ей заикнуться, что в этой мрачной городской легенде она видит последний шанс для Альмы, как её почти бывший муж непременно прочёл бы ей лекцию о здравом смысле. Поэтому Оливия солгала:
— Готовлюсь к семинару. Тема — городские легенды и мифы ужасов.
— Ясно. — Юлиан наклонился за папкой, которую принёс Элиас: она соскользнула на пол. Из неё выпал лист, и Юлиан поднёс его к свету. — А это тогда что? Очередной «дом с привидениями» из твоих легенд?
Оливия резко вырвала папку у него из рук, но фотографию лесного домика он удержал.
— По-моему, ты слишком глубоко лезешь в мои дела.
Юлиан сощурился, словно пытался разглядеть на снимке нечто большее, чем просто дом, и пожал плечами.
— Если там произошло что-нибудь кровавое, цены на недвижимость в округе наверняка поползут вниз, — произнёс он с натянутой профессиональной усмешкой.
Оливия растерянно моргнула.
— Погоди… Ты знаешь этот дом?
Юлиан покачал головой и вернул ей распечатку.
— Дом — нет. А вот эту табличку видишь?
У подножия холма, на въезде к дому, стоял деревянный щит, на который Оливия раньше не обращала внимания.
— Да на ней же ничего не разобрать!
Снимок был настолько размытым, что на табличке, служившей, видимо, указателем для туристов, нельзя было прочесть ни единой буквы.
— И всё же место можно опознать. — Юлиан ткнул пальцем в размытое пятно на щите. При большом желании его и впрямь можно было принять за фигурку младенца, лежащего на спине и хлопающего в ладоши. — Это карта.
— Карта чего? — спросила Оливия, и в памяти всплыла строка из самого первого текста, который она читала перед сном:
«Хотя «Календарная девушка» — современная городская легенда, её многочисленные поклонники в социальных сетях упорно называют её историей true crime…»
— Не конкретного места. Региона, — ответил Юлиан. Он уже успел сфотографировать распечатку на телефон и, очевидно, загрузил изображение в поисковик, пока Оливия мысленно возвращалась к первой найденной статье:
«…которая якобы произошла много лет назад в маленькой деревушке во франконском лесу в Баварии…»
С видом победителя, только что раскрывшего сложное дело, Юлиан показал ей результат на своём экране.
— Этот дом совершенно точно в Баварии!
Глава 15.
Тогда. Дом «Лесная тропа», Бавария.
Валентина Рогалль.
Чужая слюна, казалось, до сих пор липла к коже. И это при том, что лицо пылало огнём — она до красноты, до жжения тёрла его мочалкой несколько долгих, яростных минут. После омерзительной сцены у цветочной лавки Валентине хотелось одного: немедленно встать под горячий душ и смыть с себя всё. Но дом встретил её ледяным холодом. Горячая вода была, но хозяин не позаботился прогреть комнаты к её приезду.
Она занесла вещи ещё до той роковой прогулки в деревню и сразу выкрутила регуляторы отопления на максимум, но батареи оживали мучительно медленно, и до настоящего, живого тепла было ещё далеко. Валентина не могла заставить себя выйти из облака пара в стылую ванную. Пришлось ограничиться этим яростным умыванием — жалкой «кошачьей» попыткой очищения. Попыткой тщетной: когда она села на кухне, чувство осквернения никуда не делось. Оно въелось в неё, липкое и унизительное, словно оставшись навсегда.
И пусть кто-нибудь после этого скажет, что уезжает за город, потому что в мегаполисе слишком много сумасшедших.
Впрочем, её временное убежище почти идеально вписывалось в открыточный пейзаж. Домик был маленький, с налётом деревенского шарма, расположенный недалеко от центра — вниз по шоссе, у самой кромки леса, рядом с узкой тропой, что вилась в гору меж высоких, заснеженных елей. Именно этой тропе дом и был обязан своим названием.
«Дом “Лесная тропа”», как гласило объявление, оказался из тех, что называют «жильём для умелых рук». Валентина сомневалась, что когда-либо существовал момент, когда его можно было бы счесть завершённым, не говоря уже об идеальном.
