Календарная девушка

Голова раскалывалась и от последствий аварии, и от мыслей, ходивших по замкнутому кругу. Почти всю дорогу она снова и снова возвращалась к одному вопросу: как выяснить точный адрес лесного дома — быстро и незаметно.

Даже идиллический пейзаж, открывшийся, как только она съехала с автобана А9 у Найлы на трассу B173, не приносил облегчения. По обе стороны свежерасчищенной дороги возвышались величественные, утопающие в снегу еловые леса, а рядом струился кристально чистый ручей.

Когда Оливия миновала табличку «Рабенхаммер», на приборной панели вспыхнула пиктограмма: закончилась омывающая жидкость — та самая, которой она всю дорогу отвоёвывала лобовое стекло у едкой дорожной соли. Она не была суеверной, но не счесть этот сигнал дурным предзнаменованием было трудно.

Она сбросила скорость до положенных тридцати. Во-первых, петляющая через центр улица не позволяла ехать быстрее, если не хочешь влететь в один из домов, построенных у самой кромки дороги. Но главное — она всматривалась.

Было без нескольких минут два, обеденное время. Оливия ожидала увидеть деревню вымершей. Как жительница мегаполиса, она никогда не понимала, почему в сельской местности кафе и рестораны закрываются на перерыв именно тогда, когда люди должны обедать. Она мысленно скрестила пальцы: пусть будет открыта хотя бы одна харчевня. Если где и можно раздобыть информацию, так это там, где местные собираются регулярно.

Её молитва была услышана.

Трактир примостился прямо на главной улице. Подсвеченную вывеску с гербом Оливия заметила ещё издалека.

«Гостиница “Фельс”».

Как символично. Фасад и впрямь выглядел так, будто его облицевали камнем из ближайших сланцевых скал: серые стеновые плиты, серая черепица, два валуна по обе стороны от входа.

Оливия проехала мимо, развернулась на кольце и припарковала машину на гостевой стоянке за зданием. Оттуда второй вход вёл в грубовато-уютный, пустой зал, где, видимо, устраивали танцы и свадьбы. За дверью слева скрывался бар. Внутри её окутал густой жар, пахло пивом, жареной свининой и чистящим средством.

За стойкой, одиноко, словно покинутая всеми, мыла стаканы блондинка лет тридцати. С угловатой стрижкой, кольцом в носу и стразом между бровей она больше походила на диджея в ночном клубе, чем на работницу сельской забегаловки. Её скучающая манера идеально вписалась бы в модный бар в берлинском Пренцлауэр-Берге. Даже не взглянув на Оливию, она уставилась в телевизор, висевший под потолком, — почти как в палате Валентины Рогалль. Шла какая-то викторина.

Оливия огляделась. Зал был предсказуемо украшен к Рождеству. Цветные салфетки с еловыми веточками, распылённые на окнах «ледяные» звёзды. Больше всего её мучил светящийся ёлочный конус у входа. Чтобы фобия не успела парализовать волю, Оливия резко отвела взгляд и пересчитала посетителей.

Их было четверо. Трое мужчин резались в карты за круглым столом. Четвёртый, в стёганой куртке, которую не снял, несмотря на жару, сидел в нише и водил пальцем по краю почти пустой пивной кружки, будто пытаясь извлечь звук.

«Что ж, кто не рискует...» — подумала Оливия, подтянула к себе барный табурет и села напротив блондинки.

— Добрый день.

— Бог в помощь.

Оливия попросила фенхелевый чай для желудка и в ответ получила такое выражение лица, словно спросила дорогу к пляжу. Сошлись на негазированной воде. Когда девушка поставила перед ней стакан, Оливия решила попытать счастья и показала распечатку с фотографией лесного дома.

— Вы не подскажете, как сюда добраться?

Барменша вскинула свежевыщипанные брови.

— А тебе зачем?

— Вы его знаете?

— Знаю? — усмехнулась она. — Его тут все знают. — И, понизив голос, спросила: — Ты из прессы?

— Нет. Нет, я… — Оливия колебалась, не сказать ли правду, но девушка вдруг понимающе улыбнулась.

— Эй, эй, эй! Да я же тебя знаю!

— Что? Не может быть. Я здесь впервые.

— Может, может. У меня феноменальная память на лица. Я видела твоё фото. В газете. Господи, да ты же знатно разворошила осиное гнездо своей статьёй про «верующие — психи».

«Господи».

Оливия закатила глаза. Невероятно. Её проклятый подкаст о религиозном фанатизме принёс ей сомнительную славу даже в этой глуши.

Блондинка одобрительно ухмыльнулась и протянула руку через стойку.

— Камилла.

Оливия машинально пожала её ладонь и назвала своё имя.

— Расследуешь дело «Календарной девушки» с религиозной точки зрения?

«Календарная девушка».

По руке Оливии пробежал зудящий холодок, будто по коже расползлась орда муравьёв. Значит, эта легенда в Рабенхаммере на слуху у каждого.

— Не совсем, — уклонилась она.

Камилла наклонилась и заговорщицки прошептала:

— Тогда ты по адресу. Я, возможно, последняя, кто видел эту бедняжку живой.

Холодок усилился.

— Вы были у неё в доме?

— С нашей «ABC-бандой», да.

— С какой ещё «ABC»?

— Ансгар, Бруно и я, Камилла. Мои дружки. Но они давно отсюда свалили. Я одна тут держу оборону. Мне бы тоже стоило уехать, хотя бы когда лаборатория, где я работала, обанкротилась. Я вообще-то зубной техник. Ну да ладно. Мы участвовали в «живом адвент-календаре». Она зажгла свечу на окне — знак, что ты приглашён. Блин, она была реально странная. Отлично помню верёвку в ванной, свисавшую с потолка. Настоящая петля. Сказала, от прежней жилички. Ну… скажем так, мы хотели ей верить. Она казалась потерянной, но не сломленной, понимаешь? Я в людях разбираюсь. Не думаю, что она собиралась себя убивать. Иначе бы выгнала нас. Но у неё была… аура. Я это чувствовала. Какая-то подоплёка, какой-то план. Она что-то затевала. — Камилла виновато пожала плечами. — Наверное, я просто пытаюсь себя успокоить. Когда потом сказали, что ночью полиции пришлось оцеплять дом, я, конечно, корила себя. Но теперь уже ничего не изменишь. Хотелось бы знать, жива ли она. Говорят, дом был пуст. Всего через несколько часов после нашего визита. И с тех пор о ней ни слуху ни духу. Ясное дело, это подогревает сплетни… Так, шеф! Сейчас, секунду, я скоро…

Перебить поток слов Камиллы удалось не Оливии, а низкому мужскому голосу, прогремевшему её имя из кухни. Держа в руке фотографию дома, барменша исчезла за распашной дверью.

Оливия ждала, пока створки перестанут качаться. Камилла не возвращалась. Прошла минута. Оливия повернулась к телевизору. Викторина закончилась. Шла реклама средства от головной боли.

«Это бы мне сейчас не помешало», — успела подумать Оливия и поперхнулась последним глотком воды.

«Да быть не может…»

Она встала.

В ролике две «подружки» наперебой расхваливали препарат. Смеялись, обнимались. Потом наряжались на вечеринку.

«Да это же…»

Оливия так впилась взглядом в экран, что мир вокруг перестал существовать. Она видела лишь двух стройных, спортивных женщин, которые теперь, хохоча, кружились на танцполе. Двойная интрижка её мужа.

— Я слышал, ты заблудилась? — раздался за спиной угрожающий бас.

«Ну да, они фитнес-тренеры. Почему бы им не сняться в рекламе?» — мелькнуло в голове, и Оливия обернулась к мужчине, сменившему Камиллу за стойкой.

— Здравствуйте… э-э… Бог в помощь, — пробормотала она, глядя на тучного мужчину лет пятидесяти, чья густая борода спорила в буйности с бровями.

— Думаю, тебе лучше уйти, — отрезал он. Его глаза сверкнули откровенной враждой, отчего по спине Оливии пробежал мороз.

Камиллы нигде не было.

— Моя сотрудница рассказала мне о твоём подкасте. Думаешь, можешь вот так ввалиться сюда и снова бередить старые раны? Веришь или нет, у нас порядочная община.

— Я и не собиралась это отрицать…

— В отличие от тебя, у нас есть ценности. Вера и обычаи, которые мы храним. Сообщество, которое мы защищаем — от таких, как ты, что приезжают сеять раздор.

Он шагнул в сторону, открыл створку в барной стойке и вышел к ней.

— Годами сюда таскались такие, как ты. Психи. Поливали нас грязью. Врали. Потом стало тихо. И так должно оставаться.

— Эй, не надо, — выдохнула Оливия.

Он уже вцепился ей в воротник куртки, грубо толкая к выходу.

— А ну быстро обратно в свою столичную дыру, из которой ты выползла!

Оливия пыталась вырваться. До двери, через которую он намеревался её вышвырнуть, оставалось несколько шагов, когда та распахнулась внутрь.

В трактир вошёл мужчина в блестящей, ярко-красной утеплённой куртке.

— Привет, Гюнтер. Что случилось? — обратился он к хозяину.

Мужчина выглядел измождённым, будто провёл бессонную ночь, решая неразрешимую проблему. От него пахло пивом, хотя он ещё ничего не заказывал. В глазах стояла тёмная печаль — та, что, по опыту Оливии, бывает лишь у людей, переживших страшный удар судьбы.

— Спасибо, что пришёл! — выдохнул хозяин; очевидно, он ему и звонил. — Она тут проблемы устраивает!

— Не устраиваю! — возразила Оливия.

— Я разберусь. Успокойся, — тихо сказал вошедший. В нём было столько властности, что хозяин ослабил хватку.

— Она писака, — бросил Гюнтер. — Расспрашивала про дом «Лесная тропа». Ты понимаешь, что это значит. Особенно ты!

Мужчины обменялись долгим, тяжёлым взглядом, а потом незнакомец произнёс фразу, от которой Оливии захотелось, чтобы хозяин всё ещё держал её сам.

— Тогда оставь её мне. Я этим займусь.

И он вывел Оливию на улицу, в холод, с хваткой куда более железной.

Глава 56.

— Отпустите меня!

Мокрый снег с дождём, хлёстко бивший в лицо, был не так неприятен, как тиски, в которые была зажата её рука. Незнакомец был примерно одного с ней роста, но заметно крепче.

— Сейчас, — произнёс он неожиданно спокойным, почти приятным голосом. — Как только они перестанут пялиться из окна.

Она попыталась обернуться, и он тут же сжал её плечо сильнее.

— Даже не думайте. Глазки вперёд. Как хорошая девочка.

Он толкал её вниз по главной улице, грубо, как мать, тащащая упрямого ребёнка. Мимо, превышая скорость, пронеслась машина. Если водитель в эту слякоть и заметил их, то наверняка принял за парочку, идущую в обнимку.

— Можете мне поверить, — продолжил он. — Гюнтер и остальные сейчас прижались носами к стеклу и ждут, что я отвезу вас в участок.

«В участок?»

— Вы полицейский? — спросила Оливия, и в груди вспыхнула надежда.

Её дыхание вырывалось белыми облачками в стылый воздух.

— Нет, лесник, — ответил он.

Лишь спустя пару секунд мужчина тихо, по-доброму хмыкнул, признавшись, что это шутка. Почти сразу они свернули на парковку гостиницы. И только здесь он наконец её отпустил.

— Простите за грубость. И да, я полицейский, но сегодня у меня выходной. Гюнтер позвонил по личному делу.

Он показал служебное удостоверение. Они стояли прямо под фонарём. На пластике было выведено: «Роман Штрахниц». Фотография совпадала. Он смахнул со лба мокрую прядь, но капюшон не надел — вероятно, под этой гигантской красной шапкой всё равно ничего не было бы слышно.

— Гюнтер, может, и старой закалки, но он прав. Вам надо исчезнуть. Сыщиков здесь не жалуют.

Она хотела объяснить, что не журналистка, но его взгляд упал на её покорёженный фургон.

— Попали в аварию?

Оливия кивнула. Воспоминание о серебристом «Фольксвагене», едва не убившем её, неприятно качнулось в животе.

— Сейчас ещё и штраф выпишете за неработающие фонари?

— Не выпишу, если вы немедленно развернётесь и поедете обратно.

Полицейский уже собрался уходить, но она его остановила.

— Что имел в виду хозяин, когда сказал, что именно вы знаете историю этого дома? «Лесной тропы»?

Штрахниц печально улыбнулся и ухитрился поставить её на место так, что это не прозвучало грубо.

— Это не ваше дело.

— Да бросьте. Я не репортёр. Я мать.

— И что это меняет?

— У моей дочери, Альмы, лейкемия. Мы отчаянно ищем донора стволовых клеток.

— Здесь? В Рабенхаммере?

Она кивнула. Её била дрожь — не столько от мерзкой погоды, сколько от самой темы.

— Это звучит безумно, но… возможно, «Календарная девушка» — мать Альмы.

Он снова рассмеялся, но смех был лишён веселья.

— Вы правы, госпожа. Звучит действительно безумно.

Оливия секунду колебалась, стоит ли выкладывать всё, и не нашла ни одной причины молчать.

— И многое указывает на то, что она сейчас направляется сюда.

Полицейский склонил голову набок, будто ему в ухо попал снег, и подозрительно прищурился.

— С чего вы взяли?

— Она сбежала из психиатрической клиники, оставив прощальное письмо. Написала, что хочет вернуться туда, где одиннадцать лет назад уже чуть не умерла.

— Зачем?

— Убивать.

Штрахниц широко распахнул глаза.

— Кого?

Оливия пожала плечами.

— Может, надеется встретить того, кто тогда её чуть не убил. Или ту.

— Что значит «ту»?

— В медицинской карте она утверждала, что её пытала женщина по имени Андреа. По поручению некой Стеллы.

— Женщина? — Штрахниц усмехнулся. — И каким образом эта женщина поможет вам найти донора для дочери?

Справедливый вопрос. Он был не просто полицейским — он был умён.

— Никаким, — признала Оливия. — Я надеюсь встретиться с Валентиной и спросить, кто отец её ребёнка.

— Кто ещё такая Валентина? — Штрахниц тяжело вздохнул. Он посмотрел на ключи в руке, потом на свой BMW, в котором, очевидно, хотел бы сейчас оказаться куда больше, чем стоять здесь.

— Валентина Рогалль. Так зовут «Календарную девушку».

Штрахниц провёл рукой по волосам, уже промокшим насквозь.

— Это полная чушь. «Календарная девушка» — это легенда.

— Никакая не легенда. Она существует. Одиннадцать лет назад она была в доме на «Лесной тропе» здесь, в Рабенхаммере, а последние годы провела в клинике «Парк» в…

— ЗАКРОЙТЕ РОТ! Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО СЛЫШАТЬ!

