Календарная девушка

— Боже… где, чёрт возьми, вы сейчас?

— В квартире Валленфельса. Я как раз иду к его спальне.

Глава 19.

Жилой комплекс в Лихтенраде, на самом юге берлинской окраины, напоминал американский придорожный мотель. Двухэтажные деревянные корпуса, выкрашенные в ржаво-красный цвет, стояли подковой вокруг широкой парковки, позволяя жильцам нижних квартир парковаться прямо у порога.

Атмосфера чистого «Route 66». «Живи там, где другие отдыхают», — наверняка сформулировал бы Юлиан своим фирменным риэлторским языком.

Она остановилась у апартаментов номер семь и включила автономный обогрев — единственная опция из всего «люкса» минивэна, которую она по-настоящему ценила. Даже Юлиан в морозы бросал свой обожаемый спорткар и одалживал у неё машину. Воспоминание болезненно кольнуло, и Оливия решила при первой же возможности забрать у него запасной ключ.

Когда она вышла из машины, над головой вспыхнул уличный фонарь, среагировав на движение.

Элиас сказал, что Валленфельс живёт в девятнадцатой квартире, в крайнем блоке справа, наверху. Но Оливия дошла лишь до лестницы и увидела на нижней ступени сжавшуюся в тени фигуру. Это был её докторант. Он обхватил себя руками и дрожал всем телом.

— Что случилось?

Элиас медленно поднял голову. Их взгляды встретились, и ей показалось, что она смотрит на тёмную сторону Луны — в его глазах стояла ледяная, беспросветная ночь.

Его зубы никогда не казались ей такими белыми — просто она ещё не видела их на фоне такого чудовищного контраста.

Лицо Элиаса было залито кровью — густой, чёрно-красной, маслянисто блестевшей в свете фонаря.

— Господи… что с вами?

— Со мной всё… всё нормально. Но он… он…

Элиас замер с приоткрытым ртом, словно у него кончились слова.

Боже, что он натворил?

Оливия рванула наверх, перескакивая через ступеньки.

Дверь девятнадцатой квартиры была распахнута. Просторное помещение сияло светом, будто здесь готовились к завтраку, а не стояла половина третьего ночи.

— Есть кто-нибудь? — крикнула Оливия, входя в прихожую.

Порядок, машинально отметила она.

Свежие цветы в вазе. Одна-единственная куртка на вешалке. Ключи от машины и входной двери — на ключнице у стены.

Почти маниакальный порядок. Даже сейчас она не могла отключить профессиональный автоматизм: взгляд рефлекторно цеплялся за детали, по которым можно прочитать человека. А что говорит о внутреннем мире больше, чем его дом?

Датчик движения, притаившийся под потолком, как скворечник. Чуть дальше, между гостевым туалетом и зеркалом, — блок управления сигнализацией. Та же модель, что была у них в прежнем доме.

На панели торчала бело-зелёная наклейка охранной фирмы — странно, обычно такие клеят на входную дверь, чтобы отпугнуть воров. Оливия была в тонких шерстяных перчатках, и открыть крышку без ногтей оказалось непросто.

OFF/AUS.

Эта надпись объясняла всё: почему не выла сирена и почему не приехала охрана. Валленфельс не включил систему, даже ночной режим.

Оливия понимала, что цепляется за эти мелочи, лишь бы оттянуть неизбежное. Не идти туда, где произошло нечто настолько страшное, что Элиас, весь в крови, скорчился от ужаса на лестнице.

Ладно. Вперёд.

Она прошла по коридору мимо кухни и гостиной. Толстый ковёр впитывал звук шагов.

Опустив взгляд, она увидела на ворсе тёмные отпечатки больших ботинок, ведущие к выходу.

Элиас?

Стены украшали безликие репродукции из мебельных магазинов, прерываемые семейными фотографиями. На первой — Валленфельс рядом с детской коляской и женщина с усталым лицом, стоящая чуть поодаль, словно чужая на этом празднике жизни.

Чем дальше Оливия шла, тем сильнее коридор напоминал галерейный трюк, где лицо на портрете стареет с каждым шагом. Так же «старел» и ребёнок на снимках: малыш в пижаме с героями Marvel, школьник с брекетами, подросток с пушком над губой. Она остановилась у последней фотографии. Как и на двух предыдущих, на ней были только мальчик и Валленфельс, без матери. И снова она поймала себя на трусости. Она разглядывала снимок со спортивного награждения, лишь бы не проверять, не обманывает ли её обоняние.

Металлический запах крови — он шёл оттуда, от приоткрытой двери спальни, где ворс ковра был темнее всего.

Словно там пролили красное вино.

Или кровь.

Глава 20.

Следы вели прямо к кровати.

Оливия застыла в тёмной луже у порога, но, облачённая в перчатки, всё же распахнула дверь спальни настежь.

Господи…

Если бы у отчаяния был запах, то здесь, в спальне Валленфельса, его можно было бы попробовать на вкус. Пот бессонной ночи, затхлый дух и тяжёлые, кровянистые испарения свежих ран — тот самый больничный привкус, преследующий в палатах после операций.

Горели все лампы: прикроватные, потолочные споты. Ни тени, ни полумрака, способного пощадить её и оставить хоть крупицу неизвестности. Свет безжалостно выжигал каждую деталь.

Кровавая бойня.

Невозможно было понять, какого цвета когда-то была кровать, прежде чем на ней кого-то буквально выпотрошили. Оливия смотрела на место, где человек, вероятно, умирал в муках, испуская последний вздох. «Вероятно» — потому что тела не было. Ни следа. Лишь дорожка брызг на светлом ковролине, тянущаяся от постели к двери, к той самой луже, в которой она стояла минуту назад.

И снова отпечатки ботинок. Элиас. Она не сомневалась. Он в панике бежал отсюда, оставляя эти следы. Чтобы не добавить к ним свои, она расстегнула молнии на сапогах, выскользнула из них и на цыпочках, в одних носках, вошла внутрь, ступая лишь на чистые островки ковра.

Боже…

Когда до кровати оставалось расстояние вытянутой руки, она в ужасе зажала рот ладонью.

Если бы это были декорации, реквизитору бы сказали, что он переборщил. Пятна слишком широкие, беспорядок слишком демонстративный: сорванный абажур, опрокинутая тумбочка. Возможно, Валленфельс сам сдвинул её, пытаясь дотянуться до белой коробочки размером с пивную подставку у изголовья.

Коробочка походила на выключатель, но на ней был тот же логотип, что и на панели сигнализации. Тревожная кнопка. Такая же, как у неё дома: нажмёшь — и уходит тихий сигнал.

Но добраться до неё он, видимо, не успел. Иначе дом давно бы оцепила полиция.

Оливия резко обернулась — и вскрикнула. В дверях стоял Элиас.

— Господи, что здесь происходит?! — сорвалась она на крик. Растерянность, напряжение и страх выплеснулись тяжёлыми, острыми словами. — Вы совсем с ума сошли? Зачем вы сюда вломились? Что случилось?

Студент лишь покачал головой и, не глядя на неё, оттеснил в сторону.

— Я… я ничего не понимаю, — простонал он, уставившись стеклянным взглядом на окровавленную постель. И вдруг по-детски зажал уши ладонями, словно испуганный ребёнок, не в силах больше слушать крики.

Оливия инстинктивно отступила, бросив взгляд на окна. Успеет ли она выпрыгнуть со второго этажа, если придётся?

Она снова посмотрела на Элиаса, на кровавую простыню, на его лицо.

— Это вы? — прошептала она, и в этом шёпоте дрожало всё. А если он не просто странный чудак? Если он — психопат? Неужели она годами не видела очевидного?

— Это невозможно, — прохрипел он, не ответив прямо. Голос его был таким же сиплым, как по телефону, когда он пытался говорить тихо, чтобы Валленфельс его не услышал.

— ЭЛИАС! — крикнула Оливия, словно могла выдернуть его из оцепенения. Он будто замедлялся: движения становились вязкими, голос — всё тише. — Откуда у вас кровь на лице?

Он снова покачал головой.

— Я… не могу это объяснить.

— Нет-нет-нет. Не пытайтесь спрятаться за шоковую амнезию. Вспоминайте!

— ДА Я ВСПОМИНАЮ! — заорал он и тут же прикрыл рот рукой. — И всё равно… не понимаю.

А потом он произнёс фразу, от которой ей захотелось заткнуть уши.

— Я думал… залезть к нему в постель!

«Господи, он и впрямь психопат», — пронеслось у неё в голове.

— Там! — выкрикнул он, и его указательный палец затрясся, указывая на кровать.

Оливия не решалась отвести от него взгляд.

— Вы хотели залезть к нему в кровать?..

— Да. Встать на него. Чтобы лучше удержаться.

И когда она уже лихорадочно просчитывала, как проскользнуть мимо него к машине, он сказал нечто, что одновременно принесло облегчение и ещё больше сбило с толку.

— Для непрямого массажа сердца… Но я не знаю, как правильно. Я испугался. Я только на секунду его коснулся… потом случайно вытер кровь себе о лицо — клянусь, это было так мерзко… Я ушёл. Я ждал вас снаружи!

Оливия смотрела на него, не в силах сомкнуть губы.

— Подождите… Вы хотите сказать, что…

Элиас снова яростно ткнул пальцем в сторону кровати. На этот раз она заставила себя посмотреть туда, куда он указывал.

— Да. Только что его труп лежал там.

Глава 21.

Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

Накинув петлю на шею, Валентина, не поднимая глаз, прошла обратно в ванную. Под ногами лежал холод старых гранитных плит — он сочился сквозь плотные спортивные носки, натянутые поверх колготок, и впивался в икры ледяными иглами.

Она снова взобралась на шаткий пластиковый стул. Руки, ставшие чужими, дрожали, когда она перекидывала свободный конец верёвки через отопительную трубу. Пальцы, не доверяя себе, обмотали его ещё раз, и ещё. Подойдёт.

Она как раз проверяла, легко ли петля скользит по коже — затягивается и ослабевает, — когда в дверь ударили. Резко, настойчиво. Валентина застыла. На миг сознание обожгла мысль: не открывать. Но стук не унимался, наоборот — он нарастал, становился требовательным, будто там, снаружи, кто-то знал, что она торопится.

— Минуточку! — крикнула она. Сорвала петлю, спрыгнула со стула и рванула занавеску для душа, пряча верёвку из виду.

Пальцы сами собой пригладили волосы. Сердце спотыкалось. Она дошла до двери, приоткрыла её.

— Добрый день?..

На пороге стоял старик, чьи лучшие годы не просто миновали — время стёрло их до основания. Возможно, когда-то его волосы были густы и черны; теперь же из-под зелёной фетровой шляпы пробивались лишь редкие седые космы. Он молча приподнял шляпу — жест получился сухим, почти механическим. Может, и глаза его в юности сияли голубизной, но сейчас они казались мутными, подёрнутыми усталой пеленой. Валентина невольно подумала: видит ли он хоть что-то сквозь эти поцарапанные очки? И может, он и впрямь когда-то был статным мужчиной, вот только теперь горб не позволял ему смотреть ей в лицо. Он пытался заглянуть в дом ей за спину, и делал это с такой мрачной, безжизненной враждебностью, словно искал подтверждение своим худшим подозрениям.

— Я могу вам помочь? — спросила Валентина, против воли проследив за его взглядом.

В прихожей — никого. Только её зимние ботинки под электрощитком.

Старик кашлянул в локоть. Голос его прозвучал неожиданно низко, почти гулко:

— Мне уже не помочь.

— Что, простите?

— А вот вам — да.

Ледяной порыв ветра прокрался под штанины его вельветовых брюк и скользнул мимо неё в дом. Она поёжилась и совершила ошибку: ответила на странность вместо того, чтобы захлопнуть дверь.

— Это вы о чём?

Старик оскалился, как пёс перед броском, и рявкнул:

— Я знаю, что здесь происходит! Я знаю, через что в этом доме проходят женщины!

— Я… я ничего не понимаю.

— Вам лучше немедленно уехать. Или хотя бы запереть дверь. И ни в коем случае не оставлять гореть свечу.

— Свечу?..

— На вашем месте я бы убрал её с окна. Пока не поздно.

Он вставил ногу в проём. Валентина заметила — слишком отчётливо, неуместно: ботинки на нём разные. На одной ноге — чёрный «будапештер» с треснувшим носком, на другой — рабочий ботинок со стальной вставкой. Именно им, тяжёлым, он и блокировал дверь.

Она всё равно надавила на створку, давая понять, что разговор окончен.

— Извините, — произнесла она ровно, — не хочу показаться невежливой, но я бы хотела закончить.

— Я вас пугаю? — Старик прищурился. — Хорошо. Это и было моей целью.

Он медленно провёл языком по губам. Пульс Валентины зачастил.

— Вы хоть понимаете, что наделали?

Она покачала головой — не столько в знак ответа, сколько от растерянности, не зная, как отделаться от этого человека.

— Окно, — проговорил он с нажимом, по слогам. — Вы его украсили. Это видно. Это видит каждый прохожий. Это приглашение!

— Приглашение… куда? — вырвалось у неё.

— Так вы не знаете? — Он резко замотал головой. — Господи… вы не знаете. Вы…

— Хартмут?

Женский голос разорвал тишину, будто выкрикнутый из пустоты. Вздрогнул старик. Вздрогнула и Валентина — она не слышала ни шагов, ни хруста снега. Лишь мгновение спустя из-за ели, росшей между сараем и гаражом, показалась женщина — крепкая, круглолицая, с густыми волосами, отливающими холодной синевой. Вместо пальто на ней был фартук, а руки — в муке и липком тесте. От неё пахло кухней и выпечкой, словно она на секунду оторвалась от рождественского печенья.

— Вот ты где, Хартмут. — Она повернулась к Валентине. — Простите, пожалуйста. Мой отец иногда от меня сбегает.

Соседке на вид было лет пятьдесят. Она указала вверх по склону на маленький домик, и Валентина заметила узкую тропку в снегу, соединявшую их участки.

— Мы Лакнеры, живём вон там. Меня зовут Бригитта, но все зовут просто Гитте. — Она протянула руку, и Валентина, не успев опомниться, пожала её. — Он вас не напугал? Не слушайте его. Он уже не совсем в себе.

Гитте наклонилась к отцу и прошипела что-то на ухо — так быстро и чуждо, словно на другом языке. Что бы это ни было, Хартмут безмолвно развернулся и упрямо зашагал обратно по тропинке.