Он был будто сшит из лоскутов разных эпох. В гостиной с камином лежал дорогой паркет «ёлочкой», а на втором этаже, в комнатах, которые обновляли явно позже, — дешёвый винил. Белые кухонные стены покрывала волнистая штукатурка, как в дешёвых итальянских тратториях. В спальне наверху — такая же рельефная «рогожка», как и в крохотном кабинете, откуда вела дверь на террасу над гаражом. Сам гараж выглядел так, будто его прилепили к дому в последнюю минуту, а вот сарай напротив входа, наоборот, казался вечным: покосившийся, дряхлый, почерневший от времени щитовой домик, переживший не одно десятилетие.
Зануда назвал бы это место убогим. Валентина же видела в нём патину — ту самую, что дарует вещам душу, голос, характер. Но, как и у всякого характера, у этого дома был свой тёмный изъян. Она ощутила его сразу, едва переступив порог: короткий, ледяной вздох сквозняка — такой, что заставляет кожу покрыться мурашками даже у раскалённой печи.
Она заставила себя дышать спокойнее и перевела взгляд на пейзаж за кухонным окном. Снег лежал нетронутым, торжественным. Внизу по склону проступали крыши нескольких домов: аккуратные семейные гнёздышки, сараи, два гаража и закрытая пекарня у парковки перед шоссе, по которому лениво тарахтел трактор. Шоссе и ручей, местами скованный льдом, обозначали дно долины, зажатой между лесистыми холмами.
«Идиллия», — сказал бы любой турист.
Валентина подумала другое: «одна». И одиночество, вместо того чтобы приносить покой, разрасталось, становясь невыносимым, — особенно когда на столе завибрировал телефон.
На экране высветилось: «Звонит Кати».
Валентина устало вздохнула. Кати уже несколько раз пыталась дозвониться. Хотелось снова сбросить вызов, но она знала: Катарина была из тех, кто умеет тревожиться по-настоящему — так, что за один час поднимет на уши и небо, и землю.
Она ответила.
— Алло?
— Ну наконец-то. Что у тебя там стряслось?
— Всё хорошо. Всё нормально.
— Это ты себе можешь рассказывать, а я-то тебя знаю. Давай-ка ещё раз: как ты?
— А как, по-твоему, я могу быть?
Кати рассмеялась, будто услышала удачную шутку. Валентина потянулась к пакету из строительного магазина: утром, перед отъездом из Берлина, поезд опоздал на час, и она успела туда забежать.
— Симптомы какие-нибудь есть?
— Нет.
Из пакета она извлекла моток грубой сизалевой верёвки. На ценнике значилось: «3 метра / без пропитки». Она бессмысленно, нервно ковырнула ногтем бумажку.
— Ты где сейчас? — спросила Кати.
— Дома.
— Правда? Тогда, будь добра, открой дверь и не заставляй меня уже пять минут трезвонить как сумасшедшая.
Сквозь трубку Валентина услышала глухое дребезжание собственного дверного звонка и неловко кашлянула. Чёрт. Кати стояла в её подъезде. А Оле уехал. Валентина нарочно выбрала для поездки в Рабенхаммер неделю, когда он по традиции отправлялся в Тюрингский лес — «проветрить голову».
— Я просто хочу побыть одна, ладно? — сказала она.
— Я всё понимаю. Но ты же знаешь, что сейчас тебе нужно нечто прямо противоположное одиночеству, верно? Оле хотя бы с тобой?
— Со мной всё в порядке, — уклонилась от ответа Валентина. — Правда.
Она зажала телефон плечом, освобождая руки, и принялась раскладывать верёвку на столе. Первые два метра легли извилистой змейкой, похожей на горный серпантин.
— Не волнуйся.
Валентина стянула верёвку к середине, формируя с обеих сторон петли. Получилась лежащая на боку восьмёрка — знак бесконечности.
— Ты чудовищно усложняешь мне работу лучшей подруги.
— Пожалуйста, не дави на меня. Есть причина, по которой я не всё тебе рассказываю.
— То есть ты ни за что не скажешь, где тебя искать?
— Ни за что.
Она несколько раз обмотала длинный свободный конец верёвки вокруг центра «восьмёрки».
— Ты правда не хочешь, чтобы я была рядом? Именно сейчас?
— Я люблю тебя, — сказала Валентина и нажала отбой.