Его яростный рёв ударил Оливию с такой силой, что она на миг забыла, как дышать.

Он поднял руку, тяжело втянул воздух.

— Простите… Прошу прощения.

Всё ещё взвинченный и смущённый, он отвернулся, открыл машину брелоком. Распахнул дверь, но всё же снова посмотрел на Оливию.

— Извините, правда. Я не хотел на вас кричать. Вы слышали Гюнтера. Я ношу это в себе одиннадцать лет. Это разрушило мою жизнь.

— Подождите.

Оливия шагнула ближе. Снежная морось утяжелила волосы, и этот холод на голове странным образом принёс облегчение, немного остудив боль. А может, это был адреналин: она снова чувствовала, что напала на след.

— Я не репортёр. Никто не узнает о том, что я услышу здесь сегодня.

Она подошла ещё ближе, заглянула Штрахницу прямо в глаза. И увидела человека, которому отчаянно нужно было выговориться, но который изо всех сил боролся с собой, боясь совершить непоправимую ошибку. Ей было это знакомо. В этом полицейском что-то кипело, и он искал выход. Возможно, он и сам когда-то проходил терапию, знал, какая битва идёт внутри, и уже чувствовал спасительное облегчение от разговора. Но он был слишком умён и опытен, чтобы открываться первой встречной. Ей нужно было подкрепить его эмоциональное желание рациональным доводом, надавить на его долг.

— Пожалуйста. Речь о моей дочери. О её жизни. Вы должны мне помочь.

Он выдохнул, посмотрел поверх её головы в пустоту и несколько раз ударил ладонью по крыше своей машины.

— Чёрт… почему именно я дежурил, когда поступил тот «пицца-звонок»?

— Пицца? — переспросила Оливия.

Он помолчал, затем пожал плечами и кивнул на пассажирскую дверь.

— Садитесь. Я расскажу. Хотя уже сейчас знаю, что буду об этом горько жалеть.

Глава 57.

Тогда. Валентина Рогалль.

— Экстренная линия полиции, с кем я говорю?

Валентина смотрела на телефон, лежавший на кровати между ней и Пауком. Они сидели рядом, на краю матраса. Словно подруги, решившие позвонить общему знакомому. Только одной из них при этом тычут пистолетом в висок.

Андреа ободряюще кивнула и ухмыльнулась, будто они затеяли невинный розыгрыш, а не набирали номер спасения.

— Да… здравствуйте. Я хотела бы заказать пиццу, — произнесла Валентина. Как было велено.

Пару минут назад Андреа с безумной улыбкой изложила ей свой «гениальный план».

— Я должна заказать пиццу?

— Да.

— В полиции? Зачем?

— Увидишь!

— Мадам, вы позвонили на экстренный номер, — отчеканил дежурный с ожидаемым раздражением. Он говорил с лёгким франконским акцентом, который, без сомнения, стал бы гуще, разозли она его сильнее.

— Именно. С салями и сыром, — послушно проговорила Валентина, выполняя вторую инструкцию Паука. Дальше ей велели импровизировать.

Полицейский на том конце провода замялся.

— Понимаю… — сказал он, и в его голосе внезапно появилась сталь, словно он выпрямился в кресле. — Вам угрожают? Вы в опасности?

— Да.

Андреа показала большой палец вверх. У Валентины дрогнула надежда. «Может, эта психопатка окончательно спятила? Может, Паук пропил последние остатки рассудка абсентом и в своём бреду действительно позволяет мне вызвать помощь? Но почему так сложно? Почему нельзя просто заорать в трубку: «Приезжайте в дом на Лесной тропе!»?

Андреа это строжайше запретила. Но ведь в итоге получится то же самое, разве нет? Если разговор продолжится, оператор вышлет наряд.

— Вы не одна в комнате? — спросил он.

— Именно так, — сымпровизировала Валентина.

— Преступников несколько?

— Нет. Только одна пицца.

Улыбка Андреа стала ещё шире. Ещё один одобрительный жест.

— Хорошо. Вы отлично справляетесь. Человек рядом с вами вооружён?

Валентина посмотрела Пауку в глаза — распахнутые, весело блестящие. Андреа прошептала так тихо, что Валентина едва разобрала:

— XXL, пожалуйста.

И Валентина повторила.

Так и продолжался этот звонок, вероятно, самый странный в истории полиции. Оператор спрашивал, ранена ли она, каков адрес и как её зовут, и каждый раз Валентина отвечала то, что Андреа подсказывала ей шёпотом или жестами. Наконец, «заказ» завершился указанием: курьеру оставить коробку у двери, деньги под ковриком.

И что теперь?

Умный, внимательный голос на том конце заверил её, что помощь уже в пути. Затем, очевидно, пытаясь удержать её на линии, он попросил:

— Ничего страшного, я останусь на связи, пока вы не свяжетесь со своим доставщиком.

Она повиновалась, но Андреа, похоже, не хотела, чтобы разговор заканчивался. Она накрыла телефон ладонью и прошипела:

— Скажи ему, что твой друг Оле ужасно голоден. Он не может дождаться!

«Оле?..»

— Подождите… минуту, — выдавила Валентина. — Я должна ещё сказать…

«О, Господи».

Сердце Валентины провалилось в бездну. Глаза застлало слезами.

В эту секунду она всё поняла. Не будь она так измотана, так отчаянна, не потеряй она дважды сознание, она бы догадалась раньше. Она увидела весь немыслимый, дьявольский размах этого плана.

«Какая же я дура».

Этим звонком я вырыла себе могилу. Двойную. В которой Оле уже разлагается.

— Нет… нет, я этого не скажу, — рискнула она.

— Алло? Алло? Вы ещё на линии? — донеслось из динамика.

И тут она почувствовала движение воздуха. Она ждала пулю, но Паук каким-то образом сумел незаметно извлечь из кармана бритвенное лезвие и одним плавным движением полоснуть её по горлу.

Она закричала. Сорванным, мучительным воплем. Не потому, что умирала. А потому, что осознала, что натворила.

Оле давно мёртв. Конечно. Будь он жив, он мог бы разрушить план Андреа — сделать его виновным — одним своим словом. Андреа наверняка позаботилась, чтобы его тело исчезло навсегда: где-нибудь в фундаменте стройки, без имени, без следа. А теперь Паук убьёт и её, повесив всё на Оле. На того, кого она только что предала. На своего единственного друга.

Даже если она не назвала его имя, следователи быстро выйдут на него.

«Жертва не могла говорить свободно. Убийца должен был её знать. Убийство — почти всегда дело личных отношений».

А единственные отношения, которые у неё были, с сегодняшнего дня станут «пропавшими без вести».

Да. План был гениален.

Андреа наверняка подбросила Оле улики, которые выставят его психопатом. Допросят его бывшую директрису, и та с радостью переложит на него все тёмные слухи, ходившие вокруг «Приюта забытых».

«Яблоко от яблони… Его родители — осуждённые преступники. И Оле с самого начала проявлял криминальные наклонности. Он подавлял Валентину. Она зависела от него, а он обращался с ней как с рабыней. Токсичные отношения с самого начала… и вот трагическая развязка».

Валентина почти физически слышала ложь, которой Стелла будет кормить следователей.

Какая подлость. Андреа пронумеровала двери и разложила карточки — так, чтобы то, что предназначалось для убийства Стеллы, теперь обернулось против неё самой.

«Я войду в историю городских легенд как «Календарная девушка», которую в эту ночь запытал и убил её «друг».

И самое страшное, подумала Валентина, чувствуя, как Андреа толкает её в раскрытый ящик кровати: «Я сама написала свою смертную карточку».

Глава 58.

Сегодня. Оливия Раух.

— Я была неподалёку, когда поступил «пицца-звонок».

Они сидели в машине Штрахница на стоянке у постоялого двора «Фельс», и ровное урчание работающего двигателя было единственным, что нарушало стылую тишину. Полицейский опустил солнцезащитный козырёк и ловким движением правой руки выудил оттуда сигарету без фильтра. Оливия ждала, что он закурит, но он лишь принялся перебирать её пальцами, словно пытаясь унять дрожь. Было что-то гипнотическое в том, как он вращал эту сигарету — точно барабанщик, играющий соло на палочке.

— «Пицца-звонок», — повторил он, не глядя на неё. — Так мы его прозвали. Молодая женщина набрала 110 и заказала пиццу. Дежурный смекнул, что она не может говорить открыто, и поднял тревогу. Вызов принял я. С напарницей, Самирой. Она потом перевелась куда-то в Саарланд. Счастливая.

— И что было дальше? — голос Оливии прозвучал тише, чем она ожидала.

— Вам лучше не знать.

— Пожалуйста!

Он с нервной силой провёл пятернёй по волосам.

— Мы вошли. Стены были исписаны… числа, какие-то записки. Мы нашли стихи. И палец.

— Палец?..

— В духовке. Но это было только начало. Мы поднялись наверх. В спальне я обыскал всё, потом откинул матрас кровати. Знаете, такие, с ящиком для белья. Там… Господи, не хочу даже вспоминать… — Он инстинктивно коснулся своего горла.

— Что там было?

— Женщина. Вся в крови. Она бросилась на меня с бритвой… вот здесь меня и полоснуло. — Штрахниц, часто моргая, указал на шрам чуть выше кадыка. — Моя версия такая: ублюдок, которого вы зовёте Андреа, понял, что она звонит в полицию, а не в пиццерию. Он перерезал ей горло, решил, что рана смертельная, и запихнул её в этот ящик. Когда прятал, выронил лезвие — или чем он там её кромсал. А когда мы открыли кровать, девчонка, обезумевшая от ужаса, решила, что это вернулся убийца, и в мнимой самообороне кинулась на нас.

— А потом? — прошептала Оливия.

— А потом — ничего.

— В каком смысле?

— В том, что с того дня моя жизнь покатилась к чертям.

— Я не понимаю…

— Вот в этом мы с вами и похожи, — криво усмехнулся Штрахниц. — На следующий день я очнулся в больнице. У койки стоял отец. Он тоже был копом, царствие ему небесное. И он сказал мне, что на меня напала собака.

— Простите?..

— Да. Никакой женщины, сказал он. Никаких чисел, стихов, никакого пальца в духовке. Всё это мне привиделось. Но я же не сумасшедший. Я видел это. И вот это, — он снова ткнул пальцем в горло, — не собачий укус. Это порез. От лезвия. — Он вновь начал вертеть сигарету, но на этот раз она выскользнула из его пальцев и канула в темноту у педалей. — Три месяца в реабилитации. Потом меня вернули на службу.

— Вы думаете, что на самом деле произошло в том доме? — спросила Оливия.

Он кивнул, его взгляд был прикован к невидимой точке за лобовым стеклом.

— Конечно, я думал. Копал, проверял, вёл своё расследование. Я был одержим. Какое-то время для меня не существовало ничего другого. — Он сглотнул. — Естественно, кое-что просочилось наружу. Сначала деревенские сплетни, а потом… ну, вы знаете. Полагаю, легенду о «Календарной девушке» запустил именно я. По-хорошему, Гунтеру следовало вышвырнуть из города меня, а не вас. Но неважно. Ничего конкретного я так и не нарыл. Никто до сих пор не сказал мне правды. Но за эти годы у меня родилась теория.

— Какая?

«Только не говори, что ты был под кайфом, и отец был прав», — пронеслось в голове у Оливии. Ещё недавно он кричал на неё, что «Календарная девушка» — выдумка, но теперь она понимала: он просто хотел от неё отвязаться.

— Защита жертвы, — произнёс он односложно, и в этом слове звучала выстраданная убеждённость.

— То есть?..

— «Календарная девушка» сбежала от своего мучителя, но боялась, что он вернётся. — Он бросил на Оливию короткий, пронзительный взгляд. — Извините, я всегда считал, что это был мужчина. По профилю идеально подходил её парень, Оле. Он исчез одиннадцать лет назад. Так что простите, если я и дальше буду говорить «он».

— У вас есть теория, — мягко напомнила Оливия, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность.

Штрахниц снова кивнул.

— Моя теория: отец договорился с прокурором, чтобы всё спустить на тормозах. Лишь бы преступник думал, что жертва мертва, и не вернулся её добить. Её и ребёнка.

— Вы говорили об этом с отцом? Напрямую?

Он хмыкнул.

— Говорил. Но он был кремень. Я не был ему близок, понимаете? Да и, по правде, он был прав, что не доверял мне. Я уже тогда был пьяницей, завсегдатаем у Гунтера. На тот вызов я тоже ехал поддатым. И язык у меня без костей — сами видите. Теперь я понимаю, почему он боялся, что я всё разболтаю. Но отвечая на ваш вопрос: нет, он никогда не подтверждал. Хотя, когда я выложил ему свою догадку, он впервые посмотрел на меня с чем-то похожим на уважение.

Штрахниц повернул ключ зажигания, и Оливия восприняла это как сигнал к прощанию. Она толкнула пассажирскую дверь, шагнула в промозглый, густеющий вечер и захлопнула её. Полицейский включил заднюю передачу. Оливия снова постучала в окно. Он опустил стекло.

— Да?

— Я психолог.

Он улыбнулся усталой, но искренней улыбкой.

— Почти догадался. Вы умеете слушать.

Оливия достала из кошелька визитку.

— Вот. На случай, если вам захочется выговориться снова.

Штрахниц взял карточку, и её белый прямоугольник осветился призрачным светом бортового компьютера.

— Ого, да вы ещё и профессор, — он уважительно цокнул языком. — В рамочку повешу, фрау Раух.

— Я серьёзно. Позвоните. Или напишите.

— Буду иметь в виду.

Их взгляды встретились на мгновение дольше, чем позволяли приличия. И в ту секунду, когда он отвёл глаза, Оливия решилась.

— Вы не могли бы… проводить меня туда?

— В тот дом? В дом «Лесная тропа»?

Она кивнула. Рядом с ним ей было бы не так страшно.

— Мы могли бы вместе проверить, есть ли в легенде хоть доля правды. Может, «Календарная девушка» и вправду появится. Для вас это могло бы стать исцелением.

Он невольно снова коснулся шрама на горле, вежливо улыбнулся и покачал головой.

— Хорошая попытка, фрау Раух. Но нет. Ни за что. Я же говорил, я был одержим. Знаете, когда мы с Самирой тогда поднимались к дому, я увидел в кухонном окне горящую свечу. Чёрную, толстую. Тогда я не придал этому значения. А потом она стала преследовать меня во снах. В ту свою маниакальную фазу я почти каждый день проезжал мимо. И знаете, чего я боялся больше всего?

— Что в кухонном окне снова будет гореть чёрная свеча, — произнесла Оливия как утверждение, а не вопрос.