— Он сегодня слишком мало пил, — пояснила Гитте и по-дружески взяла Валентину за руку. От внезапного тепла её пальцев по коже пробежала приятная, почти детская дрожь. — Но у вас, кстати, очень красиво. Правда. Вы умница. Такого давно не было… если подумать, кажется, вообще никогда.

— Простите… о чём вы? — спросила Валентина, окончательно сбитая с толку.

— О живом адвент-календаре.

Гитте улыбнулась. Широко. Валентина увидела блеск её зубов, но не увидела улыбки в глазах.

— Мы очень гордимся, что остаёмся единственной общиной в округе, где ещё чтят этот обычай. Участвует всё меньше людей. А ведь раньше считалось правилом хорошего тона — выставить зелёную свечу на подоконник и присоединиться. Кто не ставил — тот словно отказывал своим, становился чужим. Говорили, раньше каждый день открывали дом: кофе, пироги, адвентские песни… Не только по выходным, как теперь.

Свеча. Знак приветствия. Приглашение.

Валентине стало дурно. Медленно, нехотя в сознание пробивалась мысль: в бредовой речи Хартмута было зерно правды.

«Окно. Вы его украсили. Это видно. Это видит каждый. Это приглашение!»

Она вздрогнула, словно от невидимого сквозняка.

— Боже… я не знала. Я здесь только учусь и совершенно не готова принимать гостей. Я купила лишь самое необходимое для себя.

— Вы здесь одна? — переспросила Гитте.

— Да.

— Ага… — протянула та.

И так же, как у цветочницы Урзель, лицо Гитте неуловимо изменилось. В её взгляде промелькнуло недоверие. Она чуть наклонилась, пытаясь заглянуть мимо Валентины на каменный пол в прихожей.

— Одна, значит?

— Почему вы спрашиваете? — Валентина обернулась.

И в тот же миг её накрыло сюрреалистическое ощущение, будто она — ассистентка в номере фокусника, и реальность только что подменили ловким движением рук. Как это возможно?

Ещё минуту назад в прихожей висела только её собственная зимняя куртка. Деревянная планка с крючками у лестницы была пуста.

Теперь же рядом с её чёрным пуховиком висело чужое пальто: тёмно-коричневое, кожаное, подбитое светлой овчиной. Оно было как минимум на три размера больше её собственного — и потому бросалось в глаза сразу, безошибочно. Под ним на каменном полу уже расползлась лужица талой воды.

Так, словно его хозяин только что вернулся с долгой прогулки по снегу и повесил его здесь.

Глава 22.

Удушье вернулось, сдавив горло. Будто она проглотила слишком большой ком, застрявший в пищеводе. И становилось только хуже, пока Гитте удалялась за её спиной, а Валентина смотрела на пальто так, словно это не одежда, а затаившийся зверь. Тихий, выжидающий, смертельно опасный. Ещё мгновение — и он прыгнет, стоит ей шевельнуться.

«Я, должно быть, его проглядела».

Иного объяснения не было. Пальто — в старческих пятнах, с запахом «Фебриза» и мокрой кожи — могло принадлежать хозяину или бывшему жильцу. Правда, лужа… Одна только лужа должна была броситься в глаза. Но если не это, то получалось нечто невероятное: кто-то чужой а) проник в дом, б) подкрался сзади, пока она говорила сперва с Хартмутом, потом с Гитте, и в) ни один из них не обмолвился ни словом о том, что за её спиной бесшумно вешают тяжёлое мужское пальто.

Хотя…

Хартмут ведь и правда несколько раз подозрительно заглядывал ей за плечо. И может, Гитте ушла так сердито, потому что увидела за спиной Валентины незнакомца и решила, что та лжёт?

«Я бы тоже не стала задавать вопросы, если бы у моей новой соседки в глубине дома мелькала тень».

Валентина потянула дверь на себя и закрыла её. Мысль о незваном госте пригвоздила её к месту. Она смотрела на тёмно-коричневую створку, исчерченную следами времени, и та казалась воротами в тюрьму: стоит повернуть ключ, и ты запираешь себя с монстром. Но Гитте только что говорила о «живом адвент-календаре». Скоро нагрянут новые гости. Валентине совсем не хотелось, чтобы следующий тип вроде Хартмута просто вошёл без стука.

Она стряхнула оцепенение и повернула ключ.

Затем дотронулась до пальто. Ледяное, влажное — куда холоднее воздуха в доме. Пальцы коснулись пожелтевшего меха подкладки, и по коже пополз зуд. Как от стекловаты — той самой, которой в интернате затыкали щели за батареями.

Она ощупала карманы и наткнулась на машину времени: мятный конвертик размером с кредитку, какие вешают на букеты.

«Берегись гнева Стеллы — иначе останешься в Лоббесхорне».

Фраза из прошлого швырнула её обратно в самую тёмную полосу детства.

Дрожащими пальцами она вытащила карточку.

Как тогда, когда ждала очередного наказания. Только теперь карточка была…

Пустой.

Ни текста. Ни рифмы. Ни приказа.

Валентина резко огляделась, словно виновник мог стоять за плечом. Убедившись, что пальто не хранит иных секретов, она оставила его висеть. Пока. Его вид раздражал, но времени не было. Во рту пересохло. Тело вибрировало, как натянутая струна. Подступила тошнота. Она знала: если сейчас не обуздать панику, её накроет. Нужно действовать. Проверить, нет ли в доме второго входа. Задней двери, через которую кто-то мог незаметно проникнуть внутрь.

Перед обходом она зашла в гостиную, к своему треккинговому рюкзаку. Раскрыла кожаный футляр для письменных принадлежностей, не больше книги. Справа — инструменты для рисования: воск, мел, маркеры, карточки. Всё на месте.

Валентина глубоко вдохнула и снова полезла в рюкзак. Достала косметичку, собранную с почти болезненной тщательностью, из серого водонепроницаемого нейлона. Она разворачивалась, как хирургический рулон для инструментов. Серебристый блеск металла внутри успокаивал. Сердце перестало биться о рёбра, пытаясь вырваться на волю. И пусть горло всё ещё сжимало, дышать стало легче — теперь у неё был выбор, чем себя защитить: перцовым баллончиком, скальпелем или пистолетом.

Глава 23.

Сегодня. Оливия Раух.

Обыскивать квартиру Валленфельса они не стали. Во-первых, они и так уже достаточно наследили. Но главное — Оливию сковывал липкий страх, что убийца не ушёл. Что он просто затащил начальника в соседнюю комнату и теперь сидит там, в темноте, выжидая. Картина возникла в голове слишком ярко: дверца кладовки распахивается, из чёрного проёма на неё бросается тень, и через мгновение она лежит на полу, чувствуя под рёбрами холод ножа. Мысль парализовала её. Она стояла перед кроватью с сапогами в руках, не в силах сделать и шага.

Оливия лихорадочно перебрала варианты. Выбора не было.

«По крайней мере, никакой рождественской дряни», — мелькнуло в голове, когда она свободной рукой нащупала телефон.

Мысль была идиотской и потому — спасительной. Её собственная сантаклаусофобия на миг заслонила собой вязкий воздух смерти, которым они дышали вместе с Элиасом. И то, что давило сильнее всего — отсутствие тела. Невидимое присутствие.

Она почти слышала, как в тишине хрустнула бы гирлянда на окне. Еловая ветка, мишура — любой адвентский реквизит сделал бы эту спальню ещё более чудовищной. Пустая, залитая кровью кровать на фоне праздничных намёков превратилась бы в издевательский натюрморт. Но тяжёлый, металлический запах крови будто отступил. Единственный светлый штрих в этом кошмаре. Похоже, к смерти и правда можно привыкнуть.

— Эй, ты что делаешь? — вырвалось у неё, когда она уже собиралась разблокировать экран.

Элиас, до этого стоявший как оглушённый, резко выхватил телефон у неё из руки.

— Что вы собираетесь делать?

— А как ты думаешь? Вызвать полицию! — Оливия протянула ладонь. — Верни телефон.

Элиас коснулся окровавленного лба и покрутил пальцем у виска.

— Ни за что. И что вы им скажете?

— Что им нужно немедленно искать тяжелораненого человека, на которого напали в собственной постели.

— Ага. И как мы объясним, что делаем на месте преступления? — Он ткнул пальцем сперва в кровавый хаос комнаты, а потом в своё лицо.

Она посмотрела на его ладонь в красных пятнах и устало выдохнула.

— Прости, Элиас, но это твоя проблема. Не моя. Ты сюда влез.

И следов он оставил щедро.

— Не волнуйтесь, я вас не брошу, — добавила она мягче. — Я скажу, что попросила помочь мне искать родителей Альмы. Разберутся.

«Если ты вообще решишь говорить правду».

— Вы слишком коротко мыслите, — неожиданно спокойно возразил Элиас. Ни истерики, ни дрожи — только холодная уверенность. И, что хуже всего, он был прав. — Бояться надо не мне. У меня нет мотива трогать Валленфельса. А вот вы — идеальная подозреваемая. Вчера у вас с ним был личный разговор.

Да. И разговор вышел не из приятных. Если копнуть, она почти пожелала ему смерти. Чёрт. И, наверное, слишком громко. В соседних кабинетах могли слышать.

И всё же. Если Валленфельс ещё жив, его жизнь зависит от их действий.

— Верни мой телефон!

Элиас сделал вид, что не слышит.

— Послушайте, фрау Раух. Это бессмысленно. Позвоним — и первыми окажемся под ударом за незаконное проникновение. Нас увезут, будут допрашивать всю ночь. А Валленфельсу от этого ни холодно, ни жарко.

Логика была железной. И Оливию от неё тошнило.

— Тогда что ты предлагаешь? Смыться? Оставить его умирать где-то, истекая кровью?

Элиас почесал затылок и забормотал, словно спятил:

— Жаль, что с ноября 2022-го таксофонов не осталось. Кажется, один ещё есть в Любарасе, но это далеко… и кто знает, работает ли развалина.

— Ты что несёшь?

— Раньше можно было позвонить анонимно. Из будки. Теперь — нет.

Ага. Вот оно что.

— А в интернет-кафе везде камеры. Следы останутся. Значит, остаётся только — купить предоплаченный телефон. Пойдёмте.

— Нет!

Он удивлённо поднял брови.

— Это слишком долго.

Оливия обошла кровать, нагнулась и, не раздумывая, произнесла:

— Есть вариант получше.

И нажала тревожную кнопку с прямым вызовом полиции.

Глава 24.

Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

Валентина выбрала перцовый баллончик — единственное оружие, с которым чувствовала себя уверенно. Для пистолета ещё не время. Пистолет — последняя черта. Интуиция шептала: не сейчас. Но она же подсказывала: держать его на виду в рюкзаке нельзя. Валентина подтащила кухонный стул к холодильнику, взобралась наверх и спрятала пистолет вместе с «косметичкой» на шкаф.

Она поклялась: больше никогда не быть беззащитной. Никогда — не быть добычей. Этот обет родился в те серые, предрождественские дни интерната, оставившие шрамы, которые ныли на перемену погоды.

Потому после школы она прошла курс самообороны, брала уроки на стрельбище и выслушивала наставления подозрительного «уличного тренера», который объяснил, как распылять газ, чтобы не ослепнуть первой. Если хозяин пальто действительно крадётся по дому, она ударит струёй ему в лицо. Без колебаний.

Прежде чем начать поиски, она снова полезла в рюкзак и нащупала спортивную маску для плавания. В тесных помещениях — единственная защита. Резинка больно дёрнула волосы, наглазники впились в кожу. Лучше борозды на лице, чем слепота от собственного оружия.

Она крепче сжала чёрный баллончик и поймала в стекле витрины своё отражение: нелепая фигура с вытянутой рукой и маской на лице. Почти смешно. Почти.

Кухня была пуста. Ванная тоже. Ни следа. Наверху — то же самое: ни в низкой спальне, ни в тесном туалете, ни в мансардном кабинете с выходом на террасу над гаражом. Она распахнула стеклянную дверь, и стёкла маски мгновенно запотели. Сердце подскочило к горлу. Она сорвала маску, боясь, что именно сейчас ей вцепятся в спину. Но за дверью не было ни души. Снег на крыше-террасе лежал нетронутым, гладким, как сахарная глазурь. Ни единого следа.

«Мы одни… одни… одни…» — крутилось в голове, как припев из прошлой жизни.

Что ж. Остаётся последнее. Шкафы распахнуты, под кроватью пусто, занавески отдёрнуты. Осталось одно место. Самое близкое — и самое страшное.

Она закрыла террасную дверь, вытерла запотевшие стёкла маски о джинсы, натянула её снова.

И пошла вниз. К подвалу.

Глава 25.

То, что в доме вообще был подвал, казалось чудом инженерной дерзости, особенно для постройки 1905 года. Кто-то сумел прорубить в гранитном склоне ход, похожий на штольню. Деревянную дверцу напротив ванной Валентина поначалу приняла за вход во встроенный чулан. Она была ниже, чем дверца собачьей будки, в которой садист-смотритель замка Лоббесхорн держал дога круглый год.

Из проёма ударило затхлостью, как от забытого в стиральной машине белья. Она посветила фонариком на гранитные ступени, уходившие в сводчатый колодец. Спускаясь, она поняла, что фонарик лишний: выключатель был внизу. Пыльная лампа без плафона качнулась на хрупком проводе.

Она окинула взглядом помещение, и в голове прозвучал голос Оле.

— Хочешь понять человека, посмотри на три места: ванную, машину и подвал, — сказал он ей, когда они только съехались. — Тело, душа и подсознание. Чем аккуратнее ванная, тем больше человек заботится о теле. Если каждое воскресенье ездит на мойку, значит, любит порядок в мыслях.

— Понимаю. А подвал — подсознание.

Оле кивнул.

— То есть если в подвале горы хлама, то и в голове завал? — предположила она.

Он улыбнулся.

— Наоборот. Человек эмоционален, он привязывается к вещам. Мы убираем их с глаз, в темноту, утешая себя, что не выбросили. Поэтому не бойся тех, у кого подвал похож на склад старьёвщика.

— А кого бояться? — спросила она, раздражаясь его менторскому тону.

— Бойся педантов. Одержимо аккуратных. Они делают вид, что держат хаос жизни в кулаке. А внутри у них бушует шторм из тёмных мыслей, ищущих выход.

Если его теория верна, то подсознание хозяина этого дома было перегружено до предела. Такого идеального подвала она не видела никогда. Здесь царила стерильность. Бетонный пол вымыт. Ни пылинки ни на пластиковых ящиках, сложенных с миллиметровой точностью, ни на отполированных стеллажах.