Ещё пара оборотов — и готово. Теперь оставалось лишь потянуть за правую петлю, пока левая не исчезнет. И тогда знак бесконечности почти незаметно превратится в свою полную противоположность — в петлю палача.
Глава 16.
Сегодня. Юлиан.
Во второй раз Оливия не должна была его поймать.
Юлиан осторожно опустил босую ступню на паркет в гостиной, прислушиваясь, не скрипнет ли предательски половица. Лишь убедившись, что дерево молчит, он сделал следующий крошечный шаг. Мучительно медленно, сантиметр за сантиметром, он крался через комнату, боясь потревожить беспокойный сон Оливии на диване.
Дождь за окном был его союзником. Его монотонный стук расстилал по комнате ровный, шуршащий ковёр звука, в котором тонули неизбежные шорохи, потрескивания и даже его собственное дыхание.
Когда-то на их первом свидании Оливия рассказывала, что в детстве обожала такую слякотную погоду. Она лежала в кровати и, слушая барабанную дробь капель по крыше, воображала, будто великан рассыпает по черепице рисовые зёрна. Теперь — это признание прозвучало всего пару месяцев назад — то уютное чувство стёрлось, стало бледным воспоминанием. Она больше не думала о покое и хорошей книге, когда мир за стеклом плывёт и искажается. Теперь в такие дни Оливия думала о своих пациентах, чья тревога росла с каждым раскатом грома и становилась гуще и темнее с каждой вспышкой молнии.
Юлиан понимал её лучше, чем ему хотелось бы. Когда-то и для него зимний дождь был лишь аккомпанементом к теплу кафельной печи. Теперь он видел в нём только предвестника простуды, озноба…
И смерти?
Он подошёл к дивану вплотную. Замер над ней, наблюдая, как медленно вздымается и опускается её грудь — словно сама жизнь отмеряла себя скупыми, осторожными движениями. Недавно у неё на животе лежал ноутбук. Теперь его место занял скоросшиватель, над которым она снова задремала. Юлиан предельно аккуратно снял её левую руку с папки и забрал её. Ноутбук он обнаружил на журнальном столике. На этот раз он не повторил ошибки и не стал задерживаться в комнате. Так же беззвучно, как появился, он выскользнул с папкой и ноутбуком на кухню и под тусклым светом вытяжки первым делом пролистал скоросшиватель.
Почти всё его содержимое составляли распечатки из соцсетей: анонимные тролли, поливавшие Оливию грязью, клеймившие её «плохой матерью». Юлиана передёрнуло от того, насколько осведомлён был этот мусор. Один из них знал даже имя Альмы.
Особенно выделялись пометки, сделанные рукой Оливии, — короткие, рубленые слова на полях.
«Современная легенда — Анонимный интернет-ненавистник — Альма»
Сначала она подчёркивала их, потом обводила яростными, жирными кругами, будто пытаясь стереть с бумаги саму мысль. На распечатке с фотографией лесного домика во Франконии ручка даже продавила лист, когда Оливия нацарапала: «Календарная девушка — дом — Бавария — Это как-то связано с Альмой???»
Юлиан открыл её ноутбук. 2209 — дата их свадьбы. Пароль она так и не сменила. Стоило ему ввести PIN-код, как на экране вспыхнуло несколько окон браузера. Все они были посвящены одному:
«КАЛЕНДАРНАЯ ДЕВУШКА».
Риелторская привычка быстро выхватывать суть из объёмных текстов — договоров, заявлений, экспертиз — сослужила ему хорошую службу. Он бегло просматривал статьи, многие из которых выглядели более чем сомнительно: самодельные псевдо журналистские сайты, созданные охотниками за кликами и дешёвыми сенсациями.
И всё же за несколько минут картина сложилась. «Календарная девушка» — студентка, которая якобы уехала в глухую деревушку в Верхней Франконии, чтобы подготовиться к первому государственному экзамену по праву, и поплатилась за это либо рассудком, либо жизнью. Здесь мнения авторов расходились.
Большинство утверждало, что «Календарная девушка» мертва. И всё, что произошло в ночь на четвёртое воскресенье Адвента, было каким-то образом связано с чёрной свечой, которую она зажгла на кухонном окне. Свечой, которая приманила смерть.