Он кивнул.

— Именно. Так что ответ — нет. Я туда ни ногой. Я, как и каждый божий день, объеду эту часть Равенхаммера по широкой дуге и буду надеяться, что «Календарная девушка», если она существует, делает то же самое. Потому что, если честно… я до сих пор до чёртиков боюсь этой свечи.

Он поднял стекло, и его машина, взвизгнув шинами, сорвалась со стоянки, растворяясь в сумерках.

Глава 59.

Тогда. Андреа Гроссмут.

Дело сделано. Глотка Валентины рассечена. Сука хрипела, захлёбываясь последними вдохами.

Быстрее. Теперь только быстрее.

Андреа скользнула в тайный ход — лаз в старую выгребную яму подвала. Дом подключили к канализации лишь в новом тысячелетии. А яма, куда целый век стекали нечистоты, так и осталась под гаражом. О туннеле знали единицы: один выход в погреб, другой — к склону у самой дороги. Приходилось мириться с адской вонью и крысами в качестве попутчиков, но это был идеальный путь, чтобы появиться и исчезнуть. Флакон освежителя «Febreze» в кармане решал проблему запаха. А в полуночный час шанс быть замеченным стремился к нулю.

Я — гений!

Не прошло и двух минут, как Андреа уже была у машины, припрятанной в сарае заброшенного дома. Обледеневшие ворота пронзительно заскрипели в звенящей от мороза ночи. Она торопливо завела мотор, потянулась к спортивной сумке с чистой одеждой и начала стягивать с себя окровавленные вещи. И тут раздался треск. А за ним — громкий, плотный шум, будто сама ночь зашипела в агонии.

Превосходно. Всё шло по плану.

Глава 60.

Сегодня. Оливия Раух

«Вот так, должно быть, чувствуют себя пациенты с дереализацией», — подумала Оливия, заглушив двигатель и глядя на раскинувшийся впереди пейзаж.

Она с трудом верила, что это реально. До сих пор этот вид существовал для неё лишь на фотографии. Теперь же лесной дом обрёл плоть, и Оливии казалось, будто она, живая и дышащая, шагнула внутрь снимка, ожившего на бумаге.

Я на месте. Двигатель затих. Её взгляд был прикован к деревянному указателю, на котором был выжжен контур Верхней Франконии — та самая деталь, что помогла Юлиану найти это место.

После разговора в трактире «Фельс» отыскать точный адрес оказалось делом нескольких минут. Дом «Лесная тропа», как назвала его Камилла, нашёлся и в Google Maps, и в картах Apple.

Поразительно, что этот крохотный посёлок — от силы дюжина домов — всё ещё числился частью Рабенхаммера, хотя находился на почтительном расстоянии от центра. Ей пришлось проехать ещё несколько километров по шоссе, прежде чем навигатор высветил финишный флажок.

Печка в машине жарила на полную, но стоило ей выйти наружу, как ледяной воздух вцепился в неё мёртвой хваткой. Она оставила минивэн на расчищенной гравийной площадке у дороги. Взобраться по крутому, обледенелому подъёму к тёмному зданию на опушке леса без цепей было бы самоубийством.

Что ж…

Она взглянула на телефон: 15:33. Формально до заката оставался ещё час, но солнце, похоже, об этом не знало. Оно давно утонуло в плотной, бетонной пелене облаков. Сумерки сгустились настолько, что почти в каждом окне уже горел свет.

К сожалению.

Куда ни глянь — сияющие ёлки, мерцающие олени, подсвеченные Санта-Клаусы. Лишь её цель не участвовала в этом празднике света. Дом «Лесная тропа» тонул во мраке. К счастью.

Она уже здесь?

На стоянке не было ни души. Но Валентина Рогалль вряд ли могла вести машину сама. Поезд, автобус из Берлина в Хоф… Если она выбрала их, Оливия могла даже оказаться здесь первой.

Если она вообще приехала сюда. Если она правильно истолковала это предсмертное письмо.

«Чтобы убить».

Оливия содрогнулась.

Мелкая снежная крупа смешивалась с бесчисленными хлопьями, мотыльками кружащими в свете фонаря у туристического щита. Чтобы разглядеть тропу, уходящую вверх, Оливии пришлось прикрыть глаза ладонью.

По эту сторону дороги стояло семь домов. Над шестью из них вились дымки из труб. Кроме одного. Последнего.

Дом «Лесная тропа».

Оливия осторожно пошла вверх, ставя ноги в глубокие следы в снегу. Обувь мгновенно промокла, но так было меньше шансов поскользнуться. К тому же, пробираться сквозь сугробы было тяжело, и это хоть немного согревало.

Воздух наполнился запахом каминного дыма — тем самым, особенным ароматом только что разожжённых дров. Она на миг остановилась, запрокинула голову и закрыла глаза, вдыхая этот влажный, тёплый, древесный аромат, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Пора, — скомандовала она себе и открыла глаза.

В тот же миг она увидела его — и по спине пробежал ледяной холод.

При других обстоятельствах эта картина не вызвала бы ничего, кроме умиротворения.

Кухонное окно. Чёрная свеча. И её пламя, нервно трепещущее на сквозняке.

Глава 61.

Одинокое пламя свечи было единственным признаком жизни в доме, который и сам, казалось, давно умер.

Даже в густеющих сумерках было ясно: здание доживало свои последние дни. Будь оно музыкальным произведением — стало бы реквиемом. Полусорванная с петель калитка, выбитые окна, мёртвый остов трубы на крыше, с которой клочьями свисала дранка.

Когда Оливия, чувствуя, как горят мышцы бёдер, добралась до входа, у неё не осталось сомнений: этот дом был обречён. Никто уже не станет вычищать заросший сад, оттирать граффити с гаражных ворот или чинить взломанную дверь.

Телефон, которым она подсвечивала себе путь, зазвонил в тот самый момент, когда она переступила порог. Ей понадобилась секунда, чтобы понять: это не сигнализация. Ещё одно мгновение она успела подумать, кто станет ставить её в этой развалюхе, — прежде чем узнала собственную мелодию звонка.

Номер скрыт.

Она сбросила вызов. Она никогда не отвечала на скрытые номера, и уж точно не сейчас, когда вся её воля была направлена на то, чтобы не закричать от ненависти к себе: «Ты в своём уме? Тащишься в заброшенный дом в глуши, цепляясь за призрачную надежду, вместо того чтобы быть рядом с дочерью!»

Она даже мысленно избегала слова «смертельно». Альма была больна. И была надежда. Нужен был лишь донор.

«Чьё имя ты надеешься получить от сумасшедшей?» — язвил внутренний голос.

«А вдруг Валентина совместима? Вдруг лекарства не всё разрушили?» — возражала другая её часть.

«Конечно. Человек, отправляющийся на “миссию смерти”, — образец здоровья. Удачи тебе с твоим календарным чудом», — хмыкнула рациональность, и Оливия знала, что она права.

Простой здравый смысл кричал, что она — эмоционально сломленный комок нервов, готовый пойти за любым крысоловом хоть на край света, если тот поманит шансом для Альмы.

Она посветила на растерзанный электрощиток. Провода, клеммы, металл — всё, что имело хоть какую-то ценность, было выдрано с корнем. Гостиная и кухня зияли пустотой. На месте встроенных шкафов, плиты и холодильника остались лишь грязные пятна на стенах.

И только чёрная свеча была чужеродным элементом в этом царстве разрухи. Её дрожащее пламя внушало одновременно и ужас, и надежду. Кто-то зажёг её. Совсем недавно — она сгорела от силы на четверть.

— Валентина? — голос Оливии прозвучал глухо, когда она начала подниматься по скрипучей лестнице на второй этаж.

Телефон зазвонил снова, заставив её вздрогнуть. Опять скрытый номер. Она уже хотела сбросить, но вспомнила наказ из DKMS: быть на связи круглосуточно.

— Да? — ответила она дрожащим голосом.

И снова надежда обернулась острым осколком стекла, вонзившимся в сердце, когда она услышала, кто так настойчиво её искал.

— Фрау Раух? Это Штрахниц.

Полицейский. Чёрт.

Хотя… нет. Может, это и к лучшему. По крайней мере, она не совсем одна в этих пустых, тёмных комнатах.

— Что-то мне подсказывает, что вы собираетесь совершить большую глупость.

Оливия не нашлась что ответить. Она молча вошла в спальню, где на полу темнел прямоугольник пыли, некогда бывший основанием двуспальной кровати.

— Вы ещё здесь? — спросил Штрахниц.

— Да.

— Вы поехали к дому.

— Вы же знали.

На том конце провода слышался шум машин — он всё ещё был в дороге. Его голос звучал напряжённее, чем во время их исповеди на стоянке.

— Поэтому и звоню. Убирайтесь оттуда. Немедленно. Есть кое-что, чего вы не знаете.

— Что?

— Дом подключили к канализации очень поздно. Раньше там была выгребная яма. Раз в месяц приезжала ассенизаторская машина…

— Я не понимаю, при чём тут…

— Яму так и не засыпали. Она пустая. И кто-то прорыл из неё ход в подвал со стороны дороги. Понимаете, что это значит?

— Тайный вход, — прошептала Оливия.

И оттуда в любой момент мог появиться кто угодно.

В ту же секунду снизу раздался резкий хлопок, похожий на выстрел. Оливия вскрикнула и так резко обернулась к лестнице, что перед глазами всё поплыло.

— Что это было? — голос Штрахница звенел тревогой.

— Не знаю. Наверное… ветер.

Нет. Теперь она была уверена. Осветив пролёт лестницы, она увидела, как входная дверь снова ударилась о косяк от порыва ветра. Тот же звук.

— С вами всё в порядке?

— Да.

— Хорошо. А теперь уходите оттуда, слышите? Пока не случилось беды.

— Уйду, — солгала она, начиная спускаться.

Телефон издал короткий сигнал, оповещая о втором вызове. Оливия попросила Штрахница подождать.

— Элиас? Есть новости?

— Безумие! Вы сидите? Сядьте, потому что, клянусь, то, что я вам скажу, просто снесёт вам крышу!

Глава 62.

Её аспирант говорил так, словно пробежал марафон: задыхаясь, срываясь, выплёвывая слова вместе с воздухом.

— Что ты выяснил?

— Вы мне не поверите!

Оливия замерла перед дверью, за которой, судя по всему, находилась ванная.

Голос студента перешёл на визг.

— Мы ошибались! Все ошибались! Даже врачи, которые её допрашивали! Андреа… в протоколах всё неверно! А потом Валентина молчала годами, пока не попала к доктору Роту!

— Так кто она?

— Не она. Он!

— Что?..

— Я же говорю, я всё перепутал! — выдохнул Элиас, его голос пищал от возбуждения. — У меня здесь чёрным по белому! Теперь всё сходится! Он — мужчина! Андреа — это мужчина!

— Да что, чёрт возьми, ты несёшь? — выдохнула Оливия, толкая дверь ванной.

В нос ударил тошнотворный, металлический запах. Лунный свет, пробиваясь сквозь маленькое оконце, падал на грязный кафель. Она увидела расколотый унитаз, осколки раковины и… нечто, от чего кровь превратилась в лёд.

Рука ослабела. Телефон безвольно повис вдоль тела.

«Помогите», — пронеслось в её голове, пока взгляд был прикован к бритвенному лезвию. Оно тускло поблёскивало в луже крови рядом с рукой с перерезанной артерией. Рука принадлежала женщине, чей возраст в полумраке было не определить.

Но Оливия её узнала.

Хотя бы по волосам — таким же тусклым и седым, как бетонная стена, в которую она годами смотрела из своего инвалидного кресла в клинике.

Валентина Рогалль. «Календарная девушка».

Осознание того, что перед ней труп, было ужасным. Но не таким ужасным, как то, что было рядом с ним.

Мужчина. Он стоял на коленях у тела. И что-то в его фигуре было до жути знакомым, хотя он и стоял к ней спиной.

— Андреа — это мужчина! — снова прокричал в трубку Элиас.

И в ту же секунду мужчина медленно повернулся, и Оливия узнала его.

— Юлиан? — выдохнула она, инстинктивно делая шаг назад.

Её муж поднялся на ноги, и на его руках темнела чужая кровь.

Глава 63.

Несколько секунд, показавшихся вечностью, они просто смотрели друг на друга. На одну секунду дольше, чем нужно.

Оливия успела сбросить звонок Элиаса и переключиться обратно на Штрахница, не зная, остался ли тот на линии.

— Помогите! — это было единственное, что она успела выкрикнуть, прежде чем муж вырвал у неё из рук телефон.

И тут до неё дошло: кровь Валентины была не только на его руках. Она была размазана по его лицу — по впалым щекам, по измождённым чертам человека, который и сам выглядел как мертвец.

— Альма… — простонала она.

В голове роились десятки вопросов. «Что ты здесь делаешь?», «Что ты сделал с ней?», «Почему ты так выглядишь?». Но главный, единственный важный вопрос был о дочери.

— Что ты с ней сделал?

Юлиан посмотрел на труп на полу, словно ища там ответ, и пробормотал:

— Ничего. Я ничего не делал!

— Тогда какого чёрта ты здесь? И почему ты в крови?

Она затрясла головой, и от этого движения реальность окончательно поплыла. Голос Элиаса в её сознании гремел, как набат: «Андреа. Мужчина».

Мой муж?

Неужели Юлиан — часть этой легенды? Легенды, оказавшейся кровавой правдой.

«Валентина уже была беременна, когда приехала в этот дом».

— Я могу всё объяснить, — сказал Юлиан, протягивая к ней руку.

Только сейчас Оливия поняла, что всё это время пятилась и уже стоит на пороге коридора.

Он сделал резкий шаг, пытаясь схватить её. Оливия отшатнулась. На долю секунды она подумала бежать к выходу, но взгляд упал на дверь напротив.

«Выгребная яма… ход в подвал».

С отчаянной надеждой не загнать себя в ловушку, Оливия рванула дверь, за которой, как она думала, был спуск в подвал. Тщетно. Заперто.

Нет! Нет!

Она просто заклинила!

Оливия в панике дёргала ручку, пытаясь спастись от человека, которому не доверяла месяцами и которого теперь почти не узнавала.

Она бросила взгляд через плечо. Юлиана скрутил приступ жестокого кашля, и это дало ей несколько драгоценных секунд. Сейчас!

Дверь со скрипом поддалась. Сначала на сантиметр, потом ещё, и наконец распахнулась так резко, что Оливия едва не упала.

Перед ней была лестница, ведущая в угольно-чёрный сводчатый подвал. Открывая дверь, она почувствовала, как ручка под её пальцами разболталась. Мысль, пришедшая ей в голову, была подобна удару тока.

Она снова вцепилась в ручку и затрясла её изо всех сил.

— Ты совершаешь ошибку! — прохрипел Юлиан позади.

Кашель отпустил его. Он медленно, шаркающей походкой вышел из ванной.

«Давай же… ну!» — мысленно кричала Оливия, уже готовая всё бросить и рвануть к выходу, но тут случилось чудо.

Ручка оторвалась.

Ещё одно движение — и она осталась у Оливии в руке.

Аллилуйя.

Юлиан был в одном шаге от неё.

— А-а-а!

Она успела.

Да. Да. Да.

Молнией она юркнула в подвал и захлопнула дверь прямо перед его носом.

Глава 64.

— Выйди оттуда! — его рёв и удары кулаков сотрясали грубые доски.

Двери, разделявшей их, не было снаружи ручки. Юлиан не мог её просто так открыть. Не сразу. И она казалась достаточно прочной, чтобы выдержать удар.

Надеюсь.

Дрожа от пережитого ужаса и полного бессилия, Оливия на ощупь спустилась на пару ступенек и тут же ударилась головой о низкий свод.

Чёрт.

Ни телефона, ни фонарика, ни единой спички. Ничего, чтобы разогнать эту тьму, пахнущую мочой и плесенью. Ей оставалось лишь сесть на холодные каменные ступени, чтобы не переломать в этой темноте ноги.

Юлиан продолжал колотить в дверь.

— Оливия, пожалуйста! Я всё объясню! Лицом к лицу!

— Ни за что! — крикнула она. — Сначала скажи, что здесь происходит!

Тишина. На мгновение всё стихло. Словно Юлиан выдохся. Он перестал бить в дверь. Вместо этого послышался шорох — он сползал по ней спиной, садясь с той стороны.

Стало так тихо, что Оливия слышала стук собственного сердца и его хриплое, свистящее дыхание.

А потом все чувства разом онемели, когда Юлиан нарушил молчание и тихо произнёс:

— Ты никогда не простишь мне то, что я сделал, Оливия.

Глава 65.

— Что?.. — выдохнула она. — Что, чёрт возьми, ты наделал?

— Ничего противозаконного, клянусь! — отозвался голос человека, от которого она ушла из-за лжи всего несколько месяцев назад.

— Я представляю, что ты сейчас думаешь, — продолжал он, его голос глухо доносился из-за двери, — но клянусь, я и пальцем не тронул женщину в ванной. Я в жизни её не видел. Она была мертва, когда я вошёл.

— И я должна тебе верить?

— Господи, Оливия, за кого ты меня принимаешь? — в его голосе звенело отчаяние. — У меня бы и времени на это не хватило! Я приехал почти следом за тобой, поставил машину рядом с твоей!

Следом за ней? Значит, Юлиан должен был проскользнуть в дом, пока она наверху говорила по телефону. Возможно ли такое?

— На тебе её кровь!

— Это моя, — ответил он, и его слова обожгли Оливию ледяным холодом.

— У меня просто пошла носом кровь!

— И этому я тоже должна поверить? — она вновь покачала головой. — Тогда что ты здесь вообще делаешь?

— Тебя ищу, — он тяжело вздохнул. — Когда ты рассказала мне о Рабенхаммере, я поехал за тобой. Чтобы во всём признаться.

Рваные фразы, разделённые мучительными паузами, выдавали, каких нечеловеческих усилий ему стоит произнести следующее:

— Я совершил нечто ужасное, Оливия. Непростительное!

Последние слова утонули в новом приступе удушливого кашля. Ему больно? Перед глазами Оливии вдруг всплыла реклама лекарства в трактире «Фельс». Ханни и Нанни — нанятые актрисы.

Ничто больше не имело смысла. И меньше всего — то, что Юлиан произнёс следом.

— Мне было так страшно, Оливия.

— Чего же ты боялся?

— Что не успею.

— Что?..

— Ты же видишь… я не могу трезво мыслить. Я болен.

Психически?

Оливия зажмурилась, прижав ладонь ко рту. Снова Альма. Неужели он и ей что-то сделал? Как она, специалист, могла не заметить в собственном муже настолько глубокую патологию личности, что он способен на чудовищное насилие?

— Пожалуйста, дай мне всё объяснить!

— Времени у тебя в обрез, — сказала она. — Полиция, скорее всего, уже в пути. Я говорила с ними, когда ты вырвал у меня телефон!

— Прости… Это был рефлекс, — глухо отозвался он. — Я увидел ужас в твоих глазах и захотел объясниться прежде, чем ты заговоришь с кем-то ещё.

В его голосе звучала безграничная скорбь.

— Пожалуйста, открой. Мне и так невыносимо тяжело… а говорить, не видя твоего лица? Здесь… в этом промозглом склепе…

Она молчала.

Он снова закашлялся.

— Что ж, — вздохнул Юлиан и, после вечности, которую она отвечала ему лишь тишиной, начал свою исповедь. — Возможно, так даже лучше. Лучше, что ты не видишь меня, пока я это говорю.

Глава 66.

— Примерно полгода назад я был у доктора Хамаде, — начал Юлиан, и его монолог свернул на ту тропу, в конце которой, Оливия знала это наперёд, ждала лишь бездна. — На плановом осмотре. Тебе я сказал, что всё в порядке. Но это была ложь.

Оливия крепко зажмурилась, до боли, пытаясь заставить глаза привыкнуть к темноте, чтобы хоть что-то разглядеть.

— Моя поджелудочная похожа на сгнившую пиццу.

Она распахнула глаза. Фосфены, которые мозг рисовал в темноте, погасли. А словосочетание, сводившее всё сказанное к одной чудовищной формуле, впилось в сознание, как раскалённый гвоздь: рак поджелудочной. Из всех возможных диагнозов — один из самых жестоких.

— Я тебе не верю, — безжизненно прошептала Оливия.

Бред. Они всегда делились друг с другом всем. Между ними не было тайн. И в таком жизненно важном вопросе он вдруг решил её «не волновать»? Абсурд.

— Зачем ты стал бы это от меня скрывать?

Он вздохнул — глубоко, обречённо, словно прощаясь с жизнью.

— Ты и вправду не понимаешь? Наша дочь уже сражается за свою жизнь. Но у неё есть шанс, в отличие от меня. Мой случай безнадёжен. Хамаде отмерил мне полгода. Я не хотел тратить это время на то, чтобы стать для вас обузой.

Оливия лихорадочно прокручивала в памяти последние месяцы. Да. Именно тогда Юлиан начал меняться. Истощал. Она списывала это на стресс из-за его интрижек.

— Это ложь!

— Хотел бы я, чтобы это было так.

Она подтянула колени к груди, сползая по стене на ступеньку выше.

— Ты хочешь сказать, что примчался сюда, чтобы признаться: перед смертью решил оторваться на стороне, но случайно наткнулся на труп «Календарной девушки»? И теперь я должна простить тебе всё и сразу? Дважды? Нет, трижды! За этот цирк с «Линда и Сина» и за то, что ты, идиот, скрыл от меня рак?

— Ах, Оливия…

Никогда в жизни она не слышала, чтобы её имя произносили с такой щемящей тоской.

— У меня не было любовниц. С тех пор как мы встретились, у меня была только ты. И, видимо, после тебя уже никого не будет.

Что он несёт?

— А Линда и Сина? — спросила она, хотя уже сама знала ответ.

— Актрисы. Я нанял их для своего… туалетного спектакля.

— Чтобы я ушла от тебя?

— Чтобы ты меня возненавидела.

Она услышала, как Юлиан прислонился к двери. Его голос стал ближе. Оливия невольно прижала ладонь к холодному дереву.

— Любимая, я хотел облегчить тебе мою смерть. Чтобы ты думала: «Слава богу, я избавилась от этого ублюдка. Горевать по нему точно не придётся».

И ради этого… ради этого отчаявшийся человек разыграл самый пошлый, самый непростительный фарс с изменой? Абсурд.

Оливия услышала, как он сдавленно всхлипнул.

— Ты как-то рассказывала, что время, проведённое у постели твоего умирающего брата, было самым страшным в твоей жизни. Я не хотел, чтобы ты снова проходила через безнадёжную борьбу, в конце которой — лишь смерть того, кого ты любишь.

Ей показалось, или он добавил еле слышно: «Надеюсь».

— Это идиотизм, — выдохнула она. — Ты любишь Альму?

— Больше жизни!

— Тогда почему ты не захотел провести с ней свои последние часы?

— Я хотел. Но я ни за что не хотел, чтобы Альма видела, как я угасаю. Мою боль. Судороги. Бессмысленную агонию — ту самую, что, возможно, ждёт и её. И которую она не вынесет, если вид умирающего отца убьёт в ней последнюю волю к жизни. Поэтому мне нужно было сделать что-то, что заставило бы вас обеих уйти немедленно.

— Нет, нет, нет!

Оливия ощутила на губах солёный вкус — слёзы хлынули по щекам. Она заколотила кулаком в дверь.

— Нет, нет, нет! — повторяла она бессмысленное заклинание, и каждый удар был яростней предыдущего. — Ты невыносимый, безмозглый, эгоистичный ублюдок!

— Я знаю! — донеслись из-за двери рыдания Юлиана. — У меня нет оправданий, кроме одного: я хотел как лучше. После диагноза Хамаде я был в прострации. В большем шоке, чем сейчас, когда нашёл этот труп. Я был вне себя. И тогда я вспомнил то стендап-шоу на Netflix. Тебе оно показалось слишком грубым, но над одной шуткой мы смеялись вместе. Помнишь?

«Умирать тяжело только для окружающих. Сам ты ничего не чувствуешь», — сказал комик и, хохотнув, добавил: «В точности как с твоей тупостью!»

— Дело не во мне! — продолжал Юлиан. — Страдать будешь ты. Долго. Я лишь хотел сократить твои страдания. Я правда думал, что тебе будет легче меня забыть.

Оливия с такой силой вжалась ладонью в дверь, словно пыталась продавить дерево, чтобы дотянуться до него.

— Но знаешь что? Это не работает.

Она услышала его всхлип. Она почти видела его сквозь преграду — сидящего на полу, с размазанной по щекам косметикой, которой он тщетно пытался скрыть печать болезни; видела, как с каждым судорожным вздохом он выталкивает из себя свою исповедь:

— Я так скучаю по тебе, Оливия. По вам обеим. Когда ты привезла Альму… когда мы сидели в гостиной — ты на диване, Альма наверху, а на её тумбочке — наша фотография в дурацком кубе… я понял, как сильно по вам тоскую. Как ты мне нужна. Поэтому я и приехал. Пожалуйста, Оливия, прости мой эгоизм. Я не справлюсь один. Открой. Я не хочу умирать в одиночестве.

Она прислонилась лбом к шершавой поверхности. Провела пальцами по дереву, вогнала занозу и даже не заметила боли.

— Я бы хотела, — прошептала она.

— Хотела что? Простить?

— Открыть. Но ручка отвалилась и с моей стороны. Я не могу найти её в темноте.

Судя по звукам, Юлиан встал.

— Хорошо. Жди здесь. Я найду инструменты. Я тебя вытащу.

Она слышала, как он уходит. Его шаги стихали, удаляясь всё дальше, пока не растворились в тишине.

И тогда эту тишину разорвал скрежет. Скрежет тайной двери, что в семи ступенях под ней медленно, с натугой, начала отворяться.

Глава 67.

Тогда. Андреа Гроссмут.

Андреа рывком завёл мотор, схватил с пассажирского сиденья спортивную сумку и лихорадочно принялся стаскивать с себя одежду. Раздался щелчок, а за ним — пронзительный треск помех.

Прекрасно. Всё шло по плану.

Андреа выкрутил громкость рации на приборной панели. Сообщение он застал с середины, но главное успел:

— …Танненштайг, восемь. Девять-пять-один-два-девять, Рабенхаммер. Подозрение на домашнее насилие. Потерпевшая — Валентина Рогалль, женщина, около двадцати пяти. Вызвала под видом заказа пиццы, говорить не может. Подозреваемый может быть вооружён.

Андреа сорвал рацию с держателя и нарочито бодро откликнулся:

— Я рядом, принимаю вызов!

— Энди, это ты?

Андреа широко ухмыльнулся. «Энди» звучало куда лучше. И всё из-за чокнутых на Италии родителей в его паспорте красовалось это женственное недоразумение.

К чёрту Андреа Боттичелли. К чёрту то, что в Италии это мужское имя. И к чёрту мамочку.

Этой ночью он освободился от Стеллы. И плевать, как сильно она обожала своего «Андреа». Он вычеркнет его из жизни и будет пользоваться вторым именем. Да, тоже с итальянским привкусом, но это неважно. Зато оно звучало по-мужски.

Он бормотал его, как заклинание, неловко втискиваясь в ледяные форменные брюки:

— Роман Штрахниц. Роман Штрахниц. Роман…

Да. Вот это было совсем другое дело.

Глава 68.

Сегодня. Оливия Раух.

Оливия отшатнулась от двери так резко, что ударилась затылком. И внезапно слепящий луч вырвал из темноты подвал у её ног: горы мусора, опрокинутый стеллаж, спутанные провода, крошево на полу. И зияющая чернота проёма в стене, из которого лился свет.

В тот же миг она услышала, как Штрахниц зовёт её по имени, и оцепенение спало.

— Здесь! Я здесь!

Слава богу. Штрахниц услышал! Он услышал её крик в трубке! Но почему он не ворвался через главный вход, а воспользовался тем самым тайным ходом?

— Быстрее! — крикнул он с подножия лестницы.

Поставив прожектор на пол, он сам шагнул в круг света.

— Давайте, аккумулятор на исходе. Я обычно им места ДТП обозначаю. Сейчас он должен осветить нам путь назад.

Он подошёл к лестнице и протянул ей руку вместо перил.

— Куда мы идём? — спросила Оливия, с благодарностью цепляясь за его ладонь.

Её била дрожь; образ мёртвой Валентины стоял перед глазами, а признание мужа вытянуло из неё последние силы.

— Через старую отстойную яму.

Штрахниц указал на приоткрытую дверь, со стороны подвала замаскированную под стену. В ней виднелась небольшая ревизионная створка, похожая на дверцу для кошки. Гениально. Маскировка в маскировке: тот, кто не знал, открыл бы лишь её и увидел бы узкую шахту. Но Штрахниц распахнул всю панель, открыв проход в небольшой тоннель.

Вместе с этим в подвал ударила волна затхлой вони старых нечистот. Дышать стало почти невозможно.

— Идёмте, — поторопил он. — Живее!

— Почему бы нам не попробовать открыть дверь наверху?

— Так я быстрее выведу вас в безопасное место.

— От чего?

— От вашего мужа. Это ведь он был в трубке, так?

Ага. Значит, Юлиан не прервал звонок после её крика.

Оливия высвободила свою руку из его хватки.

— Он не опасен. Я говорила с ним, он…

Штрахниц прервал её:

— Да-да, всё это обсудим в машине. Сейчас главное — уйти отсюда.

— Но к чему такая спешка?

— Пожалуйста, у нас очень мало времени.

— Нет!

Что-то было не так. Интуиция вопила об опасности.

— Я никуда отсюда не пойду.

Она увидела, как полицейский на мгновение замер, словно подбирая слова, чтобы сломить её сопротивление. Затем спокойно произнёс:

— Ваш муж риэлтор, верно?

— Да, но при чём здесь это?

— Я успел кое-что навести о нём. Против него ведётся негласное расследование.

— Что?

— Ваш муж сдавал помещения банде, занимавшейся нелегальным усыновлением. А Альму получил в качестве платы. Теперь Валентина Рогалль хотела вернуть ребёнка, и он вскрыл ей вены.

— Это бред!

Взгляд Штрахница сделался жёстким, почти немигающим. Он медленно поднял прожектор с пола, стараясь не слепить её.

— Да. Ваш муж не в себе. Возможно, у него опухоль мозга. Вы не заметили, какую чушь он несёт? Пожалуйста, я должен вывести вас через этот тоннель. В безопасное место. Там я всё объясню.

— Оливия? — донёсся сверху голос Юлиана.

Он вернулся.

Штрахниц приложил палец к губам.

— Я нашёл в кабинете связку ключей. Сейчас попробую.

Оливия слышала, как Юлиан ковыряется в замке. В тот же миг Штрахниц снова протянул ей руку, а другой посветил вглубь тоннеля.

Теперь он говорил шёпотом:

— Я вытащу вас отсюда. Пожалуйста. Ваш муж опасен.

Оливия колебалась. Скрежет металла, звон ключей, ругань Юлиана — она слышала всё это и молилась. Молилась о правильном выборе. Молилась некой высшей силе, которую она была готова назвать Богом, если та поможет ей выбраться отсюда живой.

Она не знала всех фактов, не видела всей картины, но одно знала наверняка: своему профессиональному чутью можно доверять. Она — психолог. Она видела ложь. Она слышала её в каждом слове, в каждой паузе.

Поэтому Оливия взяла руку Романа Штрахница и шагнула за ним в тоннель.

Глава 69.

Четыре шага.

Пришлось согнуться. Зловонный бетонный коридор был не выше крыши легковушки. Штрахниц натянул ворот водолазки до самого носа и ковылял, сгорбившись, словно обезьяна.

Оливия шла за ним. Он должен был идти впереди, в своей дутой, отливающей металлом куртке. Так и было задумано. Раскрывать карты слишком рано было нельзя. Фонарь был у него, и он не смог бы объяснить, почему вдруг решил пойти за её спиной, не вызвав подозрений.

А она уже подозревала.

Потому что Штрахниц лгал. Он произносил алфавит задом наперёд.

Терапевт никогда не полагается лишь на слова. Нужно читать язык тела.

Совсем недавно, у трактира «Фельс», Штрахниц был с ней честен. «Календарная девушка», этот дом, этот подвал — всё это сломало ему жизнь. Рассказывая об этом, он моргал, жестикулировал, теребил сигарету. Это была правда, она слетала с его губ легко, как алфавит.

Ложь же требует усилий. Жесты сковываются, моргание становится редким, движения — скупыми. Как только что, когда он скармливал ей нелепую байку про Юлиана и нелегальное усыновление. Оливия разглядела это даже в заваленном хламом подвале, где теней было больше, чем света. Он лгал.

Впрочем, она бы поняла и без этой его оплошности. Без того, как он обронил деталь про вскрытые вены Валентины. Из подслушанного разговора он никак не мог этого знать. И тогда она решила: действовать при первой же возможности. Застать врасплох.

Спустя всего четыре шага.

Как раз вовремя: до неё донёсся звук открываемой Юлианом двери. За мгновение до того, как Штрахниц смог бы выпрямиться — тоннель впереди расширялся.

Именно в этот миг Оливия изо всех сил толкнула его в спину.

Полицейский споткнулся и рухнул на колени. Прожектор выскользнул из его руки, но это было неважно. Свет ей был не нужен. Путь назад был только один.

Развернуться и бежать. Прочь из этого склепа, обратно к Юлиану. Захлопнуть дверь и надеяться, что он за это время…

О боже, нет.

Оливия замерла. Застыла против воли, словно из смердящего бетона выросла мёртвая рука и стальными тисками вцепилась ей в лодыжки.

Всё кончено. Я пропала.

Оливия знала, что поступила верно. Использовала свой лучший шанс. Идеально рассчитала момент. Она не учла лишь одного:

верёвки.

Свисающей с потолка.

Той самой, за которую можно было дёрнуть, как когда-то в старых трамваях, чтобы попросить об остановке.

После того как Штрахниц дёрнул за неё, ни о каком выходе из этого кошмара не могло быть и речи.

Тяжёлая дверь с оглушительным грохотом захлопнулась прямо перед её лицом.

Та самая дверь, через которую они только что вошли.

Штрахниц одним мощным рывком запер их изнутри и, с дьявольской ухмылкой на лице, направил ей в грудь пистолет.

Глава 70.

— Вперёд, вперёд, вперёд! — рявкнул он. — Шевелитесь!

Фасад рухнул, маска спала. Штрахниц явил ей уродливый, искажённый лик своей истинной натуры. Он был убийцей. Не каждый психопат становится преступником, но если становится, то превращается в самого страшного из хищников.

Он ткнул пистолетом ей в затылок, когда она протискивалась мимо него.

— Прямо, пока я не скажу остановиться!

Штрахниц был классическим представителем этого типа. Тем, кто способен безупречно играть роли, обманывая даже профессоров психологии, и при этом не имея внутри ни малейших моральных тормозов, когда нужно идти по трупам. Буквально.

Если он убьёт меня здесь, моё тело не найдут никогда.

— Мы можем поговорить? — попыталась Оливия нащупать ту ниточку, что протянулась между ними у трактира.

Её голос гулко отдавался от стен. Коридор расширился, и они оказались посреди бывшей отстойной ямы — судя по ощущениям, прямо под гаражом.

За прошедшие годы дно высохло и больше не было скользким и вязким, как когда-то, когда излишки, не впитавшиеся в почву, приходилось выкачивать ассенизаторам. Оливия ступала по смёрзшейся в ледяной монолит массе из остатков туалетной бумаги, экскрементов и прочего мусора, что когда-то смывали в унитаз.

— Я не понимаю, что происходит! — произнесла она.

Штрахниц, держа фонарь и идя почти вплотную, больно ткнул ей стволом в спину.

— Ну почему вы не могли оставить всё как есть? — в его голосе смешались злость и сожаление. — Я ведь всё делал, чтобы вас остановить. Отказался везти вас сюда. Даже звонил, чтобы напугать. Но вам же нужно было лезть. Вы не хотели слушать. И вот, пожалуйста, мы оба в дерьме по уши.

Он осветил проём в стене ямы — вход в следующий тоннель.

Туда?

Почему он просто не пристрелит меня здесь?

Оливия слишком многого не понимала. Кем был Штрахниц для «Календарной девушке»? Тем самым «Андреа»? Это он мучил её тогда, а годы спустя убил?

Никогда не узнаю, — с обречённостью подумала она, спотыкаясь, но продолжая идти вперёд.

Она ошибалась.

Штрахниц подтвердил её худшие догадки:

— Одиннадцать лет назад я бы получил от этого куда больше удовольствия. Я, беззащитная красивая женщина, тёмный тоннель… Господи, как бы мне тогда понравилось доводить вас до животного ужаса. Я был совершенно больным психом.

— Пациенты с таким расстройством личности не меняются, — почти на автомате произнесла Оливия.

Не без терапии. Не без медикаментов.

— Верно. Но они стареют. Думаю, это как с сексом. Сегодня я уже убил один раз. Второй — это уже скорее работа, чем удовольствие.

Потолок подпирали несколько стальных балок. Оливия чувствовала себя как в угольной шахте, тем более что тоннель продолжал уходить вниз.

— Зачем вы убили Валентину Рогалль? — спросила она.

— Чтобы защитить мать. Это долгая история, вам не обязательно вникать. Но моя мать творила ужасные вещи, когда «Календарная девушка» была ещё ребёнком. А сейчас времена такие: пошла эта мода — жертвам выползать из своих нор спустя годы. В каждом втором деле о насилии так. Молчат десятилетиями, а потом, когда преступники уже почти на пенсии, вдруг начинают говорить.

— Вы боялись, что Валентину вылечат, она выйдет из клиники и даст показания против вашей матери?

Оливия почти физически ощутила его кивок за спиной.

— Одиннадцать лет назад я уже пытался защитить семью, убив Валентину. Не вышло. С тех пор не было и дня, чтобы я не боялся, что она вернётся и упечёт мать за решётку. Я должен был это предотвратить. И сегодня, с вашей помощью, я это сделал.

Оливия закашлялась, поперхнувшись слюной.

— С моей помощью?

Он самодовольно хмыкнул:

— Сам я не мог добраться до Валентины. Но с того дня, как я вас нашёл, фрау Раух, я знал: рано или поздно вы приведёте меня к своей приёмной дочери. И вот, пожалуйста. Вы отыскали её в клинике и подняли такой шум, что она сама прибежала ко мне. Прямо в ловушку.

В его голосе звучала неприкрытая гордость, и Оливия поняла: вот она, ниточка. Единственный шанс выиграть время и не дать ему сорваться — это подыграть. Ему нужно было признание. Ему хотелось похвастаться. Ей оставалось лишь задавать вопросы, ласкающие его эго.

— Как вы меня нашли?

— Я наткнулся на подкаст. Давно, ещё до того, как его растащили СМИ. Чистая случайность. Я понятия не имел, кто вы. Просто стало интересно, что вы там несёте про религию и прочий бред, и я вас загуглил, — Штрахниц цокнул языком. — Ну что сказать… мой старик не особо распространялся об усыновлении, чтобы защитить Валентину. Но однажды имя ребёнка у него всё же вырвалось.

Она на миг обернулась и поймала злой блеск в его глазах.

— Альма, — хихикнул он. — Много ли младенцев с таким именем отдали на усыновление одиннадцать лет назад на востоке Германии?

Он приказал ей идти, без церемоний вдавив ствол ей между рёбер.

— Вам следовало сменить ей имя. Или хотя бы проследить, чтобы оно не фигурировало в вашей биографии, напечатанной в университетском журнале к юбилею.

— Вы хотите сказать, что следили за мной два года? — спросила Оливия.

— Не только я. У меня были помощники. Посвящённые и те, кто не знал, на кого работают. Люди, которые втёрлись в ваш круг и снабжали меня информацией. Так я узнал о вашем контакте в службе опеки. И о болезни вашей дочери. С этого момента оставалось лишь спровоцировать вас. Заставить искать девочку из календаря.

— Чем «спровоцировать»?

— А как вы думаете?

Хейтерские комментарии. Бессмысленные на первый взгляд фото. И личные сообщения от «дедушки Вильгельма» в тиктоке Альмы.

Они подошли к лестнице, такой же крутой, как и та, что вела в подвал. Ступени, вырубленные в земле, были накрыты досками. Чтобы не сорваться, Оливия цеплялась за выступы в стенах тоннеля, уходящего, казалось, в самые недра земли.

— Куда вы меня ведёте?

Она долго сдерживала панику, задавая вопросы о прошлом. Но теперь больше не могла игнорировать настоящее и то, что надвигалось на неё с неотвратимостью лавины.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — спросила она, и её собственный голос показался ей жалким.

И с каждым шагом она чувствовала, как теряет хрупкую связь с психопатом. Он перестал отвечать.

Чёрт.

Она всегда гордилась своим умением находить подход к людям даже в самых отчаянных ситуациях. Этот дар не раз спасал её. Но сейчас страх был рукой на выключателе. Голый, первобытный страх смерти гасил её разум. Ещё немного, знала она, и она начнёт умолять о пощаде.

— Что будет теперь?

Через несколько метров лестница закончилась. Перед ними была деревянная дверь с арочным верхом.

Она напомнила Оливии вход в винный погреб её отца. Когда она подошла вплотную, мир погрузился в кромешную тьму. Она ощутила его горячее, зловонное дыхание у самой мочки уха и содрогнулась от омерзения.

Вот оно. Сейчас. Это конец, — успела подумать она.

Но Штрахниц лишь выключил фонарь, а затем провёл рукой над её головой и толкнул дверь.

— Ни звука, или ты труп, — прошипел он и вытолкнул её на свежий воздух.

Глава 71.

Лишь оказавшись снаружи, она в полной мере осознала, каким удушливым смрадом был пропитан воздух там, внутри.

Она жадно втянула в себя стылый, чистый воздух, и он показался ей родниковой водой, принесенной умирающему от жажды.

Вот почему приговоренные не сопротивляются палачам, пронеслось в голове у Оливии. Им хочется выжать жизнь до последнего вдоха. И ничто на свете не заставит их добровольно пожертвовать хотя бы одним.

— Сюда!

Штрахниц властно обхватил ее левой рукой, а правой вдавил ствол пистолета ей между ребер с такой силой, что она ощущала холодный металл даже сквозь толщу зимней куртки. Его тактика была до примитивности проста: случайному свидетелю они должны были показаться влюбленной парой.

Оливия разглядела, что они выбрались из-за насыпной, похожей на крепостной вал, земляной гряды на узкую тропку. Слева она уводила к сараю возле нежилой на вид усадьбы. Справа — туда, куда ее подталкивал Штрахниц, — к проселочной дороге и прямо к парковке, где теперь сиротливо застыли три машины: BMW полицейского, лимузин Юлиана и ее минивэн.

Именно к нему они и направлялись.

Сквозь пелену смятения до Оливии донеслось ровное урчание автономного отопителя. Она не помнила, чтобы включала его, но, возможно, в туннеле случайно задела брелок на ключах.

— Вы за руль, — приказал Штрахниц, и она безропотно подчинилась.

Она села в тепло собственной машины — тепло, которое никогда еще не казалось ей столь враждебным. Завела двигатель, пока Штрахниц пристегивался на пассажирском сиденье.

— Куда?

— Сначала направо. А дальше — как в автошколе: пока я не скомандую иное, едем все время прямо.

Оливия пропустила прогрохотавший мимо скотовоз и вырулила на B173, с каждой минутой уносясь все дальше от Рабенхаммера.

Снег валил стеной, превращая видимость в мутное месиво, похуже густого тумана. «Дворники» бессильно размазывали по стеклу тяжелые хлопья, которые, казалось, не хотели на нем задерживаться.

— Что вы задумали? — спросила она, когда один из немногих смельчаков обогнал их на этом безумном морозном полотне.

— Честный ответ? — Штрахниц ухмыльнулся. Психопат, быть может, и выдохся, но вкус к игре с жертвой, казалось, медленно возвращался к нему. — План рождается на ходу. Для начала вы и ваша машина должны исчезнуть с места преступления. Так будет проще повесить все на вашего мужа. А дальше… признаться, мне пока не хватает гениальной идеи, что делать с вами. Дайте мне немного времени — и что-нибудь придумается. Так же было и одиннадцать лет назад с Валентиной.

Оливия искоса взглянула на него. Он, словно забывшись, смотрел на дорогу с тихой, мечтательной улыбкой — будто купался в волнах воспоминаний.

— Вы изнасиловали ее? — спросила она. Единственный вопрос, ответ на который все еще имел значение. — Вы отец Альмы?

Он медленно повернул к ней голову, отрицательно покачал ею и приказал сбавить скорость. Ей пришлось свернуть направо, проехать по маленькому мостику над полузамерзшим лесным ручьем, затем подняться на пригорок и въехать на лесную дорогу. Она была не асфальтирована, но промерзла до каменной твердости. На скорости около пятидесяти их подбрасывало на ухабах между исполинскими елями, что росли по обе стороны от мягко извивающейся колеи. Под сенью деревьев, чьи ветви кое-где сплетались над ними в плотную крышу, вокруг становилось все темнее.

Оливия молилась, чтобы дорога оказалась односторонней. Тропа была настолько узкой, что, повстречай они встречную машину, им пришлось бы остановиться — и тогда, быть может, у нее появился бы шанс позвать на помощь.

— Нет. К вашему сожалению, — наконец произнес он. — Я никого не насиловал. Тем более Валентину. Отца Альмы зовут Оле. Я помню только имя.

— Кто он?

Пламя надежды, едва занявшись, тут же затеплилось снова. Отец существовал. Биологический родственник!

— Оле был парнем Валентины еще со школы. Мы с моей матерью развлекались с ними в продленке. Давняя история. Мама наказала Валентину за то, что та от него забеременела. В шестнадцать лет. Позже они попробовали снова — уже взрослыми. Так что нет. Валентину никто и никогда не насиловал. Она уже носила под сердцем Альму, когда сняла дом через туристическое агентство моей матери.

Какое еще агентство? О чем он вообще говорит?..

Оливия заставила себя сосредоточиться на главном:

— Где этот Оле сейчас?

Штрахниц расхохотался.

— Полагаю, на дне какого-нибудь озера в Африке. Или под фундаментом небоскреба в Юго-Восточной Азии.

Огонек погас. На этот раз окончательно.

Значит, вот так. Конец. Биологический отец Альмы, которого она так отчаянно искала, был мертв еще до ее рождения. И, выходит, своими поисками Оливия, вероятно, сама подтолкнула Валентину в объятия смерти.

И вместе с этими поисками — вместе с надеждой спасти жизнь Альмы — все заканчивалось здесь и сейчас, в ее минивэне. Этот автомобиль, который она терпеть не могла, — за исключением автономного отопителя, — по всей видимости, тоже закончит свой путь на дне какого-нибудь карьера, став для нее последней могилой. А до тех пор ей суждено было слушать самодовольные излияния нарциссического безумца.

— Я затолкал Оле в багажник угнанной тачки, — сообщил Штрахниц, — и знал, что ее вот-вот погрузят на контейнеровоз вместе с контрабандной валютой. Сомневаюсь, что получатель поднял тревогу, когда обнаружил труп между пачками отмытых долларов.

Он снова рассмеялся.

— Это было умно с моей стороны. Не так умно — забыть его чертов палец в печи. Я отрезал его от трупа. В качестве рычага давления, чтобы Валентина меня слушалась. Хотел сжечь до приезда полиции, но отвлекся. Ну да ладно… в итоге все равно обошлось.

— Потому что ваш отец препятствовал расследованию, — констатировала Оливия.

Теперь, когда все было кончено и лесная дорога, очевидно, вела к ее смерти, можно было не бояться его гнева. Но Штрахниц, похоже, не воспринял ее слова как упрек.

— Видите ли, это единственное, за что я по-настоящему могу быть ему благодарен. Все это время я думал, он хотел меня унизить, потому что не верил, что я сумею держать свой пропитый рот на замке. А перед смертью он признался: ему никогда не была важна ни опека над Валентиной, ни ребенок. Он с самого начала знал, что это я. Календарь-то он видел у моей матери. Он хотел меня защитить.

— Но вашего отца больше нет! — бросила Оливия.

Их подбросило на выбоине так, что они едва не взлетели с сидений. Дорога была покрыта девственно-чистым слоем снега. Судя по всему, здесь давно никто не ездил — вероятно, поэтому Штрахниц и выбрал этот путь.

— Теперь он вас не защитит, — продолжала Оливия, провоцируя его. — Вы один. Есть под рукой еще один контейнер с контрабандой, чтобы запихнуть туда и меня, как Оле?

— Нет, — ровно ответил он. — В этом-то и проблема. Смерть Валентины я еще мог бы как-то объяснить. Безумная возвращается на место своего безумия, чтобы покончить с собой. Она была такой слабой — я без труда перерезал ей вены. Но вы?..

Он ткнул в ее сторону стволом.

— Кроме того, ты мне очень нравишься, и я не хочу тебя убивать…

— ACH DU SCHEISSE! (вот дерьмо)

Оглушительный хлопок — и заднее стекло разлетелось вдребезги.

Глава 72.

Оливия от ужаса рванула руль вправо, задела ствол дерева, лежавший здесь вместо ограждения, прочертила уродливую борозду по-другому, доселе нетронутому боку машины и вдавила педаль тормоза в пол. Ремень безопасности больно впился в грудь и шею, но в ту секунду она уже ничего не чувствовала: минивэн, сорвавшись с колеи, замер в придорожной канаве.

Кто в нас стреляет?

Пока она сидела, вжавшись в кресло, Штрахниц развернулся и навел пистолет назад — через спинку заднего сиденья, в зияющую дыру, в раме которой еще торчали острые осколки закаленного стекла. Остатки, надо полагать, дождем посыпались в багажник и на дорогу.

— Давай, давай, давай, вперед! — заорал он.

Оливия судорожно пыталась завести двигатель, но он каждый раз глох, захлебываясь, словно машина тоже поддалась всеобщей панике.

— Так, секунду… погодите. — Штрахниц перехватил ее руку, которой она снова и снова давила на кнопку зажигания. — У меня есть идея!

Она подняла на него глаза, встретилась с ним взглядом — и похолодела. В его зрачках смешались самодовольство и чистое безумие, будто его только что осенило нечто дьявольски гениальное.

— Выходите и посмотрите, что там.

Глава 73.

Как просто.

Как умно.

Никакой стопроцентной гарантии, слишком много неучтенных переменных, но в одном Оливия не сомневалась: идея Штрахница сработает. По крайней мере, в одном пункте. Я умру.

Здесь и сейчас — на этой мокрой от снега лесной дороге, в оглушающей глуши.

Стрелок, затаившийся где-то между деревьями, тот, кто с грохотом вынес им заднее стекло, неминуемо попадет в нее. Даже если вокруг станет еще темнее и не останется ни единого огонька.

Попадет!

Она не знала, кто целится в них и как этому человеку удалось устроить засаду или незаметно следовать за ними, а потом исчезнуть, но была уверена в другом: лучшей мишени и не придумать. В этой алой, лакированно-блестящей пуховой куртке, которую Штрахниц заставил ее надеть, прежде чем она распахнула водительскую дверь.

Изощренная жестокость.

Как просто.

Как умно.

— Капюшон на голову, иначе словите пулю! — бросил он, выталкивая ее наружу. То же самое, очевидно, относилось и к попытке бегства. И пусть полицейскому, наверное, было бы приятнее, чтобы она умерла от чужой руки, Оливия не сомневалась: если потребуется, он без колебаний пустит в ход свой пистолет.

Снег предательски хрустел под ее ботинками.

Она медленно прошла несколько метров в ту сторону, откуда они приехали. Под снегом скрывались коварные корни — идти было все равно что по брусчатке; приходилось ступать с предельной осторожностью, чтобы не подвернуть ногу.

Хотя какая теперь разница?

Оливия огляделась. С ветки сорвалась черная птица, когда она прошла под деревом. Больше — ничего. Лишь ее собственное тяжелое, прерывистое дыхание — единственное свидетельство жизни в этом застывшем мире.

— Здесь никого! — крикнула она.

Она обернулась и не могла понять, где страшнее: здесь, в ледяном лесу, где, казалось, затаилась невидимая смерть… или там, в остывающем салоне, где сидело зло, обретшее человеческий облик.

— Возвращайтесь! — донесся голос Штрахница.

Она уже разворачивалась, когда краем глаза уловила на земле слабое мерцание. Сперва ей показалось, что судьба решила напоследок над ней посмеяться, подсунув в колею монетку на счастье. Но через мгновение стало ясно: она, должно быть, окончательно сошла с ума.

Другого объяснения просто не существовало.

— Назад! — рявкнул Штрахниц и распахнул пассажирскую дверь.

Оливия наклонилась, присела на корточки — и увидела свою семью. Юлиана. Альму. Себя.

— Я повторять не буду! — взревел он. — Сейчас же сюда, или я выстрелю!

— Вы обязаны это увидеть! — ответила она голосом, который даже ей самой показался чужим: ошеломленным, растерянным, испуганным — и отчего-то одновременно насмешливым.

Она не могла найти ни одного рационального объяснения тому, как предмет, который она только что подняла с дороги, оказался здесь. И все же он лежал у нее на ладони — тяжелый, как свинец.

— Что это у вас? — спросил Штрахниц и, не опуская пистолета, подошел ближе.

Оливия показала. Плексигласовый куб — тот самый, что должен был стоять на тумбочке у Альмы в их доме. С пошловатым, но милым 3D-голографическим снимком: они втроем, маленькая счастливая семья, навеки застывшая, словно в янтаре. Тяжелый, остроугольный, размером с кубик Рубика, — теперь перепачканный снегом и грязью. Когда-то он пугал ее своим весом и острыми гранями в руках Альмы.

Она показала куб Штрахницу иначе.

Рывком выпрямилась, до предела развернула корпус — и одним яростным, выверенным движением вогнала острый угол «черепокола» ему в висок. Раз. Два. Еще. И еще. Пока окровавленный куб не выскользнул из ее руки рядом с безжизненным телом психопата.

В каждой жертве дремлет палач, обожгло ее сознание. И она закричала, выплескивая наружу всю боль, всю ярость — и все отчаяние от осознания того, что совершила нечто необратимое. Сколь бы оправданным ни был ее поступок.

Она поднялась, задыхаясь. Легкие горели, как после марафонского забега. Она видела Штрахница: его ноги подергивались в предсмертных судорогах, лицо превратилось в сплошное кровавое месиво. Видела пистолет, лежавший рядом, — и подняла его, хотя полицейский уже никогда не смог бы до него дотянуться.

И увидела, как за ее спиной шевельнулась тень.

Оливия резко развернулась, навела пистолет на минивэн — и закричала снова.

Не от страха. Не от боли. Не от отчаяния. От безграничного облегчения. От счастья.

Никогда прежде она не испытывала такой радости. Никогда прежде так горько не плакала.

Оливия отшвырнула оружие в темноту, сорвала с себя ненавистную куртку психопата и, спотыкаясь, бросилась к минивэну.

Вдруг разрозненные обрывки сложились в цельную картину. Не до конца ясную, но, без сомнения, одну из самых прекрасных в ее жизни.

У ее мужа было много недостатков, но одного у него было не отнять: он не был плохим отцом. Он бы никогда не оставил Альму одну в Берлине. Никогда не заставил бы ее в таком состоянии карабкаться по тропе к дому «Лесная тропинка» — и уж точно не бросил бы ее дрожать в холодной машине.

Поэтому он уложил ее в багажник минивэна.

Туда, где она могла спокойно и в тепле уснуть. Благодаря автономному отопителю.

И потому меня не застрелили здесь, в лесу.

Потому что никакого стрелка не было.

Пуля не прилетела снаружи — удар пришелся изнутри, по стеклу. От Альмы, которая, спрятавшись, все слышала и отчаянно пыталась сделать хоть что-то, чтобы помочь маме.

И тогда ей в голову пришла спасительная мысль: использовать острый край куба как аварийный молоток. Стекло разлетелось на тысячи осколков — а потом куб выпал из ее рук и выскользнул наружу.

Оливия шагнула назад, действительно подвернула ногу — но боль не имела значения. Она торопливо распахнула багажник и заключила дочь в объятия. Альма укрылась ее курткой, а дорожную сумку подложила под голову вместо подушки. Слава богу, в этот раз она не забыла куб дома — где бы теперь ни было это «дома».

В квартире на Оливаер-плац? В их доме в Кладове? Или вот здесь — в ее руках, которые обнимали Альму, прижимали ее к себе и не хотели отпускать больше никогда, до самого последнего вздоха.

Оливия плакала — как и ее дочь, которая никогда не была «чужой» дочерью, даже если у нее и были другие биологические родители.

Их слезы смешались, когда они целовали друг друга, прижимались щекой к щеке, впивались пальцами в одежду — но даже в этой эйфории Оливия не могла заглушить горькую правду, от которой рыдания становились только сильнее: она отправилась спасать дочери жизнь. А в итоге именно Альма вытащила ее с того света.

Глава 74.

Две недели спустя

В этом году четвертое воскресенье Адвента выпало на двадцать второе декабря. Год назад к этой дате Оливия уже переставала выходить из дома — более того, старалась даже не смотреть в окно. Семья, щадя ее, не ставила дома никакой рождественской мишуры, но в соседних садах наперегонки мигали и сияли снеговики, елки, оленьи упряжки и — с недавних пор — даже рождественские эльфы, опутанные гирляндами. В такие дни она с пугающей ясностью понимала, что чувствует завязавший алкоголик, которому на каждом углу плакат, коллега или гостиничный мини-бар шепчут: «Ну давай, всего один глоточек». Для человека, которого Санта-Клаусы пугали так же, как других — мысль поцеловать канализационную крысу, рождественское время было чистой воды шоковой терапией.

Но в этом году все было иначе. В этом году Оливия пересилила себя и впервые за много лет пришла на адвентскую вечеринку.

Юлиан поначалу решил, что ее намерение принять приглашение Элиаса — нелепая шутка. А по выражению лица Альмы было ясно: дочь и сейчас до конца не верила, что они втроем стоят на кухне крошечной студенческой квартиры в Гросберене.

— Либо она исцелилась, либо теперь совсем ку-ку, — услышала Оливия шепот Альмы, обращенный к отцу. Оба смотрели на нее с нарочито встревоженными лицами.

— И вам прекрасного четвертого Адвента, — рассмеялась Оливия и подняла в их сторону кружку с какао.

Альма сияла. Сейчас у нее была светлая полоса: случайный наблюдатель, не зная ее истории, не распознал бы с первого взгляда ее тяжелую болезнь. Не то что у Юлиана — он продолжал худеть. Когда-то идеально сидевшая рубашка болталась на его груди так, словно была куплена на вырост. И все же он тоже выглядел счастливым.

Пока что.

Возможно, именно поэтому Стив Джобс и называл смерть лучшим изобретением жизни: ее близость заставляет ценить каждое мгновение. Оливия тоже это чувствовала и не хотела тратить оставшееся им время на бессмысленные упреки — зачем, почему, как Юлиан мог так лгать. Большую роль в том, что она с Альмой снова вернулась к нему в семейный дом, сыграла, по правде говоря, Эви. Когда Оливия рассказала лучшей подруге, до какой умопомрачительной идеи с «двойным романом» додумался ее муж, Эви лишь пожала плечами:

— Он хотел, чтобы ты его ненавидела и потом меньше по нему убивалась. Да, это глупо. Но чего ты кипятишься, Оливия? Ты ведь и сама не лучше — годами кормила дочь «милосердной» ложью.

Больно. Точно в цель.

И правда: она скрывала от Альмы, что та была удочерена. Формально — чтобы уберечь ее от жестокой правды в раннем возрасте. По сути — потому что боялась, что их связь матери и дочери может ослабнуть.

Как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад.

И рождественской мишурой.

Куда бы Оливия ни посмотрела — ее ждал кошмар.

Квартира Элиаса выглядела так, будто он вложил месячный доход средней семьи в праздничный китч: звезды из дерева, бумаги, соломы и проволоки; пряничные домики под искусственным снегом; резные подсвечники в виде оленей; декоративные саночки, на которых покоился венок Адвента; и пластиковая елка, увешанная так яростно, что ей стало бы стыдно даже в торговом центре. Чистая экспозиция страха на двадцати пяти квадратных метрах. Неудивительно, что Оливия вспотела, а ее пульс зашкаливал. Но она не хотела с криком убегать, не хотела запираться в ванной и следующие полчаса дрожать на унитазе. Она хотела исполнить одно из последних желаний Альмы: больше времени втроем. Больше времени с семьей.

Как психолог она, конечно, знала: человек с тревожным расстройством — каким бы смешным оно ни казалось здоровым людям — не может «просто взять себя в руки». Но если в ужасе, случившемся в доме «Лесная тропинка» и вокруг него, было хоть что-то хорошее, так это то, что пережитый на грани смерти кошмар помог ей переоценить свои страхи. Они не исчезли, нет, но обрели иную перспективу, иной масштаб, иное соотношение. Оливия поняла: даже в самой безнадежной ситуации она способна выдержать самое страшное. И если уж она сумела выпрыгнуть из машины смерти, то потерпит хотя бы полчаса (дольше тут при всем желании и не высидишь) абсурдный рождественский декор своего студента — хотя бы ради улыбки дочери, которая как раз принимала от Элиаса горячее какао в кружке в форме сапога Святого Николая. Сам Элиас был облачен в рождественский свитер с оленями из дискаунтера.

Только этого не хватало.

Хорошо хоть, в одном он проявил милосердие — выключил рождественскую музыку. Впрочем, она все равно утонула бы в гуле разговоров: в комнате теснилось не меньше дюжины гостей. В основном студенты, некоторых Оливия даже узнала по своим лекциям.

— Может, штоллен уже разрежем? — спросила она Элиаса, кивнув на угощение от семьи Раух: чудовище, припорошенное сахарной пудрой, с таким количеством калорий, что им можно было бы прокормить все общежитие. Юлиан уже извлек его из коробки и освободил от вощеной бумаги. Теперь оно нетронутым лежало на кухонной столешнице рядом со стопкой тарелок и вилочек.

— Сейчас, да. Мой гость-сюрприз должен подойти с минуты на минуту. Пойдемте, вам нужно познакомиться.

Элиас, шаркая, пробрался через гостиную к балкону. Оливия последовала за ним, усмехаясь. Разумеется, на нем снова были желтые «кроксы», сегодня — на босу ногу. У стеклянной двери они остановились.

— Посмотрим.

Элиас взглянул на часы, снова в окно — и вдруг занервничал. День был ясный, безоблачный, воскресный, адвентский; около трех часов. Солнце светило непривычно ярко для этого времени года — как не светило уже много дней.

— Все в порядке? — спросила Оливия, уловив его внезапное напряжение.

Они находились на втором этаже парадного корпуса. Отсюда хорошо просматривался внутренний двор студенческого общежития: площадка с мусорными контейнерами, навес для велосипедов, открытые парковочные места. Между ними — лавочки и вечнозеленые кусты. Уютно. Вид портила лишь оживленная, шумная магистраль за забором.

— Да-да, со мной все нормально, — ответил Элиас. — Просто…

— Что?

— У нас с бабушкой… отношения так себе. Вообще-то, она мне даже не бабушка в юридическом смысле. Я был приемным ребенком. И мне трудно любить ее так, как, по идее, должен. Хотя я ей многим обязан. Она меня, можно сказать, одна и вырастила.

— Но?

Он глубоко вздохнул.

— Но мы… не на одной волне.

Вот первое разумное, что ты о ней сказал, улыбнулась про себя Оливия.

Тот, кто «на одной волне» с ее сверходаренным, но все же довольно странным аспирантом, наверняка и сам не без причуд.

— Кстати, именно ей мы обязаны нашим знакомством.

— Да что вы?

— Когда я выбирал, куда поступать, у меня в голове были только «жесткие» науки: математика, физика, информатика. А она два года назад посоветовала мне ради пробы сходить на вашу лекцию. Ну и… я почувствовал.

— Желание постичь тайны человеческой души?

— Нет. Желание узнать вас поближе, — сказал он. — А вот и она! — возбужденно воскликнул Элиас и распахнул балконную дверь.

Снаружи в перегретую квартиру ворвалась ледяная струя воздуха. Она хлынула в переполненную гостиную, вытесняя затхлость, — и время застыло.

Оливия перестала двигаться. Перестала дышать. Перестала даже думать. Она только чувствовала. Холод, который каким-то непостижимым образом проник внутрь — через рот и нос, возможно, даже через глаза, — и заморозил ее изнутри: кровь, мышцы, разум. Только ее одну.

Потому что вокруг все продолжало жить как прежде — смех, разговоры, движение.

— Эй, мы здесь, наверху! — махал Элиас с балкона, хотя машина, свернувшая с главной улицы во двор, только-только остановилась на одном из свободных мест. Его бабушка еще не могла его услышать.

Только когда отстегнет ремень безопасности и откроет дверь.

Ту самую дверь серебристо-серого универсала VW, решетка радиатора которого была несуразно вдавлена — так, словно совсем недавно этот автомобиль побывал в серьезной аварии.

Глава 75.

Элиас захлопнул балконную дверь и нечаянно наступил Оливии на ногу. Позже было уже трудно сказать, повезло ей или нет, что она разулась, оставив обувь у входа. Будь на ней зимние сапоги, она, возможно, и не заметила бы веса угловатых пластиковых шлепанцев студента. А так — острая боль молнией пронзила ступню и вырвала ее из оцепенения, вернув в реальность.

Оливия резко развернулась, задела пластиковую елку, протиснулась сквозь толпу гостей. Споткнулась о вытянутую ногу какой-то девчонки на табурете, пошла дальше, едва не падая, и случайно выбила из рук мужчины кружку с глинтвейном.

— Солнце? — удивленно окликнул ее Юлиан, но она уже была у двери.

Она грубо оттеснила целующуюся парочку и вылетела в коридор. Вниз по лестнице — поскользнулась в носках, в последний момент успев ухватиться за перила. Все ее чувства работали на пределе, словно у балконной двери их экстренно перезапустили.

Она ощущала под босыми стопами холодные гранитные плиты в подъезде, чувствовала, как в подошвы впивается дорожная крошка; чувствовала, как ноги сначала сыреют, потом промокают насквозь, — но ничто не могло ее остановить.

Бабушка Элиаса уже вышла из машины. Не глядя по сторонам, она направлялась к парадному входу. Шла, опустив голову, и что-то лихорадочно искала в сумочке. Между ними оставалось метров пять, когда она впервые подняла глаза.

Оливия узнала ее мгновенно. На женщине было черное шерстяное платье и яркая, в тон, алая помада. Седые волосы были собраны в сложную высокую прическу — наверняка на это ушло немало времени. В прошлый раз они были скрыты под капюшоном, и тогда Оливии показалось, будто она разговаривает с монахом. У здания службы по усыновлению. Сотрудница из Валленфельса, с прокуренным, хриплым голосом.

— Вы когда-нибудь слышали о «Календарной девушке»? — бросила Оливия.

Бабушка Элиаса широко распахнула глаза. Теперь и она поняла, кто несется ей навстречу. Бессмысленным, инстинктивным жестом защиты она швырнула в Оливию сумку и развернулась. Побежала обратно к машине.

В голливудском фильме она бы сейчас долго возилась с ключом в замке, пытаясь открыть старый, помятый автомобиль и давая Оливии время ее догнать. Но машина не была заперта. А ключ зажигания нашел свое место без единой заминки.

Бабушка Элиаса завела универсал и рванула задним ходом через двор, не задев ни дерево, ни лавку, ни велосипед; вылетела задом на дорогу и там резко затормозила. На крохотное мгновение — не дольше, чем длится моргание, — их взгляды встретились. И Оливия увидела. Прочла в этом изможденном, худом лице. Сквозь лобовое стекло, с расстояния в длину школьного автобуса. Старая женщина выглядела сломленной. Опустошенной. Отчаявшейся.

Как человек, который не выносит самого себя — и в этой ненависти к себе понимает, что времени на искупление уже не осталось.

— КТО ТЫ? — закричала Оливия.

Но у той не хватило времени даже на признание.

Потому что в ту же секунду с оглушительным скрежетом металла фура, не сбавляя скорости, вмяла бок «Фольксвагена».

Глава 76.

Двадцать один год назад. Окрестности Лоббесхорна

Стелла Гроссмут.

Крики не прекращались.

Даже теперь, два часа спустя. Хотя длились они уже целую ночь и половину дня.

Впрочем, они изменились: сделались тише, слабее. Ничего общего с теми первобытными воплями, что срывались с губ Валентины в потугах.

Родильный дом, куда Стелла её привезла, настаивал на «естественных родах». Никаких обезболивающих, никакой эпидуральной анестезии. Как в Библии Лютера. Ветхий Завет, первая книга Моисея, глава третья, стих шестнадцатый:

«Жене сказал Он: умножая, умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей».

Так было с её собственным Андреа — сыном бывшего мужа, соизволившим появляться на свет целых тридцать шесть часов.

Так должно было быть и с ребёнком Валентины.

И крики её после — предсказуемо — стали лишь отчаяннее, чем во время родов.

Должно быть, они звучали до сих пор. С того самого мгновения, когда Стелла, склонившись над её постелью, принесла скорбную весть:

— Это был мальчик, но он оказался слишком слаб.

К счастью, персонал зависел от её финансовой поддержки и исполнял почти любой её приказ. Поэтому Валентину предусмотрительно пристегнули к каркасу кровати: ибо подобная травма способна наделить львиной силой даже самую изможденную роженицу.

Не будь ремней, Валентина, верно, поднялась бы и ринулась за ней. Из мансардной комнаты — вниз по лестнице, к машине. Вероятно, попыталась бы помешать ей покинуть серый родильный дом под номером двадцать четыре, пока ей не позволят увидеть мёртвого младенца.

А так она могла лишь кричать:

— Это твоя вина, чудовище! Ты убила моего ребёнка! Ты замучила его во мне до смерти!

Какой абсурд, думала Стелла Гроссмут по пути обратно в пансион. И какая вопиющая несправедливость — этот упрёк.

Она ведь следовала Писанию. Заставила её расплатиться, умножила муки беременности — как того и желал Господь.

— И тебе это ничуть не повредило, верно? — рассмеялась она и поправила зеркало заднего вида, чтобы видеть детское кресло.

Младенец покоился в нем — как положено, против хода движения — и упирался ножками в крошечном комбинезончике в спинку заднего сиденья.

Ехали плавно, салон приятно остужал кондиционер, а мальчик все равно надрывался, сколько хватало сил, — пусть и не так истошно, как его мать.

Тренирует легкие, — подумала Стелла и на светофоре обернулась к нему, осторожно погладив по головке.

— Орёшь, как подобает крепкому мальчишке, — с удовлетворением произнесла она. — Поэтому я назову тебя Элиасом. В честь величайшего пророка Ветхого Завета.

Глава 77.

Сегодня, двадцать один год спустя.

Оливия Раух.

Оливия замерла перед матовой стеклянной дверью реанимационного блока и нажала на звонок.

Её адвокат, известный уголовный защитник Роберт Штерн, настоятельно советовал воздержаться от этого визита. Не потому, что на Оливию падала хоть тень подозрения в причастности к состоянию Стеллы Гроссмут. Свидетелей на балконе было предостаточно: все видели, как Стелла, непристегнутая, не глядя на дорогу, словно без видимой причины рванула задним ходом на оживлённую трассу. И всё же щепетильность адвоката была понятна. Следователям наверняка покажется странным, если Оливия — всего через несколько недель после убийства мужчины в порядке самообороны — внезапно является в больницу к умирающей матери того самого мужчины, при чьей аварии она тоже присутствовала.

Радиатор фуры поддел автомобиль, и универсал, словно многотонный шар для боулинга, несколько раз перевернулся на асфальте через собственную ось. Чудо, что Стелла не погибла на месте. По словам врачей, она лежала в коме, парализованная, и, скорее всего, уже не очнётся.

В переговорном устройстве щёлкнуло — обычно медсестра или санитар сперва интересовались, кто стоит у дверей реанимации.

— Алло?

В ответ — молчание. Возможно, запара. Оливия уже собиралась нажать кнопку снова, как дверь отворилась.

Господи…

По дороге она мысленно готовила себя к виду тела, опутанного трубками и иглами, к пустым глазам, смятому лицу, к голове с выбритым участком и удаленной частью черепной пластины — для дренажа и сброса давления. Но она никак не ожидала увидеть мужчину, который своими массивными, татуированными руками больше походил на вышибалу, чем на руководителя службы усыновления.

— Господин Валленфельс… — вырвалось у неё испуганно.

На мгновение Оливия испугалась, что он её ударит, но тот лишь протянул руку.

— В этом нет смысла, — тихо произнес Валленфельс. — Вам не нужно туда входить.

В его глазах плескались боль и горе — но не те, что бывают у человека, потерявшего близкого, а скорее того, кого предали и кто с тех пор терзается тяжелой, рвущей сердце любовной мукой.

— Я больше не узнаю её. Там, внутри — уже не моя Стелла.

Глава 78.

Моя Стелла?

Медсестра катила мимо них свежезаправленную больничную койку, затянутую в прозрачный пластик. Они посторонились и вместе сделали ещё несколько шагов к открытому залу ожидания.

— Кофе? — спросил он, выгребая мелочь из карманов спортивных штанов. На нём были кроссовки и слишком тесный свитшот; вид у него был такой, будто он только что из спортзала, а не из реанимации.

— Да, пожалуйста! — откликнулась Оливия, поражённая его внезапной словоохотливостью. В прошлый раз начальник отдела оборвал её грубо и немногословно; теперь же он, казалось, отчаянно искал слушателя, чтобы разделить с ним пережитое. И от этого он нравился Оливии ещё меньше. Тогда, когда на кону стояла жизнь Альмы, он от неё отмахнулся. Теперь, когда беда постучалась к нему самому, он вдруг разговорился. Впрочем, у Оливии был к нему ряд вопросов, на которые он, возможно, мог бы пролить свет. Поэтому она любезно произнесла:

— Я не знала, что вы были знакомы со Стеллой Гроссмут.

И, принимая капучино, поблагодарила. Он взял себе чёрный кофе, добавил в него лишнюю порцию сахара, но с ответом не спешил — дождался, пока они усядутся на ряд жёстких металлических стульев, оставив между собой одно пустое место.

— Мы были парой. По крайней мере, я так считал. Знаете, я и вправду её любил.

Он огляделся. Кроме них, в зале ожидания никого не было.

— Вы были коллегами? — уточнила Оливия.

— Нет-нет-нет. Она часто заходила ко мне на работу. В последние недели — почти ежедневно. — Он печально усмехнулся. — Я из окна видел ваш разговор с ней на улице, в тот день, когда вы приходили.

Он неловко провёл ладонью по штанине, другой рукой поднёс бумажный стаканчик ко рту и подул на кофе.

— Я должен извиниться. Я был с вами груб, фрау Раух. Теперь я понимаю, каково это — остаться одному! — Он сделал первый глоток. — Но я даже не знаю, хочу ли я теперь быть рядом со Стеллой. Она меня использовала.

Оливия обхватила стаканчик с капучино обеими руками и чуть подалась к нему.

— Почему вы так считаете?

— Я не идиот. Всё, что она от меня утаила и что я теперь узнал от полиции. Её первый брак. Она ведь когда-то носила фамилию Штрахниц. Да хотя бы тот факт, что она разведена! Стелла уверяла меня, что развод — грех, что у нас общие ценности. — Он издал смешок человека, которому невыносима собственная наивность. — Моя жена ушла от меня — ладно, тут я был бессилен.

Оливия, вспомнив семейные фото в квартире Валленфельса, кивнула.

— Но расторгнуть брак, заключённый перед Богом? Нет! Я до сих пор на это не пошёл. Разве не сказано: «пока смерть не разлучит нас»? Тем более, если у тебя, как у Стеллы, есть ребёнок?

«Роман. Тот, кого я убила в лесу кубиком Альмы…»

Оливия вздрогнула.

— А потом — Элиас, — продолжил Валленфельс, отхлебнув ещё. — Она твердила, что у неё есть внук, который после смерти родной матери рос у неё. Всё — ложь.

Оливия снова кивнула. При всех чудовищных обстоятельствах, вытащивших эту правду на свет, это была лучшая новость из всех, что она могла услышать.

Из терапевтических протоколов врачей, лечивших Валентину, следовало: после той страшной ночи в доме «Лесная тропа» «Календарную девушку» доставили в психиатрическую клинику в тяжелейшем состоянии — травма оказалась глубокой и разрушительной. А после рождения дочери, Альмы, её и без того хрупкое равновесие окончательно рухнуло. Валентина страдала от приступов паники такой силы, что была не в состоянии заботиться о новорождённой.

С одной стороны, она боялась, что сама станет угрозой для Альмы. С другой — была одержима бредовой уверенностью, будто Андреа и Стелла похитят её из клиники и вновь подвергнут тем мучениям, которые ей пришлось вынести сначала в Лоббесхорне, а годы спустя — в Рабенхаммере.

Вероятно, поэтому Валентина так и не назвала фамилий своих истязателей, как позже предположил доктор Рот. По его оценке, Валентина была психологически сломлена ещё до Рабенхаммера: жесточайшие издевательства, пережитые в школьные годы, заложили фундамент глубокой личностной деформации. Но окончательно её добила смерть первого ребёнка — с этой потерей она так и не смирилась. Проверка роддома, на который Валентина позже указала в показаниях, подтвердила: в тот период там действительно был зафиксирован случай мертворождения. Румынская проститутка по имени София потеряла ребёнка из-за преступной халатности акушерки. Несчастной женщине — привезенной в Германию торговцами людьми под ложными предлогами — заплатили за молчание, чтобы она смогла вернуться на родину. Взамен она на бумаге признала чужого новорождённого своим, и тот с этого момента носил её фамилию: Тудор. А имя его было — Элиас!

Ни в документах об усыновлении, ни в клинических архивах этого не было. Сам Элиас разыскал акушерку — теперь уже глубокую старуху, которая, видимо, решила облегчить совесть и призналась: из-за обвития пуповины вокруг шеи ребёнка Софии она обязана была немедленно направить роженицу в больницу. В последующем сокрытии и передаче Элиаса Стелле акушерка, по её заверениям, участвовать не хотела. Проведённый ДНК-тест поставил точку: Элиас и «Календарная девушка» были кровными родственниками. Студент Оливии оказался сыном Валентины Рогаль и мужчины по имени Оле — отца, пропавшего одиннадцать лет назад. Её первенцем.

— Вы сказали, что чувствуете себя использованным? — спросила Оливия, невольно вспомнив закрашенное чёрным дело об усыновлении, которое Валленфельс вскоре после её визита переслал сам себе.

— Я был нужен ей лишь для того, чтобы подобраться к вам, фрау Раух. К вашему делу, которое её так занимало. Я должен был раздобыть его для неё — якобы потому, что её «внук» пишет диссертацию о современных легендах. А теперь я думаю: Стелла просто боялась.

— Чего?

— Что вы докопаетесь так глубоко, что это станет опасно для её родного сына. Валентина ведь была живым свидетелем: стоило ей выйти из тени и заговорить публично — и Романа тут же сдали бы с потрохами.

Оливия тоже отпила. Капучино остыл и был едва тёплым, но вкус на удивление оказался неплох.

— Стелла выстроила себе систему раннего оповещения. Внедрилась в мою жизнь, в мою постель. Я должен был заподозрить неладное ещё тогда, когда она отказалась вызывать полицию.

— Не понимаю, — сказала Оливия.

Он покачал головой.

— Да бросьте. Давайте хоть мы с вами будем честны. Я знаю, что вы были там. Ночью. В моей квартире. С Элиасом.

Оливия кивнула. Отпираться было бессмысленно, если она хотела, чтобы Валленфельс говорил дальше.

Возможно, в том доме с сигнализацией их даже засняла какая-нибудь скрытая камера. Вопрос был скорее в другом: почему он так и не заявил в полицию.

— Элиас думал, что вы мертвы.

Валленфельс рассмеялся.

— Так думала и Стелла. У меня жуткая гипертония, я вечно забываю про таблетки. Иногда — бац, и в носу что-то лопается. Обычно так сильно, что меня увозят в больницу прижигать аневризму.

— Поэтому вы лежали в постели весь в крови?

Он выждал, пока мимо них по коридору быстрым шагом пройдёт врач, и продолжил:

— Я притворился мёртвым. Я ждал приятного вечера со Стеллой. Мы лежали в постели, нагие. Сигнализация была отключена, и вдруг я услышал, что кто-то вломился. Я слишком испугался, чтобы бежать. Не то что Стелла — та пулей метнулась в ванную.

Валленфельс уставился в пустой стаканчик, словно на его дне хранилось воспоминание о той ночи.

— Я словно окаменел. Двинулся за ней, лишь когда ваш докторант ушёл. Потом я хотел вызвать полицию. Но Стелла умоляла не делать этого, а вместо этого — бежать с ней по пожарной лестнице к её машине, в собачий холод. Чёрт, тогда мне это даже показалось захватывающим. Теперь я понимаю: она узнала Элиаса. Ей не нужна была полиция. Ради неё я так и не подал заявление.

— Хм.

— Вы мне не верите?

— Верю, верю, — сказала Оливия.

Почти.

Это и правда многое объясняло: почему Элиас решил, что Валленфельса зарезали в постели; почему, когда Оливия приехала, в квартире уже никого не было; какую женщину слышал Элиас; почему начальник отдела на следующий день снова сидел на работе; и почему не последовало заявления.

Только…

— Она преследовала нас, — сказала Оливия и допила последний глоток. — Меня и Элиаса. Как Стелла это сделала?

— Может, отслеживала его телефон? Или подсунула ему в куртку одну из этих круглых штуковин — я такие в отпуске в чемодан кладу, чтобы проверить, долетел ли он со мной. Откуда мне знать.

Возможно. Но тогда зачем Стелла протаранила их машину?

— Может, удар предназначался только мне, а Элиас просто оказался в зоне риска, — вслух размышляла Оливия, описав Валленфельсу обстоятельства безумного наезда. — Она должна была понимать, что может убить и Элиаса.

Валленфельс скривил губы.

— Хм. По-моему, это больше смахивает на несчастный случай, чем на умысел. Стелла верила в Бога. Я мог во многом заблуждаться на её счёт, но она никогда бы не нарушила пятую заповедь. И уж точно не убила бы ребёнка, которого вырастила, даже если они с Элиасом, по её словам, так по-настоящему и не сблизились.

В это Оливия верила безоговорочно.

Элиас был не просто одарённым — он был сверхчувствительным. Они со Стеллой существовали не на разных волнах, а в разных вселенных.

— Нет-нет, — всё увереннее говорил Валленфельс. — Это скорее её «водительское мастерство». Она отвратительно водит. — Он кивнул в сторону реанимации, словно говоря: да вы просто посмотрите на неё. — Особенно когда нервничает. Тогда она запросто путает газ и тормоз.

Оливия вздохнула; она не была убеждена.

— Но в её навигаторе был задан Рабенхаммер.

— Так она туда и моталась регулярно. Это был её единственный постоянный маршрут. Она всё твердила мне, что навещает старую мать, за которой ухаживает. Теперь-то я знаю: там работал её сын.

И убивал…

Валленфельс поднялся и выбросил стаканчик в урну у автомата. Оливия последовала его примеру.

Когда они на прощание вновь пожали друг другу руки, его ладонь показалась ещё более вялой, чем при встрече. Оливия уже раскрыла рот — слова поддержки, обращённые к этому внешне крепкому, а внутри сломленному мужчине, почти сорвались с языка.

Но её не отпускало: объяснения были слишком гладкими. Слишком удобными. В последний момент она передумала. Оливия позволила Валленфельсу уйти, не указывая на новые нестыковки. Всё было ясно: он чувствовал себя обманутым и использованным, но не хотел до конца разрушать память о Стелле. Описывая её как богобоязненную, принципиальную женщину, которая лгала, но не убивала, он воздвигал ей фальшивый памятник.

Оливия смотрела ему вслед, пока он, не оглядываясь, сутуло не скрылся за углом. И она поняла: Валленфельс делал это не для того, чтобы обелить Стеллу. А для того, чтобы не возненавидеть себя ещё сильнее за то, что попался на крючок столь злому человеку. Пусть он и лгал себе — Оливия знала: начальник отдела делил постель с убийцей. Возможно, Стелла и не нанесла Валентине последний, решающий удар, но она помогала затягивать петлю на её шее. Самое позднее — в тот день, когда отняла у неё ребёнка.

К тому же Элиас уже выяснил: личное сообщение на тик-ток-канале Альмы было отправлено с компьютера в службе усыновления. С рабочего места Валленфельса. Как, вероятно, и все остальные комментарии в соцсетях, подталкивавшие Оливию к поискам «Календарной девушки». Судя по тому, что она сейчас услышала от Валленфельса, эти сообщения, похоже, строчила Стелла. И причина могла быть только одна: Элиас и Валленфельс были не хитроумной системой раннего оповещения — они были инструментами.

«У меня есть несколько помощников. Знающих и незнающих, которые проникли в самый близкий ваш круг…»

Возможно, в конечном счёте таков и был план Романа Штрахница. Только Оливия не верила нарциссу, будто ему была важна лишь мать. По её мнению, он не меньше жаждал отомстить Валентине — за шрам на горле и за жалкое прозябание в захолустье, куда, как он считал, она его сослала. Но как бы то ни было, мать помогала ему в осуществлении смертоносного замысла: поощряла поиски «Календарной девушки», дергала Оливию за ниточки, подбрасывая оскорбления в соцсетях, публиковала вырванное из контекста фото дома «Лесная тропа». В конце концов она взялась и за Альму: раскрыла ей, что та приёмная — вероятно, в расчёте, что и она устремится на поиски биологической матери. Через сообщение от отправителя с ником, который всколыхнул всю семью.

Элиас подтвердил Оливии: его «бабушка» подначивала его присмотреться к хейт-комментариям в адрес профессорши. Оливия верила ему: он и вправду хотел помочь — и не осознавал, что его использовали втёмную.

А чтобы в конце концов ничего не оставить на волю случая, Стелла лично дала Оливии решающую подсказку у службы усыновления — про «Календарную девушку». Чтобы Оливия подняла шум. Чтобы нашла Валентину. Выманила её из убежища — и загнала прямо в смертельные объятия Романа Штрахница.

И это ей, увы, удалось, подумала Оливия и взглянула на часы. Без нескольких минут два.

Чёрт! Она совершенно потеряла счёт времени.

Она поспешила к лифтам.

Это должно было случиться с минуты на минуту.

Ещё несколько мгновений.

И всё решится.

Жизнь — или смерть.

Глава 79.

Она шагнула в промозглый январский воздух. На удивление, дождя не было — хотя небо выглядело так, будто готово разверзнуться ливнем.

Парк-клиника всегда представлялась Оливии маленьким, замкнутым городом в городе. Со своими дорогами и кварталами, и даже неким подобием променада, который, в отличие от Курфюрстендамма, вёл не мимо бутиков и ресторанов, а мимо корпусов — онкологии, психиатрии, глазного центра или приёмного покоя. С односторонними проездами, огибавшими центральный островок. Здесь, на скамейке, сидели Юлиан и Альма.