Календарная девушка

Муж, напряженный как струна, и дочь, прильнувшая к нему всем телом.

Подойдя ближе, Оливия улыбнулась: перед ней была та самая, некогда до обыденности привычная, а после так мучительно недостающая ей картина.

Стараясь остаться незамеченной, она приблизилась к скамейке, сложив руки, словно для молитвы.

Пожалуйста… если там, снаружи, есть кто-то, чья сила больше моей, сделай так, чтобы я хотя бы Альму не потеряла!

Постороннего это могло бы удивить — особенно после всего, что Оливии довелось пережить за последние недели, — но её вера не пошатнулась.

Неважно, что писали о ней газеты. Неважно, что думали о ней некоторые в интернете и, вероятно, в реальной жизни тоже: она была учёным. Но она была верующей. И даже извращённые, заблудшие мысли нескольких психопатов, вообразивших, будто во имя сил, которым они поклоняются, им дозволено пытать, мучить и убивать, не могли этого изменить.

Её вера, возможно, не совпадала с той, что изложена в древних книгах. Она произрастала скорее из логического допущения: даже атеист не может быть до конца «неверующим». Можно отрицать всё необъяснимое до Большого взрыва и представлять себе после смерти бесконечный сон без сновидений. Но и тогда человек верит во что-то — пусть это «что-то» парадоксальным образом и есть ничто.

Оливия, в последнее время неизбежно размышлявшая об этом куда больше прежнего, верила в шансы.

В шансы, которые даёт жизнь, чтобы реализовать себя. В шансы — пусть ничтожные, но такие, что их невозможно окончательно опровергнуть, — что и после смерти что-то продолжается.

До скамейки оставалось несколько шагов, когда Юлиан поднялся и, не обернувшись, пошёл прочь. Оливию кольнула тревога: она заметила, как нетвердо он держится на ногах.

— Куда он? — спросила она Альму, присаживаясь рядом.

— Говорит, в туалет, — хихикнула та. — Но я думаю, он тайком пошёл курить.

— Ябеда, — рассмеялась Оливия, глядя на дочь. Ну и пусть. Заслужил.

Как говорят в паллиативной медицине? Нужно не добавлять дни к жизни, а добавлять жизнь к дням.

Наверное, он просто боялся звонка, который должен был раздаться в любую минуту.

Как и я.

Она взяла Альму за руку. Удержалась от избитого «всё будет хорошо» — и вздрогнула, услышав за спиной голос.

— Вы меня ждёте? — спросил Элиас, бесшумно подкравшийся сзади в своих кроксах.

Обе обернулись и посмотрели на него снизу вверх, не вставая.

Оливия заметила конверт в его руке. Сердце пропустило удар и тут же заколотилось вдвое быстрее.

— Это то, о чём я думаю?

Он кивнул.

— Доктор Рот устроил лаборатории взбучку. Это результаты.

Результаты подтверждающей типизации. Определения HLA-показателей. Ответ на главный вопрос: подходит ли Элиас в качестве донора стволовых клеток для Альмы.

Решение между жизнью и смертью.

Оно умещалось в нескольких строчках, напечатанных убористым шрифтом, и большую часть этих строк мог понять лишь врач.

— Ты уже открывал? — спросила Оливия осипшим, чужим голосом.

Альма рядом внезапно затихла. Она сидела неподвижно, словно окаменев. Элиас покачал головой и почесал шею — верный признак крайнего волнения.

Оливия поднялась.

Передавать результаты донору в письменном виде было совершенно не принято. Рот обещал позвонить.

Хороший это знак или плохой — что он отдал их Элиасу прямо в руки? А может, это и вовсе не от главврача, а её аспирант снова взломал чей-то компьютер. Неважно.

Элиас почесал шею ещё раз, потом сел рядом с Альмой — на место, только что покинутое Оливией.

По её кивку он вскрыл конверт.

Оливия не удержалась: она стояла за их спинами и могла бы видеть лист лучше всех. Оценки за экзамен, от которого зависело самое тяжкое испытание в её жизни. Но она не смогла. Не посмотрела.

Двадцать пять процентов, думала она, уставившись на голую, безлистную крону дерева у аллеи.

У Элиаса и Альмы были общие мать и отец. Они были совершенно не похожи, и по характеру отстояли друг от друга дальше, чем можно ожидать даже от брата и сестры с такой разницей в возрасте. Но каждый из них унаследовал по пятьдесят процентов генов от одних и тех же родителей. Значит, вероятность того, что Элиас подойдёт как донор, составляла двадцать пять процентов.

Неплохой шанс, подумала она. Считай, в лотерее каждый четвертый билет — выигрышный.

Прекрасный шанс, подумала она — и заставила себя посмотреть.

Поверх головы Альмы, сжимавшей руку брата так сильно, что его костяшки побелели. Оливия смотрела на лист в его руке, но подступившие слезы застилали взгляд, мешая разобрать напечатанное, и продолжала думать о двадцати пяти процентах.

И о том, что она верит в шансы; что эта вера твёрдая, несокрушимая — и что она вдруг стала еще крепче, взмыла на новую, отчаянно-светлую высоту, когда Оливия подняла глаза и поочередно взглянула в лица — сначала Элиаса, потом Альмы.

Оба плакали. И оба улыбались.