Другие писали, что девушка жива, но заперта в психиатрической клинике закрытого типа. На этом предположении, как грибы, вырастали новые домыслы. Самый безумный из них гласил: каждый год, в ночь на четвёртое воскресенье Адвента, сочувствующий санитар тайком отпирает ей дверь. И тогда «Календарная девушка» выходит на охоту. Ищет мужчин, которые мучили своих жён так же, как когда-то мучили её. Садистов, получавших дьявольское наслаждение от того, что отнимали у женщины всё, что делало её личностью. «Календарная девушка» якобы вырывала у этих преступников душу, пока от них не оставалась лишь пустая оболочка. Оболочка, которую можно выбросить, как адвент-календарь, который после Рождества больше ничего не стоит.
— Чёрт возьми, Оливия… Что всё это значит?
Почему тебя тянет к этой чуши? Именно сейчас, когда ты должна бросить все силы на спасение нашей дочери?
Дочитав последнюю статью, Юлиан ощутил себя школьником на контрольной по математике: смотришь на уравнение и не понимаешь, с какой стороны к нему подступиться.
«Современная легенда — Анонимный интернет-ненавистник — Альма»
Он снова взял в руки увеличенную распечатку, словно надеясь, что бумага сама даст ему ответ.
Почему тебя интересует этот дом?
С каких это пор городские легенды стали твоим личным делом?
Что ещё ты скрываешь — и о чём мне следовало знать?
Возвращаясь в гостиную, он крутил эти вопросы в голове, как растерянный водитель, застрявший на кольцевой развязке и не способный найти нужный съезд.
Он положил скоросшиватель обратно на живот Оливии, стараясь двигаться как можно мягче. Во сне она что-то неразборчиво пробормотала. Поставив ноутбук рядом с диваном, Юлиан, должно быть, в десятый раз спросил себя, не упустил ли он какую-то деталь. Ту самую, что выдаст его — и его план. Но он по-прежнему не понимал, во что ввязалась его жена, и не видел ни единого намёка на то, что его разоблачили — и что Оливия уже вышла на его след.
Глава 17.
Тогда. Дом «Лесная тропа».
Валентина Рогалль.
В одном из кухонных шкафов обнаружилась ваза для амариллиса, и Валентина водрузила её на подоконник, потеснив рождественскую звезду. В «мусорном» ящике у мойки нашлось всё на свете: зубочистки, шариковые ручки, стопка рекламных листков служб доставки, резинка для денег и даже одноразовые палочки для суши — но только не скотч. Тогда она вспомнила о прозрачных пластырях от мозолей в косметичке. Ими и прилепила еловые ветки и кисти рябины прямо к оконному стеклу.
Вышло некрасиво, зато необычно.
Адвентский венок лёг на журнальный столик.
Спичками из щитка с предохранителями она зажгла три свечи из четырёх — и в тот же миг её захлестнула волна тёплой, щемящей ностальгии. Скрежет серной головки о тёрку, короткое шипение пламени — этот звук швырнул её в прошлое, в то время, когда жизнь ещё была лёгкой и беззаботной. Едкий, металлический привкус дыма, сменившийся древесно-серным ароматом, воскресил в памяти маму и папу, адвентские выходные, когда они вместе пели песни, мастерили поделки из каштанов и пекли печенье.
Это было до того, как мама заболела. До того, как темнота стала её лучшей подругой.
Магдалена Рогалль. Её милая, тихая мама, улыбавшаяся даже сквозь боль и мучительно чувствительная к свету. Сначала Магду раздражал лишь утренний свет, потом — мерцание телевизора, экран телефона. Никто так и не смог понять природу её светобоязни, и ни одно лечение не приносило облегчения — болезнь нельзя было ни остановить, ни хотя бы замедлить.
В конце концов мама лежала в абсолютно тёмной спальне, окна которой были задрапированы плотными шторами-плиссе, не пропускавшими ни единого луча.
В те дни Валентине отчаянно хотелось рыдать — стоило ей войти в спальню, пропитавшуюся запахом пота и болезни, и услышать, как мама, когда-то признанный фотограф-натуралист, стонет в полумраке, пытаясь разглядеть любимую дочь хотя бы краешком глаза. Но Валентина держалась. Она не смела показывать свою тоску. Садилась на край кровати и начинала рассказывать. О подсолнухах в саду. О бабочках, которых воздух носил, словно лёгкие пёрышки, поцелованные солнцем. О летнем дожде, чьи капли раскладывали свет на радужные спектры. Через тринадцать лет после её рождения они поменялись ролями: дочь стала для матери глазами и голосом. Только её рассказы были не о феях, великанах и говорящих кротах, а о том, что когда-то делало жизнь фотографа особенной: о солнце, отражавшемся в лесном озере, о свете, просеянном сквозь листву деревьев, о золотистом мерцании свечи, трепещущей на зимнем сквозняке.