На стене висел план подвала с разметкой. Рядом — скоросшиватель с описью содержимого каждого контейнера. «Ёлочные украшения». «Гигиенические запасы». «Электроника и кабели». Она открыла одну коробку: на листке было перечислено ровно то, что лежало внутри. Учёт вели так, словно готовились к войне.

И только одно не вязалось с этой антисептической картиной — запах. Воняло, как в запертом общественном туалете. Когда она подошла к винному стеллажу, смрад стал удушающим.

Стеллаж оказался пуст и легко отъехал в сторону. За ним — эмалированная ревизионная дверца, приоткрытая на щель. Размером с печную заслонку. Она упиралась. Валентина потянула сильнее.

Когда дверца распахнулась, её сбило с ног волной запаха мочи и кала. Закашлявшись, она прижала рот и нос к сгибу локтя и посветила в отверстие. На миг разум провалился в темноту. Ей почудилось, будто что-то человекоподобное, перебирая конечностями, как гигантский паук, отползает от света. Она сорвала маску, стирая пот со лба.

— Чёрт… проклятье! — выдохнула она, поняв, что в панике захлопнула дверцу. Теперь её голыми руками не открыть.

Если она хочет понять, что видела, придётся искать инструмент. Да и тяжёлое пальто никак не могло попасть в дом этим путём: человек бы здесь не пролез.

Валентина закрыла глаза. Вспомнилась школьный психолог, доктор Силби, которая ей не поверила. Редкостная дрянь, но одна её фраза была болезненно точной: «Мы видим только то, что чувствуем». Глаз слеп. Картинку рисует мозг, наполненный радостью, тоской или страхом.

Она чувствовала себя разбитой. Неудивительно, что ей привиделось кошмарное, вонючее видение. Сначала она его учуяла, потом — увидела. А теперь, когда дверца закрыта, она его, кажется, и услышала.

Она резко открыла глаза, уставившись в потолок подвала.

Нет. Это не обман слуха.

Существо в лазе она, возможно, и выдумала. Но звуки были настоящими. И они пугали почти так же, как когда-то календари в Лоббесхорне.

Сами по себе — ничего страшного.

Только доносились они сверху. Над ней.

Шаги.

Кто-то в тяжёлой обуви ходил по дому «Лесная тропа».

Глава 26.

Там был не один человек. Судя по доносившимся снизу звукам, на первом этаже хозяйничали как минимум трое. Валентина с силой прижала кулак к сердцу, точно могла этим механическим давлением заставить его биться ровнее. И как ни странно, это помогло: упор в грудину и впрямь усмирял мятежный пульс. Дыхание выровнялось, а гул в ушах, поднявшийся вместе с чужими голосами, понемногу стих.

Один женский голос и два мужских. Они громко, без малейшего стеснения перекрикивали друг друга, но Валентина, застыв на лестнице, не могла разобрать ни единого слова. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, а в подвальной глотке акустика была мерзкой. Она осторожно приотворила дверь, всего на щелочку, чтобы понять, что, чёрт возьми, происходит, — и в тот же миг толкнула ею кого-то по ногам. Этот кто-то испуганно вскрикнул — тонким женским голосом. Что-то, что незнакомка, должно быть, держала в руках, с мелодичным звоном разлетелось по полу. Перед глазами Валентины мелькнули осколки белой керамики, и она увидела, как тёмная, вязкая жидкость поползла в её сторону, к подвальной лестнице.

— Чёртова кочерга! — выдохнула женщина, нагибаясь. — Ты меня до смерти напугала!

«Господи, да ты меня — куда сильнее!»

Перед Валентиной, всё ещё стоявшей на ступенях, согнувшись в три погибели, возникло веснушчатое овальное лицо с неестественно голубыми, почти кукольными глазами и капризным, чуть надутым ртом. Лиловые губы распахнулись в пронзительном вскрике:

— Эй!

Её обдало мятно-жвачным дыханием, пока девушка — на вид чуть моложе её самой — кричала вглубь дома:

— Ансгар! Бруно! Я её нашла!

Незнакомка протянула Валентине тонкую, как тростинка, руку; на запястье бренчала целая гроздь фенечек и «браслетов-умоляшек». Валентина, инстинктивно чувствуя, что от этой особы не исходит угрозы, ухватилась за предложенную ладонь и позволила вытянуть себя из подземелья в тесный коридор.

— Фух… надеюсь, это не твой обычный парфюм, а просто ты приволокла с собой эту вонь снизу, — заметила незнакомка с дерзкой улыбкой.

У неё была короткая платиновая стрижка «под горшок», и голова действительно напоминала деталь конструктора Playmobil.

— Ну да, типичная Камилла, — донеслось слева.

Коридор был настолько узким, что девушка полностью загораживала вид на входную дверь.

— Как я погляжу, ты, растяпа, принесла богу напольных покрытий кровавую жертву в виде нашего глинтвейна.

— Я бы на тебя посмотрела, Ансгар, если бы рядом с тобой из ниоткуда в стене открылась тайная дверь, — фыркнула Камилла. Она говорила с такой скоростью, словно ей платили за каждое слово, вылетавшее изо рта со скоростью пулемётной очереди. — Тогда твоему драгоценному Бруно пришлось бы сейчас самому лезть в вашу берлогу за свежими трусами.

— Что мне пришлось бы? — раздался третий голос. Он доносился издалека — его обладатель, очевидно, стоял в гостиной.

Валентина, понемногу приходя в себя, протиснулась мимо Камиллы и наконец увидела остальных.

Ансгар, прислонившийся к лестничному пролёту, был, без сомнения, самым старшим из троих, хотя густая борода добавляла ему ещё пару лет сверху. Ухоженные каштановые волосы до плеч, слегка вьющиеся, ниспадали на воротник кожаной лётной куртки. Он был высоким и таким крепким, что дом казался для него на пару размеров маловат. Валентина даже испугалась: не начнёт ли всё строение ходить ходуном, если он забудет пригнуть голову, проходя по коридору.

Слева от него, на границе коридора и гостиной, стояла его полная противоположность — Бруно. Худой, с коротко стриженным ёжиком волос, ростом, пожалуй, на голову ниже Валентины, он выглядел так, словно дому «Лесная тропа» ещё только предстояло до него дорасти.

— Что вы здесь делаете? — спросила Валентина.

— Мы увидели свечу в окне! — виновато ответил Бруно.

Валентина нервно кивнула. Она и сама так подумала: Гитте ведь предупреждала об адвентском визите. Но вопрос был в другом.

— Я имею в виду… как вы сюда вошли?

— Дверь была открыта, — просто ответил Ансгар, кивнув на вход.

Холодный пот мгновенно сменился жаром. В одно мгновение Валентина почувствовала себя такой же опустошённой, как после изнурительного марафона: смертельно усталой и голодной, но слишком слабой, чтобы спать или есть.

— Открыта?..

«Не может быть. Я запирала дверь после ухода Хартмута и Гитте. На сто процентов».

— Открытые двери — обязательное условие для «живого» адвент-календаря, — рассмеялась за её спиной Камилла. — Я всё-таки спрошу: у тебя есть чем это вытереть?

Валентина пропустила вопрос мимо ушей — её оглушила одна-единственная мысль: дверь не была заперта.

— Совок, веник и тряпка — было бы идеально, — добавила Камилла.

Валентина махнула рукой:

— Потом уберу. Ничего страшного.

— Нет-нет, так не пойдёт. Ни в коем случае, — отрезала Камилла.

Она произнесла это с такой решимостью, что Валентина вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которую отчитывает мать: «Убирайся сейчас же, а не потом».

— Успеется. Вы ведь пришли на адвентский кофе. А не на уборку.

Камилла вздохнула.

— Извини, я не хочу показаться грубой. Э-э… как тебя зовут?

Валентина машинально назвала своё имя.

— Окей, Валентина. Ты хоть что-нибудь знаешь о фэншуй?

— Камилла, прекрати, пожалуйста, — вмешался Ансгар. — Это утомляет.

Похоже, ему уже не раз доводилось выслушивать лекции о трёхтысячелетней китайской философии, где всё сводится к правильному течению «позитивной» энергии ци. О том, что об этом нужно думать ещё при строительстве, а уж при обустройстве — тем более, дабы ничто не нарушало гармонию между домом и человеком.

Оле обожал высмеивать доверчивых людей, которые всерьёз полагали: стоит покрасить стену «не в тот» цвет или прорубить окно «не на ту» сторону света — и ци нарушится, а жильцы начнут вечно болеть или страдать от хронической нехватки денег.

«Давай повесим над дверью колокольчики и подождём, — говорил он. — Если через три недели мы вылезем из долгов — я поверю».

Это была одна из его типичных умничающих сентенций, с которыми Валентина не могла согласиться безоговорочно. Она считала себя реалисткой, но всё же не была до конца уверена, что в подобных учениях нет ни капли истины. Некоторые вещи наука объяснить не в силах. Например, то чувство, что почти четверть года назад в её любимом берлинском кафе буквально набросилось на неё. Уже на пороге она ощутила: сейчас случится что-то страшное, нечто, что перевернёт всю её жизнь.

То был, должно быть, её сотый визит за два года. Почти каждый будний день она брала у стойки капучино без кофеина и булочку из четырёх злаков. Никогда прежде, входя в это крошечное кафе, она не чувствовала такого внутреннего мрака. Да и вообще — никогда не задумывалась об «ауре» места. До тех пор, пока не увидела руку. На стакане с латте макиато.

В ту секунду ледяной обруч сковал её тело. Она дрожала, желудок скрутило в тугой узел, а там, где ещё мгновение назад был язык, теперь торчала острая ледяная игла: стоило попытаться издать хоть звук, и она, казалось, сломается прямо во рту. Больше всего Валентине хотелось закричать, когда она поняла, кто именно сидит там и так безмятежно допивает свой утренний кофе.

— Я верю в фэншуй, — прервала Камилла её мысли, которые, словно обломок кораблекрушения, увлекли её в тёмный омут прошлого. — Можете смеяться, но я это чувствую. Здесь, в этой берлоге, полно негативной ци. Тёмной энергии. А эта лужа — прямо перед дверью в подвал, господи! — она убивает любой поток. Ты только посмотри, как выглядит это пятно.

Валентина опустила взгляд, но не увидела ничего, что пыталась ей доказать эзотерически настроенная девушка. Не увидела даже тогда, когда Камилла присела на корточки и пальцами обвела контуры разлитого глинтвейна.

— Это птица.

— Ну… если ты так считаешь, но…

— Не просто птица, Валентина. Ворон.

— Камилла, умоляю, — простонал Ансгар с лестницы.

— И вдобавок — лужа кроваво-красная.

Камилла подняла на Валентину глаза. А та невольно вспомнила своё видение: внизу, в шахте, паукообразная тварь отползала от неё на четвереньках — там, где для такого движения не было ни малейшего пространства.

«Мы видим то, что чувствуем».

— Прости, дорогая. Это знак смерти. Он говорит громче, чем череп. Я должна это убрать — прежде чем здесь случится нечто ещё более страшное, чем то, что, похоже, уже однажды произошло в этом доме.

Глава 27.

— Что ты тогда имела в виду? — спросила Валентина, остановившись у плиты.

Вместе с Камиллой она собрала осколки и вытерла лужу глинтвейна, и теперь их троица — её незваные, странные гости — расселась за кухонным столом. Валентина извинилась: о «живом адвент-календаре» она слыхом не слыхивала, а свеча в окне — лишь случайность, приманившая их. Оттого не нашлось даже печенья. Насколько она помнила, в её аккуратном списке подвальных запасов не значилось ничего долгохранящегося. И слава богу: иначе пришлось бы спускаться туда снова. Если Камилла улавливала «плохую энергию» наверху, Валентине не хотелось и представлять, как бы зашёлся её эзотерический маятник там, внизу, среди сырости и гнилостных запахов. К счастью, в шкафчике нашлась пачка фильтр-кофе; кофеварка уютно булькала, будто старалась заговорить вместо хозяйки.

— С чего ты взяла, что в этом доме случилось что-то страшное? — не отступала Валентина.

— Ошибка! Большая ошибка! — прыснул Бруно и тут же словил от Камиллы тяжёлый, мрачный взгляд, который, впрочем, его не остановил. — Всё, ты открыла ящик Пандоры. Теперь она будет без умолку забивать тебе голову своей эзотерической белибердой.

— Фэншуй, невежда, — отрезала Камилла. — И вообще, тебе бы стоило меня поддержать. Или твои фотографии не стали лучше продаваться, после того как я переставила у вас мебель?

— Совпадение, — буркнул Ансгар в свою чашку.

— Ой, да идите вы… — Камилла махнула рукой. — Что вы смыслите? В этом доме что-то было. Иначе и быть не может. Сколько ему лет — сто двадцать? Тут ведь не одни миролюбивые ангелочки обитали.

— Никто не спорит, — ровно сказал Ансгар. — Просто «нащупать» травматическое прошлое дома невозможно.

— Для эмпатического калеки вроде тебя — да, невозможно, — усмехнулась Камилла и, чтобы смягчить колкость, дружески ткнула его в плечо. Затем снова повернулась к Валентине: — А я чувствую здесь много горя. Здесь болели, страдали, здесь проливали слёзы. Если хочешь, могу устроить настоящее окуривание.

— Только не тем, чем ты сама, по слухам, дышишь, — хохотнул Бруно и тоже получил тычок.

— Какой бред! Я терпеть не могу наркотики. Простите. — Камилла встала и забрала у Валентины поднос с чашками. — Ты, наверное, решила, что мы клинические идиоты: врываемся, бьём посуду, а потом орём друг на друга, как базарные торговки. Давайте лучше начнём заново — представимся по-человечески.

Валентина и правда поймала себя на мысли, что эти трое — особенно их словоохотливая эзотерическая предводительница — отвлекают её удивительно мягко, почти спасительно. Без них она бы и дальше брела по кругу своих мрачных мыслей, от старых мужских пальто к подвалу, от которого несло могилой.

Она расставила чашки и водрузила в центр стола стеклянный кофейник, уже полный, рядом — ложки, сахар и пакет молока. Ансгар разлил кофе, а Валентина села так, что за её спиной оказалось рождественское окно со свечой — та трепетала живым огоньком, словно маленькое, упрямое сердце.