Валентина могла бы жить так вечно, подчиняясь надёжной, предсказуемой схеме: после школы отпирать дверь, разогревать приготовленный отцом обед и нести его маме.
Но однажды она вернулась из школьной поездки и нашла мамину кровать пустой.
— Она вчера тихо уснула, — сказал отец.
Валентина услышала. Поняла. Но принять не смогла.
С маминой смертью что-то умерло и в ней самой. Валентина возвела вокруг себя панцирь, как улитка — домик, в котором прячутся от мира. Она перестала говорить, никому не рассказывая об океане горя, бушевавшем внутри, и начала причинять себе боль. Порезы на коже стали клапанами, через которые стравливалось невыносимое напряжение. Но вместе с ним приходило новое, куда более страшное страдание. Отец оказался к этому не готов. А его новая подруга, появившаяся непозволительно рано, лишь убеждала его, что Валентине будет лучше в интернате — тем более что ему теперь придётся больше ездить по работе. К тому времени отец уже возглавлял отдел продаж в фирме автокомплектующих и мотался между заводами в Германии, Китае и Юго-Восточной Азии, так что мог позволить себе дорогой интернат «Замок Лоббесхорн». Именно папина подруга и посоветовала это заведение, считавшееся «первым адресом» для умных, но трудных детей.
«Можно я не уеду? Пожалуйста, пожалуйста, оставь меня с собой?» — мысленно умоляла она отца тысячу раз. Умоляла во сне. А в реальности молча брала лезвие и смотрела, как кровь стекает по предплечьям.
В день расставания, у самых ворот интерната, отец так и не решился взглянуть ей в глаза. Он оставил её со словами:
— Иначе нельзя. Поверь мне. Это для твоего же блага.
Для моего блага?
Валентина несколько раз моргнула, сжимая пальцами затылок — шея каменела всякий раз, когда её затягивало в воронку мрачных мыслей.
Ну да, папа. Если пытки, по-твоему, пошли мне на пользу…
Она надавила сильнее, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Она и не заметила, как засмотрелась на пламя одной из адвентских свечей: воск уже начал оплывать. Валентина резко отвела взгляд, зная — ещё мгновение, и паническая атака накроет её с головой.
Всё вернётся.
Сначала интернат.
Потом Стелла.
Двадцать четыре двери.
И страх, росший с каждым декабрьским днём. С каждой новой дверью, которую им приходилось открывать. С каждой новой жестокостью, что пряталась за ней.
Вырвите клок волос. Проглотите осколок стекла. Убейте кролика.
Проклятое прошлое.
С Рождеством у неё были связаны самые прекрасные и одновременно самые чудовищные воспоминания. И не было способа воскресить светлые, не разбудив при этом дьявольские.
Она поспешила на кухню. Почти все её покупки были уже использованы. Кроме чёрной свечи, украшать окно было больше нечем. Валентина была уверена, что снаружи её дом выглядит беднее, чем большинство домов в деревне. Но какая разница? Она не собиралась выигрывать конкурс красоты.
Валентина взвесила в руке толстую свечу-столбик, купленную в цветочном, — она ощущалась как гантель. Почти такая же крупная, как та, что ей подарили на первое причастие. Только на этой, конечно, не было библейской строки, выбранной мамой.
Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы.
Если переложить это на её интернат, то «Замок Лоббесхорн» был местом без света. Без Бога. Особенно «Хорт».
Уже через несколько дней после приезда Валентина услышала слухи о том, что ждёт детей, которых не забирают на каникулы. Тех немногих, кого Стелла «опекала» в «Хорте забытых».
— Берегись гнева Стеллы, иначе останешься в Лоббесхорне, — шептали старшие младшим на школьном дворе, нагоняя страх.
Они рассказывали ужасы: будто руководство презирало детей, не уезжавших на праздники к родителям. Если ни мать, ни отец по ним не тоскуют, значит, «забытые» — испорченный материал. Назойливый выводок, который нужно усмирять и наказывать за грехи. Поэтому, как только большинство учеников разъезжалось, интернат превращался для оставшихся в место пыток. Особенно на Рождество. Тогда «Замок Лоббесхорн» становился адвент-календарём страха с двадцатью четырьмя «украшенными» комнатами, чьи двери «забытые» открывали одну за другой, словно окошки календаря. Только за ними их ждал не шоколад, а всё более изощрённые испытания.
Валентина считала эти слухи мрачной легендой. Глупой выдумкой.
Но они оказались правдой.
Сценарии ужаса, которыми старшие пугали младших, на удивление точно описывали реальный кошмар.
— «Замок Лоббесхорн» и в учебное время — место мерзкое. А на каникулах его боится даже солнце, — сказал ей Оле после той ночи, когда они вместе открыли дверь номер три.
Господи, Оле… как мы вообще выжили?
Оле с старших классов сидел с ней за одной партой. Единственный. Самый близкий друг, с которым у неё было слишком много общего. Первое робкое держание за руку. Первый поцелуй. Та роковая ночь в спортзале. И проклятая коробочка с «PiDaNa» — таблетка «после».
Если бы я только не выбросила её в общий мусор, где её нашла Хенриетта… тогда ничего бы не случилось.
— У дьявола много лиц, — прохрипел Оле после двери номер семь, и боль отражалась в его голосе и глазах.
Самым страшным лицом, без сомнения, была Стелла Гроссмут — худощавая, со впалыми щеками и вечно усталым взглядом директорша, придумавшая этот адвент-календарь безумия. Сразу за ней шла Андреа — чудовище с полными губами и тёмными ореховыми глазами. Андреа не числилась в штате школы. И после тех дней в «Хорте» Валентина больше никогда не видела правую руку Стеллы, её ассистентку, что ждала их за каждой дверью с конвертом, в котором было очередное мерзкое «задание дня».
Пожертвуйте зуб. Обожгите себе часть тела. Съешьте что-то живое.
Лица Стеллы и Андреа навсегда выжжены в её памяти. А вот лица многочисленных пособников расплылись в туманное пятно. Те, кто отворачивался: ученики, учителя, персонал — завхоз, секретарь. Молчаливое большинство. Многие наверняка догадывались, а некоторые точно знали, что творится в «Замке Лоббесхорн», но никто не счёл нужным вмешаться. Остановить Стеллу. Заявить на неё.
Возможно, они боялись сами оказаться под прицелом, если расследование заглохнет, и садистская система продолжит существовать.
По-настоящему злиться на них Валентина не могла. Чем чудовищнее преступление, тем меньше шансов, что жертвам поверят. То, что они пережили, казалось немыслимым. Кто в здравом уме поверит, что такое возможно? Они и сами не решались никому довериться — не столько из трусости, сколько из стыда. Словно Стелла украла у них не только юность, но и силы говорить об этом. Ни Оле, ни она до сих пор не прошли терапию, и в их разговорах эта тема оставалась под запретом, позволяя пережитому гнить внутри, не находя выхода.
Двадцать четыре двери.
«Задания», спрятанные за ними.
Жестокость, которую им приходилось причинять друг другу.
Приказы всегда были написаны на крошечных открытках, вложенных в мятные конвертики, и рифмовались под мотивы знакомых рождественских песен:
«В рождественской пекарне
скандал и тарарам:
укажешь пальцем левым
или большой отдашь ты нам?
Какой ноготь сбежит —
кто боль свою хранит?
В рождественской пекарне…»
Если они не понимали приказа, как в этом стишке, Андреа переводила его на язык прозы:
— Сегодняшняя жертва за ваши грехи — ноготь. Кто отдаст его? Кто вырвет? Решайте сами. Но решайте. И только когда окошко будет «закрыто», вы сможете сходить в туалет и получите еду и питьё.
Валентина вздрогнула, беспомощно пытаясь вытолкнуть кошмар из головы. Всё хорошо. Ты больше не в интернате. Ты здесь. В доме «Лесная тропа». Всё в порядке. Всё так, как ты сама хотела, — убеждала она себя.
Прошло несколько мгновений, прежде чем её рука перестала дрожать, и она смогла наконец зажечь свечу на кухонном окне.