— В деревне нас кличут «отрядом ABC», — тараторила Камилла. — Ансгар, Бруно, Камилла. Для местных аборигенов — не так уж и дурно. Кстати… по нашему акценту, которого нет, ты, наверное, догадалась: мы не отсюда. Мы — «рыбьи головы». Я из Гамбурга. Бруно, ты же с Дарса? А, неважно. Теперь мы живём напротив — видишь ручей? — Она указала в окно, вниз, к дороге. Валентина из вежливости повернулась, хотя в темноте взгляд ни за что не цеплялся. — Вон там, вверх по тропинке, рядом с бывшей пекарней. В доме за ней у меня квартира с садом, а у этих двоих — мансарда. Ансгар и Бруно женаты три месяца, и, боже, это была лучшая свадьба в моей жизни. Ты бывала в Равелло?

— Для протокола, — вмешался Ансгар, не дав Валентине ответить, — на скольких свадьбах ты побывала до нашей?

Камилла закатила глаза.

— Вот поэтому он и работает в банке. Зануда, — сказала она Валентине и кивнула на Бруно. — Этот хотя бы занимается чем-то творческим, как я.

— Он фотографирует, — рассмеялся Ансгар беззлобно. — А ты гнёшь брекеты.

— Они должны сидеть с точностью до миллиметра, дорогой. Это и есть искусство!

Она показала ему язык, а потом снова впилась взглядом в Валентину.

— Ну а ты? Чем занимаешься? Стоп. Не отвечай. Я угадаю.

Камилла накрыла её ладонь своей, и Валентина едва не отдёрнула руку — не от отвращения, нет. От внезапной, простой нежности, которая на долю секунды выбила её из колеи. Слишком давно чужой человек не прикасался к ней так близко — без угрозы, без подвоха, просто по-доброму.

— Короткие ногти. Тени под глазами. Ты из медицины. Уход за больными? Медсестра? Ночные смены?

— Ни за что! — возмутился Ансгар. — Она студентка. Приехала на каникулы готовиться к экзаменам.

— Правда? — Камилла прищурилась. — А где тогда книги? Где ноутбук? На столе пусто.

— Может, всё наверху. Она только приехала, Шерлок, — вставил Бруно.

— Я остаюсь при версии «уход», Ватсон, — упрямо отрезала Камилла.

— Да ну. Сейчас в больницах такой аврал, что никого не отпускают, если только человек не кровоточит из глаз. И вообще, никто не едет отдыхать один в такую глушь.

— Ты же поехала, — заметил Бруно.

— Банк меня перевёл. Моё заявление об увольнении уже лежало в принтере, когда я встретил Бруно на рынке, — сказал Ансгар и ласково сжал руку мужа. Жест выглядел так, будто ковш экскаватора осторожно сомкнулся вокруг каштана. — Ещё чуть-чуть — и мы бы разминулись, и я уехал бы обратно в Дюссельдорф.

— Да-да-да, «если бы да кабы», — отмахнулась Камилла. — Так что, Валентина? Что занесло тебя сюда? Чёрт… только не говори, что это из-за любовных страданий?

Она снова потянулась к её руке. И на этот раз Валентине пришлось отнять ладонь — иначе слёзы хлынули бы в ту же секунду. Пальцы она высвободила, но взгляд — нет.

Она смотрела в карибско-синие глаза Камиллы и почти тонула в них. Ещё мгновение — и правда сорвалась бы с языка: рот уже приоткрылся, губы сложились в слова «Я здесь, потому что…», ком стоял в горле. Но вдруг — словно от удара — момент оборвался.

— Думаю, мы все отлично понимаем, зачем эта особа сюда явилась, — прогремело из комнаты с камином.

На этот раз Валентина так вздрогнула, что едва не выронила чашку.

Старик выходил из гостиной медленно, но уверенно; презрение лежало в его взгляде тяжёлым могильным камнем.

— И если Рождество для нас свято, то приличие запрещает нам всем произнести сегодня хотя бы одно слово о намерениях этой женщины!

Глава 28.

— Думаю, мы все прекрасно понимаем, зачем эта персона здесь!

Голос звучал так, будто кто-то швырял булыжники на крышу из гофрированного железа. Каждое слово — жёсткое, с властным, не терпящим возражений отзвуком. Без сомнения, этот человек за свою долгую жизнь не раз отдавал приказы таким тоном. Владелец фабрики или судья — кто угодно из тех, кто уверен: стоит ему войти в комнату без приветствия, и все обязаны вскочить на ноги.

Старик опирался на трость. На нём было тяжёлое тёмно-синее пальто и криво надетая угольно-чёрная вязаная шапка. Голова, которую она согревала, казалось, держалась на непомерно тонкой шее — Валентине на миг померещилось, что, кивни незваный гость, и череп отвалится и покатится по кухне ей под ноги. Лишь со второго взгляда она заметила женщину рядом: старик придерживался за её узкое плечо свободной рукой, словно это была вторая опора. Женщина при этом выглядела ничуть не моложе. Валентина не понимала, как они вообще сюда поднялись. Да ещё и с большой сумкой, которую эта хрупкая старушка тащила сама.

— Просто чтобы не было недоразумений. Будь моя воля, я бы не пришёл. Но у моей жены Эдельтруд характер железный.

Он кивнул в сторону жены. Та добродушно улыбнулась, будто пытаясь своей мягкостью загладить его грубость.

— Она говорит, мы должны почтить праздник.

Он отстранился от Эдельтруд и вошёл на кухню, оставив её позади. Валентина уловила запах его тёмного древесного лосьона после бритья — неожиданно приятный, неуместно тёплый, словно старик принёс с улицы аромат леса. Он встал у плиты и оттуда ткнул тростью в сторону Валентины.

— Вы арендаторша моего дома?

«Моего дома?»

Валентина поднялась со стула, уверенно вздёрнула подбородок и решила: у неё нет ни малейшего повода отвечать на вопросы этого самодовольного старика, который смотрел на неё так, будто она — грязь на носке его сапога.

— Вы владелец?

Это было бы крайне странно. В турагентстве ей сказали, что хозяина она никогда не увидит: всё решается и оплачивается заранее. Предыдущие жильцы в отзывах именно это и хвалили — мол, ещё один плюс для тех, кто ищет уединения и не желает, чтобы его тревожили.

— Не в юридическом смысле, — ответила Эдельтруд вместо мужа, и тот тут же насупился. Было видно, что ему претит, когда кто-то говорит за него — даже собственная жена. — Мы Вайгерты, с Кирхвег. Как приятно, что вы приглашаете соседей на Адвент. Извините моего мужа. Бернхард продал дом «Лесная тропа»… давно, много лет назад. Но сердце его всё ещё здесь, и подниматься было нелегко. Слишком много воспоминаний…

— Пустяки! — буркнул Бернхард. — Знал бы я, во что они превратят мой дом — в этот рассадник греха, — ни за что бы не расстался с родительским гнездом. Я бы…

Он скривил лицо, словно приказав себе замолчать — так же, как минутой раньше своими первыми словами запретил всем говорить о причине пребывания Валентины.

«Мы все прекрасно понимаем, зачем эта персона здесь»

— Что вы имеете в виду под «рассадником греха»? — спросила Камилла. — Мы — Ансгар, Камилла и Бруно. Живём прямо напротив, у ручья, вроде коммуны. Мы здесь всего год, но ничего такого не замечали.

В её голосе отчётливо слышалось: «к сожалению».

— Как это — не замечали? — рявкнул Бернхард с выражением лица, напомнившим Валентине Клауса Кински в момент оскорбления публики. — Посмотрите на постояльцев, которым сдают мой добрый дом! Никогда — семьям. Только женщинам. И у всех у них есть одна общая черта, которая…

— Бернхард, пожалуйста! — перебила его жена. — Сейчас не время.

С натянутой улыбкой Эдельтруд поставила сумку на стол и извлекла из неё штоллен на тарелке, уже готовый к подаче.

— Он с изюмом и марципаном. Я сама пекла. Если у вас найдутся тарелки и приборы, то…

Бернхард проигнорировал её очередную попытку сгладить его хамство и пошёл дальше.

— Все — молоденькие. И не такие уж уродины, чтобы непременно быть без мужика. Но одинокие, как и вы тут…

Короткий приступ кашля не дал ему договорить. Он прикрыл рот рукой — той самой, которой только что указывал на Валентину.

— И что плохого в одиноких женщинах? — немедленно подхватила Камилла. — И как они могут здесь грешить, если они одни?

То ли ей и вправду был нужен ответ, то ли она просто хотела поддеть старика. Скорее всего, и то и другое, подумала Валентина.

— Да они не здесь грешили! — прошипел Бернхард, когда кашель отступил. — Эти стены, слава богу, не были свидетелями их грехов. В отличие от ваших!

Он без стеснения впился взглядом сначала в Ансгара, потом в Бруно. Те на провокацию не поддались — напротив, широко улыбнулись и демонстративно взялись за руки. Бернхард с отвращением покачал головой.

Это стало последней каплей. Валентина решила, что пора обозначить границы этому гомофобному мерзавцу.

— Спасибо, что нашли время прийти ко мне, — сказала она, обращаясь к Эдельтруд. И тут улыбка в её голосе застыла льдом. Она посмотрела прямо в глаза старику: — Но, думаю, будет лучше, если вы сейчас же уберёте отсюда себя и свою сморщенную задницу обратно в деревню.

Кто-то — Валентина не разглядела кто — шумно втянул воздух. Камилла издала странные, булькающие звуки, словно человек, из последних сил сдерживающий хохот.

На краткий миг старик застыл, будто восковая фигура, лишённая жизни. Затем его рот с яростью распахнулся:

— Видишь?!

Бернхард затряс тростью в сторону жены.

— Я тебе говорил! Ты не хотела меня слушать. А теперь сама убедилась и на собственной шкуре испытала это асоциальное отребье!

И, бросив: «Пойдём, Эдельтруд. По крайней мере, мы исполнили свой христианский долг», — он зашагал из кухни. Если при появлении казалось, что он нуждается в поддержке, то теперь, уходя, он буквально волок жену за собой — через гостиную к выходу.

— Господи, ну и цирк уродов! — фыркнула Камилла, когда за ними захлопнулась дверь.

— Его жену даже жаль, — сказал Бруно, отламывая кусок штоллена. — М-м… Вкус на мужчин у неё отвратительный. А вот на выпечку — превосходный. Это божественно!

Валентина, всё ещё смотревшая в гостиную, куда они только что удалились, слушала вполуха. Всё, что она делала, происходило словно само по себе. Механически, как в тумане, она подошла к шкафам, достала тарелки и приборы, расставила их на столе.

— Ну же, Валентина, давай. Не мучай нас, — протянула Камилла, лениво облизнув губы и хлопнув ладонью по стулу рядом с собой. И с нарочитой, театральной развратностью в голосе добавила: — Садись и исповедуйся. В чём же ты, грешница, так страшно согрешила?

— Что… простите? — переспросила Валентина, и вся троица рассмеялась.

Наверное, они решили, что она притворяется, будто не услышала, чтобы избежать неловкого ответа. Но она и вправду не поняла вопроса. На уши вдруг навалилось давление, как в самолёте при посадке. Слова гостей доносились до неё глухо, издалека, будто через толщу воды.

— Извините… я немного не в себе, — призналась она и села.

На этот раз её руку взял Бруно — чуть крепче, чем Камилла, но так же тепло и заботливо.

— Эй, не думай об этом старом хрыче. Он застрял в прошлом и не стоит ни секунды твоей жизни.

— К тому же, ты ему так врезала — по заслугам, — одобрил Ансгар.

Валентина попыталась улыбнуться — получилось с трудом. Больше всего ей хотелось сбежать от этой странной адвентской компании в ванную и умыться ледяной водой.

Чтобы успокоиться. Настолько, чтобы снова отличать реальность от воображения.

«Это из-за меня? Из-за моего состояния?»

«Это побочный эффект — что я, возможно, вижу то, чего нет?»

Но дело было не в старике и не в его выходке. С того момента, как он исчез, её мысли упрямо вращались вокруг другого — крошечной детали, призрачной, более нереальной, чем миг пробуждения после кошмара. Она даже не столько увидела, сколько почувствовала. В ту самую секунду, когда она оскорбила Бернхарда, и он, взбешённый, вылетел из кухни.

Улыбка.

Она изменилась. На долю секунды. С виноватой — на довольную. С покорной — на дьявольскую.

Но, может быть… может быть, — думала Валентина, — мне просто показалось.

Может, никакой торжествующий демон не вспыхнул в глазах Эдельтруд, когда муж приказал ей уходить.

Она едва успела закончить эту мысль, как в доме «Лесная тропа» разверзся настоящий ад.

Глава 29.

Сегодня. Оливия Раух.

Мягкие нишевые диванчики в придорожном кафе напоминали американский дайнер — и в этом было что-то до смешного уместное: совсем недавно Оливии пришлось бежать из жилого комплекса, скопированного с американского мотеля. На пластиковых столиках даже красовались крошечные джукбоксы — правда, мёртвые, чисто декоративные.

— Я всё обдумал! — выпалил Элиас и, неловко протиснувшись, сел напротив. Парку бросил рядом. Воротник и манжеты его свитера были влажными — следы того, как он в туалете на заправке оттирал кровь с лица и рук. Остановиться здесь было решением Оливии — стоянка у Миттенвальде на А10 работала даже в столь поздний час, а умывальники находились в дальнем, отдельном крыле. Они припарковались у самого входа и какое-то время следили за дверью, пока не убедились: никто не войдёт и не уставится на Элиаса так, словно он сбежал со съёмок фильма ужасов.

Впрочем, он мог бы спокойно пройти и через главный вход. Персонал там сводился к одному человеку, столь же безжизненно-ленивому, как сосиски, что уныло вращались в подогревателе на стойке.

Парень-стажёр даже не оторвался от телефона, когда Оливия вошла через раздвижные двери. И, кажется, не оторвался и позже, когда пробивал два кофе, с которыми она ушла к самому дальнему столику ждать Элиаса.

— И я ещё кое-что придумал, — продолжил аспирант, настороженно озираясь по сторонам.

Судя по количеству фур на парковке, здесь должно было кипеть от людей. Но в зале, кроме них, сидел лишь один дальнобойщик в бейсболке «Volvo», забившийся в угол вне пределов слышимости и сонно сжимавший банку с энергетиком. Учитывая, что он никак не отреагировал на её появление, он вполне мог спать сидя.

— У меня есть план, — повторил Элиас.

— Меня это не интересует, — отрезала Оливия. — Слушай внимательно, повторять не стану. И да, с этого момента — на «ты». После твоего безумного номера у Валленфельса я поняла: до взрослого поведения тебе ещё расти и расти.

— Можно я хотя бы…

— Нет. Вопросы задаю я. И меня интересует только один: это был ты?

— Что?

— Ты что-то сделал Валленфельсу?

— Я? — Элиас отчаянно заморгал, вскинул руки и замахал ими, будто отгоняя обвинение. — Нет! Ни в коем случае. Я пытался помочь!

Оливия не раз слышала на семинарах Дирка Айлерта, специалиста по микромимике: не существует «волшебного» признака лжи. Ни взгляда вправо-вверх, ни потирания носа, как уверяют в фильмах. Никакой предательской «носовой» метки Пиноккио. Вычислять ложь трудно; нужно понимать, что происходит в мозге. Проще всего представить алфавит: произносить его вперёд большинство взрослых может, одновременно топая ногой или морща лоб. Но стоит попросить произнести его наоборот, как у многих словно отключается тело: жесты и мимика застывают, обычно где-то после буквы «Х». Суть проста: пока человеку не нужно думать — как об алфавите или о правде, — его пластика остаётся живой. Но как только приходится напрягаться — как при обратном алфавите или при выдумывании лжи, — мозгу не хватает ресурса держать мимику под контролем. Тело сковывает.

Элиас, отвечая, моргал, жестикулировал и говорил потоком — слишком живо, чтобы выстраивать ложь. И этот прямой, ясный взгляд… Для Оливии этого было достаточно.

Он не причинял Валленфельсу вреда. И уж точно не сделал ничего хуже.

— Ладно. Я тебе верю. Хотя до сих пор не понимаю, что, чёрт возьми, там произошло.

— Я…

— Тихо. Я не закончила. Приготовься: сейчас будет длинный монолог.

Элиас кивнул и втянул голову в плечи, как побитый пёс.

— Я помогла тебе тем, что не вызвала полицию. Возможно, это была вторая самая глупая вещь в моей жизни.

«После самой глупой — попросить тебя достать мне дело об усыновлении Альмы, взломав систему берлинской службы по делам молодежи».

— У меня дома, как ты знаешь, больная дочь. Сейчас ей нужно всё моё время. Время, которое я, как ты верно заметил, не собираюсь тратить на допросы в участке. Но ещё меньше я собираюсь тратить его на тебя на этой автозаправке. Поэтому мы расходимся. Теперь, когда ты больше не похож на монстра Франкенштейна, я вызову тебе Uber, такси — что угодно, что приедет за тобой в этот час. Домой поедем раздельно. А потом надолго прекратим всякое общение. Минимум до тех пор, пока не будем на сто процентов уверены, что ни одна камера нас не сняла и никто не свяжет нас с исчезновением Валленфельса. А пока будем надеяться на лучшее — что он, вопреки всякой логике, вскоре объявится живым и невредимым!

Она упёрлась руками в стол, собираясь встать.

— Ладно, — сказал Элиас. — Но, может, прежде мы хотя бы посмотрим?

— Посмотрим что?

— Вот это.

Он взял свою парку и вытащил из внутреннего кармана несколько листов формата А4, скрученных в тугой рулон.

— Я нашёл это в принтере у Валленфельса.

Оливия, раздражённая, но всё же с настороженным интересом, снова опустилась на диванчик.

— Что это? — спросила она и развернула бумаги.

Ей хватило одного взгляда на заголовок первой страницы, чтобы всё понять.

У неё в руках было дело об усыновлении Альмы.

Глава 30.

Хотя бы что-то. Папка была до смешного тонкой — Оливия поняла это в тот самый миг, когда ее пальцы коснулись хлипких листов.

— Что там написано? — спросила она, пытаясь угадать по лицу Элиаса, успел ли он заглянуть в дело, но тот лишь пожал плечами.

— Не было времени. Я просто схватил его, вы ведь сами просили.

— Понятно.

Хотя слово «прочитать» здесь было бы слишком громким. На нескольких страницах текста почти не было — лишь жирные черные полосы и прямоугольники цензуры.

— Что это за дрянь? — прошипела она, тыча листами Элиасу в лицо, будто это он, ее прилежный аспирант, лично орудовал черным маркером.

Она сдвинула кофейные чашки в сторону и разложила страницы на столе.

— По-моему, это очень показательно, — совершенно серьезно сказал Элиас.

— Да неужели? — язвительно отозвалась Оливия, едва сдержав ядовитое замечание о том, что скоро черная полоса появится и у него на лбу. Она не хотела быть несправедливой. Он не виноват в ее сокрушительном разочаровании. На одно короткое, предательское мгновение ей показалось, что спасение Альмы стало ближе на целый шаг.

— Тут закрашено столько, что в принтере Валленфельса, должно быть, кончились чернила. Но прошу, просвети меня, какие выводы ты способен извлечь из этой макулатуры.

— Сам факт, что столько скрыто, уже примечателен, — заметил Элиас. — Будто досье Альмы — документ государственной важности. Можно подумать, ваша дочь — шпионка, чье происхождение подлежит строжайшему засекречиванию… если бы ей не было одиннадцать.

— Спасибо, что напомнил, — процедила Оливия, скрепя сердце соглашаясь с ним.

— И еще кое-что бросается в глаза: сам начальник ведомства не имеет доступа к полной версии, — продолжил Элиас.

— Что подводит нас к вопросу: зачем он вообще это распечатал? — пробормотала Оливия больше себе под нос, чем студенту, и придвинула листы ближе.

Странно.

Дата сопроводительного письма — лето одиннадцать лет назад, — название ведомства, адрес, имена и телефоны контактных лиц были видны. Как и оглавление, перечислявшее стандартные разделы дела: заявление, мотивационное письмо, официальные заключения. Но этих страниц Валленфельс не распечатал вовсе. После титульного листа сразу шла седьмая страница — та, где содержались сведения о ребенке и его биологических родителях. Однако весь раздел, посвященный происхождению Альмы, был вымаран почти начисто. Уцелела лишь горстка фраз.

Немногие уцелевшие строки казались Оливии иероглифами. Все они были выдернуты из ранних медицинских заключений о состоянии матери.

В одном месте значилось:

«Ответственный врач просит все контакты и согласование времени приема осуществлять только через центральную!»

Рядом — неразборчивая приписка от руки:

«üü rpeüewirü»

Оливия перевернула еще два листа и наткнулась на более длинный, читаемый абзац:

«Мать, отказывающаяся от ребенка, 26 лет, в своих бессвязных речах упоминает конкретных лиц. В первую очередь женщину по имени Андреа, а также некую Стеллу. Первые издевательства со стороны упомянутых лиц, предположительно, начались еще в школьные годы. Ключевое слово: «календарь покаяния». Десять лет спустя пациентку вновь посетили Стелла и Андреа. Розыскные мероприятия проводить с предельной осторожностью».

— Интересно… Значит, мать Альмы травили в школе, — пробормотала Оливия и по просьбе Элиаса прочла фрагмент вслух.

— Но это же маловероятно, правда? — спросил он. — Ну, что молния бьет в одно место дважды. Сначала в школе, а потом снова — через десять лет?

Оливия покачала головой.

— Наоборот. Это более чем вероятно. Если бы ты читал мою диссертацию, тебя бы это не удивляло. Существует масса виктимологических исследований, посвященных типологии жертв. Общепризнанный факт: некоторые люди подвержены риску стать жертвой преступления гораздо чаще других, — отчеканила она почти лекторским тоном. — Например, старики, слабые, беззащитные. Проститутки, которых клеймят уже самим родом их занятий. Цвет кожи, который становится триггером для расистов. Но и поведение, любая «непохожесть» характера может пробудить в преступнике архаичный импульс к насилию.

Оливия постучала пальцем по странице.

— Особенно в школе. Ключевое слово — моббинг. Правящая «клика» стремится доказать свое превосходство над одиночкой. — Она вздохнула. — Нередко это запускает порочный круг. У жертвы школьной травли душевные раны часто видны невооруженным глазом: в осанке, в неуверенных жестах, в скованной речи. Она начинает транслировать еще более отчетливые сигналы уязвимости — те самые, по которым хищник безошибочно узнает свою жертву.

Она снова покачала головой.

— Так что нет, я не нахожу странным, что, как ты выразился, молния ударила в нее дважды. Скорее всего, в таких случаях она бьет гораздо чаще.

Оливия читала дальше.

Следующие абзацы вновь скрывались под черной плашкой. Затем шло:

«Также состояние здоровья матери исключает любые контакты с усыновителями в будущем. Ведомство рекомендует удовлетворить заявление в первоочередном порядке, поскольку при дальнейшем развитии ситуации дееспособность биологической матери может быть поставлена под сомнение, что повлечет за собой изменение процедуры».

— Недееспособность? — донесся до нее голос Элиаса.

Оливия недоверчиво вскинула голову. Аспирант сидел напротив, а этот абзац она вслух не читала.

— Ты же сказал, что не успел заглянуть в дело?

— Я умею читать вверх ногами, — отрезал он с такой интонацией, будто говорил: «Я умею завязывать шнурки».

Слепящий свет фар выхватил зал из полумрака, на миг залив его почти дневной яркостью: серебристо-серый универсал «Фольксваген» втиснулся на парковку прямо перед панорамными окнами. Оливии пришлось зажмуриться, пока не заглох мотор. Правая фара была неисправна и светила лишь тусклым габаритом.

— Вы никогда не встречались с биологической матерью Альмы? — спросил Элиас.

Оливия отвела взгляд от машины. Водитель заглушил двигатель, но выходить не спешил.

— Нет. Тогда все случилось очень быстро, — ответила она. — Не было никакого…

Она осеклась.

Она могла бы рассказать ему, что с момента их с Юлианом заявления до решения суда прошло всего полтора года. Восемнадцать месяцев дотошных проверок: финансового положения, жилищных условий, педагогических взглядов и психологической устойчивости. Особенно тщательно изучали, смогла ли Оливия смириться со своим бесплодием — последствием детской автокатастрофы.

Она могла бы поведать Элиасу о кипах документов — мотивационном письме, свидетельствах о рождении, медицинских справках, выписках об отсутствии судимости, — которые они собирали перед бесконечными собеседованиями с соцработниками. Рассказать о своем паническом страхе, что ее отсеют из-за сантаклаусофобии. Она скрывала ее, но боялась, что ее склонность к паническим атакам все же проявилась на одной из встреч. А потом раздался звонок: готовы ли они рассмотреть «инкогнито-усыновление» новорожденной? Никаких встреч с биологическими родителями, никакой информации об обстоятельствах отказа.

Она могла бы выложить ему все это. Включая и ту правду, что ей было плевать на условия — лишь бы утолить мучительную жажду материнства. Лишь бы ребенок с самого начала считал ее родной матерью и никогда в этом не усомнился.

Но зачем?

Элиас, быть может, и был ее лучшим студентом, но не другом и не психотерапевтом. Поэтому она ограничилась сухим фактом:

— Нет. Контакта с биологической матерью Альмы у нас не было. И теперь я начинаю понимать почему.

Ее взгляд снова метнулся за окно. Если водитель и вышел, она этого не заметила. Может, откинул сиденье, чтобы вздремнуть. В темном салоне никого не было видно.

— И почему же? — не унимался Элиас. — Что вы начинаете понимать?

— Вчера Валленфельс сказал мне, что не может назвать имена биологических родителей, потому что это угрожает жизни матери.

— Что это значит?

— Сначала я тоже не поняла. Но теперь у меня есть версия. Смотри, здесь все черным по белому. — Она ткнула пальцем в абзац. — У матери Альмы были серьезные проблемы со здоровьем. Настолько серьезные, что их зафиксировали в документах одиннадцать лет назад. Что это могут быть за проблемы, которые обостряются от контакта с собственным ребенком?

Элиас с легкостью ответил на вопрос уровня первого семестра:

— Психопатологические.

— Именно. И какие, например?

— Хм… Послеродовая депрессия?

Оливия покачала головой.

— Маловероятно. Здесь говорится об ожидаемом ухудшении вплоть до недееспособности. Такой прогноз при послеродовой депрессии был бы крайне смелым. К тому же она обычно развивается постепенно, и большинство женщин справляются с уходом за ребенком. Альме было два дня от роду, когда от нее отказались. Значит, причины расстройства либо существовали до родов, либо были вызваны тяжелейшей родовой травмой, а не тем, что мы зовем «обычной» депрессией. Кроме того, в этом состоянии встреча с ребенком опасна скорее для младенца — если мать в редчайших случаях вынашивает мысли о причинении ему вреда. А здесь, похоже, все наоборот: ребенок пагубно влияет на мать. И наконец, — это главное, — я никогда не слышала, чтобы такая фаза длилась одиннадцать лет.

Оливия сама не заметила, как перешла на менторский тон. Она говорила так громко, что водитель грузовика в шапке «Вольво» обернулся в их сторону.

— Тогда какова ваша версия? — спросил Элиас почти шепотом.

— Бредовые идеи. Мать Альмы не видит в ребенке дочь. Ее вид запускает в ее сознании кошмарное видение, которое ее разрушает. — Оливия подавила зевок. Если она не хотела отключиться за рулем на обратном пути, ей придется сделать еще глоток этой кофейной бурды. — Впрочем, я могу ошибаться… Да что я вообще знаю, — устало добавила она. — Уверена я лишь в одном: я должна найти биологических родителей. Шанс, что кто-то из них подойдет как донор, ничтожен, — если они вообще живы, — но я не могу упустить и его. — Она потянулась к телефону.

— Обязательно? Может, я вас отвезу? — спросил Элиас. Видимо, он и экраны телефонов читал вверх ногами — впрочем, логотип такси-приложения был достаточно крупным.

— Это слишком долго. Ты живешь в другой стороне, а мне нужно как можно скорее…

Оливия осеклась. Слово «домой» застряло в горле.

— …к Альме, — закончила она.

Пусть это и означало вернуться к Юлиану. Но она не хотела снова исчезнуть, пока дочь не проснулась — вся в поту, в страхе, с кровавым кашлем. Если уж она не могла дать Альме стволовые клетки, то могла подарить ей хотя бы свою любовь. И потом, у Альмы наверняка накопилась тысяча вопросов об усыновлении, которое Оливия так долго скрывала.

Не меньше вопросов, чем у меня — о воскресшем из мертвых дедушке Вильгельме.

Она бросила взгляд на часы. 4:23. Сегодняшние лекции придется отменить. Пожалуй, и все остальные до конца недели. Может, удастся урвать час сна на диване, прежде чем Альма проснется, но Оливия в это не верила. Обрывки этого дела не дадут ей уснуть. Дома она вооружится лупой — вдруг удастся что-то разглядеть сквозь чернила цензора.

— А что насчет сноски? — спросил Элиас.

— М-м? — Оливия оторвалась от телефона.

— Звездочка в конце предложения. Кажется, она ведет к примечанию, которое я нашел на одиннадцатой странице.

Оливия отложила телефон и взяла нужный лист. Принтер зажевал бумагу, и нижняя строка отпечаталась лишь частично. По сути, это была просто последовательность цифр: 95129

— Номер дела? — предположил Элиас.

Оливия покачала головой. Слишком коротко. Ни букв, ни дефисов, ни косых черт.

— Ни одно уважающее себя ведомство в Германии не присвоит делу такой примитивный номер. Скорее код. Или номер бланка.

Телефон на столе зажужжал, словно умирающая оса.

Черт. Ближайшее такси — в пятидесяти минутах езды. Сможет ли она заставить себя бросить здесь Элиаса на такой срок? Новая волна самобичевания подкатила к горлу: в конце концов, это она втравила его в эту историю с Валленфельсом. Где он сначала… Стоп.

Как и тогда, в залитой кровью спальне чиновника, она инстинктивно начала искать глазами пути отхода.

— Как ты вообще попал к нему в квартиру? — спросила она с внезапной тревогой, заметив указатель аварийного выхода у игровых автоматов.

— К Валленфельсу? Дверь была не заперта. Я просто вошел.

Оливия впилась в него взглядом, выискивая малейший сбой в мимике, любое отклонение от нормы. Но аспирант моргал с той же частотой, что и всегда, и привычно взъерошил волосы, когда она задала следующий, главный вопрос, от которого ему так просто было не отвертеться:

— Зачем ты пошел в спальню? Ты нашел дело в кабинете. Ты получил то, за чем пришел.

Элиас тяжело сглотнул. Опустил голову. Бросил взгляд на дальнобойщика, который поднялся и пошаркал в сторону туалета.

Тихо, будто опасаясь, что их подслушают, он произнес:

— Я услышал звуки.

— Какие?

— Стон… и крик.

Оливия нервно заправила прядь волос за ухо.

— Валленфельс кричал?

— Нет.

Она впервые видела, как Элиас отпил свой кофе, наверняка уже ледяной. Но следующие его слова обожгли ее, словно он без предупреждения плеснул ей в лицо кипятком.

— Не Валленфельс. Это была женщина. В его спальне кричала женщина!

Глава 31.

Тогда. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

Едва Вайгерты удалились со своим почти театральным эффектом, как в доме «Лесная тропа» распахнулись врата в ад. Новость, очевидно, разнеслась по деревне быстрее лесного пожара. Свеча в кухонном окне сработала как маяк: соседи, словно мотыльки на пламя, потянулись к дому один за другим, и вскоре дверная ручка раскалилась от постоянного использования.

Первой появилась семья из четырех человек. Валентина запомнила лишь имена детей, Элайны и Марека, потому что они носились без остановки — из прихожей вверх по лестнице и обратно. Их родители предусмотрительно захватили с собой яблочный сок для малышей и яичный ликер для взрослых. Последний особенно пришелся по вкусу некой тете Гербере — «как цветок, только красивее», — с самодовольной улыбкой пояснила она. Вот только за два часа Валентина так и не поняла, чьей именно тетей была эта женщина лет шестидесяти. Да и в целом она не успевала разобраться, кто все эти люди, откуда они и кем друг другу приходятся. В отличие от «банды АВС», они не производили впечатления компании друзей. Скорее, это была тесно сплетенная сеть давних знакомых, где все звали друг друга по имени. Юри, пекарь. Ове, заправщик. Сара из лыжного магазина. Карл и Густав, два брата под семьдесят, владельцы кафе «Хайдер». Гунтер из гостиницы «Фельс». Джем и Тина, хозяева единственного в деревне такси. Они жевали принесенные с собой пряники, щелкали орехи и безропотно пили жидкий, безвкусный кофе Валентины. Лишь принесенный Камиллой абсент не вызвал энтузиазма: зеленую бутылку торжественно, но без сожаления убрали в холодильник, так и не открыв. Впрочем, на настроении это не сказалось.

Когда Джем помог Валентине растопить печь, гости даже запели.

Сначала «О, как радостно», а потом, по просьбе детей, «В рождественской пекарне».

На краткий, обманчивый миг Валентина подумала: если жители Рабенхаммера и вправду такие — добродушные, шумные и простые, — то здесь, пожалуй, можно было бы и остаться. На мгновение она действительно забыла, зачем приехала. А потом Элайна вдруг зашлась в плаче — в таком, какой бывает не от каприза, а от чистого, неподдельного ужаса. Невинный ребенок увидел то, чего видеть был не должен.

За несколько минут до того, как катастрофа набрала обороты и стала неотвратимой, Валентина разговаривала с Гертом Тибелиусом. Он представился местным терапевтом: маленький, кругленький, с усами, и единственный, кто не снял уличную обувь. Подошвы его ботинок уже просохли, чего нельзя было сказать о его горле. Кто-то принес упаковку пива, и Герт уже успел «продегустировать» половину, но жажда, казалось, лишь усилилась.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, сжимая в руке четвертую бутылку.

— Хорошо, спасибо.

— Это не из вежливости. Я врач.

— Вы уже говорили.

Он улыбнулся с заговорщическим прищуром.

— Значит, можете мне доверять. Врачебную тайну я храню, — сказал он тихо, хотя в общем гуле голосов их вряд ли кто-то мог подслушать. «Живой адвент-календарь» давно превратился в вечеринку, где люди стояли плечом к плечу в гостиной, кухне и прихожей. Валентине отчаянно хотелось распахнуть окно — от жара печи и множества тел воздух стал тяжелым и липким.

— Да бросьте, — Герт сделал еще глоток. — Все здесь прекрасно все понимают, просто никто не решается заговорить о слоне, который топчется посреди комнаты.

— Надеюсь, вы не о моем весе, — попыталась отшутиться Валентина. Она не была полной, скорее наоборот — пара лишних килограммов ей бы не помешала. Заболей она сейчас, и у ее организма не будет никаких резервов.

— Не хотите говорить? — Он стал настойчивее. — Тогда вот вам совет: они только прикидываются дружелюбными. На самом деле они пришли поглазеть. Проверить, правдивы ли слухи.

— Какие слухи?

Он сделал большой глоток.

— Да ладно вам! Как вы вообще нашли эту хибару? Согласитесь, это странно: молодая женщина из большого города приезжает в такую глушь и селится именно в доме «Лесная тропа».

Валентина отступила на шаг, пропуская Ансгара, который с мученическим видом пробирался сквозь толпу с кружкой кофе.

— Мне нужно готовиться к госэкзамену по праву.

Герт кивнул.

— Официальная версия, понимаю. Без обид, мой сын тоже юрист. Перед экзаменом он зубрил до посинения. Но редко в одиночку. Обычно они снимали домик целой учебной группой.

— Мне нравится быть одной, — отрезала Валентина, лихорадочно соображая, как бы прекратить этот разговор.

— Простите, не хотел вас смущать. Но позвольте последний вопрос: кто посоветовал вам это место? Насколько я знаю, дом «Лесная тропа» нигде не рекламируется. Нужно очень точно знать, что ищешь.

Сказать правду означало бы рассказать о турагентстве для женщин с особым прошлым. И о человеке во главе этого агентства — возможно, самом ужасном из всех, кого она встречала. Но выкладывать это первому встречному? Валентина ответила уклончиво:

— Подруга очень хвалила этот дом.

— Вот как? А знаете, что странно?

Хмель не просто развязал Герту язык — он стер для него все границы. Он наклонился так близко, что его усы коснулись ее мочки уха, и прошептал:

— Всегда одинокие женщины. Никогда — пары. Никогда — с партнером. И у всех на лице то же самое, что и у вас: смесь страха, боли и стыда.

Он замолчал. На секунду, не больше. И в эту секунду тишины Валентина услышала плач.

Элайна.

В прихожей гости расступились, давая дорогу девочке, которая бежала из ванной к родителям на кухню.

Валентина сразу поняла, что ее напугало.

О, черт…

Она совершенно выкинула это из головы с того момента, как к ней заходили старый, чудаковатый Хартмут с дочерью Гитте. А те, кто пользовался ванной после них, ничего не заметили. В отличие от Элайны, они не отодвигали занавеску в цветочек, чтобы, играя в прятки, залезть в душевую кабину.

И потому Элайна стала первой, кто увидел петлю палача, обмотанную вокруг трубы отопления.

Глава 32.

Не прошло и десяти минут, как дом опустел. Гости прощались с нарочитой вежливостью, расточая благодарности, адвентские пожелания и клятвенные обещания заглянуть снова — и непременно увидеть завтра свечу в окне.

При этом Валентина сильно сомневалась, что они поверили в ее наспех состряпанную ложь:

— Понятия не имею, что это за веревка! Наверное, мрачная шутка прежних жильцов. Я сама ее впервые вижу!

Но они уже торопливо собирали свою посуду, натягивали куртки и обувались. Дольше всех задержался местный терапевт, но и он наконец оказался на пороге.

— Не думаю, что эта петля — от женщины, что жила здесь до вас, — произнес Герт тяжелым, проспиртованным языком. — Я осматривал ее раны. Она не производила впечатления самоубийцы. Наоборот. Она была до смерти счастлива, что выбралась из этого дома.

— О ком вы говорите? — вырвалось у Валентины, хотя сейчас ей больше всего хотелось, чтобы этот врач просто исчез.

— О вашей предшественнице. Упала с лестницы от испуга. Но так и не сказала, что ее напугало. А вы скажете?

— Что?..

Он посмотрел на нее так, как смотрит шахматист на соперника за миг до мата.

— Скажете мне, что здесь произошло, когда вам скоро понадобится моя помощь?

С этими словами Герт развернулся и, сжимая в руке бутылку пива, растворился в холодной тьме.

Валентина заперла дверь, прижалась лбом к холодному стеклу и, закрыв глаза, прислушалась к собственному сбивчивому дыханию.

О, черт.

Неужели она все испортила? Может, бросить все, отменить план? Сомнения, тяжелые, как валуны, грозили ее раздавить.

Что ты наделала, Валентина? Идиотка. О чем ты вообще думала?

Теперь вся деревня будет судачить о ней, как о городской сумасшедшей. А если кто-нибудь решит «проверить, как она», или, хуже того, вызовет психиатрическую помощь, ее плану конец.

В бессильной ярости она ударила кулаком по деревянной раме. Дверь содрогнулась и глухо загудела.

Она снова открыла глаза, повернулась к вешалке и застыла.

Ее взгляд метнулся к входной двери. Она обернулась. И начала лихорадочно осматривать все вокруг. Сначала прихожую, потом каждую комнату. Заглянула даже в подвал, хотя это было бы уж совсем невероятно. После второго круга по дому сомнений не осталось.

Его больше нет.

Тяжелое коричневое пальто из замши со светлой овчиной исчезло. Его не было ни в одной из комнат, и оно не висело на вешалке, где теперь одиноко болталась ее черная пуховая куртка.

Но не это заставило ее инстинкт бегства снова забить тревогу.

Пальто могло пропасть. Теоретически кто-то из гостей мог забыть его здесь раньше и теперь забрать. Или кто-то узнал вещь приятеля и решил ее вернуть. Но невозможно было представить, что в такую погоду кто-то отправился бы вниз по заснеженному склону в одном-единственном ботинке.

И тем не менее он стоял посреди коридора пустого, покинутого дома: одинокий, огромный сапог из гладкой, блестящей кожи. Начищенный до сияния, словно его выставили для Святого Николая.

Это было нелепо, безумно, но Валентина не смогла удержаться. Она взяла в руки тяжелый, пахнущий пчелиным воском сапог и, не решаясь засунуть внутрь пальцы, перевернула его.

Господи!

Хотя она почти ожидала этого, сдержать короткий, сдавленный вскрик не удалось: из голенища что-то выскользнуло и упало к ее ногам.

Она подняла находку.

Крошечный мятный конверт — тот самый, что лежал во внутреннем кармане пальто. Но за то время, пока он успел исчезнуть из одной вещи и появиться в другой, он изменился.

На лицевой стороне теперь красовалась цифра «1», выведенная толстым винно-красным фломастером — таким же, какой принесла она сама.

С тем же угловатым почерком, что и тогда. В Лоббесхорне.

Это… мой почерк?

Дрожащими пальцами Валентина разорвала конверт. Внутри была маленькая карточка, которая — словно по волшебству — тоже преобразилась. Пустой клочок бумаги превратился в послание, испещренное крошечным печатным текстом.

Это реально — или очередное видение, как та тень в вонючем подвале?

Она провела большим пальцем по острому краю карточки и порезалась. Кровь, вкус которой она ощутила, сунув палец в рот, стала последней деталью в механизме машины времени, которая с лязгом швырнула ее в прошлое.

Она снова чувствовала себя шестнадцатилетней — как в тот первый раз, когда ее заставили открыть адвент-календарь особого рода. Календарь не с шоколадом и мармеладом, а с темнотой, страхом и болью. Календарь, где за каждой дверцей ее ждало стихотворение. Такое же, как на карточке, которую она сейчас держала в дрожащих руках.

«Дверца 1:

Коль ты читаешь — слишком поздно,

Я тот, кто больше не уйдёт.

Мой взгляд незрим, мой голос грозен,

Пока порядок не придёт.

Мне срок был дан её рукою,

И я не в днях веду свой счёт.

Своей единственной тропою

Мой приговор тебя ведёт.

Я назову, какие двери

Тебе отныне отворять,

Какие страшные потери

Во искупление принять.

За грех, что душу разъедает,

Себя сломай и превозмочь.

Тот, кто себя не потеряет,

Не сможет пережить и ночь.

Хочешь проснуться утром зрячей?

Пусть полумёртвой, но живой?

Свободной, пусть и чуть не плача,

Омытой кровью с головой?

Тогда сейчас, любой дорогой,

Забыв про страх и суету,

Ищи заветную, вторую,

Спасительную дверцу ту».

Валентина до боли впилась зубами в костяшки пальцев, силясь проглотить рвущийся наружу крик. Но унять призраков прошлого, призраков десятилетней давности, она была не в силах.

Глава 33.

Десять лет назад. Замок Лоббесхорн.

Все называли его просто бараком. Ученики, учителя, даже родители — в те редкие мгновения, когда речь заходила об этом мокро-сером каменном строении, что угрюмо стояло в стороне от главного корпуса, за редким берёзовым леском. До пятидесятых годов здесь был лазарет, теперь же размещался так называемый хорт.

Пять помещений размером с класс — и, если считать все шкафы и столы, наверняка куда больше двадцати четырёх дверей. Не считая решётчатых окон. Те, как и главные ворота с аварийным выходом, всегда были наглухо заперты. Для двух единственных «гостей» хорта — Оле и Валентины — не существовало пути наружу. И не было способа подать о себе знак. Да и кому? Иногда до них доносился строительный грохот со стороны главного здания, но плотников, кровельщиков и прочих рабочих они так ни разу и не увидели. Никто, кроме Андреа, к ним не заглядывал. Сегодня правая рука Стеллы принесла коробку из-под обуви и — впервые — ушла сразу же, едва поставив её на пол в их спальне.

Чёрная, с выведенной серебристым маркером цифрой, коробка стояла перед ними. Как всегда, рядом лежал маленький мятно-зелёный конверт. На крышке застыла восьмёрка.

«Семь испытаний уже позади?» — пронеслось в голове у Валентины, и она машинально потёрла голову там, где не хватало небольшого пучка волос. Подарок от двери номер пять.

Не проходило и часа, чтобы они не думали о побеге. Вход в барак был устроен по принципу шлюза: двойная дверь. Сначала входишь через наружную, запираешь её за собой — и только потом отпираешь вторую. Когда-то этот тамбур удерживал зимой тепло, не давая ему вырваться наружу. Теперь Стелла использовала его как настоящую изоляционную камеру. Едва Андреа входила внутрь, она тут же запирала наружную дверь. У её цепного пса, судя по всему, был ключ только от внутренней.

— Что там написано? — спросила Валентина, хотя всем своим существом не хотела знать ответа.

Оле вскрыл конверт и прочёл карточку:

«О, телефон, сосуд блаженный,

Несущий милость в тишине.

Один звонок тебе дарован,

Чтоб выбрать путь в своей судьбе.

Кого ты наберёшь? Подумай.

Спеши, пока не пробил час.

Выбирай, выбирай свободу

Сейчас.».

Они обменялись коротким, растерянным взглядом, и Валентина сняла крышку с коробки.

На скомканной папиросной бумаге, словно драгоценность на бархате, лежал тёмный предмет, и в его стеклянной поверхности отражалось её искажённое лицо.

— Это… телефон? — ошеломлённо выдохнул Оле.

— Да.

И это был не просто какой-то мобильник. Это был её собственный — Валентина узнала его, едва пальцы коснулись холодного корпуса.

Они были вынуждены отдать Стелле свои телефоны, а теперь она снова держала свой в руках.

Экран вспыхнул, когда Валентина нажала боковую кнопку.

В правом верхнем углу отчаянно мигал красный значок батареи. Три процента.

— Звони в полицию! — потребовал Оле.

Она кивнула, взволнованная не меньше его. Конечно, Стелла играла с ними, пыталась заманить в очередную ловушку; скорее всего — и то и другое. Но что, если в своих фантазиях о всемогуществе она просчиталась и действительно — вот прямо сейчас — поднесла им шанс на спасение на серебряном блюде? Валентина решила рискнуть и набрала 110.

И тут же — разочарование, острое, как укол.

Ничего. Ни единого гудка.

Валентина уставилась на экран.

— Сети нет. Только школьный вай-фай!

— Я не знаю, как звонить в полицию через интернет, — сказал Оле и вцепился пальцами в волосы.

Она посмотрела на него, испуганно и почти виновато.

— Как думаешь… попыткой набрать 110 мы уже потратили наш единственный шанс?

«Один звонок тебе дарован,

Чтоб выбрать путь в своей судьбе.»

Они оба метнули взгляд на дверь, с ужасом ожидая, что Андреа может вернуться в любую секунду и отобрать телефон.

— Не знаю, — сказал Оле. — Попробуй ещё раз.

Голос его дрогнул, поднявшись на пол-октавы выше.

Два процента.

Валентина лихорадочно соображала — и набрала контакт, которому отправила своё последнее сообщение.

Связь устанавливалась целую вечность, но наконец она услышала гудки. И правда — кто-то ответил, почти сразу после того, как Оле шёпотом велел включить громкую связь.

— Папа?

Шорох в динамике, треск.

Потом:

— Валентина, это ты?

Слава богу!

Оле показал ей восторженный большой палец.

— Папа, пожалуйста… — Валентина говорила, будто боясь выдохнуть. Грудь сдавило так, словно на неё навалили бетонную плиту. — Ты должен приехать и помочь нам. Директорша сошла с ума. Она мучает нас.

— Секундочку, солнышко, — донёсся голос отца, и в ту же секунду она поняла, что обращался он не к ней. — Иди пока к пляжу, я принесу крем от солнца.

Господи… отец даже не в Германии. Скорее всего, вообще не в Европе. В это время года ближайший курорт, где нужен солнцезащитный крем, был минимум в шести часах полёта.

— Так. Что случилось, Валентина? — спросил он, очевидно, закончив разговор со своей новой женщиной.

Один процент.

— Она нас пытает, — голос Валентины сорвался на визг. — Нас заставляют причинять друг другу боль, выполнять какие-то задания из «календаря покаяния»… пожалуйста, папа…

— Стоп, стоп, стоп! — Отец прочистил горло. — Я знаю твою бурную фантазию, Валентина. Ты мастер придумывать истории. Маме это всегда нравилось. Но со мной такое не пройдёт, я реалист. Так что, пожалуйста, держись правды!

— ЭТО ПРАВДА! НАС ЗАСТАВЛЯЮТ ЛЕЗТЬ В ЛЕДЯНУЮ ВОДУ, ВЫРЫВАТЬ ВОЛОСЫ — В НАКАЗАНИЕ ЗА…

Валентина закашлялась, захлебнувшись воздухом.

— Ах, Валентина… — услышала она. — Фрау доктор Гроссмут предупредила меня о твоём звонке. И я полностью поддерживаю её дисциплинарные меры.

— Это не дисциплина! Она психопатка, она…

Валентина почувствовала, как меняется звук в динамике, и поняла: договаривать бессмысленно.

Тишина.

Экран погас — такой же чёрный, как чувство безнадёжности, которое мгновенно поглотило её.

Едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, она рухнула на надувной матрас, служивший им с Оле постелью.

— Чёрт! — она выкрикнула в пустоту всю свою злость, всю обиду, всё отчаяние. — Не может быть… Как он мог? Мой собственный отец…

Оле сел рядом, обнял её и повернул её лицо к себе так, словно хотел поцеловать.

— Конерак Синтасомфон, — прошептал он.

Валентина не поняла. На слух это было похоже на мрачное заклинание — жалкую попытку отогнать от них зло.

— Четырнадцатилетний мальчик, — начал Оле. — Взрослый мужчина заманил его к себе в квартиру и одурманил снотворным. После того как он его изнасиловал, психопат просверлил ему отверстие в черепе.

Валентина замотала головой.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Она взмолилась, чтобы он замолчал, но дальше стало только хуже.

— Потом он через это отверстие впрыснул мальчику в мозг соляную кислоту. Убийца не хотел его убивать — он хотел сделать из него зомби. Живого, безвольного мертвеца, которого можно использовать как угодно. После лоботомии мужчина пошёл за выпивкой. И в это время Конераку удалось сбежать. Он сидел голый на улице, перед квартирой чудовища. Слюни, кровь, бессвязная речь. Соседи уже вызвали полицию. Знаешь, что было дальше?

Валентина зажмурилась.

— Какое это имеет отношение к нам?

Вместо ответа Оле продолжил — ровным, леденящим голосом:

— Полицейские отвели его обратно, в квартиру его убийцы. Там тот снова впрыснул ему соляную кислоту в голову — и мальчик умер.

— Это… правда? — до Валентины начало доходить. Она открыла глаза. Неужели в этой жуткой истории крылся ответ на её вопрос — как могло случиться, что родной отец не бросился ей на помощь?

— В психологическом триллере тебе бы никто не поверил, — сказал Оле и кивнул. — Конечно, это правда. Имя преступника знают во всём мире: Джеффри Дамер. А имя жертвы — почти никто.

Конерак Синтасомфон.

Валентина прикрыла рот ладонью.

— Ты думаешь, Стелла — как Дамер?

Сумасшедший серийный убийца?

Пластиковый пакет, подхваченный зимним ветром, шлепнулся о стекло и на мгновение прилип к нему, а потом его сорвало резким порывом и унесло прочь.

«Даже мусор не хочет здесь задерживаться», — горько подумала Валентина.

— Я не знаю, на что способны Стелла и Андреа, — тихо сказал Оле. — Я знаю только одно: нам никто не поверит, что они с нами делают. Ни сейчас. Ни потом.

«Как тогда с Дамером», — подумала Валентина и услышала ту же мысль вслух, потому что Оле завершил свой рассказ так:

— Масштаб ужаса оказался за пределами воображения полицейских. Они закрыли глаза на правду, потому что она была слишком невероятной. Им легче было поверить убийце, который сказал, что его совершеннолетний «друг» просто перебрал. А если бы они заглянули в спальню той квартиры, пропитанной запахом разложения, то увидели бы, между прочим, ещё один труп, гниющий уже несколько дней!

Валентину передёрнуло от омерзения. Но она поняла.

Скажи она отцу, что её травит и избивает какой-нибудь ученик, — возможно, он бы прислушался. Но, рассказав правду, она сама лишила себя доверия. То, что она оказалась в руках безумной директрисы, лежало настолько далеко за пределами представимого, что даже родной отец не смог принять это за реальность. Стелла знала, насколько бесполезен будет крик о помощи — она, в своей извращённой манере, заранее «анонсировала» его отцу.

Как безнадёжно.

Ужас за дверью номер восемь впервые не был новым физическим страданием. Директриса нанесла им жестокую душевную рану: она показала им, насколько они одиноки, беспомощны и брошены. Стелла с изощрённой ясностью продемонстрировала, почему могла без риска оставить им телефон. И одновременно дала доказательство того, почему так много жертв молчат о своих мучителях.

Чем чудовищнее преступление, тем легче его совершить.

И словно этой кошмарной истины было мало, Валентина услышала, как снаружи, у входа, снова лязгнул ключ.

Андреа вернулась.

С намерением открыть новую дверцу ужаса.

Глава 34.

Десять лет спустя. Дом «Лесная тропа».

Валентина Рогалль.

«Хочешь проснуться утром зрячей?

Пусть полумёртвой, но живой?

Свободной, пусть и чуть не плача,

Омытой кровью с головой?

Тогда сейчас, любой дорогой,

Забыв про страх и суету,

Ищи заветную, вторую,

Спасительную дверцу ту»

Валентина нащупала в кармане брюк баллончик с перцовым газом. Всё то время, пока в доме кишела половина деревни, она ощущала холодок металла у бедра. Давление через плотный деним успокаивало, дарило иллюзию безопасности среди множества чужих лиц. Теперь же, спустя считаные минуты после ухода последних гостей, одного знания, что оружие при ней, было недостаточно. Ей нужно было сжимать баллончик в кулаке, чувствовать подушечкой пальца чёрную кнопку распылителя.

От водолазных очков пришлось отказаться: они остались внизу, в подвале, там, где она их швырнула, услышав в коридоре Камиллу с её друзьями. Спускаться в эти катакомбы ещё раз она не собиралась. Ни за что. Наоборот — хотелось быть как можно дальше оттуда.

Она прошла в гостиную и увидела рюкзак в углу у дивана. Из приоткрытой молнии торчал уголок футболки — словно высунутый язык, безмолвно кричавший ей: «Ты не справишься! Тебе это не по силам!»

«Ты прав», — мысленно согласилась она с этим воображаемым ртом. Больше всего на свете ей хотелось схватить вещи и убраться отсюда. Просто выйти. Бежать.

Но Валентина, сама не понимая зачем, вернулась в прихожую. В бессильной ярости она отшвырнула сапог в сторону.

Чёрт, всего лишь обувь. Обыкновенный сапог. И всё же его хватило, чтобы ткнуть её носом в собственную самоуверенность.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Три месяца подготовки. Сотни часов планирования, разговоров — и ещё больше слёз. Всё коту под хвост.

«От прошлого не убежишь!» — словно снова крикнул ей Оле. А ей именно этого сейчас и хотелось больше всего. Рвануть на вокзал. Пройти весь этот длинный, ледяной путь обратно. Пешком — плевать. Лишь бы успеть на ближайший поезд домой, куда угодно, подальше отсюда.

И это желание сбежать вовсе не было паранойей, хотя, если рассуждать трезво, с ней пока почти ничего не случилось. Но она-то знала, что будет дальше. Она уже проходила через нечто подобное. При других обстоятельствах, с другими вводными — но начиналось всё точно так же.

Валентина уставилась на куртку. Всё её существо тянуло к ней руки: схватить, надеть, распахнуть входную дверь.

И больше не оглядываться…

Зазвонил телефон. Кати.

Судьба? Или злая ирония?

Нет, нет, нет.

Если она сейчас ответит — всё кончено. Стоит ей заговорить с Катариной, и её уже ничто не удержит: она уедет, так ничего и не сделав. Рухнет Кати в объятия, разрыдается и выложит всё. Всё, что уже произошло. И всё, что ещё должно было произойти.

Она сбросила звонок лучшей подруги — и её будто осенило.

С Кати она сейчас не выдержит разговора. А вот с Оле — да. Ему нужно признаться.

Она закрыла глаза. Набирать его номер не требовалось, глядя на экран: последовательность цифр словно была выжжена в памяти, столько раз она её повторяла. Гудки прозвучали трижды, потом его ровный, умный, идеально поставленный голос произнёс:

— Это автоответчик. Вы знаете, что делать.

Она открыла глаза.

И увидела цифру. Один её вид ударил по глазам, будто в них сыпанули раскалённого песка. Валентина несколько раз моргнула, зажмурилась, выждала, пока отступят слёзы, и заставила себя посмотреть снова. Цифра никуда не делась.

Просто число.

Двойка.

«Тогда сейчас, любой дорогой,

Забыв про страх и суету,

Ищи заветную, вторую,

Спасительную дверцу ту».

Она не искала — и всё равно нашла.

Обессиленная, лишённая всякой надежды, Валентина смотрела на выход, который в буквальном смысле был второй «дверцей» адского адвент-календаря, выдуманного для неё больным разумом.

Как тогда. В интернате.

Чёрным маркером, плавной, уверенной линией, на внутренней стороне стекла двери было выведено:

«2»

Нижний хвост цифры уходил в изящный завиток, похожий на стрелку.

Нет, не «похожий». Это и была стрелка.

Указатель. Он вёл к дверной раме — вправо, вверх. Если мысленно продолжить линию, она упиралась в маленький конверт, приклеенный к косяку прозрачным скотчем.

Конверт был точь-в-точь как тот, что она сперва нашла в пальто, а потом — в сапоге. Открывая, она снова нетерпеливо разорвала бумагу — и снова наткнулась внутри на карточку с угрозой.

Дверь 2:

«Решил шагнуть за каменный порог?

Там смерть в объятья примет, милый мой.

Снаружи ждёт плачевный лишь итог,

Не разглядишь их жадною душой.

Так что сиди. Мой прост тебе совет:

Останься здесь, где всё тебе знакомо.

Иль сдохни там, где не увидишь свет.

Выбор за тем, кто заперт в стенах дома».

Она прочла текст раз, другой — и только когда в правом ухе зазвенел пронзительный синусоидальный писк, поняла, что всё это время оставалась на линии с автоответчиком. Она посмотрела на экран. Тишина. Соединение оборвалось, видимо, по тайм-ауту.

Она проговорила это психотическое «адвент-стишье» вслух, на автоответчик, или только прочла про себя?

«Может быть».

«Возможно».

«Только бы так».

Тогда он хотя бы поймёт, что здесь происходит. Но этих обрывков всё равно не хватит, чтобы он сорвался с места и поехал её спасать.

Валентина нажала повторный вызов и бросилась на кухню. Пока телефон, зажатый между плечом и ухом, снова соединялся с автоответчиком, она упёрлась одним коленом в столешницу и свободной рукой шарила по верху кухонных шкафов.

Ничего.

Только пыль и болтающийся провод.

Нет! Нет, нет, нет…

Она подтянулась выше, встала на столешницу обеими ногами, чтобы увидеть собственными глазами.

Так и есть. Пистолет, который она там спрятала, — исчез.

Вместе с её сумкой с инструментами.

Валентина пошатнулась. Ей пришлось вцепиться в ручку кухонного шкафа, чтобы не рухнуть вниз.

И тут раздался сигнал начала записи.

— Оле? Это снова я, Валентина, — прохрипела она, когда наконец обрела равновесие. — Ты должен приехать немедленно, пожалуйста. Если ты это слышишь — прекращай свою паузу, свою «передышку». Ты знаешь, где я. Здесь всё идёт наперекосяк. Я знаю, ты не хотел, чтобы я это делала. И ты был прав. Она здесь.

Её затрясло так, что пришлось замолчать.

Измотанная, растерянная и до предела напуганная, она сползла на пол.

— Пожалуйста… Я не знаю, что мне делать, — продолжила она, голос дрожал.

Снаружи ждёт ловушка?

Или она уже сидит здесь, внутри, в ловушке?

Она сумела не заплакать. Более того — с каждым словом голос звучал твёрже, хотя сама она чувствовала, как утекают силы. И, почти на пределе, она произнесла:

— Пожалуйста, приезжай и помоги мне, Оле. Я не справилась. Она в доме. Но она всё время на шаг впереди меня.

Глава 35.

Сегодня. Оливия Раух.

Они снова сидели в машине Оливии. Она отбросила мысль вызвать Элиасу такси и теперь везла его домой сама. Его последняя реплика прозвучала для неё как вой сирены.

— Не Валленфельс. В его спальне кричала женщина — совершенно точно!

Не успел он договорить, как Оливия вскочила и буквально выволокла студента из придорожного кафе наружу, на парковку, к её машине.

— Так. А теперь ещё раз, с самого начала.

Оливия перестроилась в правый ряд и поехала ровно сотню, пристроившись за кемпером.

— Что это была за женщина у Валленфельса?

— Понятия не имею, я её не видел. Но я, вообще-то, сразу решил, что у него была дама.

— Почему?

— На кухне стояли два стакана, один со следами помады. А перед кроватью лежали женские туфли на каблуке. Такие, с дырочкой спереди. Как они называются?

— Пип-Тоу? Ты издеваешься?

Кемпер впереди свернул направо на развязке, которую они как раз проезжали. Может, к огромному, сияющему огнями отелю у B69 — он выглядел так, будто в нём номеров больше, чем в «Адлоне» у Бранденбургских ворот.

— Вы что, туфли не заметили, фрау Раух? И женские трусики — тоже?

— Серьёзно?

— Да. Они тоже лежали рядом с кроватью. Вместе с верхом мужской пижамы.

— Я ничего такого не видела, — сказала она, понимая, что это не аргумент. После шока от первого взгляда на бойню в спальне она не обращала внимания на детали вроде стаканов, туфель или белья.

— То есть ты думаешь, из квартиры Валленфельса исчезли двое?

Это могло бы объяснить столько крови. Может, убийца застал Валленфельса в самый неподходящий момент — и оставил после себя две жертвы.

Первая — Валленфельс, а вторая…

Они миновали щит крупной сети бургерных, призывающий свернуть направо перед следующей развязкой. Для Оливии, не признававшей промышленный фастфуд, это было скорее предупреждением: не вздумай.

— Он женат? — спросила она Элиаса.

— Да, по крайней мере, согласно делу. Есть ребёнок, Маттиас. Уже совершеннолетний.

Оливия невольно вспомнила семейные фотографии на стене, где позже рядом с Валленфельсом женщины уже не было.

Перед съездом у Людвигсфельде она перестроилась на B101.

— Отсюда дорогу знаешь? — спросила она.

— Вы хотите высадить меня здесь? — Элиас тревожно посмотрел в окно на угольно-чёрное поле справа.

— Да брось. Я просто не знаю твой точный адрес. Я помнила, как ехать до Гросбеерена.

Она увидела, как он с облегчением выдохнул, но тут же покачал головой.

— Нет.

Нет. Разумеется, вероятно, самый одарённый из её одарённых студентов не мог найти дорогу к общежитию от главного въезда в посёлок.

— Но адрес-то свой ты знаешь? — сухо уточнила она и сама невольно улыбнулась, когда он начал… с почтового индекса.

— 14979, Грос…

— Навигатору достаточно улицы и номера дома, я…

И тут правый указательный палец, которым она собиралась коснуться сенсорного экрана, застыл прямо перед строкой ввода. Ей потребовалось усилие воли, чтобы заставить его двинуться. Словно вся энергия её тела ушла на одно: удержать мысль, что молнией пронзила мозг, удержать и рассмотреть её сознательно.

— Элиас? — выдавила она пересохшим горлом.

— Что? — неуверенно спросил он. Он, должно быть, заметил перемену в ней — хотя бы по тому, что она непроизвольно сбросила скорость.

— Прочитай мне ещё раз сноску со страницы одиннадцать, — приказала она и включила верхний свет в салоне.

— 95129, — ответил Элиас мгновенно, даже не заглядывая в бумаги.

Пять цифр. Не номер дела. Не код — а просто…

Почтовый индекс!

— Бинго! — вырвалось у Оливии, когда ей удалось вбить цифры в поле навигатора. Они уже ползли так медленно, что их без труда обогнал бы даже велосипедист-любитель. Впереди показался карман аварийной остановки, и она позволила машине выкатиться туда.

— Что мы здесь делаем? — спросил Элиас.

— Думаем! — отрезала Оливия, с трудом сдерживая новый поток мыслей, который нужно было упорядочить, пока он не смёл её.

— Может, съездим туда и посмотрим? — предложил Элиас, кивая на экран. — Ну, туда. В то место, которое вы ввели!

Оливия схватила телефон. Набрала: RABENHAMMER. Крошечная точка, которую навигатор выдал в связке с индексом.

— Понятия не имею. Я даже не знаю толком, где это!

— А что вы хотите знать о маленькой общине во Франконском лесу? — спросил Элиас.

Её голова дёрнулась вправо, словно на резинке. С открытым ртом она слушала, как её аспирант, кажется, начинает цитировать статью из «Википедии» — наизусть.

— Около двухсот пятидесяти жителей, шестьсот двадцать метров над уровнем моря, популярное место для пеших маршрутов и зимних видов спорта в Баварии. На северо-востоке Франконии.

О боже.

Он говорил так спокойно. Ни тени эмоции на его мальчишеском лице.

Оливию бросило в жар — и это не могло быть от печки, которая всё ещё работала на полную. Страх, накрывший её в одну секунду, ударил под дых, как кулаком, со всеми телесными последствиями разом. Всё ниже рёберной дуги свело судорогой. Ей хотелось закричать, и одновременно её мутило так, что к горлу подкатывала желчь. «Бежать» — была единственная мысль, и она едва успела расстегнуть ремень, рвануть дверь и вывалиться наружу.

— Куда вы? — крикнул Элиас.

— Не подходи ко мне! — заорала она.

— Да что случилось?

— Ты… ты… — паника не давала ей связать слова.

Если бы страх был блюдом, то её порция состояла бы из двух ингредиентов: первый ей подал её аспирант словом «Франконский лес», второй — словом «Бавария». Родина легенды, которая, по словам запуганной коллеги Валленфельса, должна была быть связана с удочерением Альмы.

«Вы когда-нибудь слышали про «Календарную девушку»?»

— Убирайся! — крикнула Оливия своему студенту, который тоже вышел из машины. Вокруг — ни единого автомобиля. Никого, кто смог бы помочь, если бы он вдруг достал оружие.

Элиас — тот, кто влез в её личную жизнь, ждал её у Валленфельса, весь в крови, и на парковке у кафе сунул ей в руки папку. Потому что он что-то затевал. Она не понимала что именно. Не знала, какую роль он играет, за какие ниточки дёргают его или какие он натягивает сам.

Но то, что он так подробно знает о совершенно неизвестном баварском месте, чей индекс был указан в сноске в деле об удочерении Альмы, — не могло быть случайностью.

Не сегодня. Не здесь. И не сейчас.

Перед глазами вспыхнул снимок лесного домика, который какой-то тролль выложил в её соцсетях. На фото был указатель и карта. Юлиан тогда определил местность:

— Дом совершенно точно в Баварии!

А кто обратил её внимание на это фото? После того как якобы проанализировал каждый хейтерский комментарий из шторма, накрывшего её после провального подкаста?

Элиас.

— Откуда ты это знаешь?! — закричала она. Хорошо, что Элиас не приближался; иначе ей пришлось бы сорваться и бежать по тёмному полю.

— Мы ездили на школьную экскурсию в Шварценбах-ам-Вальд. Район Хоф. Тогда для доклада я выучил наизусть все населённые пункты в округе.

— И я должна в это поверить? — сорвалась Оливия.

— Да. Я так делаю с каждым местом, куда езжу отдыхать.

Это было последнее, что он сказал, прежде чем начался хаос.

Сначала она услышала звук мотора.

Машина была, наверное, метрах в четырёхстах, но расстояние сокращалось с ужасающей скоростью.

О боже.

Даже в темноте Оливия различила цвет и марку. Серебристо-серый универсал Volkswagen. Правая фара разбита — слепой, жёлтый глаз габарита, — пока автомобиль с рёвом двигателя мчался прямо на них.

Глава 36.

— Он прямо на нас…

Ей не хватило одного-единственного, крошечного слова. Оливия не успела его произнести.

У неё не было даже лишней секунды, чтобы осознать: фургон Volkswagen несется прямо на неё.

Когда в детстве она слышала о людях, погребенных под лавиной, она недоумевала: почему несчастные не пытались отскочить вправо или влево — ускользнуть от смертоносного вала? В свой первый же лыжный отпуск Оливия поняла: времени на это просто нет. Когда на тебя всей своей мощью обрушивается сила, несущая смерть, шансов нет. Ни шагу в сторону. Ни рывка вперед.

Как сейчас — в эту самую секунду, когда универсал, взревев мотором, метнулся в аварийный карман, словно выпущенный из катапульты.

Оливия потеряла драгоценные мгновения — те самые, за которые Элиас уже успел сорваться с места. Кричал ли он что-то? Она не знала.

Лишь миг спустя она вырвалась из гипнотического оцепенения, в которое её впечатали два неравно светящихся глаза-прожектора.

Оливия развернулась. Каждую долю секунды она ждала удара — что её снесёт, переломит пополам и швырнёт на поле, к которому она теперь неслась.

За спиной взорвалась какофония.

Рёв. Визг. Скрежет.

Металл о металл. Стекло — в крошево.

Она снова оглянулась — рефлекторно, инстинктивно, хотя знала, что дарит смерти самые дорогие миллисекунды. И увидела, что всё стало хуже, чем казалось: на неё летели уже две машины.

Тот самый универсал. И её собственная.

Значит, тот безумец зацепил её минивэн и швырнул его в сторону.

Оливия попыталась метнуться вбок, споткнулась и рухнула на каменную твердь земли. Чувства обострились до предела: даже в этот миг она различила запах стылого снега и сырой пашни.

Значит, я умру не в асфальтовом кармане у трассы, а на бранденбургском свекольном поле, подумала она.

— Альма! — выкрикнула она, потому что последняя мысль на земле не должна быть такой будничной, она должна быть о дочери.

Скорчившись, Оливия поразилась тому, как растягивается время в преддверии смерти. Словно миновала вечность, а позвоночник всё ещё цел, и мозг не расплющен под колёсами нападавшего.

Она почувствовала порыв воздуха, даже с закрытыми глазами ощутила пронесшуюся мимо тень, распахнула веки — и поняла: падение было лучшим, что могло с ней случиться. Две машины разминулись прямо перед ней, разойдясь буквой V. Прыгни она в сторону — одна из них перемолола бы её.

Её автомобиль закрутило вправо, а Volkswagen с воющим мотором пронёсся мимо и ринулся дальше по полю. Дальше и дальше, пока, приторможенный несколькими буграми, не врезался в охотничью вышку. Раздался пронзительный, режущий слух треск. Оливия, всё ещё лежа на земле, услышала, как ломается дерево и рвётся металл. Универсал взбрыкнул, словно конь на родео, и, пока вышка складывалась карточным домиком, машину засыпало обломками балок.

Оливия поднялась, озираясь.

— Элиас? — крикнула она, но вокруг не было ни души. И ответа тоже.

Она кое-как встала на ноги и, пошатываясь, уставилась на Volkswagen. Крышка багажника распахнулась. Горящие задние огни превратили её в окровавленную пасть.

— ЭЛИАС!

Никакой реакции.

Студент исчез, и это почему-то злило. В экстремальном стрессе Оливию бросало в ярость — одно из открытий, сделанных ею о себе ещё в университете. Однажды на Александерплац её окружила группа подростков, пытаясь сорвать сумку. Она не колебалась ни секунды: вычислила вожака, влепила ему звонкую пощёчину, а затем ударила между ног. Нападавший молча осел на колени, остальные разбежались. Лишь дома Оливия осознала, как ей повезло и чем могла бы обернуться эта слепая вспышка, столкнись она не с тем противником.