Затем Валентина прошла через гостиную в коридор и открыла дверь в ванную, расположенную напротив подвала.
В нос ударил запах кондиционера и стирального порошка. Ванная комната оказалась на удивление просторной и, в отличие от остальных помещений, с высоким потолком.
Идеально.
Помимо туалета и двойной раковины здесь помещалась стирально-сушильная машина и душевая кабина до самого пола. Душ скрывался в правом углу за плотной занавеской с цветочным узором, служившей импровизированной перегородкой.
Валентина отдёрнула занавеску и подняла голову. Над душем тянулась отопительная труба; белая краска на ней местами облупилась. Оглядевшись, она заметила белый пластиковый стул. Поставив его в душевую, она взобралась наверх, ухватилась за трубу и повисла на ней, проверяя, выдержит ли та её вес.
Испытание прошло успешно. Валентина сошла со стула и вернулась в коридор — за петлёй, которую сплела своими руками.
Глава 18.
Сегодня. Оливия Раух.
Оливия потёрла усталые глаза и уже решила снова попытаться уснуть, когда рядом тихо завибрировал телефон.
Она растерянно уставилась на экран. Сперва до неё дошло, что на часах глубокая ночь. Затем — что номер, настойчиво пробивавшийся к ней в два часа с небольшим, не был записан в контактах. Обычно она игнорировала незнакомцев, но Альма числилась во всех донорских базах мира, и её предупреждали: добрая весть может прийти в самое неподходящее время.
— Алло?
Надежда на секунду сменилась разочарованием, но тут же вспыхнула вновь, когда она узнала голос Элиаса Тюдора.
— Вы не поверите, что произошло! Нам надо срочно встретиться.
Её докторант звучал так, словно за несколько часов умудрился подхватить жесточайшую простуду. Он не говорил — он сипел, голос срывался на хрип.
— С вами всё в порядке?
— Лучше не бывает, — выдохнул он с почти ликующим весельем.
Оливию кольнуло подозрение: он либо пьян, либо под успокоительными. Времени на пустые фразы не было.
— Это по делу об удочерении Альмы?
— Нет!
Оливия на миг закрыла глаза, словно в беззвучной молитве, и разочарованно выдохнула.
— Стойте, не так, — поправился он. — Это важная информация, она нас продвинет.
— Я не понимаю.
Он несколько раз кашлянул, будто пытаясь прочистить горло от невидимой помехи.
— Я без труда вошёл в систему. И в нужную базу данных тоже. Но там уже ничего не было. Подчёркиваю: «уже».
— То есть… кто-то удалил дело?
Элиас странно, коротко хихикнул.
— Именно. Причём сегодня. Ровно в восемнадцать ноль-четыре.
«Почти сразу после моего ухода из ведомства», — мелькнуло у Оливии. И Элиас, словно прочитав её мысли, торжествующе прохрипел:
— И при этом наш любезный господин Валленфельс оставил цифровые следы.
Элиас уже собрался было пуститься в объяснения, как он это вычислил, но Оливии было не до технических деталей.
— Хорошо, впечатляет. Но дело можно восстановить?
— Нет!
Её начинало бесить, как мучительно медленно он выцеживает из себя главное, заставляя вытягивать каждую деталь клещами.
— Тогда зачем вы звоните мне посреди ночи?
— Потому что есть копия!
— Правда? — Оливия рывком села в постели.
— Валленфельс переслал дело Альмы на свою личную почту. За две минуты до удаления.
— У вас есть эта копия? — вырвалось у неё. Она взглянула на блокнот, куда рука сама вывела: «дело удалено», «Валленфельс», «e-mail».
— Нет!
Нет?..
Она уставилась на свои заметки с тем чувством, с каким сейсмолог, должно быть, смотрит на едва заметные толчки прибора: игнорировать нельзя, но и делать выводы рано.
— Тогда почему нам нужно встретиться немедленно? Посреди ночи?
Голос Элиаса внезапно изменился, потускнел, превратившись в едва различимый шёпот.
— Тс-с… надеюсь, он спит.
Оливия затаила дыхание. Подозрение оформилось в леденящую догадку, и Элиас подтвердил её прежде, чем она успела произнести:
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Персональные книжные рекомендации
Что почитать?
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги