Карл VI. Безумный король

В один из последних дней октября 1380 года Карл VI в сопровождении своего брата Людовика, графа Валуа покинул город Мелён. Во главе процессии принцев и рыцарей он отправился в Реймс для коронации. За месяц до этого смерть его отца Карла V сделала его королем Франции. Юному королю не исполнилось еще и двенадцати лет.

Радостное преддверие

Церемония коронации состоялась, в соответствии с древней литургией, в кафедральном соборе Реймса, в воскресенье, 4 ноября. После заутрени зазвонили колокола. Король вошел в собор и подошел к главному алтарю. Его сопровождали принцы и прелаты, а в огромном нефе собора собралась толпа людей, приехавших со всех концов королевства, чтобы принять участие в этом таинственном и грандиозном действе. Вслед за королевской свитой шествовала процессия монахов из реймсского аббатства Сен-Реми. Со свечами в руках, распевая гимны, они следовали за своим настоятелем, который идя под шелковым балдахином внес священный сосуд с чудодейственным елеем, принесенным с небес голубем в день крещения Хлодвига, которым издавна помазывали на царство королей Франции. Положив руку на Евангелие, король принес традиционную клятву защищать Церковь, христианскую веру и справедливость. Затем зазвучал старинный христианский гимн Te Deum (Тебя, Бога, хвалим).

На покрытом белом полотном алтаре, были выложены королевские регалии: корона, золотые шпоры, скипетр с навершием в виде флёр-де-лис (геральдической лилии) и Десница правосудия из слоновой кости, меч в ножнах и облачение, расшитое золотыми флёр-де-лис. Рядом с королем находился аббат Сен-Дени, который и привез все эти регалии из своего монастыря, где они и хранились. Но прежде чем король смог принять эти регалии, его нужно было короновать. Стоя перед алтарем, он снял с себя почти все одеяния. Когда на нем осталась только шелковая туника и рубашка с серебряными шнурами, он преклонил колени. Затем архиепископ Реймсский приступил к обряду: под пение хором гимна Ils oignirent le roi Salomon (Помазали царя Соломона) он взял из святого сосуда немного елея, смешал его со святым пасхальным мирра и легкими движениями помазал им голову, грудь, спину, плечи и руки короля. Таким образом король был помазан на царство.

Теперь он мог принять регалии своей власти. Его одели в королевское облачение, в правую руку вложили скипетр, а в левую — десницу правосудия. Меч оставался в руках сенешаля, который нес его перед королем на протяжении всей церемонии, ведь король Франции не был королем-завоевателем, а королем справедливости и мира. Далее последовала коронация. Архиепископ взял с алтаря корону и возложил ее на голову короля, а пэры Франции поддерживая его под руки, подвели монарха к трону, установленному на пересечении трансептов, где он принял поцелуй мира от прелатов и пэров. После этого процессия вернулась к алтарю. Именно тогда раздалось ритуальное восклицание молчавшей до этого времени толпы, заполнившей Реймсский собор.

Все это было, по словам Жана Жувенеля дез Юрсена[1], "очень красиво", но очень долго и утомительно для двенадцатилетнего короля. Однако Карл на протяжении всей церемонии оставался спокойным и уравновешенным. Он уже не был ребенком, он даже не был государем, как все остальные. Он был королем Франции, помазанным на царство елеем ниспосланным самим Богом.

В следующее воскресенье, 11 ноября, в день Святого Мартина, король торжественно въехал в свою столицу. После официальных торжеств в Реймсе наступило время парижского праздника, уличного веселья, полного шума и красок.

Когда король подъезжал к городу, навстречу ему выехали представители парижской буржуазии, одетые в одинаковые бело-зеленые одежды. Процессия въехала в город и направилась к собору Нотр-Дам, где короля встретил епископ и духовенство собора. Оттуда король направился во дворец, где принял подарки от подданных, а затем председательствовал на рыцарских поединках и веселых пирах. По этому случаю Париж превратился в огромную театральную декорацию. Стены домов по улицам и площадям были покрыты разноцветными гобеленами. Фонтаны били вином и молоком. Повсюду звучала музыка. Была даже захватывающая новинка, навеянная религиозными праздниками, в которых театральное представление играло символическое значение. В день Праздника Тела и Крови Христовых (Corpus Christi) разыгрывались сцены, когда мимо проходила процессия со Святыми Таинствами, и парижские буржуа придумали чествовать короля как своего Бога, устраивая "живые картины" на пути его следования. Мы не знаем, что тогда изображалось, но это были, несомненно, сцены на религиозные темы, как и впоследствии в подобных случаях. Такие новшества очаровали толпу, которая громко выражала свое удовольствие и приветствовала молодого короля, криками "Ноэль!".

Так Карл стал главной фигурой ритуального представления королевского величия, продемонстрированного сначала принцам и прелатам, собравшимся в Реймсском соборе, а затем толпе на улицах Парижа. Началось новое царствование.

Первые трудности

Однако, начиналось оно не совсем гладко. С первых же дней царствования, в разгар церемоний вступления на престол, дали о себе знать нависшие над юным королем угрозы. После смерти Карла V Париж охватила эпидемия чумы. Поэтому Дофин Карл остался в Мелёне со своим братом Людовиком, а король лежал на смертном одре в замке Ботэ-сюр-Марн. Принца не привели к постели умирающего короля, и только издалека он получил благословение, которое, по обычаю, дал ему перед смертью отец. На похоронах короля парижане двух юных принцев так и не увидели, а пешую процессию скорбящих возглавили три брата Карла V. Придворные-опекуны опасались "давки", которая толпа могла возникнуть на узких улицах столицы, а еще больше — "заразы", свирепствовавшей в то время в Париже и его окрестностях. Эпидемия продолжала косить людей и месяц спустя, когда король покинул Мелён, чтобы отправиться на коронацию. Это заставило герцога Бургундского, командовавшего королевским эскортом, тщательно выбирать маршрут и остановки. На протяжении всего пути герцог должен был посылать вперед всадника, чтобы тот "осведомился о смертности" в городах и деревнях, через которые должна была пройти процессия. Юный король не должен был подвергнуться риску заражения.

На обратном пути нужно было избежать другой опасности, и это определило выбор маршрута, по которому шествовал уже коронованный король. Процессия двигалась только по сельской местности, и Карл не проехал ни через один из укрепленных городов, которые находились на пути из Реймса в Париж. Как было хорошо известно герцогу Бургундскому, эти города с нетерпением ждали прибытия короля, чтобы попросить у него освобождения от налогов, в котором он не мог отказать подданным в качестве праздничного подарка. В Шампани и Бри, как и во всем королевстве, жители больше не могли терпеть давление королевской налоговой системы. Так коронацию омрачили два бича Франции 1380 года: чума и налоги.

Была и еще одна опасность. Она присутствовала даже в день коронации и исходила от принцев королевской крови, дядей короля, так называемых лилейных принцев. Юный возраст короля позволил им выдвинуться на первый план. Потерявший в течении двух лет и мать и отца, Карл VI имел аж четырех дядей-принцев, все из которых были в расцвете сил и уже давно занимались государственными делами. Самым старшим был Людовик II, герцог Бурбонский, которому было сорок три года, но он был только дядей со стороны матери. Что касается трех братьев Карла V, то они были между собой очень близки по возрасту: Людовику, герцогу Анжуйскому, был сорок один год, Иоанну, герцогу Беррийскому — сорок, а Филиппу, герцогу Бургундскому — тридцать восемь.

Самыми амбициозными из них, а также наиболее сильными политиками были герцоги Анжуйский и Бургундский. Людовик Анжуйский, будучи старшим из братьев Карла V, имел преимущество и, согласно обычаю, претендовал на регентство. Филипп Бургундский был младшим, но по стечению обстоятельств, несомненно, обладал в королевстве наибольшим влиянием, поскольку владел герцогством Бургундским и ожидал получения наследства в виде графства Фландрия.

После смерти Карла V между двумя принцами сразу же возникли разногласия. Новый инцидент произошел в самый день коронации. Герцог Бургундский с незапамятных времен считался первым пэром королевства. На протяжении всей церемонии коронации Филипп Бургундский занимал почетное место рядом с королем, а Людовику Анжуйскому пришлось это место уступить. Но как только Людовик покинул собор, он решил отомстить. На большом пиру во дворце архиепископа он потребовал себе первое место как старший брат умершего короля. Филипп Бургундский немедленно заявил о своем праве на него как глава пэров. Принцы обменялись словами, которые "были весьма высокомерными", и король был вынужден вмешаться. По рекомендации своего Совета он отдал предпочтение герцогу Бургундскому. Однако, не обращая внимания на решение короля, Людовик все равно занял первое место. Тогда Филипп обошел своего брата и сел между ним и королем. Герцог Анжуйский мог только с трудом скрывать свою ярость. Говорят, что именно благодаря этому инциденту герцога Бургундского стали называть Филиппом Смелым. Так что принцы боролись за власть не в тиши королевских Советов. Их соперничество вырвалось наружу.

Кто будет править?

В Реймсе король был помазан на царство и коронован, но ему не исполнилось еще и двенадцати лет. Но кто же будет реально править королевством? Карл V, будучи человеком мудрым, все предусмотрел, причем заблаговременно. Еще осенью 1374 года, когда его сыну Карлу должно было исполниться шесть лет, он установил для королей Франции возраст совершеннолетия в тринадцать лет и регламентировал учреждение регентства на случай, если он умрет до совершеннолетия своего сына. Смысл этих актов понятен. С одной стороны, они были призваны решить очень важный для монархии вопрос о короле-ребенке, избавив его от той неопределенности, которую ранее оставлял обычай. В предыдущие века каждый раз, как в случаях с Филиппом II Августом, ставший королем в пятнадцать лет, и Людовиком IX, ставший королем в одиннадцать лет, этот вопрос решался в зависимости от обстоятельств, а не в соответствии с каким-либо законом. С другой стороны, Карл V хотел, чтобы его смерть не прервала основные направления политики его правления, но чтобы они продолжали осуществляться, по крайней мере, до совершеннолетия его сына.

Для этого было необходимо, чтобы до совершеннолетия нового короля ни одно постановление, кроме завещания умершего короля, не смогло воздействовать на управление королевством. Также, необходимо было сохранить баланс, который Карлу удалось установить между двумя группами своих советников: принцами, его братьями, которым он делегировал часть своей власти, как того требовали их происхождение и статус, и которые помогали ему в дипломатии, командовании армиями и деятельности правительства. Но король не допускал их к непосредственному управлению королевством. Правосудие, финансы и, прежде всего, такое новшество, как налогообложение, были возложены на государственных чиновников, то есть на людей, которые получили свои полномочия исключительно из рук короля и были ничем без его воли.

Это явное стремление к преемственности вылилось, посредством актов 1374 года, в чрезвычайно сложный механизм, искусно разделивший обязанности, полномочия и средства между близкими родственниками малолетнего короля и его советниками. Королева имела право опеки над королевскими детьми, но не на управление королевством. Герцогу Анжуйскому принадлежала административная власть, но не финансы. Большая часть королевских доходов отчислялась в пользу детей короля и, следовательно, находилась в распоряжении королевы, но она не могла принимать в отношении детей никаких судьбоносных решений, под которыми подразумевалось заключение брака, без согласия опекунского Совета. Герцог Бурбонский, брат королевы, и герцог Бургундский, брат короля, должны были разделить с королевой опекунство над детьми. Всем принцам должны были помогать советники, выбранные лично Карлом V, из числа наиболее преданных государственных чиновников. Наконец, хранение королевской казны, а также первое место в Совете попечителей было доверено первому камергеру короля — Бюро де Ла Ривьеру. Этот государственный муж был другом и доверенным лицом Карла V, лучше всех знавшим мысли и намерения своего господина. Именно он в период несовершеннолетия Карла VI должен был блюсти волю покойного короля.

В 1375 году Людовик Анжуйский принес клятву в самой торжественной форме и сделал длинное заявление, полностью написанное его собственной рукой, о том, что он всегда будет верен королевской семье и будет соблюдать ордонансы о безусловном верховенстве королей, об опеке над детьми короля и об управлении королевством.

Но ни клятв, ни ордонансов было недостаточно для того, чтобы справиться со сложной ситуацией, которая возникла в связи с юным возрастом нового монарха. И вновь, как в XII и XIII веках, так и позже, в XVII веке, обстоятельства требовали конкретных решений, которые необходимо было принять для организации деятельности правительства до тех пор, пока король не станет достаточно взрослым, чтобы принять на себя всю полноту власти.

Королевская семья

Королева Жанна Бурбонская умерла два года назад. Но ее мать, Изабелла де Валуа, "великая мадам де Бурбон", вдовствующая герцогиня Бурбонская и единокровная сестра французского короля Филиппа VI Валуа, была еще жива. Ее муж Пьер I, герцог Бурбонский, погиб в битве при Пуатье в 1356 году. Пока ее сын Людовик II с 1360 по 1366 год находился в качестве заложника в Англии, чтобы, плененный в той же битве, король Иоанн II Добрый мог вернуться во Францию, герцогиня управляла областью Бурбонне, которую регулярно разоряли разбойничьи компании рутьеров[2]. Ее мужество подверглось испытанию, когда она была захвачена одной из таких компаний и пробыла в плену четыре года, с 1369 по 1372 год. Единственная женщина из семьи молодого короля, к 1380 году она была уже не более чем старушкой, которой доверили заботу о двухлетней сестре короля, Екатерине.

Четверо дядей короля, были готовы осуществлять королевскую власть от имени своего племянника. Людовик II, герцог Бурбонский, дядя по материнской линии, не мог претендовать на нее в полном объеме, но он принцем с которым следовало считаться. Во-первых, он был Капетингом, прямым потомком по мужской линии короля Людовика IX Святого. Во-вторых, Бурбоны всегда были верными сторонниками королей и особенно королей из династии Валуа.

Людовик II, которому в 1380 году исполнилось сорок три года, уже имел за плечами большой опыт службы французской монархии. Хотя он был герцогом и пэром Франции, его владения приносили весьма скромный доход, и большую часть своих средств и престижа он черпал из своего положения при дворе короля. Ставший в двадцать лет герцогом Бурбонским и наследственным Великим камергером, после гибели отца в битве при Пуатье в 1356 году, он сразу же получил полномочия по управлению центром Франции. Людовик был одним из тех, кто, в 1360 году, в Бретиньи вел переговоры о мире, а затем, по условиям заключенного мирного договора, был вынужден отправиться в качестве заложника в Англию. Вернувшись во Францию, герцог регулярно командовал королевскими армиями. Не проходило и года без военной кампании: Людовик сражался с мятежными бретонцами, с армией короля Наварры, восставшего против Карла V, и с англичанами, когда война с ними возобновилась. Для короля он был верным рыцарем, отдавшим свой меч на службу государю. В своем герцогстве Людовик был щедрым сеньором, объединившим в под своей властью местное дворянство.

Освободившись из английского плена, Людовик II возродил преданность своих вассалов, создав рыцарский Орден Золотого Щита, а в качестве девиза выбрал слово Espérance (Надежда), чтобы показать, что он на них надеется. Позже, в 1390 году, после десяти лет, проведенных на службе у Карла VI в военных походах и дипломатических миссиях, он принял Крест (дал обет крестоносца). Во главе армии французских рыцарей он отправился воевать с сарацинами в Тунис и осадил город Махдию. Осада закончилась неудачей и герцогу пришлось вернуться во Францию, но не без славы, и до самой своей смерти в 1410 году он продолжал оставаться надежным советником короля. Одним словом, Людовик обладал большим престижем и был верным королю принцем.

Людовик Анжуйский, был младше герцога Бурбонского на два года, и был совсем другим человеком. Его отец, король Иоанн II, с ранних лет выделил ему апанаж[3]. Короли Франции обеспечивали каждого из своих сыновей земельными владениями, предоставляя младшим сеньории, которые на определенных условиях выделялись из королевского домена. Так Людовик в качестве апанажа получил графства Мэн и Анжу, которое в 1360 году было возведено в герцогство-пэрство. Свою политическую карьеру он начал в очень юном возрасте и с самого начала проявил строптивость. В 1356 году старший брат Людовика Карл, управлявший страной, пока король Иоанн находился в плену в Англии, уехал в город Мец, чтобы обратиться за советом и поддержкой к своему дяде, императору Карлу IV, а семнадцатилетнего Людовика оставил разбираться с делами в охваченном восстанием Париже. Не беспокоясь ни о восстании во главе с купеческим прево[4] Этьеном Марселем, ни о Генеральных Штатах, молодой принц увидел для себя возможность личного обогащения. Он поспешил издать в свою пользу изящный королевский эдикт, по которому город Монпелье передавался ему в дар. Потребовался настойчивый протест города, чтобы через два года король отменил этот сомнительный акт.

Вскоре после этого Людовик Анжуйский проявил свой независимый дух в выборе супруги. Его отец уже давно обручил его с дочерью короля Арагона. Но в 1360 году, без разрешения короля, в возрасте двадцати одного года, принц женился на Марии де Шатийон, которая была очень красива и имела некоторые права на наследование герцогства Бретань. Король Иоанн, у которого в то время не было недостатка в заботах, был вынужден отправить целое посольство, чтобы утихомирить гнев короля Арагона Педро IV Чопорного. Людовику тоже пришлось отправиться в Англию в качестве заложника. Но в 1363 году он добился от своих тюремщиков разрешения отправиться в паломничество в собор Нотр-Дам де Булонь. Оказавшись на континенте, принц сбежал от своего английского конвоя, и никто, ни король-отец, ни его старший брат, ни послы английского короля, не смогли заставить его вернуться. В связи с этим, связанный честным словом, король Иоанн был вынужден вернуться в плен и умер в Англии.

Пять лет между воцарением Карла V и рождением Дофина были для Людовика, который считался наследником королевства, очень благополучными. Его притязания не мешали ему верно служить брату. Будучи лейтенантом короля в Лангедоке, он защищал юг Франции от нападений компаний рутьеров, следил за действиями англичан в Испании, вел дела с Кастилией и Арагоном. В 1369 году, после возобновления войны с англичанами он возглавил отвоевание Гиени и энергично и успешно командовал армиями. Его политические амбиции, выходили далеко за границы королевства и были направлены на Средиземноморье и Левант. Он также стремился к получению какой-либо короны и, похоже, к моменту смерти Карла V был близок к достижению своей цели. В июне 1380 г. королева Неаполя Иоанна I, последняя представительница старшей линии Анжуйской династии, происходившей от Карла, брата Людовика IX Святого, с согласия Авиньонского Папы, решила его усыновить. Людовик, которому было поручено отвоевать свое королевство, только что захваченное представителем соперничающей линии Анжуйской династии, надеялся стать королем Сицилии. Но ему не удалось ничего, кроме завоевания Прованса, и он умер в Бари в 1384 году, но его преемники, носившие титул Сицилийских королей, продолжили его итальянскую политику. Таким образом, будучи честолюбивым принцем, он в 1380 году предпринял первую попытку расширить сферу влияния династии Валуа за пределы королевства Франция.

В отличие от своего брата, Иоанн Беррийский ориентировался на Францию и конкретно на ее центральные районы. Отец выделил ему в качестве апанажа Овернь и Берри, которое в 1360 году было возведено в герцогство. Его брат-король завершил формирование апанажа Иоанна в центре страны, передав ему, в 1373 году, графство Пуатье. Но еще во время пленения отца в Англии он был лейтенантом короля в Лангедоке, Оверни, Перигоре и Пуату. Таким образом, под контролем этого шестнадцатилетнего принца находилась треть королевства. Иоанну помогал в этом советник, его двоюродный брат Людовик, герцог Бурбонский, которому тогда было двадцать лет! После воцарения Карла VI Иоанн находился в состоянии полуопалы, поскольку был исключен Карлом V из Регентского Совета, но 16 ноября 1380 года, к несчастью для жителей юга королевства, он получил под управление Лангедок.

Девизом Иоанна Беррийского была фраза Le temps viendra (Время придет), а девизом его младшего брата Филиппа Бургундского — Il me tarde (Я не могу ждать). Что еще может лучше передать контраст между характерами двух братьев?

Филипп Бургундский, был на два года младше Иоанна Беррийского, но вошел в историю и даже легенды в возрасте четырнадцати лет на поле битвы при Пуатье. Еще не умея как следует обращаться с мечом, он не отходил от отца, и помогал ему отражать удары противника, предупреждая: "Отец, враг справа! Отец, враг слева!" Раненым, попав в плен, он завоевал сердца подданных короля. Французы не протестовали против суммы выкупа, который за него заплатили, ведь он спас их честь. Но ему тоже пришлось отправиться в Англию, где он пробыл четыре года, играя в шахматы с Черным принцем, старшим сыном английского короля, обучаясь тонкостям соколиной охоты и проживая рядом с отцом.

В 1361 году колесо фортуны повернулось в его пользу. Филипп I Руврский, последний герцог Бургундии из династии Капетингов, умер от чумы. Его наследником стал король Иоанн II. Но бургундцам нужен был свой герцог. Филипп был для этой роли подходящим принцем: молодым, свободным и, главное, еще не женатым. При вступлении на престол Карл V подтвердил это обязательство и Филипп получил герцогство Бургундское, которое стало апанажем. Кроме того, он был назначен лейтенантом короля в близлежащих областях. Сменив Филиппа Руврского на посту герцога Бургундского, он затем женился на Маргарите Фландрской. Маргарита была дочерью и единственной наследницей Людовика II Мальского, графа Фландрии. Кроме того, ее бабушка недавно унаследовала графство Артуа и пфальцграфство Бургундия (Франш-Конте), которые в будущем должны были отойти Маргарите. Женившись в 1369 году, Филипп вскоре получил от своей жены великолепное приданное. То, что он имел, и то, что его ожидало, сделало его не только главным принцем королевства, но и опорой монархии.

Во-первых, его женитьба спасла королевство от смертельной опасности. К большому скандалу для Франции и своей собственной матери Маргариты Французской, дочери короля Филиппа V и графини Артуа и Бургундии, граф Фландрский, после смерти Филиппа Руврского, обручил свою дочь с сыном Эдуарда III. Этот принц получил от отца во владение город Кале и графство Понтье. Его невеста была наследницей Фландрии и Артуа, не говоря уже о Франш-Конте. Таким образом в северной части королевства могла утвердиться английская династия, тогда как в Гиени (Аквитании) уже существовала другая. Другими словами, король Франции мог потерять очень многое. Поэтому Карл V в течение нескольких лет использовал всю силу своей дипломатии, чтобы заставить графа Фландрии расторгнуть помолвку и принять Филиппа в качестве зятя, в обмен на значительную компенсацию. Король денег для брата не пожалел, и его свадьба в Генте в июне 1369 года была отпразднована с пышным торжествами и щедрыми подарками баронам и чиновникам графства. Необходимо было показать фламандцам величие французского принца.

С момента своего возвращения из Англии Филипп был полон решимости восстановить целостность королевства. В Бургундии и соседних областях, где он был лейтенантом короля, он боролся с рутьерами, организовывал оборону, восстанавливал порядок и мир. Хотя он не был таким блестящим полководцем, как герцог Анжуйский, он участвовал в нескольких военных кампаниях, но поскольку талант стратега Филиппа Бургундского не соответствовал его доблести, Карл V оставил командование армией за коннетаблем Бертраном Дю Гекленом и поручил брату прежде всего сбор и обеспечение войск. Но гораздо больше пользы принц принес королю как дипломат.

Неутомимый переговорщик, Филипп заключил с Англией несколько перемирий, ни на шаг не отступая от принципа суверенитета короля во Франции. В Нидерландах — зоне соперничества с Англией — он добивался заключения союзов с местными князьями или хотя бы их благожелательного нейтралитета. Ему были поручены миссии к Папе Римскому находившемуся в Авиньоне. Его деятельность распространялась также на Савойю и Лотарингию, не забывая об Италии и даже Польше. Филипп также как и его старший брат Людовик Анжуйский способствовал распространению влияния династии Валуа за пределы Франции.

Но, Филипп, больше, чем братья, интересовался внутренними делами королевства и, поскольку король поручал их государственным чиновникам, старался во время своих долгих и частых пребываний при дворе завоевать дружбу самых важных из них. "Он смотрел далеко вперед", — писал хронист Фруассар[5]. Смерть Карла V, а затем графа Фландрского в 1384 году, выведет его на авансцену политической жизни. Но уже ранняя часть его карьеры показала, что он был великим государственным деятелем.

Это было старшее поколение королевской семьи. Подрастающее поколение было представлено королем, его младшей сестрой Екатериной и братом Людовиком, восьмилетним ребенком, которому отец не оставил ничего, кроме небольшого графства Валуа. Однако Карл V задумал грандиозный план для своего младшего сына. Он хотел, чтобы тот женился на наследнице короля Венгрии Людовика (Лайоша) Великого. Тот тоже был Капетингом, потомком Карла Анжуйского, младшего брата короля Людовика IX Святого, как и королева Ионна Неаполитанская, у которой он оспаривал ее королевство. Таким образом, принц Людовик унаследовал бы Венгрию, а также права на Неаполитанское королевство и Сицилию, которые еще нужно было завоевать, и на Прованс, который он захватил бы без труда. Приближалось время, когда эта провинция Священной Римской империи слишком удаленная от ее владык, должна была быть втянута в орбиту королевства Франция, близкого и могущественного соседа. Однако, переговоры о браке, из-за бесчисленных трудностей, ни к чему не привели, а затем скончалась и сама юная принцесса. После этого Французский дом изменил если не цель — утвердиться в Провансе и итальянских землях, то, по крайней мере, способы ее достижения. Вместо того чтобы объединиться с врагами королевы Иоанны, Валуа стали ее сторонниками. Однако в 1380 году наследником королевы Иоанн был признан Людовик Анжуйский, который тем самым оттеснил своего племянника, претендовавшего на наследство Анжуйского дома в Неаполе. Поэтому Людовик остался просто графом Валуа. После своей смерти Карл V оставил своего младшего сына малообеспеченным принцем.

Организация государственной власти

С появлением нового молодого короля недостатка в претендентах на реальную власть не было. Первые столкновения произошли на большом заседании Совета, состоявшемся сразу после похорон Карла V. С самого начала Людовик Анжуйский, вопреки договору 1374 года, в верности которому он так торжественно поклялся и который тщетно защищал канцлер Франции, ссылаясь на французский обычай потребовал для себя полного управления королевством и опеки над королем и его братом, с титулом регента. Это означало начало конфликта с герцогом Бургундским. Весть о ссоре между двумя принцами распространилась очень быстро и усилила нервозность в обществе, ситуация в котором была и без того опасно напряженной. Необходимо было срочно прийти к какому-то соглашению и публично о нем объявить.

Это и было сделано 2 октября на торжественном собрании в Большом зале Парламента во Дворце Сите, на котором присутствовала вся королевская семья, а также прелаты, бароны и королевские советники. Председательствовал герцог Анжуйский, в компании другими дядями короля. Присутствовали также кузены короля. Почетные места занимали вдовствующая королева Бланка д'Эврё-Наваррская и другая Бланка, вдовствующая герцогиня Орлеанская — две принцессы крови, пользовавшиеся наибольшим авторитетом в королевской семье. Королева Бланка была вдовой короля Филиппа VI Валуа, прадеда молодого короля, который в возрасте пятидесяти семи лет женился на шестнадцатилетней принцессе, соблазнившись, как говорят, ее великой красотой, и тем, что она была правнучкой короля Филиппа IV Красивого. Через свою мать Бланка была внучкой Людовика X, старшего сына Филиппа Красивого. В течение сорока восьми лет своего вдовства королева Бланка занимала при дворе видное положение. Более того, она была сестрой короля Наварры Карла Злого, упорного врага Карла V, и служила неустанным посредником между королем и этим вечным бунтарем. Немного старше королевы Бланки, была герцогиня Орлеанская, Бланка Французская, посмертная дочь короля Карла IV, только что перешагнувшая пятидесятилетний рубеж. Овдовев пятью годами ранее, она не имела собственных детей, а репутация добродетельной и благочестивой дамы сделала ее очень известной в обществе.

В присутствии всех этих людей было провозглашено решение, принятое и одобренное герцогом Анжуйским: сократить срок регентства. Король, несмотря на свой юный возраст, должен быть коронован как можно скорее. Сразу после этого королевство будет управляться от его имени, все его вассалы принесут ему оммаж[6], а все доходы будут поступать только в его казну. С этого момента регент объявлял его совершеннолетним.

До коронации, которая состоялась 4 ноября, регентом оставался Людовик Анжуйский. Все королевские акты скреплялись его печатью. Со своей стороны, герцог поспешил максимально использовать свои полномочия. Действуя как недобросовестный опекун, злоупотребляющий опекой над благородным ребенком, он завладел драгоценностями Карла V. Пока герцог Бургундский возглавлял королевскую процессию по дороге в Реймс, Людовик угрозами заставил камергера Савуази открыть личную казну короля и обнаружил там 32.000 франков в слитках и драгоценностях. Герцог забрал их и галопом помчался в Реймс. Но деньги так и не вернул.

Первый акт был сыгран. Регентство продлилось два месяца, а Карл VI потерял казну, накопленную его отцом за счет непосильных налогов с подданных.

Оставалось организовать правительство королевства. Новый договор, подписанный 30 ноября 1380 года, устанавливал коллегиальную систему правления. Все решения должны были приниматься королевским Советом. Никакие назначения на должности и финансовые операции не могли быть предприняты без его санкции. Совет возглавляли четыре дяди короля, которые вместе выбирали остальных двенадцать членов. Герцог Анжуйский обладал "президентством и прерогативой в соответствии с его родовитостью", что на деле означало лишь право на первое место в Совете. Без его одобрения не могло быть решено ни одно важное дело, например, брак короля, мирный договор или союз, но, с другой стороны, он обязывался не пытаться навязывать свою волю против единодушного мнения Совета.

Такая организация вряд ли способствовала избежанию возможного столкновения противоположных устремлений. Но все решилось само собой. Иоанн Беррийский был назначен генерал-лейтенантом в Гиени и Лангедоке, а также в своих апанажах Берри, Пуату и Оверни. От Дордони до Пиренеев, от Средиземного моря до Атлантики он контролировал треть королевства. Иоанн счел себя удовлетворенным и удалился исполнять свои обязанности. В первый год правления Карла VI Филипп Смелый был поглощен фламандскими делами. Поэтому почти всеми делами королевства управлял герцог Анжуйский. Затем, когда Людовик отправился в Италию, управление государством перешло к герцогу Бургундскому, который сохранял его до двадцатилетия короля.

Что касается государственных чиновников, которые при покойном короле заведовали внутренними делами, а после его смерти должны были соблюдать его волю и следить за его казной, то принцы вскоре всех их сместили. Переведенные на другие должности, заключенные в тюрьму или вынужденные отправиться в добровольное изгнание, главные чиновники, прежде всего Бюро де Ла Ривьер, на время исчезли с политической сцены. Таким образом высшая администрация королевства умерла вместе Карлом V.

Однако в одном важнейшем вопросе его пожелания были соблюдены: Филипп Бургундский сохранил опеку над королевскими детьми и со следующего дня после похорон взялся за их воспитание. Таким образом, именно под руководством своего дяди юный Карл VI провел первые годы своего царствования и осваивал ремесло короля.

Так началось царствование, которое продлилось сорок два года, и стало одним из самых длительных в истории Франции. Торжественно начавшись в Реймсе, оно должно было закончиться катастрофой иностранного завоевания, "позорным договором в Труа", а подросток "с прекрасными и мягкими манерами" превратится в безумного старика. Неудача царствования, неудача жизни: велик соблазн объяснить одно другим, списать трудности царствования на неспособность короля и искать корень зла в детстве Карла VI, поскольку, несомненно, он не был достаточно хорошо подготовлен к роли короля.

Так считали многие. Но некоторые полагали, что, мудрый король, Карл V хорошо позаботился о воспитании своего сына. Только вот умер он слишком рано. После смерти отца подросток оказался в небрежении. Как считала Кристина Пизанская (уже во время царствования Карла VI ): "Король-отец с великой заботой и усердием кормил этого ребенка, как пищей для его персоны, так и, когда наступил возраст познания, пищей для нравов, подобающих принцу, и знакомством с письмом; и так продолжалось до двенадцатилетнего возраста, когда, к великому несчастью для ребенка и всего королевства, он умер естественной смертью".

Другие считают, что Карл не получил того воспитания, какое должен был получить король. Филипп де Мезьер, которому Карл V доверил воспитание Дофина и который руководил им до 1380 года, не был удовлетворен своей работой или, скорее, тем, как она была выполнена. Он советовал молодому Карлу VI не воспитывать своих детей так, как воспитывали его самого: "Что касается воспитания, Ваших королевских детей, то пусть на практике помнят не то, как воспитывали Вас, а то, как воспитывали детей Вашего предка Людовика Святого".

К этому историки добавили, что ребенок, "слабого ума", был слишком мало одарен, чтобы извлечь пользу из прекрасных уроков, которые ему давали.

Короче говоря, воспитание было неудовлетворительным.

Таково распространенное мнение. На самом деле оно основано в гораздо большей степени на суждениях историков о личности самого Карла VI, чем на знании действительных условий его воспитания. Если рассмотреть эти условия в свете текстов, написанных в период с юности короля и до его болезни, а также подробностей о его повседневной жизни в подростковом возрасте, которые четко прослеживаются в финансовых документах, то можно ли утверждать, что Карл был плохо подготовлен к выполнению королевских обязанностей?

Принц и клирики

Королевский ребенок — это не такой ребенок, как все остальные. В те времена это было само собой разумеющимся. Во-первых, король достигал совершеннолетия в тринадцать лет. Хотя это было принято совсем недавно. В 1374 году Карл V установил для королей Франции возраст совершеннолетия в четырнадцать лет, то есть гораздо раньше, чем положено по римскому и обычному праву. Это было подробно обосновано в ордонансе 1374 года.

Четырнадцатилетие было общепризнанным завершением подросткового возраста: "Четырнадцатый год — это год свободы действий, и в этот год многие допускаются к совершению некоторых законных действий. Дворяне же начинают приобщаться к рыцарскому ремеслу и боевым делам". Таким образом, дворянских сыновей уже в возрасте тринадцати лет начинали обучать владению оружием. Что касается королей, то они должны были брать на себя управление государством уже в этом возрасте. Это объясняется тем, что, согласно ордонанса 1374 года, король был выше общепринятого закона. А королевский сын — старше своего реального возраста. Из Библии можно узнать, что юные Иоас, Иосия, Давид и Соломон, "все эти цари были угодны Господу нашему". А из истории, что королю франков Хильдерику было всего четыре месяца, когда во главе своего народа он участвовал в великой битве. Мать взяла его на руки и понесла в бой. Присутствие короля так возбудило пыл воинов, что они одержали великую победу. Наконец, было нечто еще более впечатляющее, чем случай из истории этого древнего рода Меровингов. Это Людовик Святой, образец для монархов, ставший королем в возрасте двенадцати лет.

"Однако добрая земля должна быть хорошо вспахана, чтобы принести добрые плоды", — продолжает ордонанс. Осознавая это, короли уделяли воспитанию своих сыновей, особенно старших, столько внимания что последние, похоже, "извлекли в этом возрасте пользы больше, чем другие, менее статусные и великовозрастные". Короче говоря, цитируя Овидия, как это позже сделает Корнель, текст завершается утверждением, что "у цезарей добродетель идет впереди возраста".

Поэтому образование принца имело огромное значение. Это была тема, в которой клирики — интеллектуалы Средневековья — были неистощимы. Они посвятили этому многочисленные труды, все эти Зерцала принцев (Miroirs aux princes), древние, как сами королевства, являвшиеся настоящими инструкциями для будущих королей, в которых, по мнению клириков, вырисовывается портрет идеального государя.

Король должен был быть совершенным. Тем более совершенным, что он находится на виду у всех и не должен походить на обезьяну, о которой говорит Святой Бернард в Увещевании королям (Avis aux Roys) XIV века: "Глупый король, сидящий на троне, подобен обезьяне, сидящей на крыше, ибо чем выше он сидит, тем очевиднее его уродство и недостатки". Поэтому король должен исповедовать все христианские добродетели. От этого зависит спасение его подданных, ведь он служит для них образцом. Более того, в глазах Бога его недостатки более серьезны, чем недостатки других. И тем более он должен избегать греха.

Король должен был быть образованным. "Король без культуры — это коронованный осел", — так считали с XII века. А в XIV веке требуемые от него познания приобрели совершенно технический аспект. Король должен был досконально знать все о политике, искусстве управления государством.

Чтобы приобрести столько знаний и столько достоинств, добавляют эти ученые авторы, будущий король должен был начать свое обучение с раннего возраста. В семь лет он уже должен был получать моральные наставления и занимался физическими упражнениями, которые развивали его тело. В тринадцать лет он начинал постигать "Искусства", то есть получать общее образование. Что касается искусства политики, то его предполагалось изучать, постоянно углубляя свои познания, всю последующую жизнь.

Однако все это в теории. Но этой теории придерживалось большинство клириков, и именно через эту призму они рассматривали личность короля и судили о полученном им образовании. Если король не соответствовал их представлению об идеальном государе, если он был воспитан на других принципах, они сокрушались и предрекали беду. Так было с лучшим биографом Карла VI, Монахом из Сен-Дени (Religieux de Saint-Denis)[7]. Так было и с его наставником Филиппом де Мезьером. Первый оставил портрет короля в возрасте двадцати лет в начале своей книги, в которой рассказал о годах его личного правления. Второй в 1389 году написал для своего молодого государя, только что принявшего власть, замечательное произведение — Сон старого пилигрима (Songe du Vieil Pèlerin). Портрет короля, созданный автором этого текста, полностью совпадает с портретом Монаха из Сен-Дени. Но, по мнению клириков, он не так хорошо совпадал с образом идеального государя. Оба автора осуждают одни и те же ошибки в поведении и недостатки короля. Но не стоит заблуждаться. Они показывают нам представление этих двух духовных лиц о идеале, а не реальные недостатки молодого короля и его воспитания.

Рассмотрим эти критические замечания: как священный король, образ Божий, Карл должен был представать перед своими подданными во всем величии, в королевском одеянии — длинной мантии и плаще, которые рыцари давно перестали носить. Но он оставил мантии епископам и одевался, как модные молодые люди, в обтягивающие чулки шоссы (chausses) и короткие куртки (jaquette), выставлявшие рельеф его тела на всеобщее обозрение. Будучи образцом добродетели, король должен был быть хранителем чести всех дам королевства. Но теперь танцуя с ними, вплоть до полуночи, он подвергал их опасности искушения, он, который должен "суверенно охранять сыр от кошки". Как образованному и государственному мужу, королю подобало бы проводить дни в совещаниях со своими советниками, изучать науку политики, и, хотя хорошо, что он иногда проявляет свои таланты воина, из вежливости он не должен был преломлять более пяти-шести копий со своими высокими гостями. Вместо этого Карл с пылом и успехом сражался в рыцарских поединках и более пятидесяти раз выходил победителем. Бережливый государь, который должен был "жить на свои", то есть покрывать расходы монархии за счет доходов от своих владений, не взимая налогов, тем не менее щедро тратился, на празднества и подарки…

Во всей этой критике нет ничего, что говорило бы о том, что Карл был плохо подготовлен к ремеслу короля. Можно лишь сделать вывод, что он, по мнению клириков, не вполне соответствовал образу идеального монарха.

Так что не стоит смотреть глазами этих ученых авторов на детство и воспитание Карла VI.

Филипп де Мезьер и обучение короля

При жизни Карла V воспитанием Дофина руководил Филипп де Мезьер, но после смерти короля он удалился в монастырь целестинцев. С этого момента роль отца и воспитателя короля-подростка стал играть Филипп Смелый, герцог Бургундский. Выбор Филиппа де Мезьера в качестве наставника Дофина, наверное, стал для всех неожиданностью, поскольку тот был почти новичком при французском дворе, прибыв туда только в 1373 году. И надо отдать должное Карлу V, быстро распознавшему в нем незаурядную личность.

Филипп де Мезьер знал весь мир, точнее, весь известный мир своего времени. Он объездил его от Гибралтарского пролива, "который когда-то заставил его вспотеть от страха", до Королевства Армения, от стран Балтии до Эфиопии, где люди "черны, как уголь". Никто лучше него не знал мусульманские страны и ситуацию на Востока. Он видел все типы государств — от империи до итальянского города-коммуны, от национальной монархии до Тевтонского рыцарского ордена — и мог судить о них по знаниям почерпнутым во время выполнения дипломатических миссий.

Филипп де Мезьер повидал так много стран и народов, потому что начал путешествовать еще в раннем возрасте. Родившись в 1327 году в знатной семье из Пикардии, он восемнадцатилетним оруженосцем отправился воевать в Италию. В следующем году он принял участие в крестовом походе, организованном Гумбертом, дофином Вьеннским, на который этот незадачливый барон потратил так много денег, что по возвращении ему пришлось продать свои владения королю Франции. Во время посещения Иерусалима Филиппу исполнилось двадцать лет. На обратном пути во Францию он проехал через Кипр, Авиньон и повидал папский двор. Он сражался с англичанами в Нормандии, а затем поступил на службу к королю Кипра Пьеру де Лузиньяну. В качестве канцлера этого государя он путешествовал по Европе, призывая королей и рыцарей прийти на помощь остаткам последних христианских государств на Востоке, которым угрожала гибель от наступающих турок.

После смерти своего господина и пребывания в Венеции и Авиньоне Филипп вернулся во Францию, где Карл V быстро сделал его своим советником. Будучи доверенным лицом короля, который вел с ним долгие и дружеские беседы, Филипп выполнял дипломатические поручения. Доверив ему своего сына, Карл назначил его членом Регентского Совета, который должен был быть создан после его смерти. Но пожелания мудрого короля не были выполнены, и Регентский Совет так и не состоялся. Поэтому Филипп де Мезьер, которому к моменту прихода к власти Карла VI исполнилось пятьдесят три года, ушел в отставку. Однако из своего монастыря целестинцев он продолжал общаться с молодым королем и принимал самое активное участие в делах того времени.

Доблестный рыцарь, Филипп де Мезьер был вполне образованным человеком. В детстве он учился в школе амьенских каноников и на протяжении всей своей жизни, будучи путешественником и деловым человеком, сохранил вкус к "духовности", то есть к учебе. Выйдя в отставку, он начал писать на близкие его сердцу темы, затрагивающие актуальные политические вопросы. Одним из лучших его произведений стал Сон старого пилигрима, в котором он стремился передать молодому королю, своему ученику и другу, все богатство своих знаний и опыта. Аллегорическая форма повествования позволила Филиппу соединить географию и политологию с моралью и советами для повседневной жизни, точно соответствующими личности короля, но не всегда очень мудрыми, судя по тому, как он рекомендовал ему бороться с бессонницей: "Подумай, о том, что ты взял на себя управление королевством, о страданиях и бедности твоих подданных, о бесчестии веры неверующими, о своих собственных недостатках и повседневной небрежности..."

После выхода в отставку и все более приближаясь к концу жизни, Филипп де Мезьер был строгим, образованным, с пылкой набожностью человеком. Он был, несомненно, одной из самых ярких личностей своего времени. И именно он занимался обучением будущего короля.

Чтобы обучить юного принца "грамматике", являвшейся эквивалентом нашего современного среднего образования, Филипп де Мезьер подыскивал учителей в лучшем парижском учебном заведении — Наваррском коллеже (Collège de Navarre).

Коллеж был основан французской королевой Жанной Наваррской, графиней Шампанской, супругой Филиппа IV Красивого, и располагался в доме построенном на средства королевы — Наваррском Отеле. Его высокая репутация сохранялась на протяжении всего периода существования Старого режима[8]: здесь учились Генрих IV, Ришелье и Жак Боссюэ, а до 1977 г. в здании колледжа располагалась Политехническая школа. В Наваррском коллеже семьдесят студентов, многие из которых были выходцами из Шампани, изучали грамматику, "искусства" (общее образование, подготавливающее к специализированным занятиям) и теологию. В период правления Карла VI (за столетие до начала эпохи Возрождения) коллеж стал настолько специализироваться на преподавании литературы, что превратился в колыбель французского гуманизма. Кроме того, он был — и оставался на протяжении всего царствования — очагом политической мысли, а зачастую и инакомыслия. Именно в Наваррском коллеже, где он был стипендиатом и преподавателем, Николя Орем (Орезмский) выступал с идеями, крайне враждебными монархии, прежде чем Карл V сумел превратить этого противника в своего союзника и советника.

Магистром "всех художников коллежа" был Мишель де Крене. Он занимался, как мы бы сейчас сказали, общей литературой с 1372 года, когда стал учителем Карла VI. Будучи капелланом короля, а затем епископом Труа, он никогда не забывал о коллеже, которому в завещании оставил свои книги. Среди его учеников были Рено Фрерон, будущий личный врач короля, Жан Куртекюисс и Жан Жерсон, знаменитые богословы, и многие другие, ставшие впоследствии епископами, высшими государственными чиновниками и великими учеными. Таким образом, у Карла VI был тот же учитель, что и у интеллектуалов его поколения.

Как и другие дети, Карл VI постигал азы знаний по книгам Библии. Он обучался письму и выполнял домашние задания. В шестнадцать лет для его письменных упражнений все еще покупали пергаментные свитки. Он даже слишком часто пользовался пером, что не пришлось по вкусу его старому наставнику, который упрекал бывшего ученика в том, что он перенял от отца привычку подписывать письма собственной рукой, как будто для этого нет секретаря.

В двадцать лет король достаточно знал латынь, чтобы читать текст и следить, не теряя нити, за бесконечной речью, которую произнес один магистр Парижского Университета, по поводу кризиса в современной Церкви. Но, как и его отец, он понимал, далеко не все о чем говорилось. И когда оратор завершил речь, Карл, под недоуменные взгляды некоторых своих советников, не замедлил попросить его перевести ее на французский язык.

Поскольку молодой король так хорошо владел грамотой, он мог дополнить свое образование чтением трудов по морали и политике. Когда Карл VI пришел к самостоятельной власти и начал лично править государством, Филипп де Мезьер снабдил его соответствующими книгами. Хорошие идеи для управления государством он мог почерпнуть из Библии, особенно из исторических и поучительных Книг Царей, Судей и Маккавеев; из трудов авторов античной философии — Аристотеля, Сенеки и Боэция; и отцов "подлинной" римской истории Тита Ливия и Валерия Максима, истории евреев Иосифа Флавия, истории христианских императоров, прежде всего Карла Великого, и, наконец, истории крестовых походов. Он также должен был прочитать политические трактаты Иоанна Солсберийского и Жиля Римского, не забывая о Граде Божьем против язычников (De Civitate Dei contra paganos) философа и богослова Аврелия Августина. Все эти книги, имевшиеся в библиотеке Карла V, были, конечно, очень мудреными. А ведь королю было двадцать лет. И для того, чтобы с пользой отвлечься от серьезных вещей, король мог читать "добродетельные стихи своего слуги" Эсташа Дешана по прозвищу Морель (Мавр)[9].

Нечего и говорить, что Карлу VI все это нравилось. Зато о том, какие книги королю стоило избегать, ясно говорит совет его старого наставника: "Остерегайтесь… книг и романов, которые полны ошибочных суждений и которые (толкают)… к невозможному, безумию, тщеславию и греху, такие как книги о похождениях Ланселота и тому подобные, такие как Клятвы павлина (Vœux du paon), которую когда-то написал один известный сочинитель шансон-де-жест[10], родом из города Арраса (имеется в виду Жак де Лонгийон[11])". Тоже самое относилось и к произведениям Адама де ла Аль[12]. Итак, никаких романов, а главное — никакого смешения истории и вымысла. Из исторических книг следовало исключить те, которые "наполнены ошибками и слухами", и оставить в стороне, несмотря на доблесть главного героя, истории о короле Артуре. Но рыцарские и исторические романы, полностью отсутствовавшие в церковных библиотеках, заполняли книжные собрания принцев и баронов. Они составляли основу их культуры, сильно отличавшейся от культуры клириков. Карл VI получил образование в среде последних, он был "воспитан духовенством", но его литературные вкусы принадлежали рыцарям.

Набожность молодого Карла VI

С первого года своего правления Карл VI ежедневно посещал главную мессу. Он причащался в великие литургические праздники — Рождество, Пасху, Троицу и День Всех Святых. Каждый день он выделял шесть денье на пожертвования, несколько больше — в праздничные дни: Страстную пятницу, Рождество, Богоявление, Пасху, Воздвижение Креста Господня, Тела и Крови Христовых. Кривая графика его щедрости повторяет кривую щедрости его подданных, если верить сборам в приходах. Разница лишь в том, что король подобно библейским волхвам проявлял большую щедрость на Богоявление.

Такая религиозность не была свойственна подросткам, но если следовать Филиппу де Мезьеру, то именно этого все и ожидали от короля Франции. Для него королевская набожность должна была быть публичной, выставленной на всеобщее обозрение. Король должен был причащаться в соборах и больших церквях, при большом скоплении народа. Все должны были знать, что он постится в дни, предписанные Церковью. Символ времени, охваченного страхом греха, Филипп де Мезьер связывал осуществление власти с состоянием благодати. Посмотрите на Людовика Святого, душа которого, как всем известно во Франции, никогда не была запятнана смертным грехом, и на Этьена де Ла Гранжа, президента Парижского Парламента, который никогда не выносил вердикта без предварительной исповеди. Поэтому Карлу нужно было исповедоваться часто, гораздо чаще, чем он это делал.

Но у короля были другие представления о благочестии. В двадцать лет у него появилась особая склонность к поклонению Богородице. Возможно, под влиянием монаха-доминиканца, который был его духовником, Карл отмечал Благовещение добровольным постом. Он не пренебрегал ни одним из предписанных церковью обрядов, за исключением некоторых постов, о которых иногда забывал, хотя был "большим и сильным" и хорошо их переносил. Но он не любил показухи и хотел причащаться в тайне королевской часовни. Наконец, с момента восшествия на престол у него появилась склонность к Страстям Христовым.

В пятницу 26 октября, в тот самый день, когда Карл отправился в Реймс на коронацию, он начал особое поклонение Кресту, которое совершал каждую пятницу до конца своей жизни. Культ Креста был характерен для религиозности того времени, и сам Филипп де Мезьер в возрасте двадцати лет, будучи только что посвященным в рыцари, дал в Иерусалиме обет основать новый рыцарский орден посвященный Страстям Христовых. Именно под знаком Креста Карл, будучи еще подростком, начал свое царствование. Он мечтал о крестовых походах, которые представлял как Божье испытание.

Ремесло короля

Долг короля — принимать своих подданных и иностранных послов, выступать перед ними публично и оказывать им положенные почести. Государи XV века обучались этому с ранних лет, как пишет Фруассар о визите императора Венцеля во Францию: "Когда эти два государя встретились и впервые увидели друг друга, они оказали друг другу много чести и почтения, поскольку были хорошо обучены и воспитаны в этом умении, причем король Франции был гораздо более учтив, чем король Германии, поскольку немцы по природе своей грубы и тупоголовы".

Протокол — это королевское искусство. Только монарх мог научить ему другого монарха. Карла VI хорошо научили этому сначала его отец, а затем Филипп Смелый. При жизни Карла V визит императора Карла IV стал для принца хорошим поводом для обучения. Дофин, которому еще не было десяти лет, и его брат, которому чуть было шесть лет, присутствовали на всех церемониях и вели себя так, как того требовали их происхождение и статус. Во дворе королевской резиденции Отеля Сен-Поль они стояли на коленях, приветствуя своего отца-короля, и стали свидетелями как их старый двоюродный дед, император, поднялся с кресла, в котором его везли, и снял с себя шаперон[13], прежде чем обнять Дофина, будущего короля Франции.

Позже герцог Бургундский научил своего племянника встречать гостей с искренней милостью и никогда не позволять герольду, прибывшему принести ему послание или подарок, уходить с пустыми руками. Он также научил его принимать гостей с той щедростью, которую следовало ожидать от первого короля Запада. Щедрый и приветливый, молодой принц без труда извлек пользу из этих уроков. С детства он хорошо запоминал лица и приветствовал по имени даже самых скромных из тех людей, кто к нему обращался.

Большое место в жизни подростка занимали физические упражнения и игры. Карл играл в жё-де-пом[14] и мяч из бычьего пузыря. Высокий, крепкий и ловкий, он преуспел во всех воинских искусствах. В двенадцать лет в компании герцога Бургундского он стрелял из арбалета. Он мог управляться с кинжалом и баселардом[15]. Для него был приобретен "меч, убивающий кабана". С ранних лет у него были охотничьи собаки и птицы. В компании дяди и придворных сеньоров он наблюдал за выступлениями акробатов, фокусников и жонглеров. Он слушал пение менестрелей, рассказы сказителей и "проповеди" юродивых. На Пасху вместе с товарищами по играм, они разыгрывали сцены на тему Страстей Христовы.

Все это не очень нравилось клирикам и вызывало горькое неодобрение старого наставника Карла VI. Ладно бы он играл в шашки и шахматы на своих tabliers, то есть кипарисовых шахматных досках, ведь это королевская игра, но Карл играл и в кости! Бог запрещал играть в азартные игры и Людовик Святой даже издал по этому поводу специальный ордонанс. Однако именно герцог Бургундский неоднократно выделял своему юному племяннику деньги на азартные игры. Именно он участвовал вместе с королем во всех придворных увеселениях и побуждал его щедро одаривать менестрелей и жонглеров. Король должен был проявлять себя не только в тишине храмов на литургии. Придворная жизнь с ее пышностью и удовольствиями также в значительной степени способствовала росту влияния и престижа монархии.

Воинственный нрав короля и его пристрастие к охоте способствовали укреплению связей между ним и его подданными. Принцы и бароны дарили ему лошадей и редких животных. Граф Фландрии прислал ему двух маленьких обезьянок, морских курочек, ломбардских каплунов, греческих петухов и меринов. К удовольствиям и играм короля допускались самые скромные из его подданных. Они приносили ему птиц, ястребов, свиристелей и златоглазок. Однажды в мае "рабочие по кухне" пришли подарить ему двадцать две маленькие совы. Умельцы сделали ему тисовый лук, деревянную пушку и "маленькую машинку" для стрельбы. Некоторые дарили ему первые плоды своих садов: свежий горох и фасоль, виноград и бутоны роз. К этому королю-ребенку приводили детей: четырехлетнего мальчика, который для него пел и другого, который уже ловко умел стрелять из арбалета. Карл вместе с другими детьми играл во дворе своего дворца и посылал за сыном бедняка, чтобы сыграть с ним партию в кегли. Любого, кто приходил к королю "для своих забав и развлечений", ждал теплый прием и награда.

Отнюдь не отстраненный от мира, как хотелось бы Филиппу де Мезьеру, подросток общался со всеми и любопытствовал обо всем.

Он наблюдал за тем, как жнецы косят траву на лугах вокруг замка Компьень, где, возможно, гордясь своей силой, тринадцатилетний подросток, пожимал руку каменщикам. Он посещал плотников, работавших на строительстве Бастилии в предместье Сент-Антуан и стеклодувов в лесу Шеврёз, чтобы посмотреть, как они делают стекло. Такие занятия были не просто развлечением, а одним из аспектов ремесла короля.

Будучи королем всех французов, а не только принцев и духовенства, Карл должен был допускать к себе всех своих подданных и даже посещать их во время работы.

Король рыцарей

Так Карл учился быть королем. Так он стал искусным и сильным воином, учтивым государем своего роскошного двора, рыцарем, преданным Кресту. Ни герцог Бургундский, руководивший его отрочеством, ни его подданные не были разочарованы. Так откуда взялась критика Кристины Пизанской и Монаха из Сен-Дени, почему появился Сон старого пилигрима? Да потому, что существовало два образа идеального короля: образ созданный клириками, подробно описанный в умных книгах и воплощенный Карлом V, королем юристов и интеллектуалов, и образ созданный рыцарями, которым и руководствовался молодой Карл VI. Этот король был красивый и доблестный, щедрый и верный. Он напоминал героев рыцарских романов.

Именно королю-рыцарю отдал свое предпочтение народ. Об этом свидетельствуют прозвища, которые они давали при жизни королям и герцогам: Филипп Красивый и Филипп Смелый, Иоанн Добрый, то есть Храбрый, и Иоанн Бесстрашный.

Карл V, всегда чувствительный к общественному мнению, прекрасно это понимал. Он поощрял рыцарский нрав своего сына и использовал его для завоевания верности своих подданных. Ребенок любил дорогое оружие. Однажды, после того как отец провел его по сокровищнице и показал "красивые, легкие и удобные доспехи", Дофина спросили, что он предпочитает, и он ответил, что "доспехи ему нравится больше, чем драгоценности", и, поскольку ему было разрешено взять то, что он хочет, он выбрал "красивый легкий меч", который увидел "в углу". Довольный таким ответом и выбором, Карл V вознаградил сына, заказав по его размеру "красивые доспехи", которая хранились на прикроватной тумбочке в спальне ребенка. Затем король хотел показать всем при дворе, что его наследник обещает стать идеальным государем, достойным их преданности. На большом званом обеде он позвал ребенка к столу и показал ему богато украшенную корону и рыцарский шлем, который тогда называли бацинетом. Затем он спросил сына, что тот предпочитает: быть коронованным королем с короной на голове или иметь шлем и быть подверженным опасностям и удачам войны. Дофин просто ответил, что предпочитает бацинет короне, "из чего все присутствующие поняли, что он будет доблестным рыцарем". Карл V сразу же заставил всех присутствующих, принцев своей семьи и других баронов, пообещать верно служить его сыну после своей смерти.

Таковы были идеалы молодого Карла VI, когда он вступил на престол. О том, каким королем он хотел стать, говорит его выбор личного герба — атрибут, наполненный для рыцаря особым смыслом. Однажды во время охоты в Компьенском лесу к нему в лагерь забрел олень. Это произошло 17 сентября 1381 года. Увидев в этом необычном происшествии, достойном рыцарского романа, ознаменование первой годовщины его восшествия на престол, Карл приказал заклеймить животное флер-де-лис и отпустил на свободу. С этого дня он принял крылатого оленя в качестве своей личной эмблемы, и приказ изобразить его на своем гербе.

Идеальный король-рыцарь, Карл VI в совершенстве усвоил королевское ремесло и, несмотря на то, что говорили клирики, был ему хорошо обучен. Благодаря полученным урокам и рано приобретенным навыкам он сохранил, несмотря на болезнь, многие качества, необходимые для ремесла короля, и прежде всего легкость, с которой он принимал людей, выслушивал и говорил с ними. Король рыцарей, он мог бы стать Карлом Смелым. Но его благодушие и страдания сделали его "Карлом Возлюбленным".

Проблемы детства

Неудачи правления Карла VI не связаны с полученным им воспитанием, но может быть, проблемы его личности кроются в его детстве? Не может быть и речи о том, чтобы подвергнуть Карла VI ретроспективному психоанализу посредством хроник и финансовых документов. Тщетность и даже нелепость такой затеи очевидны. Однако мы не можем не учитывать всего того, что условия его раннего детства позволяют предположить определенные трудности в будущем.

Карл, первый сын Карла V и королевы Жанны, родился после длительного периода охлаждения между родителями. В ноябре 1360 года умерли две их дочери, и в течение следующих пяти лет детей не рождалось. Наконец, в июне 1366 года родилась дочь, но в конце года она умерла. В этот период произошли два события, которые, возможно, свидетельствуют о некоторых личных проблемах Карла V. Во-первых, Луи д'Аркур, виконт де Шательро, был "возмущен королем Франции из-за подозрений, которые тот питал к нему и королеве". Позднее король признал, что это было "безумное подозрение", но разве стал бы он навлекать на королеву Франции ужасное подозрение в супружеской измене, если бы их отношения были такими, какими они должны были быть?

Похоже, что около 1367 года Карл V подумывал о разводе с женой. Это, несомненно, послужило причиной слухов о том, что король хочет стать монахом. Согласно другим слухам, король и королева были примирены Папой Урбаном V. Папа не удовлетворил просьбы короля о раздельном проживании, но призвал его возобновить совместную жизнь с женой и дал ему надежду на рождение сына и даже заранее объявил точную дату этого события. Говорили, что Карл V был благодарен и сказал, что рождением сына он обязан молитвам Папы, а народ называл новорожденного "ребенком Папы Урбана". Несомненно, что Папа узнав о рождении Карла 3 декабря 1368 года испытал необыкновенную радость. Он прервал свой ужин, приказа звонить в колокола церквей Авиньона и собрал кардиналов для пения Te Deum, а затем, в честь этого события, во время рождественской мессы приказал исполнить григоринский хорал Puer natus est nobis.

При королевском дворе царила великая радость. Королева отправила по городам послание, чтобы лично сообщить всем радостную новость. В этом проявился талант Карла V как замечательного пропагандиста. Примечательно, что письма были подписаны секретарем короля Шандивером, чья юная родственница Одетта де Шандивер через сорок лет сыграет роль "маленькой королевы" при больном короле. Филипп Бургундский, обрадованный тем, что его брат Людовик Анжуйский перестал быть наследником престола, продемонстрировал свой восторг, подарив серебряный с позолотой кубок с крупной суммой в 400 франков оруженосцу, которому посчастливилось ночью прибыть в Лувр и сообщить герцогу эту новость. Что касается короля, то он, поддавшись существовавшему тогда поветрию, приказал составить гороскоп своего сына. Мы знаем, что в три часа сорок восемь минут раннего утра 3 декабря "Луна или знак Девы находилась во втором аспекте указанного знака, и Луна имела XXIII дней". Англичане, внимательно следившие за ситуацией во Франции, также приготовили для этого потенциального врага рождественский сюрприз.

Не обошлось и без народных гуляний. 6 декабря, в день Святого Николая, Дофин был крещен в церкви Сен-Поль кардиналом Жаном де Дорманом, а у купели его держали два рыцаря — Шарль де Монморанси и Шарль де Три. Затем последовала раздача милостыни в размере восьми парижских денье. Толпа собравшаяся у церкви была настолько велика, что несколько женщин задохнулись или были задавлены насмерть.

Примирившиеся, Карл V и Жанна произвели на свет после Дофина еще четырех детей: Марию в 1371 году, Людовика в 1372 году, Изабеллу в 1373 году и, наконец, Екатерину. При последних родах, в феврале 1378 года, королева умерла в возрасте сорока лет. Автор Больших французских хроник (Grandes Chroniques de France), официальной истории царствования, вероятно, желая положить конец слухам о размолвках в королевской чете, отметил, что "король долгое время был сильно печален… потому что они любили друг друга так сильно, как могут любить друг друга верные супруги".

Нам ничего не известно о взаимоотношениях Карла VI и его матери. Но следует отметить, что в 1373 году, в возрасте тридцати пяти лет, она перенесла психическое расстройство. Карлу было пять лет когда: "Королева Франции в результате отравления заболела расстройством рассудка, так что потеряла здравый смысл и память. Король, который очень любил ее, совершил тогда много паломничеств к святым местам, и, благодаря Господу, к ней вернулось доброе здравии и ум". Когда королева умерла, Дофину было десять лет.

Карл V был внимательным и, насколько можно судить по источникам, ласковым отцом. Для пользы монархии он часто заставлял наследника появляться на публике. Ребенок был рядом с отцом на праздниках и церемониях, а также во время многих менее торжественных мероприятий. Кроме того, король часто держал сына рядом с собой и, по-видимому, проявлял к нему большую снисходительность.

Юному принцу пришлось испытать на себе строгость только одного человека — Жана де Ла Гранжа, кардинала Амьенского. Этот факт, должно быть, сильно поразил современников, поскольку дошел до нас из двух разных источников. Высокочтимый советник Карла V и епископ Амьенский, Жан де Ла Гранж, теперь уже кардинал, жил при папском дворе в Авиньоне, откуда часто приезжал в Париж для встречи с королем. Во время одного из таких визитов Дофин, которому тогда было десять лет, находился рядом со своим отцом. При виде прелата принц стал, кричать отцу: "Прогони этого демона! Бегите от этого демона!" Оказалось, что некоторые люди при дворе внушили принцу, что у кардинала есть "личный демон, который сообщает ему все о прошлом и будущем". Возмущенный и недовольный, Жан де Ла Гранж попросил короля, чтобы Дофин, рассказал откуда он это взял: «Монсеньор Дофин ответил: "Все так говорят" и "Пусть Бог убережет короля от него!" Больше он ничего не хотел говорить и был строго отчитан». Не привыкший к тому что его ругают, Карл сохранил стойкую неприязнь к кардиналу Амьенскому. Несомненно, у него были и другие причины для недовольства, если верить Жувенелю дез Юрсену, который в своей Истории Карла VI (Histoire de Charles VI) пересказывает воспоминания своего отца Жана Жувенеля, близкого друга короля этого периода. Кардинал, по его словам, "при жизни его отца был очень груб с королем в различных отношениях". Став королем, Карл решил отомстить обидчику, когда Жан де Ла Гранж находился в Париже. Он позвал камергера, который был его другом, и сказал ему: "Савуази, настало время отомстить этому священнику!". Кардинал об этом узнал и немедленно сев на коня и отправился в укромное место, "а оттуда, как только смог, в Авиньон", прихватив с собой "большую сумму денег".

Историки расценили этот случай как тревожный знак для психического здоровья ребенка. Но не стоит заблуждаться. На самом деле, как показывает финал, эта история имеет скорее политическое, чем психологическое значение. Жан де Ла Гранж, безусловно, был верным слугой государства, очень любил Карла V и был уважаемым советником Папы. Но многие и в Париже, и в Авиньоне его ненавидели. В родном городе Папы один итальянский купец не скрывал своей радости, когда однажды кардинал заболел. Купец горячо желал его смерти, потому что тогда его долги были бы списаны, и горько сожалел о выздоровлении этого несокрушимого прелата. В Париже его имя тесно связывали с налогами: "Главным, как говорят, кто посоветовал их ввести, был кардинал Амьенский, которого народ очень ненавидел и которого считал управителем королевских финансов". И если Жувенель дез Юрсен со злорадством пересказывает эту историю, то вовсе не для того, чтобы опорочить молодого короля, приписав ему детский каприз, а, наоборот, чтобы с удовлетворением показать, что он разделяет чувства своего народа.

Кристина Пизанская описала одну важную черту из детства короля. В раннем возрасте она приехала из Италии ко французскому двору, куда ее отец, Томмазо да Пидзано, врач и "астролог", был призван Карлом V, и всю свою жизнь провела в окружении короля и его семьи. Написанный ею в начале XV века панегирик Карлу V не является простым славословием королю. Проникнутый духом определенной парижской интеллектуальной среды того времени, он также является результатом тонких наблюдений этой почтенной дамы, которая была очень строга в вопросах морали. Восхваляя "добродетель целомудрия" в лице Карла V, Кристина Пизанская повествует, что король внимательно следил за воспитанием своего сына и был очень недоволен тем, что ребенок слишком рано получает много негативной информации: "Он запретил читать или приносить ко двору королевы или ее детей бесчестные книги, и чтобы (никто) не дерзал говорить его сыну Дофину о похотливых делах. Однажды королю донесли, что один молодой и красивый рыцарь его двора наставлял Дофина в любовных утехах и распутстве. Король по этой причине прогнал его и запретил являться ко двору ему, а также его жене и детям".

Мы не можем узнать больше об отношениях будущего короля со своими родителями и о том, какое влияние они могли оказать на формирование его личности. Зато мы многое знаем о его брате Людовике, сначала графе Валуа, а затем герцоге Орлеанском.

Людовик был единственным братом короля, у которого к 1380 году осталась только одна сестра — Екатерина, остальные пять дочерей Карла V и Жанны Бурбонской к тому времени уже умерли. После смерти отца двухлетняя Екатерина воспитывалась у своей бабушки, "великой мадам де Бурбон", которой дяди короля доверили ее вместе с пенсией в 200 ливров в месяц. Екатерина умерла, когда ей было всего десять лет. Восьмилетний Людовик оставался с королем.

Таким образом, оба мальчика воспитывались вместе. Все мероприятия, проводившиеся в то время, касались не только нового короля, но и его брата. Оба жили в тесной близости и получили одинаковое образование. Мельчайшие детали свидетельствуют о полной идентичности повседневной жизни братьев. На Сретение одна свеча ставилась королю, а другая — "монсеньору де Валуа". Для короля и его брата покупались гребни, ножи и музыкальные инструменты. В 1387 году восемнадцатилетний Карл и пятнадцатилетний Людовик носили одинаковую одежду. Все покупки шерстяной, золотой или шелковой ткани делались "для короля и монсеньора Валуа". Из одного и того же отреза алого брюссельского или коричнево-зеленого руанского сукна шили два платья или два "теплых плаща для верховой езды". Их плащи и куртки украшались одинаковыми узорами на левом рукаве: веточками дрока или словом Espérance, вышитым золотой нитью на зеленом бархате. Разница лишь в том, что однажды на Пасху король получил длинную мантию с опушкой из горностая, которую он носил в общем без удовольствия.

Общее воспитание и детство объединяли двух людей, чьи судьбы были так непохожи. Карл стал королем. Что касается Людовика, то он был одновременно и всем и ничем. Будучи наследником престола, он мог стать королем, если его брат умрет, не оставив сына-наследника. В противном случае он стал бы первым советником брата, принимал бы активное участие в государственных делах, как это всегда делали три брата Карла V. Но его дяди были принцами королевства, с обширными апанажами и большими доходами, в то время как ему от отца досталось лишь небольшое графство Валуа. Если бы у него когда-нибудь и появилось свое княжество — ведь в 1392 году он стал герцогом Орлеанским, — то он получил бы его только благодаря щедрости своего брата. Таким образом, Людовик полностью зависел от Карла. С другой стороны, если бы он стал могущественным принцем, преданным интересам короля, то монархия была бы укреплена. Взаимопонимания между королем и его младшим братом могло в будущем стать значительным элементом успешной государственной политики. Братья Карла V прекрасно это понимали и хотели заставить Карла и Людовика жить как братья, а не как короля и его подданного.

Но эта общая юность могла породить не привязанность, а соперничество, когда разница в статусе сопровождалась резким контрастом характеров. Карл был высоким и сильным, Людовик — низкорослым. Об этом говорят не хронисты, а портные. Если для пошива королевской мантии требовалось тысяча меховых шкурок тонкой выделки, то для его брата достаточно семисот пятидесяти. Если Карл хотел быть королем рыцарей, то Людовик обещал стать принцем чиновников, если не принцем юристов. Его интеллектуальные таланты проявились с ранних лет. Из обучения он вынес прежде всего искусство диалектики. Память и умение вести дискуссию помогали ему отстаивать свою точку зрения на заседаниях королевского Совета. Его вкус к культуре восхищал Кристину Пизанскую, которая видела в этом принце, "мудром в юности", черты Карла V. Как и его отец, он считал, что астрология занимает достойное место в политической науке, и, что по расположению планет можно предсказывать будущее, а также изменения в политической ситуации. От этого было совсем недалеко до желания влиять на все это таинственными и запрещенными средствами, что молодой принц быстро и сделал. В возрасте восемнадцати лет Людовик впервые прибегнул к магии и заклинаниям. При дворе такое поведение брата короля могло вызывать только беспокойство.

В воспитании Карла VI нельзя обнаружить никакой другой явной или тайной угрозы. Хорошо подготовленный к своему ремеслу короля, молодой государь готовился к тому, чтобы по достижении совершеннолетия унаследовать дело своего отца — тяжелое наследство, которое, как сказал Карл V на смертном одре, было "скорее бременем, чем славой".

Когда Карл VI стал королем, его королевство уже давно называлось Францией.

Вначале были франки — германский народ, пришедший с берегов Рейна на берега Сены. И был там Хлодвиг, Chlodovecchus или Ludovicus, иначе говоря, Людовик, но по традиции его называют Хлодвигом. Хлодвиг, король франков, завоевал всю Галлию и основал королевство. Его преемники, Меровинги, а после них Каролинги, продолжали носить титул короля франков. То же самое делали и Капетинги. Карл VI также называл себя rex Francorum. Легенда, тем временем, приукрасила происхождение франков и наделила их более престижными предками, чем безвестные варварские племена, вышедшие из германских лесов: франки произошли от Франсиона, сына Гектора, героя Илиады, который после победы над греками бежал из горящей Трои и основал Сикамбрию, народ которой позже обосновался на берегах Сены и переименовал Лютецию в Париж в честь прославленного троянца. Таковы троянские корни франков. Это знает каждый, кто хоть немного знаком с историей Средних веков.

И никто в XIV веке не знал, что королевство называется Францией. Все королевство, а не только та небольшая равнина к северу от Парижа, между Валуа и Вексеном, где находилось могущественное королевское аббатство Сен-Дени, центр капетингской культуры и пропаганды, монахи которого писали официальную историю королей. Именно в учебнике истории, в начале XIII века, впервые для обозначения всего королевства было использовано слово "Франция". В это же время Филипп II Август стал первым королем, назвавшим себя rex Francie — король Франции. В течение XIII века этот титул завоевывал все большую популярность и в конце концов был приняты всеми. К XV веку уже было принято, чтобы король носил титул rex Francorum на латыни и roi de France на французском языке.

Название королевства, возможно, произошло от Меровингов, но его границы были установлены Каролингами. Во времена Карла VI границы королевства на востоке все еще проходили приблизительно по четырем рекам: Шельде, Мёзу (Маасу), Соне и Роне, и Пиренейским горам на юге. Это были границы установленные по Верденскому договору, по которому, в 843 году, три сына императора Людовика Благочестивого разделили наследство своего деда, Карла Великого. Людовику Немецкому достались земли к востоку от Рейна, известные как Восточная Франкия; Лотарю, старшему из сыновей императора, отошла длинная полоса земель, протянувшаяся с севера на юг, от Фрисландии до Прованса и Италии, позже ставшая известная как Лотарингия; и наконец Карлу Лысому — Западная Франкия, ограниченная на востоке четырьмя реками. Это королевство должно было стать Францией. Таким образом, была создана территориально-политическая область. На протяжении веков она становилась все более реальной и подвергалась самым глубоким изменениям.

С течением веков все более устойчивой становилась и окаймлявшая ее граница. Но это подвергалось сомнению. Многие историки считают, что люди Средневековья имели лишь очень размытое представление о территориальных округах и их границах. Конечно, во времена Карла VI граница не была непроходимой для путешественника без паспорта или для незадекларированных товаров. Она еще не стала полицейским или таможенным барьером. Однако уже более века назад она приобрела свой основной смысл, а именно, жесткое утверждение суверенитета короля Франции. Возможность, позволившая королевскому суверенитету обрести пространственные очертания, была реализована Людовиком IX Святым. Под конец своего царствования этот король постановил, что любой подданный королевства может обратиться в королевский суд. Отныне Парижский Парламент, высшая инстанция королевской юстиции, стал апелляционным судом для всего королевства. Границы королевства сливались с юрисдикцией Парламента. Граница стала чертой, на которой заканчивается судебная власть короля. И, таким образом, пределом государства.

С такими границами Франция того времени не была Францией сегодняшнего дня. В состав королевства входило графство Фландрия, герцогство Бургундия, но не пфальцграфство Бургундия, которое было частью Империи, как и Дофине и епископства Валанс и Ди. В 1349 году Дофине было приобретено королем Франции для своего старшего сына, но не включено в состав королевства. Карл V, король Франции, был очень рад, когда в 1378 году его дядя, император, приехал к нему в Париж и согласился дать юному Карлу, "Дофину Вьеннуа", будущему Карлу VI, титул имперского наместника Дофине с передачей всего имперского суверенитета, в котором он ему долгое время отказывал. Прованс также не входил в состав королевства, хотя короли из династии Валуа жаждали этой прекрасной земли и омывающего ее моря. Рона продолжала течь между двумя чужими друг другу берегами, "со стороны империи" и "со стороны королевства", как еще говорили лодочники Арля во времена Фредерика Мистраля. На юге граница по Пиренеям была не такая, как сегодня. Графство Руссильон, как и королевство Наварра в состав Франции не входили. А в маленьком виконтстве Беарн местный сеньор и его народ уже не первое столетие отстаивали право своей стране на полный суверенитет.

Хотя граница жестко обозначила пределы государства, она не ограничивала горизонты короля Франции конца XIV века. Сможет ли она препятствовать устремлению его амбиций к Рейну, Альпам и морю?

Домен, апанажи, фьефы

Вся территория, ограниченная границей, была французской. Все ее жители были подданными короля. Бретонцы, которые были очень независимы в своем герцогстве, и бургундцы, чей герцог был очень влиятельным, были так же независимы, как шампанцы и нормандцы, у которых в 1380 году не было другого государя, кроме юного Карла VI. В то время не все земли королевства имели одинаковый статус. Некоторые из них входили в королевский домен, другие — в крупные сеньории, апанажи или фьефы.

Королевский домен — это земля короля, источник его обычных доходов, территория, где он осуществлял свою власть непосредственно, без какого-либо посредничества в отношениях между ним и его подданными. Доменом управляли назначенные королем чиновники, которые следили за его имуществом и деньгами, распространяли его ордонансы и — это была их главная обязанность — от его имени отправляли правосудие. В зависимости от региона они назывались бальи (baillis) или сенешали (sénéchaux), отсюда и названия бальяж (bailliages) и сенешальство (sénéchaussées), которыми обозначались административные округа домена. Разумеется, королевские бальи и сенешали существовали только в домене.

Небольшая полоска земли, простиравшаяся к северу и югу от Парижа в момент воцарения Гуго Капета, впоследствии значительно расширилась. Капетинги не имели возможности управлять столь обширными и отдаленными землями непосредственно из Парижа. Они были слишком бедны деньгами и, главное, людьми, достаточно привязанными к ним, чтобы за жалованье преданно осуществлять власть от их имени, находясь вдали от них. Зато они были богаты сыновьями, естественными помощники монархии, которые могли добросовестно управлять землями, оторванными от домена, даже если они делали это от своего имени. Давая им доход и графский или герцогский титул, эти земли обеспечивали им достойное место в королевстве. Этим объясняется появление апанажей: короли выделяли из своего увеличившегося домена сеньории и передавали их во владение своим сыновьям. Если апанажи уменьшали домен, то покупки, наследство, а иногда и конфискации его увеличивали. С течением времени размеры королевского домена менялись.

Какова же была ситуация в 1380 году? В центре королевского домена находились Иль-де-Франс, Нормандия и Шампань. Их города, тучные земли, Сена с ее баржами, Париж — все это делало эти три провинции основой королевской власти. Королевская Бургундия, земли Санса, Осера, и Орлеанская область простирали домен на юг, и были менее важными, несмотря на производившиеся там вино и пшеницу, а также несмотря на активное судоходство по рекам Йонна и Луара. На севере первую группу земель домена завершали Пикардия, через которую проходил путь во Фландрию, Понтье, на берегу моря, и город Турне, анклав в графстве Фландрия. Расположенная на краю королевства, граничащая с Империей и окруженная крупными владениями — Савойей со стороны Империи, Бургундией и Форе со стороны королевства, — Маконне-Лионне также находилась в составе королевского домена. К западу и югу от Центрального массива располагались земли домена, недавно отвоеванные у короля Англии: Лимузен, Ангумуа и Сентонж, Ажене, Керси и Руэрг, Жеводан и Веле. Бигорр, также был землей короля, изолированной у подножия Пиренеев. Наконец, три сенешальства Лангедока — Тулуза, Каркассон и Бокер — управлялись королевскими принцами, герцогом Анжуйским, а затем герцогом Беррийским, не переставая быть частью королевского домена. Король никогда не покидал берегов Средиземного моря.

За пределами домена земля и люди, будучи подданными короля, также являлись подданными какого-либо принца, герцога или графа. Как подданные короля, все они могли добиваться его правосудия. И если им нужно было склонить закон в свою пользу, они должны были обратиться с просьбой именно к королю, ибо нет милости, кроме королевской. Только от короля виновный мог получить письменное помилование, только король мог изменить социальный статус человека — анноблировать (облагородить) простолюдина, или узаконить бастарда. Все нотариальные акты, составляемые во Франции, датировались годом царствования короля. На всей территории королевства имели хождение королевские деньги в виде монет. Королевские ордонансы имели силу закона на всей территории Франции. Но кроме этого, за пределами домена все государственные дела находились в ведении принцев. У них тоже были свои бальи и сенешали, которые управляли их землями и вершили правосудие от их имени.

Начиная с XIII века развитие общества под влиянием товарно-денежной экономики привело к тому, что все больше полномочий и ресурсов оказалось в руках принцев. Обремененные дорогостоящим содержанием личной дружины, принцы передавали свои крепости и замки в руки рыцарей, которые были рады охранять их от их имени, но за их счет. Эти рыцари добивались должностей на службе принца и осуществляли государственную власть от его имени, но за определенное жалованье. В результате граф или герцог оказывался окружен верными людьми и сторонниками, готовыми служить ему при дворе или в его владениях. Вместе с этими людьми в его руки переходила и власть над землями. Охрана ярмарок и рынков, защита городов и контроль над путями сообщения создавали для принцев прочную территориальную базу.

Принцам нужна была хорошая административная система, и в XIV веке они создали ее по образцу королевской: Канцелярия, суд, Счетная палата — ничего лишнего. В 1317 году в небольшом графстве Форе была своя Счетная палата! Главный город графства превратился в настоящую столицу, где граф вершил суд и построил в качестве своей резиденции настоящий дворец. Города Ортез (Беарн) и Мулен (Овернь) стали столицами так же, как Анже (Анжу) и Дижон (Бургундия). А Большой зал Дворца правосудия в Пуатье до сих пор свидетельствует о величии двора принца. Для укрепления уз, связывавших их с дворянством, принцы создавали рыцарские ордена и укрепляли верность с помощью союзных договоров, одним из пунктов которых была ежегодная выплата хорошего аннуитета (ренты).

Не собирались ли такие сеньории, которые в XV веке уже были территориальными княжествами, стать настоящими государствами? Для этого в конце XIV века им еще не хватало одного важнейшего средства управления — налогообложения. Только король обладал этим новым ресурсом, который заключался в том, что он мог требовать деньги у своих подданных, когда ему это было нужно. Управление государственными делами без этого источника доходов становилось настоящим испытанием. Без помощи короля принцам постоянно не хватало денег. Но король не отказывает им в доле средств, собираемых с подданных, поскольку они были его помощниками. Как вассалы короля, принцы приносили ему оммаж и обязывались помогать словом и делом, а как ближайшие родственники, они являлись его советниками. В этом качестве они занимали при дворе высокие посты. Принцы были губернаторами, послами, великими офицерами короны и членами Большого Совета. Чтобы служить королю, у каждого из них была в Париже своя резиденция. В день коронации Карла VI пэры Франции надели корону на голову молодого короля — символический жест, определяющий каждому его место в королевстве. Принцы поддерживали монархию, без которой сами не могли обойтись.

Среди территориальных княжеств особая судьба была у апанажей. Владевшие ими принцы, были близкими родственниками короля, тесно связанными с короной, а их земли, выделенные из домена, были менее подвластны королевской власти. Кроме того, было принято, что при отсутствии наследника мужского пола апанаж возвращался в королевский домен. После поражения при Пуатье король Иоанн II, стремясь укрепить права короны, оформил этот обычай в виде закона. В документе, которым в 1360 году он учредил апанажи своих сыновей Иоанна и Филиппа, пункт о возврате владений был выражен четко. Его мудрый сын, Карл V, учредил на территориях новых апанажей специальных бальи, которые должны были следить там за соблюдением королевских прав. Таким образом, подданным не нужно было далеко ехать, чтобы найти представителя короля. Бальи Сепуа-Монтаржи следил за Орлеанским герцогством, бальи Сен-Женгу — за Бургундским герцогством, а бальи Сен-Пьер-ле-Мутье, сразу за двумя герцогствами — Беррийским и Бурбонским. Всеми этими мерами король хотел не столько принизить владельцев апанажей, сколько привязать их к себе. В то же время все земли, пожалованные сыновьям короля, были преобразованы в герцогства-пэрства в надежде на то, что их обладатели обретут не только больше почета в королевстве, но и больше обязанностей.

К 1380 году в королевстве было больше апанажей, чем фьефов. Самыми крупными сеньорами королевства были так называемые лилейные принцы, потомки короля Людовика IX Святого. Главными среди них были три брата Карла V. Людовик, герцог Анжуйский, пожизненно владел Анжу и Мэном, а также Туренью; Иоанн, герцог Беррийский, владел Берри, Пуату и Овернью. Самый младший из братьев, Филипп, кроме герцогства Бургундского, вскоре через свою жену Маргариту станет обладателем графств Фландрия, Артуа, Ретель и Невер и, за пределами королевства, пфальцграфства Бургундия (Франш-Конте). Прямой потомок Людовика Святого по мужской линии, герцог Бурбонский Людовик II, владел в качестве апанажа графством Клермон-ан-Бовези, а вот сеньория Бурбоне, возведенная в ранг герцогства-пэрства Филиппом VI Валуа после его воцарения в 1328 году, была фьефом, перешедшим к родственникам короля в результате брака Беатрисы Бурбонской с Робертом, графом Клермонским, шестым сыном Людовика Святого. Другой принц из дома Бурбонов, Жан, двоюродный брат герцога Людовика, владел в качестве апанажа графством Ла Марш, а через свою жену также графством Кастр в Альбижуа и графством Вандом. Этот Жан был предком короля Генриха IV. Другой владетель апанажа, Пьер II, граф Алансонский, также владел и графством Перш. Людовик д'Эврё, потомок короля Филиппа III Смелого, в качестве апанажа владел графством Этамп.

К моменту воцарения Карла VI самыми крупными фьефами королевства были герцогство Бретань и графство Фландрия, наследница которого была замужем за Филиппом Бургундским. Остальные фьефы, такие как сеньория Куси и графство Блуа были более скромными по размеру. Герцог Барский, чьи земли находились на границе королевства, по своей матери Марии, сестре Карла V, приходился королю Карлу VI троюродным братом. На западе центральной части королевства виконтство Лимож принадлежало Жанне де Пентьевр, вдове Карла де Блуа, неудачливого претендента на герцогство Бретань, потерпевшего поражение и погибшего в битве при Оре в 1364 году, а графство Перигор также было фьефом. На юго-востоке располагались сеньория Боже и графство Форе. В Гаскони и Пиренеях несколько фьефов выделялись не столько своими размерами, сколько духом независимости, который двигал их сеньорами и жителями: это графство Фуа и графство Арманьяк, находившиеся в постоянной войне друг с другом, графство Комменж и сеньория Альбре.

Такова была административно-территориальная структура королевства. Она была двуедина и держалась на хрупком равновесии между королем и принцами. Однако будучи сторонниками короны и главами своих владений, принцы могли оказаться перед выбором не совпадающих друг с другом интересов. А население, будучи одновременно подданными принца и короля, могло оказаться перед трудным выбором — кому сохранять верность?

Государство и пространство

Историки прошлого, проникнутые духом якобинства, относились к апанажам и фьефам с опаской. Они видели в них для Франции не более чем источник бед. Мудрый государь, по их мнению, должен был поставить своей главной политической задачей низложение крупных феодалов и присоединение их земель к домену. Его идеалом должно было стать управление всем французским народом из Парижа по единому закону и, разумеется, твердой рукой. Остается выяснить, не лучше ли французам XIV века подходили более узкие рамки, и лучше те, в которых формировалась их реальная солидарность, где сохранялись их свободы и обычаи. Разве в апанажах у них не было политического пространства, соответствующего их кругозору?

"Королевство велико: двадцать два дня пути в длину, от Л'Эклюз во Фландрии до Сен-Жан-Пье-де-Пор на границе с Наваррой, и шестнадцать дней пути в ширину, от Пуэнт-Сен-Матье в Бретани до города Лион на реке Рона", — писал в середине XV века Жиль ле Бувье в своем Описании местностей (Description des Pays). Мог ли сам король представить себе такое необъятное пространство? Конечно, он постоянно переезжал из одного замка в другой, посещал свои города и принцев. Король постоянно находится в пути. Но мог ли он получить представление о географии королевства из своих путешествий, если учесть, что не было ни книги с подробным описанием Франции (первая датируется XV веком), ни карт, достойных этого названия?

Существует мнение, что в Средние века король и его чиновники не могли представить себе пространство, которым управляли. Король знал только то, что мог увидеть свои земли с высоты своего коня, по обе стороны от главных дорог. Что касается советников, то, хотя они прекрасно знали, что принадлежит королю, а что нет, в их представлении все это представляло собой перечень прав, а не географические понятия. Так можно было подумать, если прочитать, составленный в 1328 году, знаменитый трактат Перечень приходов и домохозяйств (Etat des paroisses et des feux). В этом первом французском статистическом документе перечисляются различные территориальные единицы королевства с указанием количества их приходов и домохозяйств, без малейшего учета их географического расположения. Авторы перескакивают из Парижа в Овернь, из Тура в Вермандуа. Финансовые эксперты полностью проигнорировали географию, поскольку для них это не имело никакого значения. Главное, что они умели считать, и делали это хорошо, что было немаловажным в то время, когда в ходу были только римские цифры!

С другой стороны, было бы серьезной проблемой, если бы судьи не имели точного представления о размерах королевства, ведь именно юрисдикция королевских судов его и определяла. Но они точно знали, какие территории входят в состав королевства и где они располагаются. Мы знаем это благодаря Реестра Парламента. Каждое лето, по окончании последнего слушания в году, первый президент Парламента оглашал в Большом зале дворца своеобразный график, представлявший собой список бальяжей и сенешальств, графств и герцогств, с указанием сроков, когда они должны представить свои дела в суд.

Этот график делил сессию суда на одиннадцать периодов, а королевство — на столько же частей, которые объединяли сенешальства и бальяжи с сеньориями в целостные региональные группы. Сначала шли регионы, центром которых был Иль-де-Франс. Вермандуа, бальяж Амьен, бальяжи Санлис, Жизор и Мант, город Париж, бальяж Санс и графство Шампань. Все это можно условно назвать Парижским округом. Далее шли западные территории: сначала западная часть центрального региона, затем Нормандия и Бретань. За ними — Маконне-Лионне, и все центральные бальяжи, располагавшиеся от Шартра до Овернских гор. Наконец, наступал черед Юга (Midi): Лангедок, затем Аквитания. В этой последовательности трудно не заметить целостного и организованного видения королевства. Члены Парламента прекрасно знали географию королевства. Более того, они научили ей других чиновников, поскольку многочисленные копии графика размножались и рассылались принцам, городам и бальи с требованием строго его придерживаться и огласить в своих округах.

Расстояния и коммуникации

Однако главная проблема заключалась не в географии, а в коммуникациях. Франция имела хорошую сеть дорог, которые сходились к Парижу, что являлось признаком и инструментом ранней централизации. Дороги были не так плохи, как об этом иногда повествуют источники. Злоключения путешественника на плохой дороге, несомненно, описывались лишь для комического эффекта. По дорогам Шампани люди ездили так же быстро, как и до появления железных дорог в начале XIX века. Опасность представляли не рухнувшие мосты, не колдобины, на которых спотыкались лошади, а война и ее последствия — рутьеры (безработные солдаты, сбившиеся в банды и базировавшиеся в полуразрушенных замках, заброшенных церковных башнях или даже в глухом лесу), которые могли подстерегать беззащитного путника. В 1364 году прево Шартра, вызванный в Париж для отчета перед Счетной палатой, попал в руки такой банды, которая затребовала за него выкуп. Чтобы собрать требуемую сумму в 500 ливров, более чем достаточную для содержания семьи рыцаря средней руки в течение года, прево пришлось оставить у бандитов в качестве заложника своего пятнадцатилетнего сына. Парламент признал, что бальи, пославший его в Париж, подвергнув опасности на дорогах, представил яркое свидетельство ненависти, которую он питал к несчастному прево.

По этим опасным дорогам, если очень было нужно, ехать требовалось очень быстро. Фруассар рассказывает, что в 1390 году двадцати однолетний Карл VI и его семнадцатилетний брат Людовик, которым не терпелось вернуться к своим женам, заключили пари, кто первым доберется до столицы. Они ехали днем и ночью, утомляя лошадей, а в конце пути пересели "в лодки и поплыли по Сене", в результате Людовик опередил брата на несколько часов. На это у него ушло четыре и одна треть дня. Таков рассказ Фруассара. Но он не соответствует действительности. В действительности король, не упуская возможности для встреч с подданными, на возвращение в Париж потратил почти месяц. Выехав из Монпелье 23 января, он на два дня остановился в Ниме и на три — в Авиньоне, где всегда было много дел связанных с взаимоотношением с Церковью и Италией. С 6 по 8 февраля он снова сделал остановку в Лионе, а 9 и 10 февраля — в Маконе. С 13 по 17 февраля король находился в Дижоне, где его дядя Филипп Смелый, герцог Бургундский, оказал ему блестящий прием. 21 февраля король прибыл в Париж. Людовик же спокойно следовал за своим братом. Гонка между братьями была выдумана Фруассаром, но фантазия хрониста показывает, что 175 км в день — это адский темп для двух молодых людей, стремящихся прийти первыми.

На самом деле самые быстрые гонцы преодолевали не более 150 км в день. Эстафеты в то время не придумали, и гонцы не хотели загонять своих лошадей. В 1394 году, после смерти 16 сентября Папы Климента VII, король и его советники умоляли кардиналов заседавших Авиньоне не избирать ему преемника сразу. Послание в Авиньон нужно было доставить как можно быстрее. В спешном порядке было составлено письмо и отправлен гонец. Но когда он прибыл на место, было уже поздно: кардиналы уже собрались на конклав в запертом на замок соборе и не могли больше принимать никаких посланий. Путь в 600 км от Парижа до Авиньона занял четыре дня.

Но не все государственные чиновники были обязаны так спешить, даже если привередливая администрация не позволяла им задерживаться в пути или отказывалась компенсировать чрезмерно дорогие расходы на поездку. На поездку в Шартр отводилось полтора дня, в Суассон — два, в Амьен, Абвиль и Руан — три, в Труа — четыре, в Байе и Вьерзон — пять, в Бурж — шесть. За пределами Парижского округа дорога до Лиона занимала восемь дней, до Коньяка — девять, до Родеза — десять. Южные регионы отделяли от Парижа более двух недель пути: в Тулузу или Ним дорога занимала четырнадцать дней, в Каркассон — пятнадцать. Расстояния мерились отрезками времени.

Обширность Франции не мешала королю посылать своих чиновников из одного конца королевства в другой. Как и король, принцы, прелаты и государственные чиновники постоянно находились в движении. Бальи XIV века не были постоянно привязаны к одному региону. Жан Бернье из Валансьена в 1358 году был сенешалем Бокера, затем стал бальи Турени, в 1360 году — прево Парижа, а в 1361 г. — бальи Санлиса. Восемь лет спустя, когда война с Англией возобновилась, Карл V поставил его во главе недавно отвоеванного Понтье. Будучи специалистом по сложным ситуациям, он, в 1377 году, в конце своей карьеры, вернулся в неспокойный Лангедок он снова служил сенешалем Бокера.

Парижские чиновники, служащие центрального аппарата, будь то эксперты по финансам или судьи, не всегда сидели зарывшись в счета или заседая в суде, они тоже проводили часть времени в разъездах. Поэтому они обязаны были иметь лошадей или мулов, а в их свитах всегда служили конюхи, а нередко и оруженосцы.

Чиновники были не одиноки на дорогах, где им встречались торговцы, студенты и паломники. На ярмарки люди приезжали издалека. Ярмарки в Шалон-сюр-Соне в начале правления Карла VI привлекали торговцев из дальних стран. Они приезжали не только из Лангедока, Нормандии и Бретани, но и из Фландрии и Брабанта, Швейцарии и Ломбардии. Университеты набирали своих студентов из самых разных мест. В Париже в 1403 году были преподаватели и студенты из отдаленных частей королевства, например, из провинций Вьеннуа и Нарбоне, а также из Любека и Кракова, Шотландии и Каталонии. В том же году в Тулузском университете учились немцы и нормандцы, бургундцы и испанцы. На дорогах в Сантьяго-де-Компостела всегда было много паломников, и человек того времени без колебаний отправлялся в опасный путь, если чувствовал, что его зовет божественная миссия. Так что если было надо, то приходилось путешествовать, и довольно часто. Необъятность королевства не отменяла передвижений, она лишь их затрудняла, а главное, делала нестерпимо медленными.

Являлось ли разнообразие языков и наречий серьезным препятствием для общения? Королевству еще было очень далеко до языкового единства. Не говоря уже о фламандском, бретонском и баскском языках, оно было разделено на две части границей между языком ок (Лангедок) и языком ойль (Лангедойль). Более того, внутри каждой языковой области существуют свои диалекты: Лимузен — это не Гасконь, а Шампань — не Нормандия. Подданные короля Франции не говорили на одном языке. Но король и его чиновники писали больше, чем говорили, и писали они по-французски, на языке Иль-де-Франс, который в стране, говорящей на языке ойль, понимали все. А вот в стране провансальского языка или стране языка ок к нему нужно было привыкнуть. Нужно было понимать королевских офицеров с севера и их чиновников, которые составляли документы на французском языке; нужно было читать и писать на языке короля. Дворяне стали двуязычными, города нанимали секретарей, которые писали на языке севера, а студенты изучали французский язык наряду с латынью. Письменный французский язык стал общим языком королевства. Каждый регион говорил на своем языке, но королевство не было Вавилонской башней.

Местные особенности, регионализм и национальное чувство

В общем подданные общались и неплохо друг друга понимали. Но расстояние и разнообразие породили между жителями королевства различия, к которым они очень чувствительно относились. Они смеялись над языком, на котором говорили в соседних регионах, — в общем-то понятным, но каким-то нелепым. Имитация акцента была популярной формой развлечения… за исключением тех, кому пришлось за это заплатить, как показывает случай, произошедший в 1388 году, когда повстречались Жан дю Шатийон и Тома Кастель. Жан "по манере говорить понял, что Тома — пикардиец, и по этой причине, забавы ради, взялся имитировать язык Франции, и так они говорили долгое время". Но местное самолюбие взяло верх над удовольствием от этой игры, и вскоре, обидевшись, собеседники взялись за ножи! Иностранцев можно было узнать и по костюмам, поскольку в каждом регионе они были свои. Так, в 1379 году через Бовези проезжала девушка из Ретеля, которую несколько молодых людей спросили, из этого ли она региона, в чем они усомнились, "потому что на ней не было местного платья". То же самое произошло с путешественником, пересекавшим Овернь, которого быстро распознали по его гасконскому костюму.

Но костюм и язык, все это мелочи. Было и нечто большее. Существовала пропасть, которая отделяла территории севера от юга. Между регионами, не имевшими ни общего языка, ни общей культуры, не было ничего общего, кроме короля. Южане были поэтами или юристами, но ничего не знали об истории. Если к северу от Луары любой образованный человек был знаком с Большими французскими хрониками, то на Юге этот бестселлер в библиотеках отсутствовал. Законодательство в областях говоривших на языке ок несло на себе отпечаток римского права, а письменность в общественной жизни играла важную роль. В городах на юге уже давно существовали земельные кадастры, в то время как на севере до сих пор не могли сосчитать домохозяйства. В экономическом плане север и юг принадлежат к двум чуждым друг другу мирам: один смотрел на Северное море, другой — на Средиземное. Неудивительно, что они не испытывали особой солидарности.

Но сердце королевства находилось в Лангедойле, во Франции, рядом с королем. В результате жители Юга стали жертвой этого разделения, их считали иностранцами и относились к ним с презрением, которое даже не скрывалось. Когда церковные бенефиции, епархии или сельские приходы, расположенные на севере королевства, были дарованы некоторым из клириков Лангедока, которые были столь многочисленны в университетах, королю сразу же был заявлен протест: "Эти звери в одежде, не имеющие ног ослы, из Лиможа, Оверни или Лозера (родины тогдашнего Папы Римского) или из другой части Гиени, не имеющие ни литературы [культуры], ни дисциплины [обучения], не могут ни проповедовать, ни исповедовать, поскольку не говорят на том же языке, что и люди, которыми им было доверено управлять". Все эти оскорбления можно прочитать в Соне о фруктовом саде (Songe du Vergier), трактате по политической теории, написанном в королевском окружении в конце правления Карла V.

Будучи членами одного политического сообщества, жители севера и юга настолько не чувствовали солидарности, что короли Франции вскоре взяли за правило проводить свои представительские ассамблеи отдельно: Генеральные Штаты Лангедойля в Париже и Лангедока в различных городах Юга. С 1343 по 1420 год они не провели ни одного совместного заседания.

Если королевство для этого было слишком обширно, то в каких географических рамках формировалась солидарность? Она была очень сильна в узких рамках "страны", неопределенной людской и физической единицы, которая была гораздо меньше епархии. Многие историки отмечают местечковость людей XV века. Она проявлялась в обсуждении налогов, в ходе которого, в зависимости от обстоятельств, королевским чиновникам приходилось получать согласие от одной общины за другой, от добрых городов, от бальяжей и провинций. В этих случаях идея, которой руководствовались представители общин, была понятна: каждый сам за себя.

Но в других случаях глубокая солидарность, объединявшая жителей страны, брала верх над всем остальным. Мы видели это на примере Шампани. В 1358 году, во время восстания в Париже, на глазах будущего Карла V в результате бунта, возглавляемого Этьеном Марселем, были преданы смерти маршалы Шампани и Нормандии. Роль маршалов заключалась в командовании войсками своей провинции, когда они отправлялись в королевскую армию для выполнения своего феодального долга. Таким образом, они выступали в роли представителей дворянства своей страны. Когда через два месяца после убийства маршалов Карл, испытывая нехватку средств и поддержки, созвал провинциальные Штаты Шампани, оратор, выступивший с ответным словом, и представитель делегатов совершенно четко заявили, что отказываются сотрудничать с убийцами маршала Шампани. Поскольку такая участь постигла одного из них, жители Шампани никогда больше не поедут в Париж, ни на какие собрания. В знак солидарности с Жаном де Конфланом, своим маршалом, его семьей, его вассалами и его подданными жители Шампани больше не хотели иметь ничего общего с Генеральными Штатами Лангедойля.

Историки часто рассматривают только негативные стороны этого отношения как провинциальный партикуляризм, противостоящий национальным чувствам. Но это совершенно ошибочно, поскольку региональная солидарность поддерживала наиболее конструктивные начинания, начиная с защиты королевства. Городские общины, местные ассамблеи в своих узких географических рамках — город, страна и не в последнюю очередь Бассе-Овернь, Беарн или Веле и Жеводан — заключали перемирия, находили средства для изгнания рутьеров или ремонта стен. На протяжении всего правления Карла VI, и особенно в самые тяжелые времена, наиболее эффективная помощь территориям, отданным на откуп солдатам всех мастей, оказывалась именно благодаря этим привычкам местной солидарности.

Апанаж или фьеф обеспечивали подходящую территориальную основу для всех этих языковых, обычаев и интересов, а также для возникающих на их основе чувств солидарности. Между принцем и его подданными часто существовало глубокое взаимопонимание. Так, например, было и в Фуа и Беарне.

Гастон Феб, владевший Фуа и Беарном был замечательной личностью, он умело лавировал между Францией, Англией и Наваррой и хорошо разбирался в хитросплетениях пиренейской дипломатии, чтобы уберечь свои владения от войны. Но за ним стояли все его подданные, соглашавшиеся ежегодно платить ему налоги, вооружаться так, что не было "ни одной головы, на которой не было бы шлема", и пастухи, соглашавшиеся 15 августа вывести свои стада с летних пастбищ, чтобы противостоять угрозе вторжения. Дипломатические успехи и военные победы графа открывали им свободный доступ к Тулузе и Байонне, французскому Средиземноморью и Атлантическому океану, между которыми они перемещались на своих мулах и повозках, являвшихся существенным дополнением к ресурсам заурядной страны.

В апанажах офицеры принцев, будучи по сути иностранцами, не могли сжиться со своими подданными. Дворяне же, объединенные в рыцарский орден и собирающиеся при дворе принца, не отрывались ни от своих подданных, ни от своего господина. Прочно укоренившись среди знакомых ему людей, территориальному принцу трудно было быть тираном.

Однако жители Франции твердо знали, что вдали от их повседневных дел у них есть король, и, что они составляют единую нацию. Двойная структура королевства соответствовала двойной верности его подданных.

Вступив на престол, Карл VI унаследовал королевство в пределах, которое оно занимало с незапамятных времен. При его отце такого не было, поскольку к моменту прихода к власти Карла V в 1364 году у королевства была отторгнута треть его территории, переданная под полный суверенитет английскому королю по договору в Бретиньи четырьмя годами ранее. Как только появилась такая возможность, Карл V нашел повод отменить эту уступку и занялся отвоевыванием утраченных провинций. К концу его правления у Англии во Франции оставались только город Кале и герцогство Гиень, а также города-порты Шербур, Брест и несколько бретонских замков.

Благодаря этому "отвоеванию королевства", проведенному без крупных сражений, Карл V заслужил у историков отличную репутацию. После поражений его предшественников королей-рыцарей и перед эпохой бедствий безумного короля, XIV век заложил в историческое сознание французов образ "восстановительного правления": дескать, война с Англией в 1380 году была практически закончена и выиграна. Без катастрофического правления Карла VI не было бы и "Столетней войны". Но, действительно ли Карл V оставил своему сыну столь однозначную ситуацию? Чтобы судить об этом и пролить свет на конфликт, который Карл VI унаследовал вместе с королевством, нам необходимо вернуться в прошлое.

Столетняя война

Корнем проблемы была Гиень. Это старая история, восходит к Вильгельму Завоевателю, потомку викингов, герцогу Нормандии, в 1066 году завоевавшему Англию. С тех пор у короля Франции появился могущественный и неуступчивый вассал ― король Англии. Ситуация изменилась к худшему в 1154 году, когда Генрих Плантагенет, граф Анжу, Мэна и Турени и муж Элеоноры, герцогини Аквитанской, стал герцогом Нормандии и королем Англии. Король Франции не успокоился, пока не расправился с этим беспокойным вассалом и не ликвидировал державу, в десять раз превышавшую его личные владения. Этого в начале XIII века добился Филипп II Август. Королевство Франция было спасено.

Но государственные интересы не нашли отражения ни в законе, ни тем более в феодальном менталитете. К моменту прихода к власти Людовика Святого, король Англии владел во Франции только герцогством Гиень, но он не отказался от утраченных территорий, и между двумя королями не было взаимопонимания, которое могло бы обеспечить мир между ними. Людовик IX Святой положил конец этой сложной ситуации, подписав в 1259 году Парижский договор. Генрих III Английский отказался от Нормандии, Анжу и Мэна, Турени и Пуату, в ответ Людовик IX признал его герцогом Гиеньским и, не скупясь, уступил ему ряд спорных сеньорий на окраинах герцогства. Кроме того, договор отводил английскому королю во Франции почетное место: все земли, которыми Генрих III владел на континенте "ниже Английского моря", он должен был держать "как пэр Франции и герцог Аквитании". Таким образом Генрих III, принесший оммаж Людовику IX, становился вассалом короля Франции. Будучи пэром Франции и сторонником монархии, он больше не был врагом короля. Казалось, что проблема Гиени была решена.

Это было отличным решением в рамках феодальной монархии, оно было бы приемлемо и столетием раньше, но вскоре было полностью отброшено из-за политической эволюции французской и английской монархий, которые в конце XIII века стали суверенными государствами. Между герцогом Гиеньским, королем Англии, и королем Франции, осуществлявшим свои суверенные права на герцогство, неизбежно должны были возникнуть конфликты.

Король Англии осуществлял свое правосудие в Гиени, но герцогство не было суверенным. В крайнем случае его подданные могли обратиться в Парижский Парламент, и они без колебаний это делали. Соседние бальи и сенешали намеренно их к этому побуждали и направляли по извилистым процессуальным путям. Неудивительно, что в такой ситуации количество тяжб только увеличивалось. Во времена Филиппа IV Красивого король Англии держал в Париже небольшой отряд ученых юристов и искусных практиков, чтобы следить за работой Парламента, и, чтобы после каждой сессии ему присылали свиток с вердиктами, касающимися Гиени. Количество дел, по которым его вызывали в Парламент, не говоря уже о следственных комиссиях, которым поручалось рассмотрение спорных вопросов, не поддается исчислению. Юристы Филиппа Красивого, никогда не испытывавшие недостатка в идеях, когда речь шла о королевском суверенитете, в соответствии с римским правом, наложили на нотариусов герцогства обязанность датировать все свои акты указанием года правления короля Франции.

Несколько поножовщин между нормандскими и баскскими моряками и разграбление пограничной бастиды дважды приводили к вооруженным столкновениям, которые быстро сменялись перемириями и переговорами. В ситуации скрытой и незатухающей вражды оставалось прибегать лишь перепалкам и стычкам, поскольку ничего нельзя было изменить: герцог Гиеньский был королем в Англии, но Гиень входила в состав королевства Франция.

Другой "горячей точкой" была Фландрия. Эту страну и ее жителей характеризовали бурная экономическая деятельность и дух политической независимости. Эти два фактора шли рука об руку. Фландрия была густонаселенной равниной с плодородными почвами. Ее города жили за счет активно развивающейся торговли и промышленности. Фламандцы не могли замкнуться в пределах своего графства. Их процветание и даже само существование зависело от торговли и внешнеэкономических связей. Основным занятием в городах была обработка шерсти и производство из нее тканей. Англия, крупнейший производитель шерсти благодаря огромным стадам, выпасаемым на холмах Мидлендса (Центральная Англия) монахами-цистерцианцами, поставляла фламандцам сырье, необходимое для их промышленности. В экономическом плане Фландрия и Англия были тесно связаны. В более широком масштабе Фландрия являлась частью экономического района, включающего Нидерланды и Рейнланд, Северную Францию и Англию, соединенными торговыми путями через Ла-Манш и Северное море. Пересеченная сухопутными, речными и морскими путями, усеянная городами и поселками, ставшая ареной международного товарообмена, эта компактная территория представляла собой вполне реальную географическую структуру, хотя и не имеющую четких политических границ. Внутри же самого графства Фландрия политическая ситуация была крайне напряженной.

Довольно давно фламандские города добились права на самоуправление. Однако к концу XII века граф Фландрии, как и все территориальные принцы того времени, укрепил свою власть и попытался навязать ее городам своего графства. Отношения между городами и графом стали очень сложными. А тут еще стал проявлять активность и король Франции. Когда король захотел реализовать свои суверенные права в графстве и, в частности, направить часть денег, обращавшихся там, в королевскую казну, он встретил сильное сопротивление. Солидаризируясь с интересами своего народа, граф пошел на то, чтобы заключить в 1297 году союз с английским королем. Используя все средства того времени — конфискацию земельных владений, военную интервенцию, — Филипп Красивый и его сыновья пытались подмять Фландрию под себя. Они смогли победили графа, но не его подданных. Фламандцы, с которыми обошлись жестоко, не забыли, что в 1302 году при Куртре армия состоящая в основном из городских ополчений нанесла французским рыцарям кровавое поражение.

Внешнеполитический конфликт усугублялся серьезной социальной напряженностью. К концу XIII века Фландрия переживала экономический кризис. Безработица и голод сильно осложняли жизнь ремесленников и подмастерьев, которые вступили в жестокое столкновение с торгово-промышленной олигархией. Восстание охватило все графство. Граф обратился за помощью к королю Франции, который предпринял новый военный поход, и репрессии. Вроде бы порядок был восстановлен, но все экономические и политические проблемы остались.

Наряду с этими глубинными проблемами династическая проблема была лишь предлогом. Будучи внуком Филиппа Красивого через его мать Изабеллу Французскую, жену Эдуарда II, Эдуард III, безусловно, имел определенные права на корону Франции. Однако после некоторых колебаний он признал Филиппа, графа Валуа, королем Франции и в июне 1329 года принес ему оммаж в Амьенском соборе. Но поскольку напряженность в отношениях между двумя государствами не только не ослабевала, но и усугублялась, в 1337 году Филипп VI вновь приказал конфисковать герцогство Гиень. Эдуард III, не желая допустить этого и возобновить ставшие привычные распри, на этот раз пошел на разрыв. Он заявил о своих претензиях на корону Франции, отказался от оммажа, принесенного в Амьене, и направил Филиппу вызов, обратившись к нему "тот который называет себя королем Франции". Так началась Столетняя война.

Первые два десятилетия войны принесли Франции крупные поражения: в 1340 году — при Л'Эклюзе (Слейсе), в 1346 году — при Креси, после чего англичане взяли Кале, а в 1356 году — при Пуатье, где король Иоанн II попал в плен.

С самого начала конфликт между Францией и Англией принял такой оборот, который он уже никогда не потеряет. Это был международный конфликт. Авиньонский Папа ясно понимал, что на карту поставлено не только политическое равновесие, но и возможно, судьба западного христианства. До 1337 года он не жалел усилий для примирения враждующих сторон, а в 1338 году, его посредничество привело к перемирию. Пока это было возможно, папство играло роль посредника в интересах не только Франции, но и всего христианского мира, который две великие державы активно втягивали в войну. В 1330-х годах Филипп VI встал на сторону шотландцев, отказавшихся подчиниться Англии, и пообещал свою помощь горцам, верным Давиду Брюсу. Так происходило во всех других конфликтах, вспыхивавших в ходе войны. В Кастилии французы поддерживали Энрике Трастамарского, а англичане — Педро Жестокого. Каждая воюющая сторона стремилась найти союзников на стороне. В борьбу были вовлечены Испания, Италия, Шотландия, а затем и сама Церковь. Война между Францией и Англией усилила раскол в христианском мире.

Нидерланды, Рейнланд и княжества Священной Римской империи, экономически вовлеченные в войну, были задействованы обеими враждующими сторонами. С самого начала они стали целью для английской дипломатии. Граф Эно и герцог Брабантский были союзниками Эдуарда III, подтянувшего к этому союзу многочисленных воинственных германских феодалов, которые в некоторых случаях были способны набрать из своих родственников и вассалов множество рыцарей с острыми мечами и пустыми кошельками. Многие из них согласились стать вассалами Эдуарда и жаждали получать за военную службу ежегодную денежную ренту. Другие были простыми союзниками, обязуясь оказывать помощь армии короля в обмен на аннуитет, но без принесения оммажа. Оммаж мог быть принесен, а мог и нет, но деньги требовались всегда.

В начале войны Эдуард III приложил немало усилий для создания таких союзов. Поселившись в 1337 году в Валансьене, он радушно принимал всех, кто являлся предложить свой меч в обмен на деньги. В следующем году, во время триумфальной поездки из Антверпена в Кобленц, среди празднеств и церемоний он принимал клятвы, раздавал золотые монеты и посылал торжественные вызовы на поединок Филиппу VI. В общем, он потратил так много, что единственным результатом последовавшей военной кампании стало присутствие в его армии отрядов хищных наемников, но не политические обязательства, на которые он рассчитывал. Но один факт был очевиден: важность Нидерландов, Рейнланда и императора в войне.

Кроме того, с самого начала конфликт принял еще и форму гражданской войны. Английский король никогда не пытался напасть на Францию, не опираясь на поддержку ее мятежных подданных. Первыми вступили на путь восстания фламандцы, которые, также первыми стали жертвами англо-французского конфликта, когда ремесленники-ткачи оказались без работы после того, как Эдуард III в 1336 году ввел эмбарго на экспорт шерсти. В череде восстаний и расколов, сотрясавших Фландрию в то время, проявилась одна четкая линия: страна должна была ужиться с англичанами, чего бы ни хотели граф и король. Проводником этой политики стал Жак ван Артевельде, один из избранных городом Гент капитанов, который перед лицом опасности, повел большие и малые фламандские города к союзу с англичанами. По первоначальному соглашению, заключенному с графом Гельдерна, через это графство во Фландрию из Англии стали поставлять мешки с шерстью. Затем последовал торговый союз с Брабантом и Эно, другими союзниками Эдуарда III. Но решающим шагом стал прямой союз с английским королем, заключенный Артевельде, "который правил во Фландрии", в то время как граф отсиживался в Париж.

В 1340 году Эдуард III приехал в Гент с женой и двумя сыновьями. Там, в церкви Сен-Бавон, перед делегатами фламандских городов король Эдуард появился, одетым в сине-красную мантию, усыпанную леопардами и лилиями. Представители бюргеров подошли к нему, чтобы принести присягу, а дворяне оммаж. Таким образом, признанный частью жителей королевства, Эдуард III публично принял титул короля Франции. Для этого случая он приказал изготовить печать с флер-де-лис и щит с гербами Франции и Англии. Но поддерживать претензии английского короля можно было только имея сторонников во Франции. Не бывает внешней войны без внутреннего раздора.

Так было и в случае с престолонаследием Бретани. После смерти, в 1341 году, герцога Иоанна III, на герцогство претендовали два кандидата. Одним был Карл де Блуа, муж Жанны де Пентьевр, племянницы покойного герцога, который к тому-же пользовался твердой поддержкой своего дяди, короля Франции. Другим был Жан де Монфор, единокровный брат Иоанна III, который успел занять города герцогства и завладеть казной, а затем обратился за помощью к английскому королю, в которой Эдуард III не отказал. Поддерживаемые или подстрекаемые двумя враждующими королями, сторонники Блуа и Монфора воевали до 1364 года. Более чем за двадцать лет гражданской войны Бретань была полностью разграблена. Король Англии разместил гарнизоны в крепостях и замках герцогства. После смерти, в 1345 году, Жана де Монфора Эдуард III стал опекуном его сына, юного герцога Жана IV, а также держал в плену Карла де Блуа, рассматривая Бретань как свой фьеф и создав в герцогстве надежный плацдарм для наступления на Францию.

Фландрия и Бретань были лишь брешами. Угроза же со стороны Наварры, напротив, распространялась на всю Францию. Карл Злой, король Наварры, был сыном Жанны Французской, дочери короля Людовика X. Отстраненная от наследования короны Франции, она, тем не менее, хотя и не без труда получила Наварру, которую ее отец унаследовал от своей материт Жанны, графини Шампанской, королевы Наварры и жены Филиппа Красивого. Король Франции оставил Шампань себе, обменяв ее на денежную ренту и сеньории в Нормандии, но позволил этой ветви Капетингов утвердиться за Пиренеями.

Карл Злой был грозным противником короля Иоанна II, на дочери которого был женат, а затем и своего шурина Карла V. Этот принц королевской крови, несмотря на свое вероломство и многочисленные предательства, имел реальные права на корону, которой как он считал незаконно лишили его мать. Союзник всех врагов французского короля, Карл Злой был ближе к Эдуарду III, но, что более важно, он объединил вокруг себя всех недовольных королевской властью, всех тех, кто, желая контролировать новую монархию стремился ввести опеку над правительством со стороны всех знатных людей Франции, "демократию аристократии" (Бернар Гене).

Эта партия реформ набирала сторонников из всех слоев общества — дворян и духовенства, ученых и буржуа, причем по всей Франции. Она привлекала в свои ряды элиту политического общества. Наваррские реформаторы не хотели поддерживать короля, который, по их мнению, плохо относился к этой партии, и, напротив, были готовы использовать все его затруднения. Одним из них стала война. Именно в помощь Карлу Злому и по его просьбе английский король в 1355–1356 годах предпринял свои грозные шевоше (набеги) на Францию. Король Иоанн, желая уничтожить армию Черного принца, напал на него на равнине Мопертюи, недалеко от Пуатье. Но разбитый и взятый в плен, он был вынужден дорого заплатить за мир.

Договор 1360 года в Бретиньи должен был стать "добрым и прочным миром". Обстоятельства были благоприятны для короля Англии, который держал в плену короля Франции. Эдуард затребовал за пленного короля большой выкуп (3.000.000 золотых экю) и крупные территориальные уступки: к Гиени и Понтье были добавлены Пуату, Сентонж, Ангумуа, Лимузен, Перигор, Ажене, Керси, Руэрге и Бигорр. Что касается корня проблемы, то он хотел решить ее радикальным образом, упразднив сюзеренитет французского короля над этими провинциями. Король Англии должен был получить полный суверенитет над всеми своими континентальными владениями. Герцогство Гиень с только что присоединенными к нему многочисленными сеньориями, графствами Понтье и городом Кале переставали быть частью Французского королевства. Граница теперь проходила едва ли южнее Луары. В обмен на это король Англии отказался от короны Франции.

С точки зрения логики это было идеальное решение. Оставалось только реализовать его на практике. Но могли ли дипломатические соглашения разрушить пятивековые политические рамки Французского королевства? Подвергаясь угрожающим письмам и посольствам со стороны английского короля, король Франции должен был твердо обязать своих бывших вассалов принести оммаж Эдуарду III и его старшему сыну, Эдуарду, принцу Уэльскому, получившему титул герцога Аквитанского. Постепенно французские сеньоры стали отказываться от оммажа королю Франции, передовая жезлы, символизировавшие их власть представителям английской администрации. Бальи и сенешали покидали земли домена, отдав жителям приказ подчиняться чиновникам английского короля. Консулы и мэры передали свои ключи посланнику короля Франции, который в свою очередь передал их посланнику короля Англии… Консулы Каора сделали это со слезами на глазах.

После завершения длительной передачи земель оба короля должны были торжественно обменяться отречениями: один — от короны Франции, другой — от трети своего королевства. Задержки и трудности привели к тому, что намеченные сроки не были выдержаны, и дело было отложено. Тем временем король Франции больше не осуществлял суверенитета над уступленными территориями (фактически все они исчезли из Реестра Парламента), а король Англии по-прежнему его не осуществлял. В сложившейся ситуации, которая сохранялась после 1360 года, эти земли не принадлежали ни одному из государств.

Сократившись на юге, королевство вскоре оказалось под угрозой и на севере. Эдуард III, уже сделавший своего старшего сына герцогом расширившейся Аквитании, договорился о создании владений на континенте для еще одного сына, Эдмунда, который как мы уже видели, должен был получить от отца Кале и графство Понтье. Он был помолвлен с Маргаритой, наследницей графства Фландрия по отцу и графства Артуа и пфальцграфства Бургундия по бабушке. Таким образом, на берегах Северного моря и Па-де-Кале, в трех днях пути от Парижа, могло быть создано новое английское княжество. Этот проект устраивал фламандских купцов и ремесленников, поскольку создавала новое политическое пространство, совпадающее с тем, в котором осуществлялась их экономическая деятельность. Под сильным давлением английского короля граф Фландрии в 1364 году заключил брачный договор.

Но это было уже слишком. Здравомыслящим наблюдателям было ясно, что в случае реализации этого проекта гибель Французского королевства неминуема. Графиня Артуа и пфальцграфиня Бургундии, которая все еще владела своими сеньориями, была дочерью короля Франции. Она не давала покоя графу Фландрии, своему сыну. Главные вассалы и родственники графа, науськанные Карлом V, вдруг вспомнили, что они французы. Наконец, и Папа энергично вмешался в ситуацию, желая не только помочь Карлу V, своему другу и бывшему государю, но и предотвратить серьезные потрясения в Европе. Он непоколебимо отказал в разрешении на близкородственный брак. Поэтому Маргарита Фландрская смогла выйти замуж за Филиппа, младшего брата короля Франции, только что ставшего герцогом Бургундским.

Это произошло в 1369 году. В том же году Карл V, получив в свой Парламенте обращения от сеньоров, и общин Гиени, возобновил суверенитет над землями, уступленными по договору в Бретиньи. За год до этого Черный принц получил согласие Аквитанских Штатов на взимание налога в размере 10 су с очага (домохозяйства) в течение пяти лет… то есть практически навсегда. Недовольные, гасконские сеньоры подали апелляцию на ущемление своих привилегий. Но кто был их сувереном? Король Англии? Граф Арманьяк обратился именно к нему. Но мог ли Эдуард III принять его апелляцию? А если мог, не нарушил бы он условия мирного договора в Бретиньи, запрещавшего двум королям осуществлять суверенитет в Аквитании до обмена отречениями? Оказавшись в тупике, граф Арманьяк, естественно, обратился к королю Франции. За ним последовали другие, побужденные к этому действиями офицеров Карла V и энергичной политической кампанией Людовика Анжуйского.

В марте 1369 года, в дни, отведенные для южных провинций, эти апелляции поступили в Парламент. На их регистрацию ушло целых два дня. Вызванный в Парламент Черный принц с сарказмом принял повестку от Карла V, переданную ему королевскими посыльными и пообещал явиться "со шлемом на голове" во главе армии. Что же касается двух несчастных посыльных, рыцаря и доктора права, то на обратном пути они были схвачены и убиты в тюрьме.

Прошел год и несколько торжественных заседаний Совета, прежде чем Карл V решил принять к рассмотрению апелляции из Аквитании. Дело было серьезное. Речь шла о нарушении мирного договора, утвержденного в Кале. Карл V хотел выглядеть правым. Но на чье же стороне было право? Величайшие юристы из Тулузы, Авиньона и Болоньи посовещались и одобрили решение короля Франции.

Война стала неизбежной. Карл V хотел начать ее только при условии согласия подданных с его политикой. Собрание Большого Совета и ассамблея трех сословий королевства дали свое согласие. Оно было необходимо. Для ведения этой войны Карл V использовал лишь небольшую армию вторжения, которая тем не менее один за другим захватывала города и замки. Что касается английской армии, то она бездействовала. Жители укрывались в укрепленных городах и ждали, чем все закончится. Таким образом, успех войны во многом зависел от возможностей королевства, а они зависели только от подданных. Именно они должны были ремонтировать стены, платить каменщикам, нести караулы, а при необходимости — платить капитану и его гарнизону. Если бы вместо этих огромных усилий они с радостью открыли свои ворота перед англичанами, кто бы смог их остановить? Король все это прекрасно понимал. Только с полного согласия подданных он мог отвоевать свое королевство. К 1374 году у английского короля на континенте остались только Кале и герцогство Гиень, а также несколько замков в Бретани. Но на этом успехи французов закончились, упершись в строптивую Гиень.

В это же время возобновились и переговоры, но они натолкнулись на невозможность заключения мира. Договор в Бретиньи провалился. Поражения французов, клятвенный мир и даже отречения, которыми обменялись два короля, не смогли победить укоренившуюся политическую систему. Королевство было королевством, и в него входила Гиень, герцогом которой был король Англии. Старая проблема, которая считалась решенной в 1360 году, после смерти Карла V была еще очень даже жива.

Международное положение

Было ли, по крайней мере, восстановлено международное положение Франции? По правде говоря, оно никогда еще не было так сильно подорвано. В самые тяжелые моменты войны король предпринимал действия в Испании и Шотландии, вел переговоры в Италии и Венгрии. Необходимое отвоевание утраченных земель не ограничивало и амбиций принцев. Герцог Анжуйский, брат Карла V, принимая активное участие в войне, был занят поисками для себя какой-либо короны. Испания, Венгрия и Италия, как мы уже видели, стали ареной его авантюр. Сократившись в размерах, королевство тем не менее оставалось живым и слаженным механизмом, сохраняя поразительную способность к расширению в сторону Альп и Рейна. Недавно к королевству присоединилось Дофине. Прованс и Лотарингия подвергались постоянным нападениям. Но выдержит ли граница с Империей? В пограничную зону входили Нидерланды и Рейнланд, которые соседствовали и были солидарны с враждебно настроенными фламандцами и в которых король Англии без труда мог найти союзников. Судьба Франции могла решиться на берегах Рейна, но для этого, прежде всего нужно было договориться с императором.

В 1378 году император Карл IV прибыл в Париж. Будущему Карлу VI в то время было девять лет, и памятный визит его старого двоюродного деда стал для ребенка возможностью научиться самому важному аспекту королевского ремесла — дипломатии. Участвуя во всех церемониях, юный принц смог увидеть и прочувствовать основные международные проблемы того времени. Он видел, как император въезжал в Париж на черном коне, а король Франции ехал рядом на белом коне — символе суверенитета. Король был император в своем королевстве. Пусть никто этого не забывает! На пирах он видел своего двоюродного дядю Венцеля, который вошел в историю как Венцель Пьяница… и не без оснований. Карл IV, добившийся избрания своего малоодаренного сына королем римлян, а значит, и будущим императором, опасался враждебности германских князей и не скрывал этого от короля Франции.

Ребенок, разумеется, не присутствовал на трехчасовом тет-а-тет, в котором сошлись два государя. В этой долгой беседе, несомненно, были затронуты вопросы престолонаследия Венгрии, судьба Польши и Анжуйской династии в Италии. Также несомненно, что Карл V получил от императора признание французских устремлений к Альпам, поскольку юный Карл получил от своего двоюродного деда имперский викариат в Дофине, на что Карл IV до этого момента согласия не давал.

Нет уверенности, что молодой принц присутствовал на большом и торжественном собрании, во время которого Карл V сам взял слово, чтобы объяснить императору и его свите, состоявшей из полусотни влиятельных лиц, историю своего конфликта с английским королем, начиная с 1368 года. Зачем королю Франции понадобилось оправдывать свою внешнюю политику последних десяти лет перед иностранным государем, да еще перед своим дядей? Для международного мнения — и это не скрывалось — было важно знать, что император, который, как и Папа, играл роль арбитра и посредника, публично признал правоту короля Франции. Вернувшись на родину, пятьдесят баронов императорской свиты должны были повсюду разнести весть о том, что они слышали и даже видели, поскольку Карл V предъявил подтверждающие письма и документы, в частности, протокол принесения оммажа Эдуардом III Филиппу VI. Недоумевающим спутникам император объяснил все на их родном языке, а затем, обратившись к своей памяти, которая показалась его свите более убедительной, чем все эти пергаменты, заявил, "что ему хорошо известно, что король Англии принес королю Франции оммаж в Амьене, так как он лично присутствовал при этом".

Заявление императора подкрепило активную пропагандистскую кампанию, с помощью которой король Франции стремился привлечь на свою сторону германских князей. Эта кампания уже имела реальный успех, и теперь у Франции в этой стране было больше союзников, чем врагов. В 1380 году Карл V оставил своему сыну целую сеть союзов в Империи. Оставалось только их укрепить.

Великий раскол

Карл V также оставил всему христианскому миру трагическую проблему — "Великий западный раскол". С начала века Авиньон стал столицей западного христианского мира. Авиньонские Папы, которые были французами, но почти все были родом из Гиени, Керси или Лимузена, в силу своего происхождения оказались в самом центре конфликта между двумя королями. Благосклонно относясь как к королевству, подвергшемуся нападению, так и к королю Франции, они были прежде всего активными сторонниками мира и неутомимыми переговорщиками между воюющими сторонами. Они были авторами всех перемирий и переговоров. Но многие христиане требовали возвращения преемника Святого Петра в Рим. Это было сделано в 1377 году. В следующем году выборы нового Папы не обошлись без беспорядков, и вскоре избрание итальянца Урбана VI было оспорено французскими кардиналами, которые выступили с опасной инициативой избрания другого Папы, француза Климента VII. Карл V, подстрекаемый герцогом Анжуйским и целым рядом своих советников, передал себя и свое королевство под покровительство Климента VII, который обосновался в Авиньоне. Англичане сразу же объявили себя сторонниками Урбана VI. Так произошел Великий западный раскол.

Вскоре вся Западная и Центральная Европа разделилась на урбанистов, сторонников Папы находившегося в Риме, и климентистов, сторонников Папы в Авиньоне. В то время как император, традиционно связанный с Римом, признал Урбана VI, его соперники Габсбурги объявили себя сторонниками Климента VII, как и шотландцы, враги Англии, а фламандцы, упорные антагонисты королевства Франция, всегда были сторонниками Папы в Риме. Международное соперничество определило географию двух послушаний. Великий раскол не был случайностью, поскольку христианство само несло в себе семена этих расколов. Однако, по мнению многих, именно выбор Карлом V французского Папы стал причиной этого раскола.

Власть и согласие

"Восстановление королевской власти" после "отвоевания королевства" завершает традиционный образ "реставрационного царствования" Карла V. Историки прошлого века, даже если они были либералами, восхваляли мудрого короля за то, что он держал их предков железной хваткой и, главное, сумел заставить их платить налоги. Смерть положила конец его неоконченному труду, который был сведен на нет роковым "правлением дядюшек" Карла VI. Более того, мудрый король, к сожалению, скомпрометировал сам себя. Охваченный угрызениями совести и страшась адских мук, он на смертном одре отменил фуаж — прямой налог на очаг. Такова легенда о Карле V. Но соответствует ли она действительности? Когда Карл V умер, оставил ли он своему сыну подданных, которые были настолько покорны его власти и настолько смирились с налогами? Не были ли реальные успехи его правительства обусловлены чем-то иным, кроме навязанной всем власти?

Если в результате действий Карла V и произошло укрепление королевской власти, то оно в значительной степени было связано с принуждением. Имея центральную администрацию, состоящую всего из двухсот человек, горстку чиновников в каждом бальяже или сенешальстве, судебную систему, конкурирующую с церковными судами, отсутствие полиции и постоянных сборщиков налогов, французскому королю было бы очень трудно навязать себя силой подданным, число которых он даже не представлял. Кроме налогов, Карл V ничего не изменил в средствах управления. Не затронул он и старые институты, которые продолжали свою скромную деятельность. Из года в год Парламент, главный и суверенный суд королевства, рассматривал от ста до ста пятидесяти дел в год. Карл V не стал увеличивать число королевских чиновников, которое и так было сокращено в 1360 году, когда король Иоанн вернулся в сократившееся в размерах, нищее и обезлюдевшее королевство.

С другой стороны, Карл V быстро понял, что функционирование монархии зависит прежде всего от согласия подданных. Если его нет, король ничего сделать не может. Получение согласия было абсолютной необходимостью. Этому его научил первый опыт управления, когда в возрасте восемнадцати лет он стал лейтенантом своего отца, находившегося в плену у англичан. После битвы при Пуатье Генеральные Штаты, спешно собранные на свое первое заседание осенью 1356 года, весьма холодно встретили вступительную речь королевского канцлера. Но молодой принц стоял на своем. Спокойно, но убедительно он сам объяснил враждебно настроенному собранию нужды королевства. Через год он уже под открытым небом выступал перед ревущей толпой парижан, пришедших на Пре-о-Клерк, чтобы приветствовать его врага — короля Наваррского. В случае политического кризиса что он мог сделать, кроме как обратить общественное мнение в свою пользу? Что еще можно было сделать для укрепления королевской власти, как не завоевать сердца и умы подданных?

Монархия нуждалась в прочном идеологическом фундаменте, в теоретическом осмыслении королевской власти, ей нужны были книги. В Луврской башне, зловещей крепости, которую Карл V превратил в роскошную резиденцию, была оборудована королевская библиотека: три комнаты, со стенами обшитыми ирландским деревом и сводчатыми потолками из кипариса для защиты от влаги и холода, оснащенные тридцатью маленькими подсвечниками и серебряной лампой, чтобы люди могли читать в темное время суток. Там были собраны тысяча томов, столько же, сколько в Сорбонне, но совершенно иного содержания — книгохранилище короля было библиотекой, специализированной на политических науках. Здесь было собрано все, что когда-либо было написано об искусстве и проблемах государственного управления. Имелись и работы, написанные по заказу самого короля. Среди них были и переводы, например, О граде Божьем (De Civitate Dei) Августина или Этика (Ethica), Экономика (Oeconomica) и Политика (Politica) Аристотеля. Также присутствовали и теоретические труды, такие как Сон о фруктовом саде (Songe du Vergier), крупная политическая энциклопедия, написанная изначально на латыни, а затем переведенная на французский язык.

Эти новые работы значительно обогатили политическую мысль того времени, а также получили широкое распространение, выйдя за пределы узкого круга клириков и деятелей культуры, поскольку Карл V позаботился о том, чтобы они были написаны или переведены на французский язык. Это стало решающим шагом вперед, поскольку дало политической науке собственный словарь определений. При переводе Политики Аристотеля Николя Оре́змский столкнулся с проблемой отсутствия во французском языке слов обозначающих абстрактные понятия и составил в начале книги небольшой глоссарий, придумав новые слова для обозначения тех, которые "не вошли в обиход", в том числе анархия и демократия, экономика, законодательство и политика.

Даже на французском языке все это выглядело довольно нудно. Дворяне и буржуазия предпочитали этим скучным вещам книги по истории и рыцарские романы. Желая достучаться до этой влиятельной части политического сообщества с помощью книг, Карл V вдохновил авторов на создание исторических эпопей во славу своей династии, в которых публика заново открыла для себя известных героев: Карла Великого и Святого Дионисия (Сен-Дени), а также Дагоберта и Гуго Капета.

История его собственного царствования и царствования его отца была написана под личным руководством Карла V. Читая текст или рассматривая миниатюры Больших французских хроник, широко распространенных на языке ойль, французы узнавали о своем далеком или не очень далеком прошлом. Их написание было доверено светскому перу канцлера Пьера д'Оржемона, и к памятному визиту императора в Париж, о котором был составлен длинный отчет, текст и миниатюры были тщательно отредактированы. Конь Карла V должен был быть таким же белым, как и черный конь императора на миниатюре, изображающей въезд двух государей в Париж, а два кресла на пиру должны были находиться на одинаковой высоте под лазурным балдахином, усыпанным флер-де-лис. Таким образом, формировалось историческое и национальное самосознание французов.

Но и народная культура не была обойдена вниманием королевской пропагандой. Не боясь навлечь на себя гнев Церкви, которая всегда была склонна называть веру в чудесные предметы, истории и силы суеверием, а то и опасной магией, Карл V позволил распространиться обрядам и верованиям монархического культа и вдохновил их на обогащение. Он позволил французам, несмотря на недовольство Церкви, поверить в то, что коронация — это священное таинство. Все во Франции знали, что святой елей был ниспослан с небес. Карл V добавил, что это не случайность, что король может излечивать золотуху, прикосновением к больным.

В это время жестоких войн люди часто желали узнать, что король, прежде чем выйти во главе армии в поле, отправился в Сен-Дени, чтобы "поднять Орифламму". Но Карл V не был воином и никогда лично не возглавлял свою армию. Однако он никогда не забывал о алом знамени, под которым короли когда-то вели свои армии к победе. Войны XIV века нанесли некоторый урон орифламме постоянно хранившейся в аббатстве Сен-Дени с точки зрения ее чудесной военной эффективности. Но, потерпев поражение на поле битвы, король приобрел национальную святыню: в 1356 году при Пуатье знаменосец Жоффруа де Шарни, образец доблестного рыцаря, погиб, не выпустив орифламмы из рук. Не сумев лично воспользоваться алым знаменем по назначению, Карл V вдохновил Церковь на литургию в его честь, с целым религиозным обрядом поднятия орифламмы и передачи ее знаменосцу. Это была возможность обогатить и расцветить свою легенду. Императору Константину во сне привиделся воин, спустившийся с небес для спасения империи и несущий на конце золотого копья квадратное алое знамя. Знамя было орифламмой, а воин — Карлом Великим.

Обо всем этом говорили клирики и паломники, рассказывали в прозе и стихах, воспевали в песнях. А еще были наглядные образы. Самым узнаваемым для всех французов был флер-де-лис. Его можно было увидеть повсюду. На монетах королевского монетного двора, лучшего, единственного монетного двора, выпускавшего в обращении монеты по всему королевству. На печатях, которые ставили чиновники королевской администрации, придавая пергаментам несомненную подлинность. На табличках, вывешиваемых на полях или на дверях домов, чтобы все знали, что имущество и его владелец находятся под королевской защитой, и поэтому их никому нельзя трогать.

Будучи эмблемой короля, флер-де-лис был наделен символическим значением. Три лепестка геральдической лилии "говорят всем: вера, мудрость и рыцарство, по милости Божьей, более многочисленны в этом королевстве, чем где-либо еще", как писали во времена Людовика Святого. Более склонный к сенсациям Карл V утверждал, что герб с тремя флер-де-лис также имеет небесное происхождение, ниспосланный Богом Хлодвигу накануне великой битвы. И вот в сердце Франции распространилось убеждение, что французы, как избранный народ нового времени, подданные христианского короля, живут в новой Святой Земле. Королевство стало священным.

Пропаганда Карла V носила далеко идущий характер. Целью ее было глубокое и прочное завоевание сердец и умов французского народа для королевской власти. Прекрасно понимая, что ни одно серьезное начинание, требующее усилий и средств, не может увенчаться успехом, если оно не будет поддержано согласием подданных, Карл V не принимал ни одного серьезного решения без широкого обсуждения. Еще будучи регентом королевства, в 1363 году, он отклонил на собрании Генеральных Штатов в Амьене гибельный договор, который пытался навязать ему Эдуард III. Решения о возобновлении войны в 1369 году и о признании Климента VII истинным Папой были приняты в результате нескольких расширенных заседаний Совета. Именно на таких заседаниях Карл V обсуждал с собравшимися выбор канцлера и даже коннетабля. Бертран Дю Геклен, в 1370 году, стал первым, кто был назначен на эту должность "путем выборов".

Время правления Карла V отнюдь не было "маршем к абсолютизму", это было время монархии, основанной на согласии с подданными.

Чрезмерные налоги

А что же с налогами? Легенда соответствует истории. Карл V действительно заставил французов платить налоги, причем сделал это, не спрашивая их согласия. Причиной этого серьезного нововведения стала необходимость выплаты выкупа за короля Иоанна.

Платить за освобождение короля и сеньора было феодальной обязанностью, от которой, по понятиям того времени, никто не мог уклониться. Чтобы выплатить англичанам требуемую огромную сумму (первый ежегодный платеж составил 600.000 экю) взималось несколько видов налогов, которые назывались эдами (aides), будь то налог на соль, налог на вино или налог на товары повседневного спроса. В 1363 году на ассамблее Генеральных Штатов а Амьене, только что отвергшем гибельное соглашение, которое Эдуард III пытался навязать Франции для выплаты выкупа, Карл добился согласия на взимание фуажа (fouage) — прямого налога на каждый очаг (домохозяйство). Он предназначался для оплаты войск, чтобы окончательно заставить английских наемников, все еще засевших в своих крепостях, "оставить королевство". Ассамблеи вновь, не без ропота, согласились на взимание этого налога в 1367 году, для обуздания Великих компаний рутьеров, и в 1369 году, для возобновления войны с Англией.

Это уже не было феодальной обязанностью, связанной с выкупом короля, поскольку после заключения мира в Бретиньи выплаты прекратились. Налоги были просто "помощью для войны". О согласии подданных и речи быть не могло. Правда, дворяне, по своему усмотрению, профессора университета, а затем уже и многие другие были от налогов освобождены. К моменту смерти Карла V король получал от эдов доход в четыре-пять раз больше, чем от земель домена. В казне находившейся в Венсенском замке хранилось 200.000 золотых франков. Королевские финансы были в отличном состоянии.

Но само королевство было в состоянии весьма неважном. Французы, обессилев, не могли больше платить налоги. Страна лежала в руинах. Население, сокращавшееся с начала века, пострадало из-за Черной смерти 1348 года и возвращения чумы в 1361 году, еще не оправилось от потерь. Не восстанавливалась и экономика. Деревни пришли в запустение, а опустевшие дома быстро разрушались. Поля были заброшены. Какой смысл пахать и сеять, если цена на пшеницу так низка? Никогда цена на зерно не была такой низкой, как в конце правления Карла V.

Укрывшиеся за отремонтированными стенами горожане с тревогой наблюдали как войска, дружественные или вражеские, опустошают сельскую местность… Но жители знали, во сколько им обошелся ремонт стен. И будь то торговля или ремесла, деятельность не возобновлялась. В Париже рыночные залы опустели, "потому что купцы и торговцы, которые раньше приходили и привозили свои товары и изделия в указанные рыночные залы, теперь настолько уменьшились и сократились, что не могут заполнить или снабдить указанные рыночные залы" (цитата по Раймону Казелю). Как можно торговать, как можно продавать то, что производишь, когда золото и серебро припрятано, когда деньги не находятся в обращении? Количество драгоценного металла, выпущенного в обращение в виде монет, которое в 1372–1374 годах составляло около 5.800 серебряных марок, в 1378–1380 годах сократилось до 700. В Ипре производство сукна сократилось до трети от уровня 1340 года. Города обеднели, ничего не производили и обезлюдели. "Город Монпелье был когда-то большим и знатным городом с десятью тысячами жителей, и каждый год он приносил королевскому домену доход, возможно, 30.000 флоринов. В настоящее время он настолько уменьшился, что едва приносит 800 франков". И действительно, в 1379 году комиссары короля сократили его налоговую базу до 1.000 платежеспособных жителей.

Из этой беды населением был найден выход: эмигрировать, поселиться за границей, в странах, где хотя бы не было налогов. Жители приграничных районов стали убегать в Империю, спасаясь от требований налоговых властей. Турне, Сен-Кантен и Лион потеряли лучших жителей. В 1375 году пятьдесят жителей Анже, деревни на Сомме, задумались о том, чтобы пойти тем же путем. То же самое произошло и на юге Франции, где к королю был направлен консул из Нарбона с предупреждением, что жители Лангедока, уставшие от поборов его чиновников, бросают свои дома и имущество и бегут в королевство Арагон.

Мнение было единодушным: причиной несчастья стали налоги. Нормандский хронист писал о Карле V: "Его королевство было самым истощенным не от войн, а от налогов и поборов, взимаемых с подданных". Неутомимый Папа Урбан V из Авиньона отправлял королю Франции письмо за письмом с просьбой уменьшить фуаж, которым были обременены бедные жители Севеннских гор, и, прежде всего, "пересчитать" количество очагов в каждой деревне, то есть зафиксировать их убыль. Не подозревая о депопуляции населения, король навязывал общинам принцип "сильные несут слабых", в зависимости от количества очагов, многие из которых уже давно исчезли. Такой теоретик, как Филипп де Мезьер, полагал, что чрезмерные налоги истощили ресурсы королевства, поскольку часть субсидий "провалилась и была сведена на нет сокращением галликанского народа, который был разорен упомянутыми субсидиями и покинул королевство из-за наступившей нищеты".

Но действительно ли налоги были так непомерны? Действительно ли они являлись тормозом экономики королевства? Оценить нагрузку от королевских налогов на бюджет средней семьи очень сложно. Есть упоминания о фуаже в размере одного франка на очаг и еще одном — в размере трех франков на очаг. Но налог устанавливался именно в Париже. После того как было произведено распределение и выбрано время сбора, сколько же на самом деле должен был заплатить глава семьи? Выяснить это непросто. Косвенный налог был более фиксированным: 12 денье с ливра со стоимости всех проданных товаров, то есть 5%. Не такая уж большая сумма.

Но к королевским налогам добавлялось еще и бремя, связанное с обороной королевства. Города несли ответственность за содержание крепостных стен. С 1356 года вся Франция ремонтировала свои стены, и король разрешил городам взимать за это специальный налог. Муниципалитеты того времени проявляли недюжинную изобретательность в поиске "наиболее выгодных и наименее обременительных" средств. В Вильнев-ле-Руа (Вильнев-сюр-Йонн) в недавно вырытых рвах разводили рыбу и продавали ее в пользу города. В Шабли была введена субсидия на розничную продажу вина: отпускная цена пинты не изменилась, но сама пинта была уменьшена на одну пятую. Это была гениальная система "короткой пинты", скопированная где-то в других местах. Но несмотря ни на что, платя дополнительный сбор с покупаемых товаров, прямой налог в размере нескольких денье или, в худшем случае, двух-трех ливров в год, французы, похоже, отдавали королю лишь минимальную долю своих доходов.

Так почему же они считали, что налоги их разоряют? Возможно, что они просто еще не смирились с этим неприятным новшеством: "Дерьмо, дерьмо этот король! — кричал один портной из Орлеана. — У нас нет короля, кроме Бога. Вы думаете, он удовлетворится тем, что мы ему даем? Он давит и давит на меня, а я говорю, что он не может отобрать все что у меня есть. Однако он считает, что может отнять у меня все то, что я зарабатываю своей иглой".

Несомненно также, что в отсутствии реальной налоговой администрации сбор налогов перешел в руки множества алчных и жестоких посредников-откупщиков. Филипп де Мезьер писал в своем Сне старого пилигрима, что порой "бедняки жалобно обращались с просьбами к королевскому двору". "За каждые десять турских су, которые они должны были заплатить в виде тальи (taille), фуажа (fouage) или габели (gabelle), которых у них действительно не хватало, с ними обращались так плохо, что у бедной женщины с ребенком, забирали одеяло и единственный тазик, который у нее оставался для купания ребенка".

Кроме того, налог был лишь одним из элементов системы, созданной в 1360 году и препятствовавшей восстановлению экономики. Общественное мнение на этот счет было однозначным. В данном случае речь шла о фундаментальной проблеме, стоявшей перед королевской властью и политическим сообществом на протяжении XIV–XV веков. Что должно быть доходом монархии? Домен? Налоги? Монета? Для короля чеканка монет была источником дохода. От изготовления денег на своих монетных двора он получал прибыль, называемую сеньоражем, которая представляла собой часть разницы между стоимостью выпущенных монет и стоимостью драгоценного металла, из которого они чеканились. "Ослабление" монеты, в частности, позволяло получить значительный сеньораж, так как сплав, из которого изготавливались новые монеты, имел более низкую пробу, чем предыдущий, поэтому для нового выпуска требовалось меньше драгоценного металла. Такую же прибыль невозможно было получить от "сильной" чеканки, которая имела хорошее качество, то есть сплав, из которого изготавливались монеты, содержал более высокий процент драгоценного металла, когда каждая монета имела меньшую стоимость в пересчете на счетные деньги, поскольку цель состояла в том, чтобы на ливр или денье приходилось большее количество золота или серебра.

Изменение монеты, новые налоги — каждое решение имело серьезные экономические последствия и благоприятствовало одной социальной группе за счет другой. "Сильная" монета и высокие налоги шли рука об руку. Не имея средств для перевыпуска монет, король был вынужден прибегнуть к налогам. "Сильная" монета была выгодна землевладельцам, рантье, сеньорам и всем тем, кто получал фиксированный доход, выраженный в денежном эквиваленте. Сеньоры, светские или церковные, те, кто владел земельной собственностью, получали от этого выгоду. Их не беспокоили налоги, поскольку они были от них освобождены.

С другой стороны, "сильная" монета блокировала торговлю, поскольку неизбежно приводила к ограничению чеканки и, соответственно, обращения наличных денег. Каждая монета связывала большое количество драгоценного металла (один золотой франк содержал 3.88 г чистого золота), и в то время, когда во всем христианском мире ощущалась нехватка золота и серебра, большое количество монет не могло быть отчеканено. Нехватка наличных денег нанесла серьезный удар и по торговле. Она затронула и тех, кто зарабатывал на жизнь продажей своей промышленной или сельскохозяйственной продукции. Налоги, в свою очередь, были направлены на все виды торговли: эды, взимаемые в пользу короля, налоги, собираемые в пользу городов, пошлины и поборы, взимаемые сеньорами за проезд по дорогам, — все это отпугивало купцов.

И все же в 1360 году, вернувшись во Францию, король Иоанн восстановил "сильную" монету, выпустил первый в истории страны франк и ввел налоги для выплаты выкупа. Причины были очевидны. Все это было приспособлено к состоянию разоренной и потерпевшей поражение Франции. При сокращении торговли, сократившемся населении и натуральном хозяйстве королевству оставалось только организовать свой экономический регресс. Но в то же время это было выгодно светским сеньорам и духовенству, которые, выйдя победителями из политического кризиса 1356–1360 годов, доминировали в правительстве вплоть до смерти Карла V. У этих "реформаторов", были свои теоретики, которых Карл умело переманил из наваррской партии в королевскую. Самый авторитетный из них — Николя Оре́змский — написал Трактат о монетах (Traité des Monnaies), в котором утверждал, что "курс и цена монет… не должны меняться". Ведь "все пенсии и годовые доходы облагаются налогом по цене монеты, то есть по определенному количеству ливров, су и денье". С другой стороны, он признавал право короля на взимание налогов. Являясь продуктом рецессии, такая политика ее только подпитывала. По сути, в правление Карла V никакого экономического подъема Франции не произошло.

Но несмотря ни на что, память о политическом кризисе тускнела, а поражение стало забываться. Новое поколение управленцев с уверенностью смотрело в будущее. Оно делало ставку на экономическую активность французского народа, которую хотело оживить, освободив его от налогового бремени.

Карл V не остался равнодушным к такому новому подходу к королевским финансам. Его беспокоили беды королевства, а еще больше — восстания, будоражившие Лангедок с 1378 года. В сельской лесистой местности Верхней Оверни хозяйничали тюшены — отряды обездоленных людей. Восстали города: Ле-Пюи и Ним в 1378 году, Аи и Клермон-л'Эро в 1379 году и, прежде всего, крупный город Монпелье, где были убиты королевские чиновники. В то время как герцог Анжуйский готовился применить репрессии и уже подсчитывал деньги, которые потребуются городу, чтобы купить помилование, король был занят тем, что завоевывал сердца людей с помощью милосердия. Он полностью осознавал опасность. Лангедок граничил с Гиенью. Измученные налоговыми поборами Людовика Анжуйского, не собирались ли южные города открыть свои ворота англичанам? Ведь двенадцатью годами ранее гасконские сеньоры обратились к королю Франции с протестом против поборов, введенных Черным принцем. Более того, верные до сих пор успешной стратегии — использовать трудности Франции — англичане организовали новый шевоше…

Поэтому, еще до наказания мятежного города, Карл V принял меры по смягчению ситуации, проведя реформу налогообложения в Лангедоке: "Мы хотим оградить наших подданных от обид и притеснений и избавить их от убытков, учитывая их добрую волю, их свободный вклад в налоги на войну и оборону, а также послушание и любовь, которые они всегда проявляли по отношению к нам и нашей короне…". Эта мера не была единичной. В период с 1375 по 1380 год Карл V предоставил пятьдесят шесть льгот по налогам. Прежде всего, он попытался устранить несправедливость фуажей, направив комиссаров для определения реального количества платежеспособных очагов. В конце своего царствования он явно двигался в сторону снижения налогов.

Имея полную казну, профицитный бюджет, доходы от домена и косвенных налогов, обеспечивающие достаточные средства для проведения мирной политики, король мог уменьшить тяготы, давившие на французов. Утром 16 сентября 1380 года, в день, когда он должен был уйти из жизни, Карл V отменил фуаж. И тем вызвал гнев историков: "Абсурдная мера… Ни король, ни его подданные не понимали необходимости налогов". "Карл облегчил свою совесть, но одним росчерком пера лишил своих преемников средств управления" (Эдуард Перруа). Но Карл V думал иначе. Чувствуя нарастающую волну восстаний, он хотел их предотвратить. Он надеялся оставить своему сыну мирное королевство. Никакие деньги не стоят верности подданных.

В ноябре 1380 года, возвращаясь с коронации, двенадцатилетний король Карл VI во главе блестящей свиты из принцев, баронов и рыцарей въехал в ликующую столицу. Буржуа, одетые в бело-зеленые одежды, встретили его радостной и красочной процессией. Затем последовали три дня празднеств с рыцарскими поединками и пирами. 11 января 1383 года состоялся еще один королевский въезд в Париж. Но это было уже не время для ликования. Вместо священной пышности Реймса король, только что впервые пережил сражение. Его армия разбила фламандских повстанцев у горы Роозбек. Это была тяжелая битва, так как городские ополченцы упорно отстаивали свою свободу. И победа была горькой, так как Фландрия, часть королевства Франция, побежденная, но не покоренная, упорно отказывалась от короля, короны и королевства. Фламандцы отвергли его власть, отвергли его милость: Карл видел это своими глазами. Об этом кричали ему в лицо. Раненый человек предпочел смерть спасению, предложенному четырнадцатилетним королем. На поле боя между умирающим и королем-ребенком произошел трагический диалог. К королю привели, только что найденного среди убитых раненого бойца, который оплакивал гибель капитана Гента, своего предводителя и друга, который должен был посвятить его в рыцари в день битвы. Карл был тронут и обещал раненому помилование и свободу, если он признает себя французом. Но тот отказался от помилования, воскликнув: "Я всегда был, есть и буду, фламандцем!" Кровь текла из его ран. Но он предпочел умереть, оставшись фламандцем, на глазах у ребенка, которого он не хотел считать своим королем.

Закончив кампанию, Карл вернулся в Иль-де-Франс и в воскресенье 11 января въехал в Париж. Возглавлявшие эскорт, люди из его свиты приказали снять с петель ворота Сен-Дени. С бацинетами на головах и копьями наготове королевская кавалерия на подступах к Парижу и выстроились в боевой порядок из трех баталий. Первая, под командованием коннетабля и адмирала Франции, вошла в город, попирая копытами коней лежащие на земле створы ворот. Во главе второй ехал король. Горожане вышли ему навстречу. Не ответив на приветствие, Карл проехал мимо, не удостоив их даже взглядом. Процессия медленно добралась до Нотр-Дам и после Te Deum король уехал в Лувр. Распределенная по городу армия блокировала площади и мосты. Дяди короля, герцоги Беррийский и Бургундский, возглавляли отряды патрулирующие улицы. В последующие дни в честь приезда молодого короля не было ни пиров, ни балов, только аресты и казни. Не было щедрых подарков в виде серебряных изделий и драгоценных тканей, а были лишь конфискации и крупные штрафы.

С момента воцарения Карла VI и его въезда в Париж 11 ноября 1380 года отношения между королем и его подданными становились все хуже и хуже: бунты и отказ платить налоги начались уже на следующий день после коронации. Состоялось бурное заседание Генеральных Штатов. Вспыхнули восстания во Фландрии, Лангедоке и в самом сердце королевства, Руане и Париже. Потребовалось сокрушить фламандцев, чтобы вернуть французов к повиновению. Так навязывал ли король себя силой оружия и склонялись ли его подданные перед репрессиями? Пример несгибаемых фламандцев говорит об обратном. Разбитые и разоренные, они "ни разу не соизволили преклонить колено". Преклонили ли колено французы? Не следует ли рассматривать драму, в которой с 1380 по 1383 год молодой король противостоял мятежному королевству, как историю завоевания сердец подданных?

Отказ от уплаты налогов (1380–1381 годы)

Эта драма разворачивалась в трех актах. Первый, со следующего дня после коронации до конца 1381 года, представлял собой серию напряженных диалогов между королем и народом.

Недоразумения и скрытое брожения проявились уже в первые дни царствования конфликтом с Парижским Университетом. На похоронах Карла V произошел инцидент, в результате которого парижский прево Гуго Обрио выступил против представителей aima mater. По традиции ректор и деканы четырех факультетов собирались занять свое место в траурной процессии перед главой собора Нотр-Дам, который на этот раз настоял на том, чтобы идти впереди них. В дело немедленно вмешался прево, грубо оскорбивший ректора и поднявший руку на его почтенную персону, клирика, защищенного длинным списком папских привилегий. Возникла потасовка. Сержанты Шатле обменялись ударами со студентами. Говорят, что ректор чуть не упал в Сену, а несколько студентов бросились в воду, чтобы вплавь добраться до берега Латинского квартала.

Через несколько месяцев Университет отомстил. Его устав делал неприкосновенными даже самых незначительных его членов, и правосудие решительно расправлялось с каждым, кто причинял им хоть малейшее зло. Поэтому прево был предан церковному суду, осужден и отлучен от Церкви. Если бы не вмешательство принцев, он бы оказался на костре. В ходе дознания, проведенного инквизитором, выяснилось несколько странных фактов: "Похоже, что он был распутником, хотя ему было уже за шестьдесят, и к тому же содомитом. Он был другом евреев… и еврейских женщин, которым он возвращал их детей, когда их забирали для крещения", и врагом священнослужителей и студентов, для которых он устроил две темницы в подземельях Малого Шатле (Petit Châtelet). Он не ходил на исповедь и несколько лет не причащался. За столь многочисленные преступления прево пришлось, 17 мая 1381 года, принести публичное покаяние. На эшафоте, воздвигнутом перед Нотр-Дам, стоя на коленях и без шаперона, Гуго Обрио выслушал проповедь и был увенчан митрой еретика. Он пообещал поставить свечу за каждого из еврейских детей, которых он вернул родителям, а епископ Парижский приговорил его как "еретика и пособника еврейского коварства" к вечному покаянию "на хлебе скорби и воде боли" в одной из темниц.

Очевидно, что Университет хотел покончить с прево. Но незначительный инцидент с первенством в траурной процессии был явно недостаточен для объяснения этой стойкой неприязни. Между Университетом и прево происходило нечто другое, более серьезное, слишком серьезное, чтобы обсуждать его среди бела дня, но решавшееся в тени. В 1378 году Университет с неудовольствием воспринял бунт французских кардиналов и избрание Папой Климента VII. Когда Карл V попытался заставить Университет сделать публичное заявление в пользу авиньонского Папы, Университет в ответ заявил, что только он, а не король и его Совет, является судьей в вопросах веры. Чтобы заставить Университет подчиниться, пришлось прибегнуть к запугиванию. И именно Гуго Обрио, один из самых ярых сторонников клементистов, заставил его замолчать. Обидевшись на прево, Университет продемонстрировал свое несогласие с авиньонской политикой королевского Совета. 17 мая 1381 году ректор, деканы и магистры четырех факультетов, окружавшие эшафот, на котором перед толпой был выставлен их враг, голова которого была увенчана митрой с надписью "Ересиарх", думали, что они одержали победу. Но они просчитались. Принцы и королевский Совет отказались от прево, но не от своей собственной политики. Епископу Парижскому было поручено немедленно им об этом сообщить. В своей проповеди епископ утверждал, что Климент VII — единственный Папа, что сторонники Урбана — раскольники и что каждый добрый христианин должен думать так под страхом в обвинении в ереси.

Раздосадованные, магистры Университета продолжали, по словам хронистов, "обсуждать наилучшие способы восстановления единства Церкви". На практике это означало, что 5.000 преподавателей и студентов проводили свои дни, злословя о правительстве.

Тем временем во Фландрии полным ходом шло восстание. Из Фландрии в Париж новости доходили быстро, и каждый использовал их для подкрепления своих идей. Дворянство Франции было сильно обижено на городские ополчения, которые в начале века победили их дедов и в насмешку над поражением назвали его Битвой золотых шпор. Дворяне знали, что золотые шпоры французских рыцарей развешанные на стенах церкви Нотр-Дам-де-Куртре, выставлены напоказ как некая священная реликвия. Не имея возможности понять политическое значение фламандского восстания, они видели в нем возрождение того, что ошеломило их отцов в 1358 году: "восстание недворян против дворян". Такое положение вполне устраивали герцога Бургундского. Как муж наследницы Фландрии, он был призван управлять непокорной провинцией сразу после смерти старого графа Людовика Мальского. Задумав военную интервенцию для спасения своего тестя, он нуждался в воинственной ярости дворянства.

А что же король? Король — король всех, буржуа и рыцарей, французов и фламандцев. В Средние века вооружить короля против его подданных было задачей непростой. Можно подумать, что король был всего лишь ребенком и с его мнением не считались. Но не надо забывать, что Карл был по закону совершеннолетним, что он был священным государем, и, что он регулярно присутствовал на Совете, где высказывал свое мнение. Граф Фландрский прекрасно это понимал. Не проходило и трех недель, чтобы он не направлял к своему юному государю очередного посланника. В одном случае это был конюший его двора, которому было поручено передать Карлу кобылицу иноходца и несколько собак. В другой раз это был камердинер заведовавший графской фруктовой лавкой, который привез в подарок королю морских курочек, греческих пеликанов и двух маленьких обезьянок. Подведенный к королю, посланник делал поклон, приветствовал своего господина и вручал подарок. После этого он мог сообщить молодому королю последние новости из своей страны и в конце аудиенции получить несколько монет в награду… Иногда прием посланников поручали младшему брату короля. И, конечно же, пока привезенные посланником обезьянки корчили рожицы, верный брат передавал на ухо Карлу то, что хотел сказать граф Фландрский. Впрочем, граф был не единственным во Фландрии, кто снабжал короля информацией. Патриции Брюгге также заботились об этом. Король должен был знать, что Брюгге — это не Гент и что великие купцы — это не простой народ. Несомненно, что именно с таким посланием, летом 1381 года, один буржуа из Брюгге отправилась к королю… с подарком в виде осетра.

Буржуа в городах Франции слышали другую историю. По их мнению, граф зашел слишком далеко в своих налоговых поборах. Агрессивные молодые дворяне, к которым он зря прислушивался, побуждали графа отказаться от диалога и направить свои войска против собственных подданных. Наряду с этой слепой яростью, политические требования фламандских городов проникали прямо в сердца французских горожан. Фламандцы говорили только о свободе, и хотя они добровольно предлагали графу помощь в его справедливых нуждах, они наотрез отказывались платить налоги как во Франции, где никогда не было свободных горожан. Все это стало известно в Париже и Сен-Кантене, где, под крики "Да здравствует Гент!", горожане захотели наконец почувствовать вкус свободы.

В этих городах широкую огласку получил предсмертный ордонанс Карл V от 16 сентября 1380 года, которым король отменил фуаж. Эта новость распространилась как лесной пожар. Она даже успела добраться до Лангедока и к декабрю достигла Монпелье, Нарбона и Каркассона. В народе стали распространяться разные слухи. Об отмене налога говорили с глазу на глаз, на тайных ночных собраниях, но прежде всего публично и очень громко на ярмарках и рынках. Поэтому, когда на рынок явился сборщик, чтобы взимать налог на продажу товаров, который ордонанс от 16 сентября никоим образом не отменял, народ пришел в ярость. За бранными словами последовали кулаки. В Сен-Кантене, в Компьене, в городах Пикардии сборщики налогов были избиты, а их дома разграблены. Нападениям подверглись мэры и эшевены. Вся страна к северу от Сены была в смятении. Было ясно, что, будь то фуаж или нет, подданные намерены прекратить выплату налогов.

Однако Карл V своим ордонансом отменил только тот фуаж, которые собирали в Лангедойле, но не другие налоги. Но было ли ясно, что является фуажем, а что нет? Возникло недопонимание. Чтобы все прояснить, необходимы были разъяснения и король созвал Генеральные Штаты.

Что происходило на этой ассамблее, и, что там говорилось, нам не известно. Хроники того времени малоинформативны, официальные документы тоже об этом умалчивают. Не сохранились никакие записки или письма делегатов. Неизвестны даже точный день и место проведения Генеральных Штатов. Так часто бывает с событиями древности. Известно лишь, что все было сделано очень быстро и под давлением восстаний. 11 ноября молодой король вернулся в Париж, а 16 ноября опубликовал ордонанс об отмене всех налогов, взимавшихся со времен Филиппа Красивого. В это время к королю явилась делегация парижских горожан, а толпа устроила еврейский погром.

Парижская буржуазия решила, что пришло ее время. Бунт охватил весь город, и принцы были готовы пойти на уступки. Но на какие уступки? Все зависело от того, что потребует толпа. Бунтовщиков могло устроить очень немногое: несколько символических мер, несколько чиновников, обезглавленных или повешенных после того, как их целый день возили по городу на ослах, — и бунт утихнет. Однако пришло время выдвигать конкретные требования. Необходимо было принимать меры.

Поэтому купеческий прево созвал в ратуше собрание эшевенов и ведущих горожан Парижа. Они быстро договорились требовать "свободы" путем отмены налогов. Когда и как? Как раз в тот момент, когда они подошли к этому острому моменту дискуссии, выступил глава гильдии сапожников и в чисто фламандском стиле призвал парижан взяться за оружие. Толпа, возглавляемая купеческим прево, ринулась к дворцу, ворвалась в Большой зал и теснилась в двух нефах, где возвышались статуи королей Франции. Бунтовщики громко требовали герцога Анжуйского, который в то время был главой правительства. Герцог явился. Но он был не один, а в сопровождении канцлера Франции, главного представителя королевского суверенитета. Рядом с Короной стоял Закон.

Огромный мраморный стол, за которым проходили королевские пиры, послужил в этот день помостом. Герцог и канцлер поднялись на него. Наступила тишина. Людовик Анжуйский предоставил слово купеческому прево. Жан де Флери прекрасно знал, что он должен сказать от имени парижских купцов и толпы людей, зарабатывающих на жизнь своим трудом и угнетенных бременем непосильных налогов. Даже если бы им угрожала смерть, парижане бы с этим не смирились. Они предпочли бы умереть, чем потерять свои древние привилегии. Крики толпы показали, что она эту речь одобряет и ждет конкретного ответа. Людовик Анжуйский попытался успокоить толпу несколькими фразами. Все взгляды обратились к нему. Но вместо того, чтобы говорить самому, он приказал канцлеру выступить от имени короля. Несколько слов с упреками, обещания по поводу налогов и, главное, призыв к новому собранию на следующий день — таково было содержание речи канцлера Жана де Дормана, который в конце напомнил всем, что ни одно решение не может быть принято без обсуждения в королевском Совете. Король противопоставил бунту Закон.

На следующий день Совет принял решение об отмене налогов. Огласить это решение собравшимся было поручено генеральному адвокату Парламента Жану де Маре (или Демаре). По обычаю того времени, он выбрал для своей речи девиз. Это были слова: "Новый король, новый закон, новая радость". Таким образом, слушатели поняли, что он намерен изложить политику нового правительства. Жан де Маре по пунктам ответил на выступление купеческого прево об отмене налогов, которые купцы, будь то французские или иностранные, должны были платить за ввоз, вывоз и продажу товаров. Теперь торговля становилось свободной. Этого было достаточно, чтобы удовлетворить купечество. Но собравшиеся заговорили и о свободе по фламандскому образцу. Адвокат короля ответил словами — о мире и повиновении.

Однако толпе в то время было мало дела до политических речей. Люди радовались своей победе и праздновали ее по-своему. Они бросились к сборщикам налогов, разбили их сундуки и разорвали их реестры. Затем они стали громить евреев. Евреи жили в сорока домах, в квартале находившемся под защитой короля. Двери домов были взломаны, а имущество, ценное или нет, которое евреи держали в качестве залога, было разграблено. Евреи бежали в Шатле, чтобы найти убежище у прево Парижа. Тех, кого ловили, избивали. Один раввин был убит. У женщин отбирали деньги, которые они предлагали в обмен на убежище и детей для крещения.

Это был способ нападения на короля и его налоги. Евреи находились под королевской защитой, которую они дорого покупали, ежегодно выплачивая большие подати. Их основное занятие — ломбард — процветало благодаря трудностям последних лет: острой необходимости в деньгах для уплаты бесчисленных налогов и острой нехватке наличных денег в обращении. Поэтому одновременно с отменой налогов парижане потребовали изгнания евреев. Но король отказал. Он не мог допустить одновременного исчезновения всех источников дохода. Он также не мог смириться с насилием, которому подвергались его евреи. На следующий день после бунта он приказал им вернуться в свои дома и велел глашатаю довести до горожан требование вернуть разграбленное имущество. Никто не подчинился. Наоборот. Как только был опубликован королевский ордонанс о евреях, такие же погромы разразились в Манте, Санлисе, Руане, Шартре, Монтеро… Выше мы видели, в каких преступлениях был обвинен парижский прево, осужденный как "пособник еврейского коварства" за то, что просто исполнял закон, взяв евреев под королевскую защиту.

Во всей этой суматохе Генеральные Штаты были несколько позабыты. Неужели они ничего не смогли сделать? Неужели можно утверждать, что игра велась вдали от этой ассамблеи, на улицах или в народном собрании, возглавляемом парижскими эшевенами? Это означало бы игнорировать ритуал диалога между королем и его народом. Он строился на взаимодействии между требованиями короля и местными ассамблеями, где решался вопрос о согласии на налогообложение. Появление бунтующий толпы в этом диалоге не случайно. Собрание народа было древней традицией, и всегда находится горожанин, который в гневе покидал собрание, где сопротивление налогу ослабевало, звонил в городской колокол и призывал толпу, собравшуюся на главной площади, к восстанию. По такой же традиции король лично участвовал в диалоге с подданными, рассылая по городам письма, которые адресовались всем жителям и зачитывались на площадях. В результате оживленного обмена мнениями между подданными и королем на дорогах Франции постоянно происходило движение между Парижем и провинциями: королевские посланники и гонцы из городов развозили письма, делегаты ездили туда-сюда между своей общиной и столицей.

В декабре именно королевские комиссары собирались обратиться за помощью к провинциям. Ордонансом от 16 ноября были отменены все налоги. На ассамблее Генеральных Штатов был заложен принцип: "король должен жить на свои", как во времена Людовика Святого, то есть. довольствоваться доходами от королевского домена. А если бы королевству угрожали англичане? Пришлось бы содержать армию, а значит, взимать налог, потому что никогда еще доходов от домена не хватало для ведения военной кампании. Но тогда "провинции и общины обеспечат" короля средствами. Решение будет приниматься на низовом уровне, а не наверху и подданные, осознавая общую нужду, свободно согласятся на взимание налогов.

Поэтому король направил к нормандцам мэтра Этьена де Ла Гранжа, второго президента Парламента, известного своим строгим чувством государственного служения, и Жана Патуреля, самого искусного из парижских юристов. Они объяснили Штатам Нормандии, собравшимся в Руане 10 декабря, что королевство необходимо защищать от английской агрессии, и, что для этого нужно заплатить деньги на содержание 8.000 солдат. Нормандцы, как буржуа, так и дворяне, единодушно отвергли их требования: "Ничего! Ничего не дадим!". Посланники ни с чем вернулись в Париж, а Нормандия поступила так же, как и другие провинции. В Вермандуа принцы послали Арно де Корби, талантливого дипломата, пользовавшегося большим авторитетом в провинции, чьи миролюбивы настроения были общеизвестны. В Лаоне и Нуайоне ему ответили, что они будут поступать так же, как и другие города, и не более того. То же самое произошло в Компьене, Шартре и Санлисе. Ответ местных ассамблей был единодушным ― отказ.

Обсуждение вопросов налогообложения в местных ассамблеях, в связи с этим полным отказом платить, было быстро прекращено. Но жители этих провинций нашли, что сказать: звучала критика правительства, жалобы на государственных чиновников и тоска по старым добрым временам. Поэтому их делегаты отправились в Париж на вторую сессию Генеральных Штатов, вооруженные требованиями, и большим списком жалоб.

Они прибыли в столицу 20 декабря, и потребовалось две недели, чтобы сопоставить свои претензии и объединить их в общую просьбу, представленную королю в письменной петиции. Штаты просили его преобразовать петицию в королевский ордонанс, торжественно отменяющий все налоги и подтверждающий все свободы и привилегии, которыми пользовались провинции Лангедойля до царствования Филиппа Красивого. Королевский Совет совещался три дня, изменил несколько слов и исправил несколько предложений, а затем выбрал из формулировок королевской канцелярии самую торжественную, чтобы придать этой грамоте форму хартии и силу закона. Грамота была скреплена печатью зеленого воска — цветом вечности — на лентах из красного и зеленого шелка и помещена в Сокровищницу хартий (Trésor des Chartes). Копии были разосланы по городам королевства. Что касается финансов, то речь шла о выделении субсидий от каждой провинции.

Затем делегаты разъехались по домам. Как только они прибыли в свои города, им пришлось вновь столкнуться с местными ассамблеями. Везде их принимали не очень дружелюбно. Несмотря на печать из зеленый воск, хартия никого не устраивала. Какой смысл в общем подтверждении привилегий, если в каждой провинции, у каждой социальной группы они свои? А как быть с налогами? Какой смысл было их отменять, если король одновременно просит помощи без малейших гарантий? Делегаты поспешили вернуться в Париж с четкими инструкциями: провинции будут платить только при условии подробного подтверждения своих привилегий, и, поскольку необходимо согласиться с налогообложением, следует восстановить систему, разработанную Генеральными Штатами 1355 года, то есть, распределение, сбор и контроль за сбором налогов должен осуществляться представителями провинциальных Штатов.

В последний раз Генеральные Штаты собрались в Париже в первую неделю февраля 1381 года. На этот раз диалог был более конкретным. Штаты согласились оказывать помощь в ведении войны в течение одного года, начиная с 1 марта 1381 года. В ответ король подтвердил все, что от него требовали. Он торжественно поклялся нормандцам. Целые графства, такие как Артуа, такие скромные города, как Кормей-ан-Вексен, и более мелкие поселения получили от него грамоты, подтверждающие их древние привилегии. 2 и 3 марта из королевских конюшен во всех направлениях выехали гонцы, чтобы развезти эти грамоты в большинство добрых городов королевства.

Наконец, 16 марта 1381 года, после четырех месяцев суматошного общения с делегатами Генеральных Штатов, Карл добрался до королевского аббатства Мобюиссон. Здесь он издал два акта, завершивших первый этап противостояния короля с его народом. Одним из них была жалованная хартия, скрепленная печатью из зеленого воска. Она повторяла январскую, но с добавлением положений ордонансов 1302 и 1355 годов, которые ранее уже подтвердили древние местные привилегии. Все это было обнадеживающим, но касавшимся прошлого. Неплохо было бы позаботиться и о настоящем. Поэтому в другой хартии было предложено решение насущных вопросов. Были затронуты многие проблемы будоражившие общественное мнении: евреи, государственные чиновники, военная администрация. В конце рассматривался вопрос о налогах: как и в 1355 году, они должны были "взиматься, храниться и распределяться" в каждой епархии тремя нотаблями, назначенными провинциальными Штатами. Собранные деньги должны были использоваться исключительно для войны. В случае необходимости ассамблеи провинциальных Штатов должны были собраться вновь для решения вопроса о помощи королю.

Стало ли теперь налогообложение находиться в руках представительских собраний? Удалось ли в результате четырехмесячных переговоров подчинить королевскую власть сословным ассамблеям? Прежде чем заявлять о их победе, историки должны внимательно прочитать преамбулу к ордонансу от 20 марта: добрые подданные короля предложили ему помощь на год, поэтому король даровал им определенные привилегии… и тоже на год. Следует обратить особое внимание на оформление этой хартии. Можно заметить, что эта хартия была скрепленная печатью из желтого воска висевшей на двух пергаментных полосках. Так вечные законы не оформляются. Жители Руана изумились, когда это обнаружили и припомнили все в следующем году.

Казалось, что согласие было достигнуто. Но диалог между королем и его подданными еще не был завершен. В то время, когда государство не имело прямого доступа к кошелькам налогоплательщиков, налоги платили только те общины, которые их платить хотели. Фактическое поступление золотых и серебряных монет в королевскую казну было единственным показателем истинного согласия подданных. Но согласны ли они были платить? В 1381 году ничего еще не было определено.

Достоверно известно, что Лангедок находился в состоянии открытого восстания против короны. 19 ноября 1380 года Карл VI назначил своего дядю герцога Беррийского генерал-лейтенантом в Лангедоке и во всех землях к югу от Дордони. Однако жители Юга (Midi) отказались ему подчиняться.

В южных провинциях корона владела огромными территориями: тремя великими сенешальствами — Тулузским, Ним-Бокерским и Безье-Каркассонским. На севере существовало несколько королевских сенешальств на окраине Центрального массива. Но на юге королевства еще имелись и очень активные крупные феодалы, такие как граф Арманьяк и знаменитый Гастон Феб, граф Фуа и виконт Беарна, который вел свои дела с королем Франции так же, как и с королем Англии, распространяя свою власть от реки Адур до реки Арьеж и свое влияние далеко за эти пределы. Графы Фуа и Арманьяк постоянно находились в состоянии войны. Дяди короля, герцог Беррийский и герцог Бурбонский, чьи владения лежали к северу от Лангедока, тоже иногда в этой войне участвовали. Пограничье с Гиенью на западе и Пиренейский полуостров на юге, являвшиеся ареной постоянных боевых действий, привлекали в регион наемников, организованных в вольные компании (роты). Дополняли политическую карту региона папские владения на востоке (того из двух Пап, который обосновался в Авиньоне). А король был далеко на севере.

Король так и не уступил никому из родственников сенешальства Лангедока в качестве апанажа, а только доверил их королевскому принцу, которого назначил генерал-лейтенантом. Не имея никаких интересов и связей в стране, не испытывая личной преданности к ее жителям, принц вел себя на этих землях так, как если бы он был завоевателем, а к жителям относился не как к подданным, а как к врагам, у которых вымогал столько денег, сколько мог. Его примеру последовали и государственные чиновники. Как только они добирались до Лангедока, они тут же превращались в высокомерных и жадных деспотов. Жители, в свою очередь, во время вспышек бунтов резали королевских чиновников на куски или сбрасывали их в колодцы. Как писал в феврале 1381 года Гастон Феб Карлу VI: "Народ в стране этой жестоковыйный".

Чума в Юге была менее повальной, чем в других местах, дела шли не так плохо, и не было больше градобитий и наводнений, как в прошлом. Но страна страдала от другой болезни, имя которой — анархия. Жители Лангедока не избежали нападений вольных компаний рутьеров. Города сами взяли на себя ответственность за свою оборону. Собирались местные ассамблеи. Все они заключали с рутьерами pâtis, то есть перемирия за деньги. Один из окруженных рутьерами городов даже разослал в соседние предупреждение о грозящей опасности. Но из-за отсутствия единства многие инициативы остались безрезультатными. При обсуждении налогов главным для одного города было не платить больше, чем соседний. Лангедок не смог сформировать единый политический орган. И у него не было "головы".

Отнюдь не генерал-лейтенанту, назначенному королем, удалось воплотить в жизнь "общее благо" Лангедока. Жители отвергли Иоанна Беррийского, злоупотребления которого были слишком хорошо известны. Они хотели видеть своим лидером Гастона Феба. Он и предложил свою кандидатуру. На заседании Штатов в Тулузе он пообещал очистить три сенешальства от всех рутьеров. "Клянусь Богом и дьяволом! В деревне, как и в городе, не будет украдено ни одной курицы!" В Тулузе такие слова легли на благодатную почву, тем более что они были произнесены на гасконском языке. Тогда капитулы написали королю письмо с просьбой назначить генерал-лейтенантом графа Фуа. А Гастон Феб тоже написал своему молодому государю, что никогда не будет подчиняться герцогу Беррийскому. Отдать Юг графу Фуа означало потерять его для домена, а возможно, и для королевства. Поэтому королевский Совет оставил свое прежнее решение в силе и Иоанн Беррийский без энтузиазма отправился противостоять восстанию в Лангедоке.

Однако оно превзошло все опасения даже самых пессимистично настроенных королевских советников. Города открывали свои ворота генерал-лейтенанту только тогда, когда к ним подходили компании нанятых им рутьеров. Нарбон очень плохо отнесся к его посланнику. Города Каркассе восстали, когда принц захотел обложить их пошлиной. Ним был настолько враждебен, что герцог решил перенести резиденцию сенешаля в Бокер. В Безье ситуация была еще хуже. 8 сентября, когда городской Совет готовился к въезду герцога в город, народ взбунтовался, напал на ратушу и поджег башню, в которой укрылись консулы. Пока консулы горели в башне, бунт охватил весь город. Герцог прибыл как раз вовремя, чтобы предпринять репрессии и объявить наказание за бунт — штраф в размере 12.000 франков.

А что же Гастон Феб? Иоанн Беррийский принял его угрозы за обычное гасконское бахвальство и в феврале уже твердо верил, что его приезд в Лангедок заставит графа смириться. Однако он просчитался. В июле распущенные рутьеры армии генерал-лейтенанта были разбиты под Рабастеном графом Фуа, который не скрывал, что захватил семь штандартов с гербом герцога. Иоанну Беррийскому стало ясно, что с Лангедоком нужно как-то договариваться. Поэтому для выработки хоть какого-то соглашения герцог собрал Генеральные Штаты Лангедока. Обсуждение вопроса затянулось. В Париже поговаривали о военной экспедиции, чтобы принудить Лангедок к повиновению. Карл VI, которому вот-вот должно было исполниться тринадцать лет и который мечтал только о сражениях, отправился в Сен-Дени поднимать орифламму. Это было в первых числах ноября 1381 года. Тогда Генеральные Штаты Лангедока огласили условия своего подчинения герцогу Беррийскому. Условия Гастона Феба были известны уже четыре месяца: немедленная выплата 65.000 франков с последующей пенсией в 40.000 франков в год до тех пор, пока длится его лейтенантство. Штаты были не менее требовательны. Они требовали амнистии за бунты и возвращения конфискованного имущества. Гнев короля на эти требования был таков, что Жан Жувенель запомнил его и пересказал своему сыну: "Король, хотя и молодой, был очень недоволен. Он отослал посланников и сказал, что сам отправится в Лангедок".

Так собирался ли король воевать со своими подданными, говорящими на языке ок? Сойдется ли он в битве с непобедимой доселе армией графа Фуа? Риск, как военный, так и политический, тревожил всех, кому были дороги интересы королевства. Строгий кардинал Амьенский, Жан де Ла Гранж, был извещен о сложившейся ситуации когда находился Авиньоне. Он был возмущен и направил королю весьма резкое письмо. Раньше ему приходилось ругать короля, когда тот будучи еще ребенком брал что-то у торговцев без оплаты. Но в череде интриг, которые кардинал в течение тридцати лет вел с королями, принцами и Папами, вырисовывалась одна четкая линия: кардинал Амьенский был последовательным сторонником единого государства.

Не дожидаясь ответа, кардинал бросился к Иоанну Беррийскому и покинул его только в апреле 1382 года. Времени Жан де Ла Гранж не терял: в декабре 1381 года был подписан мир между герцогом, графом Фуа и Штатами. Лангедок вернулся к повиновению. В январе и феврале кардинал присутствовал на очередном заседании Штатов в Безье, где горячо обсуждались условия введения налогов. Он не покидал Безье и герцога до тех пор, пока все жители города старше четырнадцати лет не присягнули на верность королю Франции.

Было ли это только влиянием кардинала? В Париже на дела Лангедока смотрели по-другому. Королевский Совет выступил против герцога Беррийского в поддержку городов Нарбон и Монпелье. Более того, сам канцлер Франции, представлявший лично короля, приехал председательствовать на ассамблее, созванной весной в Каркассоне. Для того чтобы Лангедок вернулся под власть короны, ему не нужен был ни генерал-лейтенант, ни тем более армия рутьеров, ему нужна была личная связь с королем. В 1381 году настоящие государственные деятели это прекрасно поняли.

1382 год: время восстаний

В 1382 году конфликт между королем и народом достиг своего пика. На этот раз восстания охватили все королевство, в том числе и Париж жители которого поднялись против своего молодого короля. В драме о мятежном королевстве это трагическое противостояние является третьим актом.

Сцена первая. В Париже королевский Совет короля подвел итоги. Подданные согласились на введение налога сроком на один год, начиная с 1 марта 1381 года, причем каждая провинция сама решала, сколько ей причитается и сколько она хочет платить. Год подходил к концу. Было ясно, что выплаченные суммы не соответствуют потребностям королевства. В Нормандии дворяне вообще платить отказывались. В Шартрской епархии сословия с налогом согласились, но когда пришло время его взимать, они отправляли королю одно послание за другим, прося отсрочки и умеренности. Повсеместно собранные налоги, утвержденные местными ассамблеями, были крайне недостаточными. Когда их будут взимать королевские комиссары, они окажутся в десять раз выше. Скажем прямо: все прения в Генеральных Штатах и провинциальных ассамблеях, все подтвержденные привилегии, все письма короля своим добрым городам, в государственную казну денег не принесли. Предоставленные сами себе, французы налогов платить не желали.

Что же было делать? Вновь вести переговоры, чтобы вырвать у Штатов бесполезное по сути согласие? Или настаивать на своем? Без иллюзий и энтузиазма королевский Совет выбрал второй вариант и решил вновь ввести косвенные налоги. Это был возврат к политике, проводимой Карлом V незадолго до его смерти: облегчить налоговое бремя, отменив прямые налоги, но не налоги на торговлю, сохранить "сильную" монету, которая была так дорога землевладельцам, поддерживавшим корону, сократить государственные расходы за счет небольшой экономии, например, упразднения нескольких должностей государственных чиновников, но прежде всего — избегать войны. В конце своего правления Карл V твердо придерживался принципа сохранения мира. Это был краеугольный камень его политики. Тогда этого мудрый король опасался только одного: какой-либо авантюры своего брата, герцога Анжуйского.

В начале 1382 года Людовик Анжуйский, правивший Францией, готовился к войне. Его только что усыновила Иоанна I, графиня Прованса и королева Неаполя и Сицилии. Иоанна была в отчаянии: против нее восстали ее итальянские подданные, корону оспаривал ее кузен Карл, герцог Дураццо, а в ее земли вторглись сторонники римского Папы Урбана VI, из-за того, что она поддерживала Папу авиньонского. Находясь под угрозой, затем в окружении и, наконец, в заточении, Иоанна неоднократно обращалась к своему наследнику с просьбой прийти ей на помощь. Людовик колебался. Оставить Францию, которой он управлял де-факто, и отправиться в королевство, которое еще нужно было завоевать, его не прельщало. Но Климент VII призывал его, укоряя его честь: "Пусть он больше не отлынивает от дела, умывая руки, но пусть действует мужественно". Через неделю после получения этого послания, 7 января 1382 г., Людовик Анжуйский принял решение об отъезде и принес торжественную клятву перед королем и собравшимся в Венсене Большим Советом. Через десять дней герцог попрощался с королевским двором и отправился в Авиньон. В общем, он был не слишком расстроен тем, что покидает Париж и его тупиковую политическую ситуацию в то время, когда все ожидали серьезного кризиса. И потом, вести себя как настоящий король было весьма приятно. Людовик передал своему брату Иоанну Беррийскому права княжества Ахайя и Таранто, оставив за собой верховный суверенитет и юрисдикцию и оммаж, причитающиеся любому королю Сицилии. Из рук Папы он получил королевскую корону, а еще золотые монеты с отчеканенным именем Ludovicus rex.

Золото, пошедшее на чеканку этих монет, было получено из казны Карла V. И именно из государственной казны были оплачены расходы на все предприятие. Конечно, экспедиция соответствовала европейской политике Франции: Папу надо было удержать в Авиньоне, и была твердая надежда, что Прованс окончательно перейдет под французское влияние. Но откуда взяться деньгам, если в течение года корона получала только доходы от домена? С апреля королевская посуда из драгоценных металлов переплавлялась в слитки. Это было в интересах всех, так как нехватка денег мешала торговле. Но герцог Анжуйский забрал себе всю прибыль, которую король по закону мог получить от этой операции. Кроме того, король выделил дяде 60.000 франков в качестве помощи и 50.000 франков в виде золотой посуды, что вызвало скандал в обществе, которое бездоказательно обвинило герцога в краже сокровищ Карла V сразу после смерти короля. В январе 1382 года в Париже ходили слухи о том, что герцог Анжуйский скоро уедет.

Были и другие слухи. О возобновлении налогов говорили еще до того, как об этом стало достоверно известно. Некоторые говорили, что Париж и Руан будут от налогов освобождены. Купцы были в ярости: вот уже год, как не взимались никакие налоги, и их дела постепенно пошли в гору. Неужели едва начавшееся оживление будет прервано? Налоги взимавшиеся на рынках были особенно одиозны. Если сборщик налогов взимал со всех товаров по восемь денье с ливра, то он получал всю сумму в денье, которые таким образом выводились из обращения, хотя были нужны беднякам для оплаты их скромных покупок. На улицах только и разговоров было, что о налогах, и недовольство не скрывалось.

Надеялся ли королевский Совет, вопреки всему, смягчить сопротивление буржуа? 15 января Совет вызвал в Венсен на встречу с королем купеческого прево и ряд видных парижских буржуа. Герцог Анжуйский по-прежнему был главой Совета в компании герцогов Бургундского и Бурбонского. Однако он хотя и правил, но не царствовал. Карлу VI было всего тринадцать лет, но он был уже совершеннолетним. Большую часть времени король проводил за играми и занятиями, но когда ему приходилось исполнять обязанности короля, он их исполнял. Так, именно он попросил парижан согласиться на налоги, которые в свое время отменил его отец. Королю нельзя сказать "нет" в лицо. Буржуа попросили дать один день на размышление.На следующий день они вернулись. Тогда король принял представителей от каждой гильдии отдельно, не дав им возможности согласовать свой ответ. Но эта предосторожность оказалась бесполезной, потому что буржуа единодушно отказали.

Людовик Анжуйский, которому предстоял отъезд, Филипп Бургундский, встревоженный известиями из Фландрии, легисты[16] Карла V, желавшие спасти корону от опасности, и сам молодой король, которому еще только предстояло реальное правление, — все они ясно видели безвыходность положения, в котором оказались: уступить — значит потерять государство; попытаться навязать свою волю — значит столкнуться с восстанием. И все же они рискнули вступить в противостояние. Но рискнули благоразумно. 17 января был провозглашен королевский ордонанс о введении косвенных налогов на вино, соль и все остальные товары. Наступил полдень. Дворец, его Большой зал и внутренний двор были пусты. Все ушли на обед. Глашатай встал, как и положено, возле угла мраморного стола, но по направлению к дверям ведущим в Парламент, чтобы в случае необходимости обеспечить себе быстрое бегство. И там, в огромном пустынном зале, он, по обычаю, быстро выкрикнул объявление о введении новых налогов. Они должны были взиматься с 1 марта, если только нашелся бы какой-нибудь дурак, который возьмет на себя смелость провозгласить их публично в Париже. Доброволец нашелся только в последнюю минуту. 28 февраля он прибыл на лошади на рыночную площадь, собрал толпу и громогласно объявил, что из дворца украдена золотая посуда, и король обещает прощение, похвалу и награду тому, кто ее вернет. Парижане смеялись и комментировали этот явный намек на отъезд Людовика Анжуйского как шутку. Под крики и смех толпы глашатай пришпорил коня и ускакал галопом, выкрикивая объявление о введении налогов на следующий день.

Зачем было предпринимать столько предосторожностей? Да потому, что в городах Лангедойля быстро нарастало напряжение. У этих городов были одни и те же экономические трудности, одна и та же социальная напряженность, одна и та же политическая риторика, в которой постоянно звучало слово "свобода". Достаточно было крикнуть о навязывании налогов, как тут же вспыхивали бунты. Именно так произошло во Фландрии. В Англии восстание продолжалось все лето 1381 года. После евреев и сборщиков налогов восставшие взялись за монахов и государственных деятелей. Даже четырнадцатилетний король Англии Ричард II, оказался в своем дворце под угрозой.

Руан в общем-то находился не так далеко от Лондона. В тот самый день, когда на парижском рынке тайком объявляли о введении налогов, по столице разнеслась весть о Руанском побоище: трехдневном бунте, драме, внутри драмы конфликта между королем и его народом, разворачивавшейся по фабуле, строгой, как в классической трагедии.

В первый день, в понедельник 27 февраля, когда было объявлено о возобновлении налогов, восстали торговцы, которых поддержали несколько крупных купцов, в основном виноторговцев. С самого начала бунт быстро охватил весь город. Все городские ворота были закрыты. На три дня Руан превратился в замкнутый мир. Колокола Руанского собора и аббатства Сен-Уэн замолчали. Звонили только городские колокола. Колокол на колокольне городской ратуши Ла Рувель звонил набат, созывая народ на собрание на кладбище Сен-Уан. Все говорили о налогах и нормандских свободах.

Но вскоре действующие лица и поступки сменились. После "производственников", ремесленников и подмастерьев, на сцену вышли люди трущоб, "отбросы". А после болтовни вспыхнула ярость. Сначала все выглядело как бурлеск. Этому бунтующему миру нужен был лидер, и толпа в которой заметную роль играли суконщики выбрала одного буржуа, тучного телом, богатого представителя корпорации Жана Легра, которого вытащили из дома, чтобы сделать "королем" бунтовщиков. Его насильно усадили на "трон" в повозке и возили в процессии по городу, распевая пародии на королевские славословия. Когда процессия достигла рыночной площади, толпа обратилась к "королю" с просьбой о свободе и отмене налогов. Опасаясь немедленной расправы Жан Легра даровал и то, и другое, и эта новость была громогласно объявлена глашатаем. На каждом этапе бунта люди приходили просить его одобрения, и каждый раз он кричал: "Действуйте! Действуйте!"

За появлением "короля карнавала", последовали сцены насилия. Были открыты ворота тюрьмы и выпушены заключенные. На улицах города начались погромы. Наконец, наступил настоящий ад: "отбросы" бросились к домам бывших мэров, выламывали двери и проникали в подвалы. Из окон вылетала мебель. На мостовую выбрасывались награбленные вещи. Были вскрыты бочки с вином. Напившись, бунтовщики вылили вино и затопили подвалы. Ни один народный бунт не обходится без кровопролития. В первую ночь были перебиты евреи и ломбардцы, священники и сборщики налогов. Оказавшись под угрозой разорения и смерти, городские буржуа к вечеру начали организовывать сопротивление. Они вооружились, организовали отряды и патрулировали улицы города. Один отряд занял кладбище Сен-Уэн, другие — собор Нотр-Дам, церкви Сен-Лу и Сен-Годар. Было задержано множество воров и погромщиков.

Утром во вторник события приняли еще более серьезный оборот: буржуазия взяла дело в свои руки. Бунт перешел в третью стадию — политическую. У города были свои счеты с каждым из двух главных церковных учреждений Руана: капитулом Нотр-Дам и монастырем Сен-Уэн. Руководители восстания собрали толпу на кладбище Сен-Уэн. Отряд направился к капитулу, пригрозил каноникам и потащил их на собрание, повредив стены и разбив некоторые скульптуры собора. Капитул был вынужден отказаться от 400 ливров ренты, которую он собирал на крытом рынке в Руане и с городских мельниц, — что еще можно было сделать для развития торговли! Что касается богатых бенедиктинцев монастыря Сент-Уана, то они должны были отказаться от всей юрисдикции в городе, ренты в 200 ливров и исков, рассматривавшихся в Парижском Парламенте. Поскольку ничего нельзя было оставлять на волю случая, а Нормандия с XI века была очагом бумаготворчества, буржуа составили официальный акт об отказе, а толпа подожгла архивы аббатства. Насилие утихло.

Наступил третий день, среда, ознаменовавшаяся эпилогом драмы, окончательным умиротворением вновь обретенной солидарности — нормандской. Буржуа принесли из соборной сокровищницы, где она бережно хранилась, Нормандскую хартию (Charte aux Normands), скрепленную печатью из зеленого воска на шелковой ленте. Как и английская Великая хартия вольностей (Magna Carta), Нормандская хартия, датированная 1315 годом, гарантировала привилегии провинции полученные от королевской власти во времена Филиппа Красивого. Это был символ нормандской свободы, общий для всех сословий общества. Зачитать ее вслух, под угрозой разграбления его дома и убийства семьи, заставили адвоката Тома Пуньана, бальи Аркура. Опять же силой, к присяге на верность городским вольностям принудили аббата монастыря Святой Екатерины, декана и капитул городского собора в полном составе, официала и приоров монастырей Пре-де-ла-Мадлен, Монт-о-Малад, всех городских чиновников и королевского прокурора, призванного представлять в городе интересы короны. Сюда же под конвоем были доставлены монахи из Сен-Уана, которых также публично заставили поклясться, что они не питают вражды к городу и не собираются мстить за произошедшее. Нотариусы составили соответствующие акты. Гарель закончилась. Ворота были открыты, и все колокола снова зазвонили.

Но как же быть с королем? Город спешно собрал делегацию в состав которой вошли несколько адвокатов, клириков, нотаблей и представителей городской верхушки и послал ее к королю, чтобы добиться помилования. Следует сказать, что время для подобного шага было выбрано очень неподходящее. Людовик Анжуйский, известный своей дипломатической изворотливостью, уже отбыл в Италию, и правительством в его отсутствие практически единолично руководил Филипп Бургундский. Делегация прибыла в столицу разгар восстания майонетов, а оттуда отправилась в Мо, где королевский двор нашёл себе временное пристанище, и вынуждена была вернуться с пустыми руками. Принцы-регенты наотрез отказались ее принять. Единственный ответ, который удалось от них получить, был неутешителен. Дословно он звучал следующим образом: "Король в скором времени прибудет в Руан. Он знает, чья кошка сало съела!" Примерное наказание руанцев должно было устрашить парижан, справиться с которыми у регентов не было сил.

Если королевский Совет так резко отказал в помиловании, то это объясняется тяжелой политической ситуацией в стране. Кан восстал в тот же день, что и Руан, а вскоре Фалез и другие города Нормандии, большие и малые. Орлеан, Реймс, Амьен, Лаон… также были охвачены бунтом. Несмотря на отсутствие четкой координации действий между городами, люди были начеку и активно обменивались письмами с новостями. Все жители Северной Франции знали, что с января капитаном Гента стал Филипп ван Артевельде, сын Жака ван Артевельде, героя фламандской освободительной борьбы сорокалетней давности. Языковой барьер не мешал идеям распространяться из Фландрии в Англию и Францию. И все внимание было приковано к Парижу.

В Париже утром 1 марта должен был начаться сбор налога с продаж. Но он продолжался недолго. Один сборщик потребовал уплаты налога от пожилой женщины торговавшей на рынке салатом. Женщина стала кричать: "Долой налоги!" и многое другое… Мгновенно вокруг нее собралась толпа. Сборщика налогов сначала оскорбляли, затем стали бить и в конце-концов убили. Все кто находился на рынке, в том числе и торговцы бросившие свои лавки, устремились к домам сборщиков налогов, стали выбивать двери и врываться внутрь. Начались грабежи и убийства. К полудню Париж был охвачен восстанием. Но Париж — это не Руан. Это была столица королевства. Тут восстание развивалось иначе и на каждом этапе оно сталкивалось с королем.

Как и в Руане, зачинщиками были торговцы, popolo minuto (мелкие людишки), как выразился один флорентийский наблюдатель. Рисовальщик, продавец уксуса, торговец вином, гравер печатей, изготовитель свечей… — вот те люди которые участвовали в восстании и впоследствии получили от короля грамоты о помиловании. Но вскоре к ним примкнули подёнщики, подмастерья и городская беднота. Объединившись в группы, они под белым полотняным знаменем (знаком солидарности с восставшим Гентом) двинулись от рынка к Гревской площади, под руководством вожака, который знал, где можно найти оружие, простое в обращении, эффективное и, главное, доступное в большом количестве. Четырьмя годами ранее, во время английского шевоше, королевский прево Парижа заказал 2.000 свинцовых боевых молотов, которые с тех пор хранились в городском арсенале. Восставшие выломали двери арсенала и захватили эти молоты, за что получили название мaillets или мaillotins — майотены (молотобойцы).

Восстание охватило все парижское правобережье Сены. Были совершены нападения на дома евреев в районах Маре и Тампль, разграблено и уничтожено их имущество, сожжены долговые расписки. Ярость была направлена против евреев, которых король не хотел изгонять. Шестнадцать человек были убиты. Одну женщину насильно заставляли креститься: "Проклятая иудейка, ты сделала гвозди, которыми был распят Бог, если ты тут же не станешь христианкой, мы предадим тебя смерти". Но еврейка выбрала смерть. В других районах города майотены тоже громили дома. Но их действия были избирательными. Они нападали на сборщиков налогов, прошлых и действующих, а также на Гийома Пореля, королевского судью в Шатле, отвечавшего за защиту евреев. Мешки с судебными документами были опустошены, и прилюдно сожжены. Из повергшихся нападению домов, на улицу вытаскивали бочки с винном и даже уксусом, пробивали днища и разливали содержимое. Знатные люди бежали, спешно спасая свои семьи и имущество. Но восставшие довольно быстро догадались закрыть ворота, растянуть поперек улиц цепи и стали контролировать въезды и выезды из столицы.

Осведомленный хронист повествует, что король вместе со своими дядями и Советом узнал о восстании в Париже, когда уже отправился заключать мир с Руаном. Пришлось повернуть назад, а герцог Бургундский отправился в Бастилию Сент-Антуан для переговоров с восставшими. Но его встретила не толпа разъяренных несчастных ремесленников, сжимавших в руках молоты, а решительно настроенная группа городской знати, богатых купцов, называвшихся "парижскими буржуа", красноречивых и хитрых юристов, поддержанных своей клиентурой из числа богатых горожан и лидеров церковных общин. С самого утра они позволили беспорядкам распространиться по правобережью — своей вотчине, твердо уверенные в том, что, когда придет время, они смогут восстановить контроль над жителями. Купеческие гильдии, имели в городе свою военизированную организацию, под командованием квартальных, пятидесятников и десятников. Пользуясь благосклонностью королей Франции, ганза (союз) речных торговцев фактически правила в могущественном парижском муниципалитете. Однако у купеческого прево Жана де Флери не было таланта или, возможно, устремлений Этьена Марселя. Но это было неважно. Другие решили действовать и используя уже существующую военизированную организацию преобразовали вооруженную толпу в городское ополчение, и тогда уже стали договариваться с властями.

Со стен Бастилии буржуа выдвинули герцогу Бургундскому три требования. Во-первых, освободить четырех горожан, которые в течение двух недель находились в тюрьме Шатле за выступление против налогов. Во-вторых, подтвердить сокращение налогов, обещанное королем и его Советом после коронации. И, наконец, письменные помилования за все преступления и проступки, совершенные во время восстания. В этих требованиях снова были упомянуты "свобода" и "добрые времена короля Людовика Святого", а также высказана решимости парижан "стоять на смерть". Герцог Бургундский от имени короля и его Совет заявил, что согласен удовлетворить только первое требование.

Когда это решение было объявлено, уже организованные городские ополченцы, ожидавшие на площади Сент-Антуан, устремились к Шатле. Двери замка были выбиты с помощью молотов, резиденция королевского правосудия захвачена, а двери тюремных камер открыты. Кроме четырех горожан, были освобождены и другие заключенные, содержавшиеся там за кражи или убийства. Этих тоже было четверо. Тюрьма парижского прево была не так переполнена, как его шкафы и сундуки, заваленные судебными документами, которые по сложившейся традиции были разорваны и сожжены.

Затем ополченцы перебрались в другой район, находившийся под иной юрисдикцией. Они перешли мост через Сену, вторглись в район Нотр-Дам и напали на тюрьму епископа. Его темницы были более многолюдны, чем темницы прево, поскольку наказание в виде тюремного заключения по уголовным делам было одной из прерогатив церковного правосудия. Заключенные, сидевшие в подземельях, находились там в таких ужасных условиях, что некоторых пришлось отправить в Отель-Дьё (городскую больницу). Но в тюрьме содержались не только обычные преступники. Здесь находился Гуго Обрио, бывший прево Парижа. На глазах у кричащей толпы он решил, что пришли за ним, и попросил у тюремщика топор, чтобы защищать свою жизнь. Реальность оказалась куда страшнее: майотены хотели сделать его своим капитаном. Гуго водрузили на пони и с триумфом повели по улицам. Но он не был Жаном Ле Грасом. Он был великим государственным деятелем, отлично знал, чем заканчиваются подобные празднества, и хотел жить. Когда наступила ночь, Гуго сумел сбежать, тайно сев в маленькую лодку. В сопровождении двух своих детей он отправился по Сене на свою родину в Бургундию, а оттуда в Авиньон. Под защитой авиньонского Папы, который был ему очень обязан, он закончил свою карьеру в Соммьере и дожил свои дни в мире.

Что касается майотенов, то они продолжили свой рейд по тюрьмам. В Париже их было несколько, в том числе и церковных. В сумерках восставшие добрались до аббатства Сент-Женевьев, взломали двери и освободили заключенных.

Париж был большим городом. Монастырей в нем было много. И одного дня было недостаточно, чтобы разгромить все тюрьмы. Но наступившая ночь ярость не утихомирила. В воскресенье восставшие снова взялись за молоты и напали на аббатство Сен-Жермен-де-Пре, где укрылись некоторые из беглецов. Аббат предпочел впустить майотенов. Они обшарили все аббатство, но не нашли тех, кого искали, поскольку те ночью успели скрыться. Тогда майотены вернулись в город и стали рыскать по улицам, грабя дома и убивая евреев и неугодных христиан.

Парижские буржуа разрешившие нападение на различные судебные системы города (королевского прево, епископа и аббатства) видели, что насилие нарастает и распространяется повсюду. Не обернется ли оно в конце концов против них? Собравшись тайно, знатные люди решили самим вооружиться, а простой народ разоружить. Если кто-то из них подвергнется нападению майотенов в своем доме, остальные должны будут прийти ему на помощь, а вооруженные люди, расставленные на перекрестках, будут останавливать восставших, в одиночку бродящих по улицам, и отбирать у них молоты.

Днем возобновились тревожные разговоры и слухи: говорили, что все добрые города королевства охвачены восстаниями, и что король хочет уморить Париж голодом, блокировав все продовольственные обозы у Шарантонского моста. Майотены грозились вновь массово выйти на улицы и все разгромить. Но в Венсене уже велись переговоры. Наконец, во вторник 4 марта соглашение было достигнуто и обнародовано: король восстановил все свободы, которыми пользовался Париж и все королевство во времена Людовика Святого и Филиппа Красивого, отменил все налоги и простил преступления и проступки, совершенные во время восстания. Париж, Руан и все другие города, которые попросят об этом, получат письменные помилования.

Королевские нотариусы взялись за перья. Купеческий прево, Жан де Флери, оставался в Венсене, пока они писали и растапливали воск. Но то, что было написано, мало походило на то, что было обнародовано: горожанам Шартра король написал, что они, которые всегда были ему послушны, должны оставаться таковыми и впредь… Парижанам Жан де Флери привез письма, скрепленными печатями из желтого воска на пергаментных полосах, а не хартию, с зеленой печатью на шелковых лентах. Содержание было не лучше оформления: король на время отменял обычные налоги. Но это не могло обмануть парижских буржуа: недовольные, они заявили, что, вместе с майотенами и всем городом, будут защищать свои свободы и свободы королевства. Учитывая их численность, они не позволят никого наказать. Их не волнует отмена налогов, которую король подтвердил, потому что не мог поступить иначе. Им нужны хартии об отмене налогов.

Обе стороны продолжали вооружаться, шпионить и вести переговоры. Свою роль играли Университет, епископ Парижа, городские капитулы и монастыри. В конце концов был найден компромисс. Король помиловал восставших в целом, но зачинщики были немедленно наказаны. В Венсен были вызваны парижские квартальные, пятидесятники и десятники. Им было приказано произвести аресты и в течение ночи сорок человек были заключены в тюрьму Шатле. Для судьбы государства было важно, чтобы помилование исходило от милосердия короля, а не от его слабости. Хорошо спланированная сцена, как на исторической картине, это всем показала. Король появился в сопровождении своего брата, герцога Бургундского, герцога Бурбонского, других баронов и членов своего Совета. Справа от него находился ректор Университета, слева — епископ Парижа. Делегаты от города заняли свои места. Мэтр Жан Голейн, кармелит и старый друг Карла V, взял слово, чтобы попросить короля простить парижан. В конце его речи монсеньор де Валуа, которому было десять лет, обратился к королю с мольбой, то же самое сделал герцог Бургундский, а затем все присутствующие. После этого Карл помиловал всех, кроме сорока человек заключенных в Шатле.

Университет в этом процессе принимал активное участие. Его представители предстали перед королем, который милостиво заявил, что готов помиловать их скорее, чем всех остальных жителей столицы. Но как ничтожны были эти священники и интеллигенты в столь трагический момент! В день торжественного заседания они должны были предстать перед королем, поэтому ректор и епископ ждали, облачившись в свои лучшие церковные одеяния. Но кто из них выйдет вперед? Кто будет говорить первым? Тут между ними возникла перепалка. Гуго Обрио во всем этом участия не принимал. Он полным ходом плыл в Авиньон! Возможно, именно поэтому Университет взял верх.

В Париже некоторым узникам отрубили головы. Во время седьмой казни парижане снова начали волноваться. Отрубили еще несколько голов. Затем снова обсуждались налоги. В субботу 15 марта королевский прево готовил еще одну казнь. Когда прево проезжал по улице Сен-Дени народ стал возмущаться. Толпа окружила его лошадь и кричала: "Господин прево, уезжайте, потому что впереди есть плохие люди, которые хотят вас убить!" Прево пришлось пришпорить лошадь и ускакать галопом. Король сдался. Последние оставшиеся в живых майонеты были освобождены. Слухи утихли.

С этого дня между Карлом VI и его подданными произошел разрыв. Король еще мог простить отказ платить налоги, убийство евреев и своих чиновников, находившихся под его защитой, и, даже нападение на Шатле, где находился королевский суд. Но если парижане, нарушив условия помилования, не проявили уважения к его милости, то ни о каком диалоге не могло быть и речи. Весь оставшийся год между королем и народом не было ничего, ни хитрых уловок и ложных обещаний, пока после провала его правосудия и помилования король не прибегнул к силе.

Первыми тяжесть разрыва ощутили жители Руана. Они заплатили за восстание парижан. Прежде всего, они стали невольными участниками спектакля, поставленного для всего королевства: въезд короля в город, принужденного к покорности.

Стремясь убить двух зайцев одним выстрелом, герцог Бургундский, возглавлявший правительство после отъезда Людовика Анжуйского, решил увезти молодого короля из неспокойного Парижа в Нормандию, чтобы заключить мир с Руаном. Но перед помилованием стоило применить наказание.

Шли последние дни Великого поста. К Страстной неделе король и его свита поселились в Пон-де-л'Арк, недалеко от Руана, где пробыли целую неделю, выясняя все возможные обстоятельства гарели. Были выявлены руководители бунта, шестерым из которых отрубили головы и выставили их на пиках у городских ворот. В субботу, накануне Вербного воскресенья, городской колокол с ратуши Ла Рувель, виновный в том, что подал сигнал к бунту, был с колокольни снят, уличные цепи и оружие буржуа сдали в королевский замок, и, наконец, городские ворота Мартенвиль, через которые должен был въехать король, были сняты с петель, а створки брошены на землю. В полдень король въехал в замок. По обычаю, жители, одетые в сине-зеленые цвета города, вышли навстречу в процессии. Они кричали: "Ноэль! Ноэль! Рождество! Да здравствует король!" Но люди короля сказали им, что они должны кричать: "Прости нас! Мы в твоей воле!". Наконец люди увидели, что едет сам король, и обрадовались. Они ожидали, что под балдахином из золотой ткани к ним радостно войдет ребенок. А увидели юного рыцаря "в доспехах". Ни собор, ни ратушу король не посетил, а направился прямо в королевский замок.

На Страстной неделе Руан понес наказание. Город должен был выплатить 120 золотых марок королю и 50 — герцогу Бургундскому. Городское самоуправление (коммуна) было ликвидировано, а для управления Руаном бы назначен королевский бальи. Коммуна, управляемая мэром и двенадцатью пэрами, выбранными из ста ведущих семей, была одной из самых влиятельных и закрытых корпораций в королевстве. Ее ликвидация в пользу королевской администрации стало ударом по патрициату, виновному в неспособности поддерживать порядок. Это был прозрачный намек парижским буржуа!

Пасха стала днем помилования. Королевское помилование было повсеместно обнародовано, и в знак наступления мира молодой король причастился на Пасху в Руанском соборе. На следующий день он уехал. В последующие дни шестерым зачинщикам бунта отрубили головы, а буржуа вернули уличные цепи и оружие. Но улучшились ли отношения между королем и нормандцами? Жители Руана были готовы дорого заплатить за свое помилование, лишь бы вернуться к повиновению короне. Но одно дело королевское помилование, и совсем другое, взаимоотношения с государством, требующим уплаты налогов. На вопрос о согласии с вновь введенными в январе налогами Штаты Нормандии, собравшиеся во время пребывания короля в Руане, не ответили ни "да", ни "нет", заявив, что они согласятся, если другие провинции сделают тоже самое.

В этом мучительном обмене лживыми заверениями прошли весна и лето. Штаты собравшиеся в апреле в Компьене, возобновили свои ритуальные речи: мы здесь только для того, чтобы слушать и докладывать…, мы будем делать то, что делают другие города… Париж обещал деньги и ничего не заплатил. Парижане настаивали на присутствии своего молодого короля в столице, но он переезжал из Компьеня в Мо и далее в Мелён, Суассон и Санлис, призывая к себе все новые и новых дворянские отряды и угрожая столице. Бароны уже отправляли пустые телеги к пустырями у ворот Парижа, чтобы грузить туда предполагаемую добычу. В самом городе, опасаясь внезапного нападения, усилили стражу и вновь вооружили ополчение. Советники короля не решались приехать в город, предчувствуя неприятности. Для тех, кто управлял государством, столица стала запретным городом.

Угроза со стороны Англии вывела внутреннюю вражду на новый уровень, заставив короля взяться за оружие против своих подданных, а парижан — приступить к последним актам восстания. Как всегда, это произошло из-за Фландрии и удачной английской привычки использовать проблемы французов. Война между графом Людовиком Мальским и городом Гентом, капитаном которого был Филипп ван Артевельде, несмотря на постоянные переговоры, продолжалась и с каждым днем принимала все более ожесточенный характер. Граф морил город голодом. Капитан же расправился со своими послами за то, что им не удалось заставить Людовика принять неприемлемые требования.

Граф обосновался в Брюгге, который он считал лояльным, как и Франк де Брюгге, так называлась городская округа. 3 мая город отмечал праздник Вознесения Господня традиционным шествием Святой Крови. С толпой смешались какие-то люди одетые паломниками. Пока сеньоры и горожане совершали богослужение, эти "паломники" оказавшиеся гентцами собрались на рынке и, выхватив спрятанное под одеждой оружие, с криками "Смерть ему!" ринулись атаковать замок. Но не все нападавшие были из Гента, в этом деле к ним присоединилось немало жителей Брюгге. Граф успел только выпрыгнуть из окна. Укрывшись у бедной вдовы, он переоделся и бежал в Лилль. Таким образом Артевельде овладел большей частью графства и осадил город Ауденарде оставшийся верным графу.

Попав в беду, Людовик Мальский вдруг вспомнил, что он тоже француз. Хотя так было не всегда. Об этом еще говорили в середине мая во время похоронной процессии, его матери Маргариты, графини Артуа. Не раз, вспоминали, как Людовик хотел "быть англичанином", и старой графине приходилось прилюдно называть его "выродком, недостойным ее наследства", чтобы заставить сына хранить верность королю Франции. Людовик также помнил, что его зять — герцог Бургундский, фактически правит королевством. Около 10 июля он слезно попросил короля Франции прийти ему на помощь.

Французы XV века всегда были готовы критиковать свое правительство и выискивать за политическими решениями частные интересы. Поэтому поговаривали, что наследник Фландрии Филипп Смелый, заинтересованный в подавлении восстания, вполне мог сделать это за счет своего племянника-короля. Эти злопыхатели ошибались. Восстание в Генте ставило королевство под угрозу. Все города обратили свои взоры в сторону строптивого города. Письма и сплетни распространяли идеи и подвиги гентцев. В мятежном королевстве Гент был душой восстания. Более того, с конца мая Артевельде вел переговоры с Англией. Ревностные церковники добавляли, что фламандцы, помимо множества преступлений, были еще и сторонниками Урбана VI, "самозванца из Рима". Собственно, никто и не скрывали своих намерений и Урбан или Климент тут в общем-то были не причем. Недостатка в поводах, истинных или ложных, для войны с фламандцами не было. В середине августа решение о вторжении было принято.

Однако Филипп ван Артевельде не забывал, что король Франции является его государем. Летом он направил королю письмо, в котором просил призвать графа вернуться во Фландрию и взять власть в графстве в свои руки или же поручить управление какому-нибудь знатному рыцарю, в противном случае фламандцы выберут себе другого господина — короля Англии. Письмо было адресовано "королю Франции, нашему господину и суверену". Предъявителя этой странной грамоты чуть не бросили в тюрьму. Герцог Бургундский был в ярости, бароны насмехались над дерзостью этих буржуа, осмелившихся бросить вызов королю, а молодой Карл VI с возмущением опознал в гонце, молодого человека, который десять лет провел при его дворе, изучая французский язык. Тем не менее ему разрешили уехать, и стали спешно готовиться к походу.

Гарнизоны замков были усилены, французский адмирал Жан де Вьенн собирал войска, а в Руане был сосредоточен флот из кораблей союзной Кастилии. Никто не сомневался, что эти силы будут направлены как против восставших подданных, так и против англичан. Если и существовала хоть малейшая неясность в этом вопросе, то вторая Руанская гарель ее развеяла: 1 августа начали взимать налог "на войну короля". Сборщики налогов установили в рыночном зале свой столы и открыли реестры. Ремесленники, суконщики, и мясники бросились туда, опрокинули столы и стали швырять реестры в сборщиков налогов и охранявших их сержантов, те запаниковали и поспешили укрыться в безопасном месте, а мясник по имени Корнетт закричал: "Неужели мы позволим одному человеку забрать все?" Но двух гарелей за год не сделаешь: маргиналы не успели распоясаться, представители высших слоев среднего класса знали цену, которую состоятельные люди платят за восстание, а капитан королевского замка был человеком решительным. У него в запасе было 6.000 виретонов (болтов вращающихся в полете) для арбалетчиков и 1.500 кастильских моряков на кораблях. Армия быстро восстановила порядок.

Королевство находилось в состоянии войны. Дело было настолько серьезным, что потребовало возвращения короля в Париж. В столице должно было быть провозглашено решение, обязательное для всего государства. Но это возвращение не было радостным. Карл, его дяди и свита разместились в крепости Лувр. Король встретился с парижанами в ледяной торжественности дворца Сите. 25 августа, в день Людовика Святого, парижане были созваны в Большой зал дворца. Король явился в сопровождении своих дядей и членов Совета. Все они заняли свои места перед мраморным столом, рядом с котором стоял герцог Бургундский. От имени короля он объявил о решении начать войну с англичанами, которые отвергли все предложения о мире. Затем выступил сам Карл. Он просто сообщил парижанам, что не берет с собой на войну своего младшего брата Людовика де Валуа и представляет его в качестве своего заместителя.

Но где будет проходить кампания? В Гиени? Во Фландрии? Герцог Бургундский старался об этом не говорить. До самого последнего момента цель экспедиции оставалась тайной. Король объявил войну Англии. Больше ничего не было известно. Обращаться за помощью к добрым городам для нападения на Гент было бы просто глупо, когда весь Лангедойль был солидарен со свободолюбивыми фламандцами. Санлис отозвал шесть воинов, посланных им в королевскую армию, как только стало известно, с какими противниками им предстоит сражаться. Даже крестьяне из деревни Аттиши на Уазе отказали своему господину в конной повозке, которую они должны были ему предоставить, когда король отправлялся на войну: "Гентцы, по их словам, не были врагами короля, но были союзниками парижан и руанцев". Новая волна ненависти к дворянам породила в городе и стране желание поражения.

Пусть Гента победит и посмотрим, на что способен Париж! Однако, для успеха или неудачи, неплохо бы подготовить свои силы. Вот уже несколько месяцев городское ополчение крепко держало в руках все население столицы. Жители были разбиты на небольшие вооруженные отряды. Их командиры были всем хорошо известны и пользовались безоговорочной властью. Уверенная в себе и своих войсках, буржуазия искала пути активного сопротивления, вплоть до полного отказа от короля, монархии и государства. Молодой нотариус посоветовал Оберу де Дампьеру, торговцу сукном и лидеру движения, объявить ночью тревогу, чтобы поднять население на восстание… План был отвергнут. Буржуа не хотели нового кровавого бунта. Больше всего на свете они не хотели, чтобы со дна преступного мира явились неуправляемые изгои. Поэтому они искали тот тип политической акции, который соответствовал бы их цели — крупной диверсии. И они его нашли.

Утром в день Святого Ремигия (1 октября 1382 года) Обер де Дампьер, Гийом Руссо, суконщик, и Анриет де Пон, ювелир, отправились по улицам Парижа, обращаясь к своим знакомым, ремесленникам, слугам и соседям по приходу: "Лоран, приходи после обеда к церкви Святого Сульпиция, там ты найдешь хорошую компанию и возможность порезвиться…" И действительно, после обеда у стен церкви и в саду, собралось множество парижан, они играли в шары и кегли, пили вино и вели светские беседы, пока собрание пополнялось вновь прибывшими. Когда вино, игры и разговоры придали компании определенный настрой, трое лидеров — Дампьер, Руссо и Понс — принялись командовать. Они проверяли пришедших и выгоняли тех, у кого в Париже не было ни жены, ни имущества. Им не нужны были ни безответственные молодые люди, ни сорвиголовы, которым нечего было терять, — только обеспеченные мужчины из среднего класса.

И вот начались выступления, вновь зазвучали речи об отказе от налогов, свободе и вольности для Парижа и парижан. Затем последовали политические решения. Если кого-то из членов компании арестовывали, вся компания должна была подняться ему на его помощь. Был согласован условный сигнал — звук трубы, а также методы сопротивления: собравшиеся должны были использовать свою численность и силу, чтобы противостоять арестам буржуа. Если кого-то схватят и отведут в Шатле, они должны будут заставить парижского прево его освободить. Если арестованного все же осудят и поведут к палачу, то по сигналу трубы все должны собраться на кладбище Невинных и действовать, а если пойдет слух, что городу грозит опасность, вся компания должна пойти и предать смерти парижского прево.

Наконец, наступил последний акт, скрепляющих взаимных обязательств, то есть коллективная клятва. Все участники собрания дали друг другу клятву придерживаться этого плана и хранить его в тайне. После этого все разошлись. В конце собрания парижане увидели, как на закате над крепостными валами взвился воздушный змей: как потом говорили, ради забавы, а на самом деле в знак достигнутой солидарности, некоторые члены собрания отправились "запускать дракона в полет".

Все произошедшее не походило на невинную игру. Возвращаясь к традициям предков, горожане составили "заговор". Как и в XI веке, они дали коллективную и взаимную клятву помогать друг другу. В те далекие времена, в обществе, основанном на иерархии неравенства, такая клятвенная связь, казалось, могла перевернуть весь мир. Однако она была направлена только против епископа, сеньора города…

Форма сопротивления, выбранная в данном случае, также проистекала из старых привычек и представляла собой не что иное, как "незаконную юридическую поддержку" — старую форму буржуазной солидарности, которая была еще жива и процветала в Париже времен Людовика Святого. Во Франции эта практика была опротестована Парламентом, но в соседней Англии образование политических группировок вернуло ей популярность, причем совсем недавно это произошло в случае с известным ученым Джоном Уиклифом. В 1377 году он предстал перед епископом Лондона, обвинившим его в ереси, и прибыл ко двору в сопровождении герцога Ланкастера и всей его свиты, то есть его политической партии, при оружии и ливреях, которая своими криками и действиями помешала суду состояться. Позже идеи Уиклифа вдохновили английское восстание лета 1381 года, распространились во Фландрии, и вот его методы проявились Париже! Все это было очень тревожно, поскольку у сопротивления появилась точная цель — парижский прево и его резиденция в Шатле. Иными словами, парижские буржуа, используя власть, предоставленную им муниципалитетом, организовали вооруженное восстание против королевского суда, и таким образом против суверенитета короля.

И это было делом рук отнюдь меньшинства. Избегая привлекать посторонних, Дампьер, Руссо и Понс стремились создать массовое движение. После "собрания" у церкви Святого Сульпиция они организовали аналогичные встречи у приюта Святого Элигия — недалеко от дворца Сите, на левом берегу Сены, у монастыря кордельеров и у церкви Сен-Жюльен-ле-Повр. Каждый член компании приводил нескольких знакомых. После правобережья в движение включились левый берег и остров Сите. Гийом Руссо гордился тем, что в одно мгновение мог собрать 10.000 парижан. В октябре вся столица вооружилась для восстания.

Во время этих собраний король уехал на север, его Совет принял решение о вторжении во Фландрию, и стал собирать армию. 20 октября войска были сосредоточены в Пикардии, а 29 октября король покинул Компьень. 19 ноября французская армия вошла во Фландрию, 21 ноября покорился Ипр, а победа при Роозбеке, 27 ноября, положила конец фламандскому восстанию. Когда Филипп ван Артевельде был убит, а ополчение Гента разгромлено, дух восстания был мертв. Гент еще сопротивлялся, но крупные фламандские города Ипр и Брюгге, а также мелкие и средние городки поспешили заключить с королем мир. Теперь настала очередь Парижа и городов Лангедойля. Какова будет цена примирения?

Примирение (1383–1384 годы.)

Потребовалось больше года, чтобы заключить мир между королем и его народом. Финальный акт трагедии, наказание Парижа и мятежных городов, помилование и меры по умиротворению положили конец восстаниям. Но разве это все, что было сделано? Не открылся ли новый путь для Карла VI и замиренного королевства?

4 января в Компьене все было решено. Молодой король, покинувший Фландрию неделей раньше, только что прибыл в город. Был созван королевский Совет. Герцог Бургундский выступал как его глава. Под его руководством более чем на год вперед были намечены общие контуры королевской политики. Первым должен был быть наказан Париж, за ним — остальные города королевства. Были определены даты и сроки. Демонстрации террора и милосердия, чтобы задеть за живое, финансовые меры для решения сиюминутных проблем, политические решения с дальними целями: наказание было таким же спланированным, как и восстание.

Итак, сначала Париж. 1 декабря, всего через четыре дня после Роозбека, купеческий прево за мраморным столом во дворце, в присутствии эшевенов и Жана де Маре, адвоката короля, приехавшего в восставший город, должен был зачитать парижанам письмо о полной победе короля. Судьба фламандских городов была хорошо известна: их иногда сжигали, но даже если их щадили, они все равно были вынуждены содержать вражескую оккупационную армию. В субботу 10 января король вернул орифламму в Сен-Дени. В воскресенье, 1 января, Париж, вслед за Руаном, стал свидетелем политического зрелища — въезда короля в город, приведенный к покорности.

Ритуалы были уже отработаны, а прево и эшевены, вызванные накануне на встречу с королем, были проинструктированы. Согласно ритуалу, они в процессии вышли навстречу молодому королю, одетому, как и положено, в праздничные одежды. Все бросились к его ногам, прося прощения за город. Король, по словам одного итальянского свидетеля, просто сказал им: "Возвращайтесь в Париж, и когда я буду сидеть на месте правосудия, приходите и вопрошайте, вы получите свое". Это было время правосудия, а значит, наказания, а не помилования.

В полулиге от Парижа королевская армия выстроилась в боевой порядок, расположившись тремя баталиями, как это было при Роозбеке. Только король ехал на коне. С бацинетом на голове во главе армии он вошла в город, топча лежащие на земле створы ворот Сен-Дени, через которые накануне можно было выехать на Фландрскую дорогу. Маршал Луи де Сансер с первой баталией занял Малый мост (Petit Pont), соединяющий остров Сите с левым берегом Сены. Коннетабль Оливье де Клиссон охранял вход на Большой мост (Grand Pont), соединявший остров Сите в районе дворца с правым берегом Сены на котором находился Большой Шатле (Grand Châtelet). В Лувре были размещены войска, а по улицам ходили патрули, осматривавшие злачные места на правом берегу Сены: между Большим Шатле и Отелем Сен-Полем, воротами Сент-Антуан, Большой улицей Сен-Дени и кладбищем Невинных. Перед королем по улице Сен-Дени и Большому мосту до Нотр-Дама двигался вооруженный эскорт.

На площади перед Нотр-Дам Карл сошел с коня. Епископ в священническом облачении и капитул собора, по обычаю ожидавшие короля у ворот, приветствовали его пением Te Deum. В процессии король и сопровождающие его лица прошли к статуе Богородицы, к которой король поднес знамя, которое было рядом с ним в течение всего дня битвы при Роозбеке. Помолившись, Карл отправился в Лувр, вновь пересеча Сену и город в сопровождении вооруженного эскорта.

На следующий день от имени короля было объявлено, что все должны принести и сдать на хранение оружие и доспехи в королевские крепости, жители правого берега — в Лувр, а жители Сите и левого берега — в дворец. Однако это обязательство исключало мечи. Рыцарь не мог быть разоружен таким образом. Уличные цепи были сняты и увезены в Венсен. Ворота Сент-Антуан были снесены. Новая Бастилия, которую Карл V построил неподалеку, превратилась во внушительную крепость. В Лувре, в конце стены, выходящей на Сену, была заново укреплена башня. Бастилия и Лувр, оснащенные солидными гарнизонами, должны были гарантировать королю свободный доступ к его столице вверх и вниз по течению Сены, в чем восставшие парижане отказывали его людям, членам его Совета и самому герцогу Бургундскому.

Но все это должно было произойти в будущем. В настоящее время город находился под военной оккупацией и должен был быть разоружен. Но что это было, символический жест или реальная необходимость? Действительно ли, как предполагает итальянский свидетель, король вошел в город со своей армией из страха перед изменой? Действительно ли парижане хотели взять в руки оружие против короля — как сообщает Фруассар? Вряд ли кто-то из сторон действительно предполагал уличные бои между королевской армией и парижским ополчением. Но, не заходя так далеко, Париж все же предпринимал или планировал применить вооруженную силу. И вот тут-то и возникает вопрос. Может ли город взять в руки оружие по собственной воле или это право принадлежит только королю? В XIV веке этот вопрос все еще задавался. Для советников короля ответ был очевиден: государство обладает монополией на войну, монополией на применение силы. Этому и предстояло научиться парижанам.

В тот же день и в течение следующей ночи начались аресты: мессир Жан де Маре, адвокат короля, был заперт в главной башне дворца, мэтр Гийом де Санс и его кузен Рено, советники Парламента, Жан Фийоль и Мартен Дюбль, юристы и финансисты, Жан де Водетар и Жак дю Шатель, а также несколько ювелиров, суконщиков и богатых парижан, задержаны и брошены в тюрьмы. Все они были видными людьми. Незачем было набивать королевские тюрьмы мелким людом, когда требовалось подавить восстание. Обер де Дампьер, Гийом Руссо и Анриет де Понс были арестованы прево Парижа и доставлены в Шатле. В понедельник все трое были обезглавлены. Аресты продолжались в течение всей следующей недели. В январе и феврале одна смертная казнь следовала за другой. Жертвами палачей стали почти все парижские буржуа, очень богатые купцы, занимавшие должности эшевенов, Майяр, Тюрель, богатый и почтенный Николя ле Фламан, который двадцать пять лет назад — никто этого не забыл — на глазах будущего Карла V участвовал в убийстве маршалов Шампани и Нормандии.

Пока с эшафота скатывались головы их предводителей, жителям Парижа приходилось нелегко. Несмотря на приказ короля, армия предавалась своим обычным излишествам. Расходы на содержание солдат, обеспечение их продовольствием и фуражом тяжелым бременем легли на город. Размещение в городе войск уже было суровым наказанием. Королевские комиссары осуществлявшие дознание по преступлениям во время восстания, выносили приговоры и налагали крупные штрафы. Париж страдал семь долгих недель, в течение которых объявлялись все новы и новые карательные меры. 20 января король заставил город выслушать объявление о вновь вводимых налогах: 12 денье с ливра за продажу любых товаров, 20 франков за мюид соли, 12 су за бочку вина, продаваемого оптом, 8 денье за вино, продаваемое в розницу. В этом не было ничего нового. Именно эти налоги взбудоражили города годом ранее. В следующий вторник, 27 января, было торжественно обнародовано решение о ликвидации парижского муниципалитета.

В Большом зале дворца, в присутствии короля, купеческого прево, эшевенов, парижских горожан, квартальных, пятидесятников и десятников, Пьер д'Оржемон огласил указ. Король передал ему в подчинение купеческого прево и эшевенов с их доходами и юрисдикцией. Отправление правосудия также переходило к королевскому прево, а доходы — к приемщику доходов королевского домена. Городское ополчение было распущено. Гильдии ремесленников были упразднены. Вместо них парижский прево назначил по три представителя от каждого торгового сообщества. Собрания — под предлогом братств, ремесел и прочего — были строго запрещены. После вынесения решения, ликвидировавшего структуру городского самоуправления в пользу королевских институтов власти, Жан де Флери, последний купеческий прево, передал все свои печати королю. Его лояльность была вознаграждена местом в Парламенте. Здание городской ратуши на Гревской площади, где располагалась канцелярия купеческого прево, было передано прево королевскому, чтобы отныне этот государственный чиновник мог обосноваться "в публичном и видном месте".

Таким образом будущее государственной власти было обеспечено, оставалось настоящее. Было найдено простое средство обеспечить восстановление и власти короля, и его казны. В феврале богатые буржуа, признанные комиссарами виновными, должны были предстать перед королем. Коннетабль де Клиссон и сир д'Альбре говорили каждому пришедшему: "Твоя жизнь и имущество, в руках короля. Что ты выбираешь, правосудие или милосердие". Милосердие означало денежную сумму в соответствии с состоянием каждого человека. Одни облагались штрафом в 2.000 ливров, другие — в 100 ливров. Все эти деньги сразу же шли на оплату армии.

Герцог Бурбонский, которому было выделено 40.000 франков, принял их, но уже на следующий день дал знать буржуа, что освобождает их от этого долга. Некоторые люди из окружения короля с тоской ждали момента помилования. 14 февраля в Париж прибыла Бланка, вдовствующая герцогиня Орлеанская — дочь короля Франции Карла IV, и благодаря своему авторитету и благочестию, являвшаяся совестью королевской семьи. Она пыталась смягчить строгость герцогов. Сам Университет, который до этого времени занимался в основном защитой своих членов от поборов солдат, отправился проповедовать королю, что "цари Израиля милосердны".

Все новые и новые шаги предпринимались в отношении мессира Жана де Маре, адвоката короля в Парламенте и уважаемого советника Карла V. Он находился в тюрьме с 11 января. Епископ Парижа тщетно указывал, чтобы Жан был клириком. Ему было разрешено выслушать свое дело. Но церковное правосудие требует много времени, а дело Жана де Маре было неясным. Был ли он советником восставших или просто посредником? Или же он хранил верность Людовику Анжуйскому во время "братских" разборок между ним и герцогом Бургундским? Общественное мнение, даже спустя двадцать лет, по-прежнему было убеждено, что именно Филипп Бургундский желал его смерти. В субботу, 28 февраля, один рыцарь вывел Маре из башни в Венсене, рано утром доставил в Шатле и приказал отвезти его на рыночную площадь Ле-Аль и обезглавить. Жувенель дез Юрсен, ссылаясь на воспоминания своего отца, говорит, что по дороге старый адвокат читал псалом Judica me Deus et discerne causant meam de gente non sancta.

Эта казнь, вызвавшая недовольство многих людей — родственников короля, баронов и государственных чиновников, не говоря уже о буржуа, — была последней. Число жертв репрессий достигло сорока человек. Королевскому Совету показалось, что этого достаточно. Дело было не столько в том, чтобы найти настоящих или главных виновников, сколько в том, чтобы добиться результата. Сорок казней — таков был предел, до которого, по мнению членов королевского Совета, должен был быть наказан Париж. Еще в прошлом году, после восстания майотенов, король хотел исключить из своего помилования сорок парижан.

С субботы, когда был казнен Жан де Маре, наказание Парижа продолжалось уже более сорока дней. Публичные казни, обнародование новых ордонансов на площадях и перекрестках, большие инсценировки во дворце Сите — парижане были пресыщены ужасом. Принцы хотели поразить сознание людей ужасом наказания, и им это удалось. Настолько, что у историков начала XX века тряслись перья в руках. Спустя пятьдесят лет после июньских дней 1848 года и тридцать лет после Парижской Коммуны они писали о бесчеловечности сорока казней, совершенных в 1383 году.

Наконец наступил день помилования. Для примирения короля и города было выбрано воскресенье 1 марта (четвертое воскресенье Великого поста, когда "в Святой Церкви поется Laetare"), годовщина восстания майотенов. Церемония примирения и помилования была организована как грандиозное зрелище. Было объявлено, что все главы семейств — или, по крайней мере, по одному человеку от каждого семейства — должны прийти во дворец без сопровождения. Никто в Париже не посмел бы ослушаться. Двор дворца был заполнен плотной толпой, которая выплеснулась на соседние улицы. На знаменитой мраморной лестнице был воздвигнут эшафот. Король, приехавший из Лувра, где он в то время жил, появился в окружении своих дядей, родственников и членов Совета.

От имени короля выступил Пьер д'Оржемон — человек своего времени и одновременно верный слуга Филиппа Бургундского. Бывший президент Парламента и канцлер Дофине, пока должность канцлера Франции оставалась вакантной, он был королевским судьей. Справедливость и милосердие. Такова была его функция. Такова была и его речь. Вначале он изложил все злодеяния, совершенные городом после смерти Карла V, и показал, что представляло собой восстание. Предназначенный для обращения к политической совести парижан, его анализ событий многое говорит нам об эволюции государства в XV веке. В чем же заключались преступления парижан? Во-первых, они отказались платить налоги. Затем были общие собрания и клятвы в ущерб королю и общественному благу. Затем укрепление городских стен, закрытие ворот и контроль над передвижением людей. В отчете о восстании, начиная с 1 марта, освещаются преступления, совершенные против короля и государства: убийство королевских чиновников и евреев находившихся под королевской защитой, кража свинцовых молотов, изготовленных "для войны короля", проникновение в тюрьмы, противодействие правосудию парижского прево. Хуже того, дурной пример Парижа привел к тому, что другие города отказались платить налоги и тоже подняли восстание. Восстание и повиновение — вот слова, которые то и дело проскальзывали в речи канцлера.

После минутной паузы Пьер д'Оржемон повернулся к королю и спросил, верно ли он все сказал. Карл ответил, что да. Тогда принцы бросились к ногам короля, прося у короля прощения городу, дамы плакали, сняв головные уборы. Народ пал на колени, целовал землю и кричал "Пощадите!".

Молодой король даровал свое помилование и Пьер д'Оржемон возобновил речь. Париж, мятежный город, все же будет помилован. Но помилован он будет только по милости короля, который хотел проявить милосердие, как это всегда делали короли Франции. Помилование не отменяло обязательных выплат. Те, кто, покинув Париж по приезде короля, не вернутся в течение недели, будут изгнаны, а их имущество конфисковано. В соответствии с настоящим помилованием, те, кто попросит об этом, могут получить его в письменном виде.

После этого король встал и вышел. Заключенные, оставшиеся в тюрьме, были освобождены. Буржуа отправились по домой, чтобы пересчитать золотые монеты, которые понадобятся для оплаты примирения. Ремесленники вернулись к своей работе. Все они с нетерпением ждали наступления весны, которая должна была отправить солдат в поле, подальше от Парижа. Наконец она наступила. И в тот год, ужасный во всех отношениях, во Франции и в Бовези, по словам хрониста, "ивы зацвели красными розами". Такого еще не бывало.

В то время как цвели розы, по дорогам королевства двигались тревожные процессии из генеральных дознавателей-реформаторов, отправленных по городам страны для расследования восстаний и наказания виновных. Делегированные королем для осуществления его суверенного правосудия, как это делал Парламент в Париже, они были агентами репрессий. Но это было не все. Их правосудие предшествовало королевскому помилованию. Их отчеты, зачитанные публично, извлекли из событий политические уроки, как и великая речь Пьера д'Оржемона в Париже.

Замирение городов королевства было столь же согласованным, как и замирение Парижа. Каждый из случаев восстания рассматривался отдельно. Было совершенно очевидно, что король делает различие между верными ему людьми и повстанцами. Как только прошла Пасха, герцог Бургундский и герцог Бурбонский повезли молодого короля в Шартр. Говорили, что Карл обещал совершить паломничество в местный собор Нотр-Дам в день битвы при Роозбеке, но город и в это смутное время был непоколебимо ему верен. Король приехал, чтобы показать себя верным горожанам.

Орлеан, напротив, под звуки колоколов и труб собрал своих жителей, чтобы выступить против налогов. Король и его свита пробыли там десять дней, с 16 по 26 апреля. Этого времени было достаточно, чтобы арестовать подозреваемых, отдать десятерых в руки королевского правосудия и, наконец, помиловать. За это городом было уплачено 30.000 франков. Десять осужденных получили свободу в обмен на деньги благодаря королевскому помилованию. Но в письмах о помиловании, как индивидуальных, так и коллективных, указывались проступки Орлеана: беспорядки, отказ платить налоги, восстание против короля. И в этом не было ничего нового. В прошлом отдельные орлеанские горожане уже восставали против своего герцога Филиппа, брата короля Иоанна, хватали руками уздечку его коня и пытались заставить его одеть шаперон цветов короля Наварры. Как и в Париже, 1382 год был похож 1358-й. Тень Карла Злого, как и тень Этьена Марселя, все еще стояла между королем и его народом.

В Бовези, Пикардии, Лаоне, Амьене и Реймсе генеральные дознаватели-реформаторы судили и осуждали. Города подвергались крупным штрафам. Прежде всего, в этих регионах, опасно расположенных в близи Фландрии, своим помилованием они получили наглядный политический урок. Их преступление заключалось в организации незаконных беспорядков, собраний и восстаний. В частности, речь шла об отказе от помощи, причитающейся королю для управления государством и войны. Это означало также "ношение оружия против короля и его офицеров" и, особенно для дворян и дворянок, отказ служить в армии воевавшей во Фландрии. Добрые люди должны были накрепко запомнить, что налоги и армия принадлежат королю. Отказ от этого или злоупотребление этими понятиями является "восстанием против короля, против его суверенитета и власти", а еще точнее — мотайте на ус, адвокаты, нотариусы, судьи, консультирующие города и закончившие университеты, — преступлением против Величества.

Нормандцы, в свою очередь, были, по выражению хрониста, "наказаны кошельком". Их случай был таким же, как и у парижан, поскольку второй гарелью (1 августа) они нарушил королевское помилование. Торжественное появление дознавателей-реформаторов воскресило в памяти образ молодого короля, входящего в город вооруженным, в Вербное воскресенье, менее чем за год до этого. Речь Жана Пастереля в Руане перекликалась с речью Пьера д'Оржемона. Преступниками, совершившими убийства, — вот кем были зачинщики бунта, а вместе с ними и те, кто не противостоял им силами муниципальной власти. Генеральные дознаватели-реформаторы здесь также судили и осуждали. Король помиловал руанцев, но коммуну не восстановил. Экономическая мощь города была сильно и надолго подорвана. Руан был оштрафован на 100.000 франков. Король получил сразу 40.000. Оставалось 60.000, которые город должен был выплатить в течение года. Не осталось даже посуды из драгоценного металла годной для переплавки. Руан истекал кровью. Сборщики налогов разорили горожан. Двадцать лет спустя все еще продолжались судебные преследования тех, кто не мог заплатить. Обнищавший город не мог восстановить свою экономику. Капитул и монастырь Сент-Уэн преследовали его исками и штрафами. Это был удар по кошельку.

Но худшее было впереди. Король сделал навигацию по нижней Сене свободной. Купцам больше не нужно было создавать для перевозки своих товаров совместные "нормандские компании" с руанской буржуазией. Руан потерял свои экономические привилегии. Но Париж свои сохранил. Никто не мог провести товары по Сене, не вступив во "французскую компанию". Прибыльная торговля винами из Бургундии вверх по течению реки стала монополией парижской буржуазии. И снова Руан заплатил за Париж. Если парижские купцы, быстро освобожденные от штрафов и наказаний королевским помилованием, уже через два года процветали, то Руан был надолго разорен. Вся Нормандия, как города, так и сельская местность, была изъезжена генеральными дознавателями-реформаторами, которые налагали штрафы даже на самую маленькую деревню. С вольностями Нормандии было покончено.

В Лангедоке все было иначе. Там произошло всеобщее вооруженное восстание против герцога Беррийского, лейтенанта короля. В течение многих лет в Лангедоке велась война в разных формах. Граф Фуа и граф Арманьяк продолжали воевать друг с другом. Компании рутьеров, капитанами которых были многочисленные бастарды гасконской знати, вели войну за свои личные интересы. Иногда они даже сражались на границе Гиени, за короля и королевство, против англичан… Но в 1383 году все внимание было приковано к восстанию тюшенов или тюшенату.

Вводя в заблуждение будущих историков, а в то время, возможно, и жителей севера, но уж точно не Юга, некоторые представляли это движение как новую Жакерию, рыхлое повстанческое движение в котором участвовало некоторое количество разоренных крестьян, разномастных изгоев, городских безработных, людей подвергнувшихся насилию, не имевших ни порядка, ни программы, ни лидера. Это представление о тюшенате в корне неверно. Среди этих повстанцев — часто очень молодых — не было недостатка ни в дворянах, ни в опытных воинах, ни в юристах, которые консультировали их в этой стране писаного права. Повстанцы были хорошо вооружены, имели свои знамена, были связаны коллективной клятвой, в общем ничем не отличались от других вольных компаний действовавших в то время на Юге. Какова была их цель? Восстание против герцога Беррийского. И для достижения этой цели им нужна была поддержка всего Юга. Но им не хватало лидера. Граф Арманьяк, затеял переговоры с Англией. Гастон Феб, проявив осторожность, отступил на запад и оставил три сенешальства разбираться с проблемой самим.

В стране началась полномасштабная гражданская война и анархия, но большинство жителей Лангедока, несмотря ни на что, жаждало мира. От Иоанна Беррийского помощи ожидать не приходилось. Но спасение снова пришло из Авиньона. Возможно это была личная инициатива кардинала де Ла Гранжа. Иоанн Беррийский назначил своим генерал-капитаном Гийома II де Бофора, виконта де Тюренна, которому было поручено "привести страну в повиновение" королю и его дяде-лейтенанту. Хотя Гийом был близким родственником двух авиньонских Пап (он принадлежал к лимузенскому роду Бофор-Тюреннов, из которого происходили Папы Климент VI, в миру Пьер Роже де Бофор-Тюренн и Григорий XI, в миру Пьер Роже де Бофор), виконт, как и его сын Раймунд, были очень похожи на предводителей компаний рутьеров. Войска Гийома де Бофора присоединились к другим компаниям, опустошавшим страну, но не смогли, а может быть, и не захотели с ними воевать. Не лучше ли было (и здесь мы видим позицию кардинала де Ла Гранжа) вмешаться непосредственно королю? В феврале 1383 года Папа Климент VII и виконт де Тюренн созвали представителей трех сенешальств в Авиньон, чтобы обратиться за помощью к королю.

Но только летом сенешаль Бокера Ангерран д'Юден, вернувшийся из Фландрии с большим контингентом подкреплений для герцога Анжуйского, напал на тюшенов и захватил их опорные пункты. Некоторые отряды тюшенов ушли на север, другие перебрались в Прованс, а многие тихо растворились в стране, которая в общем-то не была им враждебна. Гражданская война в Лангедоке, по крайней мере в трех королевских сенешальствах, подходила к концу.

Только ли силой удалось вернуть жителей Юга к повиновению? В этом уверенности нет. Ведь за столько лет смуты что-то изменилось в отношениях между королем и его подданными в Лангедоке. Южане перестали верить в спасителя, даже такого благородного, как Гастон Феб, и надеялись лишь короля. Как никогда, жители и общины призывали Карла VI лично их посетить. И король объявил, что готовится к поездке в Лангедок, но на время ее отложил. Осенью 1383 года ехать туда было еще рано. Король не хотел появляться перед жителями Юга, с их менталитетом, основанном на римском праве, в качестве мстительного предводителя своей армии, а тем более в качестве переговорщика, чтобы с торговаться об условиях примирения. Он должен был явился только после заключения мира, как законный государь. Да и то позже.

Пока же вопрос о примирении решался, и решался непросто. Король вызвал представителей Лангедока в Лион, подальше от дома, на день Марии Магдалины (22 июля) 1383 года. Они прибывали один за другим, с опозданием и неохотой. Самые искусные советники Карла VI вместе с теми, кого Иоанн Беррийский получил от Папы, в течение месяца распутывали казалось неразрешимую ситуацию на Юге. Наконец, представители короля сообщили делегатам, что с 1 сентября, что бы они ни думали, налоги будут взиматься в Лангедоке также как в Лангедойле. Что касается тюшената, то советники Карла VI благоразумно решили не искать виновных. Все дела, связанные с актами мятежа, были переданы в королевский Совет, то есть забыты. Но Лангедок был наказан в целом. Консульства и капитулы были переданы в руки королевских чиновников, а вольности городов, как в Париже и Руане, ликвидированы. На три сенешальства был наложен штраф в 800.000 франков.

Оставалось только получить согласие жителей на эти условия, что было необходимо для королевского помилования. После этого в Лангедоке начался парад верноподданнический изъявлений. На что только не пойдешь, чтобы не платить огромный штраф! 19 сентября Ним поспешно поднял на своих башнях знамена с флер-де-лис. Жители сенешальства Бокера возложили всю вину на жителей сенешальств Тулузы и Каркассона. Жители Тулузы заявили о своей исключительной верности королю и представили его людям длинный список преступлений своих соседей. Наконец, посольства состоящие из знатнейших людей Юга отправились в Париж.

Если верить королевским письмам о помиловании, они прибыли в столицу, полностью осознав свои прошлые проступки и вернувшись на путь истинный, чтобы полностью подчиниться королю и отдать себя на его милость. Вероятно, их раскаяние не было столь искренним, поскольку для его проявления потребовалось несколько месяцев. Только 2 марта 1384 года Лангедок получил письменное помилование. Штраф в 800.000 франков был сохранен, но городские права и свободы были восстановлены. Преступления, совершенные мятежниками, были квалифицированы как восстание и посягательство на "верность королю", и как "преступное неуважения к королю".

Штраф в 800.000 франков — это было много. А герцог Беррийский, что было тяжелее нескольких талий, должен был оставаться там до двадцатилетия короля. Тем не менее Лангедок вышел из политического тупика, в который он был поставлен во время предыдущего царствования и его неспособностью сформировать политическое сообщество. Теперь Лангедок стал предметом заботы королевского Совета, проектом королевского турне для налаживания связи между монархом и его далекими подданными с Юга.

Весной 1384 года разные провинции королевства, и каждая по-своему, заключили с королем мир. В марте Совет положил конец полномочиям генеральных дознавателей-реформаторов. Только что закончившийся финансовый год показал, что налог, введенный в феврале 1383 года, выплачивался регулярно. Военные успехи новой кампании во Фландрии летом 1383 года побудили англичан заключить в январе 1384 года Лелингемское перемирие. Гражданский мир приносил свои плоды. Королю исполнилось пятнадцать лет.

Так закончилась драма мятежного королевства. То, что не все в восстании было политическим, несомненно. Бунтовщики были озлоблены не только на короля, его сборщиков налогов и евреев. В городах ремесленники и торговцы хотели избавиться от олигархии городского патрициата. Бедствие породило большое количество безработных, бессемейных и бездомных, бунты которых превращали их в активную массу, а их неудачи — в изгоев. То тут, то там совершались нападения на монахов и священников. Во Фландрии и Нормандии, как и в Англии, распространялись антиклерикальные идеи. Повсеместно пробуждалась враждебность простолюдинов к дворянам. Социальный порядок был поколеблен. Франция была не единственной страной подвергшейся этим испытаниям. В 1378–1383 годах волна восстаний прокатилась по всей Европе — от Флоренции до Барселоны, от Англии до Богемии. И везде она обрушивалась на государство, которое сыграло определенную роль в ее возникновении.

Во Франции кризис оказал решающее влияние на новое царствование и молодого короля.

С этого момента французы стали платить налоги, независимо от того, нравилось им это или нет. Трудно отрицать, что поначалу террор сыграл в этом определенную роль. Катящаяся с эшафота голова могущественного Николя ле Фламана, скорбная повозка везущая старого Жана де Маре на казнь, длинная вереница буржуа Руана, некогда столь надменных, а теперь лишенных всего и молящих о прощении, — такие образы не забываются. Память о войсках, расквартированных по городам, все еще была мощным сдерживающим фактором. Но время шло… Оно унесло не только страх перед репрессиями, но и яростное сопротивление налогам. Не следует ли считать, что после 1383 года власти смогли сделать налог приемлемым и сносным?

Если предприниматели и ненавидели налог с продаж, то только потому, что он мешал их торговле. И все же ставка налога была довольно низкой — 5% в самые тяжелые годы. Не преувеличивали эти торговцы свои проблемы? Можно было бы подумать, что это так, и усомниться в том, что столь незначительный сбор может иметь такие экономические последствия. Тем не менее многие государственные деятели, такие как, Филипп де Мезьер — разделяли их мнение. Это объяснялось тем, что ситуация в торговле была опасно напряженной. И корнем проблемы были деньги.

А что же деньги? Деньги были единственным реальным полем деятельности для настоящей экономической политики со стороны монархии. В прошлом король уже делал выбор в этой области. Его выбор в 1360 году, как мы видели, заключался в том, что бы деньги были "сильными" и дефицитными, устраивали землевладельцев, рантье и кредиторов, а дворянство поддерживало монархию. По социальным и ментальным причинам теоретики единодушно выступали за политику "сильных", стабильных денег, даже реалист Филипп де Мезьер, восхвалял Венецию с ее дукатами.

Советники короля с момента смерти Карла V и начала кризиса ясно видели, что проблема заключается именно в этом и что путь к сердцам буржуазии, будь то парижане, руанцы или другие, лежит через монетный двор. На протяжении всех этих трагических недель один приказ сменял другой, предписывая монетным дворам чеканить монеты, в которых все так остро нуждались. Через монетный двор прошла вся оставшаяся у короля посуда из драгоценных металлов, после того как герцог Анжуйский получил то что хотел. Любопытно, что каждая уступка парижан совпадала с выпуском новой партии монет. Легко представить себе как велись переговоры между буржуазией и представителями короля.

Только в апреле 1385 года король уступил давлению деловых кругов и, пренебрегая интересами и традициями, девальвировал монету. Золотое экю (ecu) и серебряный генар (guénar) или бланк (blanc) содержали чуть меньше чистого драгоценного металла, чем франк 1360 года и грош с флер-де-лис. Марки драгоценного металла также оплачивались на монетных дворах по несколько более высокой цене, чем раньше. Это сразу же принесло прибыль. Монетные дворы, которые часто простаивали из-за нехватки золота и серебра, начали массово чеканить деньги. Монеты появились в обращении. Это было все, что требовалось — и, конечно, мир, — чтобы дело снова пошло в гору. Ожили рынки, активизировались купцы. Наконец-то возвращалось экономическое процветание.

У кого же хватило прозорливости выбрать такую политику? У кого хватило решимости ее навязать? Не у кого иного как у герцога Бургундского, которого фламандцы в мгновение ока возвели в ранг непревзойденного экономиста и финансиста, поскольку теперь он был их графом.

В январе 1384 года граф Фландрии, Людовик Мальский, умер, пережив свою мать Маргариту, графиню Артуа и дочь короля Филиппа V, менее чем на два года. Безвременная смерть Людовика ознаменовала конец бурной и тревожной эпохи в истории Фландрии. Разрываясь между королем Франции и королем Англии, между Папой в Риме и Папой в Авиньоне, преследуемый мятежными подданными, чьи свободы и интересы он игнорировал, обруганный своей матерью, он терпел одну неудачу за другой. Его наследницей стала дочь Маргарита, вышедшая замуж за Филиппа Смелого, герцога Бургундского.

Таким образом, в 1384 году Филипп стал графом Фландрии по праву своей жены. Он сразу же благосклонно прислушался к жалобам и планам фламандских купцов. В основе кризиса во Фландрии лежала шерсть — тонкое руно, из которой фламандские суконщики изготавливали свои великолепные ткани и которую можно было приобрести только в Англии, в обмен на звонкие золотые монеты, нобли (noble), каждая из которых содержала 7.775 г чистого золота. В городе Кале корпорация английских купцов, обладающая монополией на экспорт английской шерсти на континент, не принимала никакой другой монеты — таков был приказ английского короля.

Что ж, если англичанам нужны золотые нобли, они их получат, поскольку чеканить их решил сам граф Фландрский. Убедив эшевенов Гента, Филипп приказал выпустить золотую монету — фламандский нобль, точную копию английского. На монете был изображен коронованный герцог, стоящий на корабле с обнаженным мечом в правой руке и щитом с гербом Бургундии в левой. Что касается легенды, то она была взята из Евангелия от Луки (IV, 30): "Passant au milieu d'eux, il allait" (но Он, пройдя посреди них, удалился)… Аллюзия на морской переход очевидна. Этим ноблям действительно суждено было вторгнуться в Англию в обмен на мешки с тонким руном.

В чем же была выгода для фламандцев и их графа? Купцы не читали трудов Николя Орезмского, не изучали современных монетарных теорий, но по опыту прекрасно знали то, что позже было названо законом Грешема. "Худшие деньги вытесняют из обращения лучшие". Так вот, этот фламандский нобль, столь похожий на английский, несколько ему уступал. Его качество составляло 23¾ карата вместо 23⅞. Из марки (слитка) получалось 31⅔ монет вместо 31½, поэтому монета весила 7,727 г вместо 7,775. Разница минимальная, но количество шерсти, оплаченное таким образом, существенно возрастало. Эффект был поразительным. Фламандские суконщики быстро поправили свои дела, а герцог от чеканки таких монет получил значительную прибыль.

Неудивительно, что Филипп, фактически правивший в то время королевством, ввел эту успешную политику и во Франции. Кроме всего прочего, она привела к незаметному, но на этот раз твердому примирению короля с буржуазией.

Налоги, пожалуй, сильнее давили на душу людей, чем на их кошелек. Подданные, от самого богатого буржуа до самого скромного крестьянина, воспринимали их как знак подневольного состояния. Люди стали приравнивать налоги к обрезке деревьев, налогоплательщиков — к крепостным, а французов считали свободными, не облагаемыми налогами людям. "Мы французы, мы не обязаны платить по шесть денье с головы", — кричал парижанин Пьер де Меннекур. Никогда еще не было столько разговоров о "привилегиях и свободах". Подданные короля были свободными, в отличие от крепостных. Виноградари Осера были свободны в силу того, что были людьми: "Хотя они и бедные люди, но все же они люди и не должны быть обязаны выполнять такую-то и такую-то работу, как это должны были делать вол или лошадь… Они свободные люди, а в силу того, что свободный человек обладает разумом он не может быть принужден к работе против своей воли, ибо это противоречит самой природе свободы". Налоги плохо сочетались с понятием свобода. Это чувствовалось давно. В XVI веке один язвительный итальянец высмеивал французов за то, что они так легко соглашаются платить налоги Франциску I, называя короля не rex Francorum (королем франков), а rex servorum (королем рабов).

Как французы смогли преодолеть эти чувства? Это произошло потому, что неудача восстания перечеркнула старые политические надежды. С момента возникновения государства мощное течение в политическом сообществе стремилось верить в другой образ монархии: хранительницы древних свобод и привилегий каждой социальной группы. Нужны ли деньги на войны? Провинции королевства, присылая делегатов на представительские ассамблеи, могли бы их предоставить. Однако реальность развеивала эти иллюзии. Без центральной власти государство оказалось неспособным принимать решения, распределять и взимать налоги. А нет денег — нет и армии. А без армии сразу появлялись рутьеры и англичане. Если бы королевская армия не разгромила гентских повстанцев, Фландрия стала бы воротами в королевство, открытыми для англичан. Арно де Корби говорил, что "государственные дела невозможно вести без народных денег".

Но влияли ли такие веские доводы на умы людей? Вот тут-то и появляется король. Новая монархия, преобразованная кризисом 1380–1383 годов, теперь де-юре обладала монополией на введение налогов и применение вооруженной силы. Этот важнейший этап в становлении государства стал возможен только потому, что Карл VI не разрушил прежний образ короля. Во время восстановления налогов один из сторонников укрепления государства предложил упростить их сбор, объединив с обычными королевскими доходами. В окружении короля это вызвало бурю возмущение. Не пытается ли этот человек подстрекать к всеобщему восстанию в королевстве? Налоги и война, принадлежат только королю, говорили знатоки законов. Да, говорили родственники и друзья короля, но давайте не будем рубить старые корни, справедливость и милость.

Карл это знал. Еще не достигнув пятнадцати лет, он понял, что он, прежде всего, король милости. Он хотел сначала стать королем рыцарей и опробовать свой меч при Роозбеке. Но у него был дядя, заменивший ему отца, Филипп Бургундский, который в четырнадцать лет на поле битвы при Пуатье кричал королю Иоанну: "Отец, опасность справа! Отец, опасность слева!", был ранен и взят в плен. Предусмотрительный и знающий своего вспыльчивого племянника Филипп не допустил Карла к личному участию в сражении. Но он не сумел его уберечь от кризиса бунтов и восстаний. Карл был королем. Он и вел себя как король. Когда ему едва исполнилось двенадцать лет, он председательствовал на заседании Генеральных Штатов. В год, когда ему исполнилось тринадцать лет, он принял в Венсене парижских буржуа и попытался добиться от них согласия на налоги. На Пасху он показал нормандцам свою суровость, а затем милосердие. В конце лета юный король сам объявил парижанам войну. Карл принял участие во Фландрской кампании. Он был на коне, на поле битвы, хотя лично и не участвовал в сражении. Именно в Куртре 4 декабря 1382 года он отпраздновал свое четырнадцатилетие — знаменательную дату для юного рыцаря. Вернувшись в Париж, он сыграл свою роль в наказании и прощении города. Он появлялся на людях, выступал и говорил. Он одаривал одного, прощал другого, назначал на должности и оказывал благодеяния.

Если он не мог размахивать мечом, если политические решения принимает его Совет, и он же пытался урегулировать кризисы, то что оставалось молодому королю, кроме оказания милости? По возвращении из Фландрии Карл заново открыл для себя популярные игры той эпохи: жё-де-пом и кегли, кости (к ужасу духовника) и благородную игру в шахматы. Он также вернулся к занятиям. Как только закончился политический кризис, в феврале 1383 года для его домашних заданий были закуплены пергаменты и перья. Но ни один урок не помог так сформировать политическую личность юного короля, как затянувшийся кризис, который, наконец-то, был преодолен. Старая монархия превратилась в государство. Молодой король становился государем Нового времени. Так оно и вышло. Но Карл, со своей стороны, захотел и смог, по своей милости, отступить от строгости закона, как это делали короли древности.

"Карл VI, прожил пятьдесят три года, стал королем Франции, в возрасте двенадцати лет и царствовал сорок два года.

— D. Чем же он прославился?

— R. Он одержал победу над фламандцами и разгромил двадцать пять тысяч из них в битве при Роозбеке. Считается, что в этот день было потеряно знамя Сен-Дени, известное как орифламма.

— D. Было ли его правление счастливым?

— R. Вовсе нет.

— D. Почему?

— R. Потому что Карл VI стал сумасшедшим.

Так бормотали поколения школьников, изучая Историю Франции, написанную аббатом Клодом Ле Рагуа в 1687 году для обучения герцога дю Мэна, печатавшуюся и перепечатывавшуюся и должным образом расширявшуюся, вплоть до времен короля Луи-Филиппа. Прежде чем национальные и республиканские ветры погасили единственный проблеск славы, сиявший в правление безумного короля, юного Карла VI запомнили как победителя при Роозбеке.

И действительно, Фландрская кампания и ее неожиданный исход, во многом способствовавший разрешению кризиса мятежного королевства, поразили воображение современников. Новое царствование виделось безоблачным. Художник из Арраса, мастер гобеленов высокого качества, создал великолепное произведение l'Histoire de la bataille de Roosebeke (История битвы при Роозбеке), который был куплен Филиппом Смелым, герцогом Бургундским, великим бенефициаром этой победы. Маршал Франции Луи де Сансер, чье мнение в тот день определяло стратегические решения, был позже похоронен в королевской базилике Сен-Дени, усыпальнице французских королей, рядом с Бертраном Дю Гекленом, который обучал его военному искусству. Четверг 27 ноября 1382 года стал великим днем.

В следующую среду, 3 декабря 1382 года, Карл VI отпраздновал в Куртре свой четырнадцатый день рождения. Четырнадцать лет — это возраст рыцаря. Для молодого человека вступление в пятнадцатый год жизни — это еще и начало карьеры. Карл сделал этот шаг среди солдат, через неделю после Роозбека. Фландрская кампания пришлась как раз на то время, когда детство короля подходило к концу.

Грязная война

Однако это была не та свежая и радостная, вернее, грубая и славная война из рыцарских романов, которые так любил читать юноша. Это была кампания, не похожая ни на одну другую. Это была война, которую вел король-ребенок не против "своих древних противников и врагов англичан", а против своих собственных подданных, восставших против своего графа. Это была кампания, в которой сражался не рыцарь против рыцаря в славном бою, а городское ополчение против королевской армии. Это была война между простолюдинами и дворянами, между подданными и королем. Это был мир, перевернутый с ног на голову.

Все хронисты чутко улавливали социальную природу фламандского конфликта. Некоторые из них анализировали различия в поведении двух армий: с одной стороны, профессиональные солдаты, которые были заинтересованы в захвате пленных только для того, чтобы получить выкуп, а с другой — патриоты, сражающиеся "за свои привилегии и свободы". "В этой фламандской войне никто из воинов не хотел сражаться, потому что никого нельзя было взять в плен для выкупа", — замечает хронист, который также с сочувствием отмечает, что ополченцы Гента после взятия Брюгге в мае 1382 года не оставили добычу себе, а "отнесли все это с одинаковой волей и согласием в общий дом города, чтобы помогать друг другу в нуждах и делах". Остальные, пораженные таким нарушением общественного порядка, задуманного Богом, указывали на сопутствующие ему зловещие предзнаменования: прохождение комет и огненные шары, рождение двухголовых телят, многочисленные стаи ворон предчувствующих трагедию у горы Роозбек.

Одержав победу, Карл вернулся из Фландрии, коронованный железным крещением короля рыцарей. Как и восстания в королевстве, это первое сражение, несомненно, сыграло важную роль в формировании его политической личности. Но еще до этого рыцарские идеалы молодого короля, его тяга к оружию и даже физическая сила и рост сыграли свою роль, когда королевский Совет принял непростое решение перенести войну во Фландрию.

Решение обсуждалось все лето. Перебить "гордых фламандцев", по выражению Фруассара, означало убить дух восстаний во Франции. А тут еще англичане, которые всегда выступали на стороне противников короля и устраивали во время восстаний свои шевоше. Да, говорили некоторые, посмотрите на их тяжелое положение: Англия едва оправилась от народного восстания лета 1381 года, Парламент отказал в ведении военного налога, королю Ричарду II было всего пятнадцать лет, и у него было несколько дядей, между которыми были разногласия… Более того, в феврале и снова в марте англичане предприняли очередную попытку переговоров, предложив провести конференцию на высшем уровне. Англичане изменились и теперь хотели мира. Нет, говорили другие, англичане остались англичанами. Жители Гента зовут их во Фландрию. И они придут. Эх! — усмехались первые, — с англичанами мы разберемся. Нам нужна армия, чтобы заставить фламандцев подчиниться их графу, которым вскоре станет герцог Бургундский… Что можно было сделать с этими злобными слухами, кроме как противопоставить им волю короля, ясно выраженную его собственными устами? Карла еще нужно было убедить, что было нетрудно, учитывая его тягу к битвам, но прежде всего следовало найти политические аргументы в пользу войны, которые он должен был представить своему Совету, и которые были бы ясны его тринадцатилетнему уму.

Дяди короля, если верить Фруассару, умели разговаривать во своим племянником. В один прекрасный день летом 1382 года Филипп Бургундский беседовал с Иоанном Беррийским о Фландрии. Иоанн говорил брату о политическом риске войны. «Король молод, — сказал он, — и всем хорошо известно, что он следует советам своих дядей. Если дела пойдут плохо, люди скажут: "Посмотрите на дядюшек короля, герцога Беррийского и герцога Бургундского, как легкомысленно они ему насоветовали! Они втянули его и королевство Францию в войну, когда она была ни к чему". Поэтому ни в коем случае нельзя начинать войну, не созвав Большой Совет прелатов и баронов королевства и не получив их согласия». Филипп согласился: "Брат, ты хорошо рассудил, и пусть будет так, как ты сказал".

При этих словах в комнату вошел Карл, весь радостный, с ястребом на руке. Он встрял в разговор и со смехом спросил герцогов:

— О чем вы говорите, мои дорогие дяди, о каком Большом Совете? Я хотел бы узнать, об этом как можно больше.

— Конечно, государь, — ответил Иоанн Беррийский, — ведь это касается и Вас. Ваш дядя и мой брат герцог Бургундский, жалуется мне на фламандцев. Эти негодяи выгнали своего господина графа Фландрского, и всех благородных сеньоров из их владений. Более того, при осаде города Ауденарде более ста тысяч фламандцев осаждают небольшой отряд дворян, и у них есть капитан по имени Филипп Артевельде, в душе чистый англичанин, который поклялся, что никогда не уйдет оттуда, пока их всех не уничтожит. И что вы скажете? Хотите ли вы помочь своему кузену из Фландрии вернуть его наследство, которое эти негодяи из гордости и жестокости отняли?

— Клянусь, — отвечал король, — дорогие дядюшки, я очень хочу ему помочь. Я не желаю ничего другого, как взять в руки оружие, ведь я еще никогда не сражался. Но если я хочу царствовать с честью и достоинством, я должен научиться воевать.

Дяди посмотрели друг на друга, очень довольные и герцог Беррийский продолжил:

— Монсеньор, Вы хорошо сказали. И Вы обязаны это сделать по нескольким причинам. Графство Фландрия находится во Франции, и Вы поклялись, а мы поклялись за Вас, держать своих подданных в узде. Кроме того, граф Фландрии — Ваш кузен. И поскольку Вы обладаете доброй волей, никогда не отступайте от нее и говорите так всем, кто говорит с Вами об этом, мы скоро соберем прелатов и баронов Вашего королевства и объясним им все это в Вашем присутствии. Говорите так, отчетливо и ясно, как Вы только что говорили с нами, и все скажут: у нас есть король великой силы и доброй воли!

— Клянусь верой, дорогие дядюшки, я хотел бы, чтобы мы выступили завтра утром, ибо отныне моим величайшим желанием будет отправиться во Фландрию, чтобы смирить гордыню фламандцев.

Во время заседаний Совета герцог Бургундский не переставал излагать волю короля, которая так хорошо соответствовала его интересам. Лето подошло к концу, наступила осень. Карл был нетерпелив и считал, что ведется слишком много разговоров, и пора сделать что-то стоящее. "Мне кажется, что, когда хочешь что-то сделать и предпринять, не следует так много говорить, потому что таким образом ты сообщаешь все своим врагам". Но не только герцоги имели доступ к уху короля. Те, кто был против войны во Фландрии, объясняли Карлу опасность этой затеи: "Да, да, — отвечал он, — кто никогда ничего не начинал, тот никогда ничего не закончит". Ему объясняли, какой опасности он подвергнется, "если попадет в руки фламандцев", так как они "не делают разницы между королем и сапожником", но мысль о риске только еще больше его возбуждала.

Так наступила середины октября. Король находился в Компьене со своими дядями, всем Советом и многочисленным собранием прелатов и баронов, ожидая решение. Наконец, произошло событие, ставшее определяющим: 14 октября фламандское посольство переправилось через море в Лондон, после того как Артевельде дважды (10 и 14 октября) отказался принять французских парламентеров. Во главе со священником три бюргера из Гента, четыре из Брюгге и два из Ипра отправились на встречу с Ричардом II и изложили условия предлагаемого союза. Начались переговоры. Наконец, 10 ноября посольство вернулось на родину не достигнув больших успехов. Но этой поездки, о которой во Франции прекрасно знали, было достаточен, чтобы устранить все колебания: король будет воевать с фламандцами.

Через два дня королевская армия выступила в путь и менее чем через неделю вошла во Фландрию.

Военные советы и планы кампании

В начале ноября, когда собирались королевские войска, решено было далеко не все. Гент и его союзники удерживали города Фландрии. Единственным городом, который еще держался, стоял за графа и оборонялся французским гарнизоном, был Ауденарде на Шельде, который осаждал Артевельде со своими войсками. Граница верных Генту земель проходила примерно по реке Лис, мосты через которую надежно охранялись фламандцами. На западе находился Кале, откуда ожидались английские подкрепления. Фландрия хорошо подготовилась. Армия повстанцев была сильна. С технической точки зрения она мало чем отличалась от королевской армии. Обе армии имели одинаковое вооружение, включая артиллерию, а их тактика была основана на уже ставших традиционными принципах. Одна стремилась атаковать, другая действовала от обороны, и поначалу казалось, что шансы равны.

С обеих сторон пришло время принимать решения. В Генте горожане собрались в рыночном зале, когда узнали, что армия короля собирается. Что было делать: противостоять армии, подчиниться ей или принять чью-либо сторону? Один из ведущих бюргеров посоветовал подчиниться: вспомните, говорит он, короля Филиппа VI Валуа и то, как он разбил фламандцев при Касселе в 1328 году! Буржуа содрогнулись от этого печального воспоминания. Но без согласия Артевельде ничего сделать было нельзя. Когда к нему обратились, он так рассвирепел, что в конце концов все решились на войну. А чтобы голос благоразумного и миролюбивого буржуа больше не был никем услышан, ему отрубили голову.

Серьезный вопрос возник и во французском лагере: выступит ли король во Фландрию лично? Советники колебались. Но Карл настаивал, и дяди уступили. Король должен был присоединиться к армии в Аррасе. Так в ноябре и произошло.

Пришло время расставить войска в боевом порядке. В авангарде находились коннетабль Оливье де Клиссон со своей ротой бретонцев, маршалы Франции Луи де Сансер и Жан "Мутон" де Бленвиль с частью нормандцев и сир де Семпи, капитан пикардийцев. Какова же была численность этого авангарда? Несомненно, наиболее достоверные цифры в своей хронике приводит Пьер д'Оржемон: 2.000 конных латников, 500 арбалетчиков, 400 лучников и 1.500 боевых слуг, позже поучивших название кутилье (coutilier). Далее следовала баталия, то есть армейский корпус, во главе с королем, в который входили принцы и великие бароны Франции — 3.000 рыцарей и 600 лучников. За королевской баталией шел обоз и арьергард из 1.500 латников и 600 боевых слуг. Орифламму нес мессир Пьер де Вилье. Восемь знатных рыцарей были выделены для охраны короля. Специальный инженерный отряд готовил дороги: выкорчевывал живые изгороди и кустарники, валил деревья и заборы, засыпал ямы, чтобы облегчить проезд повозкам и всадникам.

Затем стали разрабатывать план кампании. Коннетабль, Оливье де Клиссон был недоволен. В этой плоской, пропитанной дождями стране, которую он никогда не посещал, Клиссон не мог ориентироваться. Погода работала на фламандцев. Было холодно. В шатрах знатных господ по вечерам разжигали жаровни. Шел дождь. В реках, по большей части окруженных болотами, вода была "высока и отвратительна". Это было самое неблагоприятное для войны время года. Морозы еще не осушили тропинки и не накатали колеи. Люди по щиколотку увязали в ледяной грязи. Рассветало только к шести часам, а к трем уже наступали сумерки. Некоторые умные люди говорили, что это безумие — везти короля в такую страну в такую погоду.

Но как бы там ни было наконец-то армия оказалась у границ Фландрии. Началось вторжение. Военная цель кампании была ясна. Армия Гента должна быть разгромлена. Но куда идти? Где атаковать? Клиссон предложил прямой путь на север, следовать вдоль берега реки Лис и переправиться через нее у Комина или Варнетона. Ему сообщили, что мосты разрушены, а броды охраняются. Как бретонец, не знавший Фландрии, Клиссон был поражен: "Неужели эта река Лис настолько негодна для переправы, что ее можно пересечь только в нескольких известных местах? — Да сир. Нет ни одного брода. И все ее русло состоит из болот, которые невозможно пересечь верхом. — А откуда она берет свое начало?" Ему ответили, что она течет из Эра и вокруг Сент-Омера. Поэтому Клиссон предложил, если переправа невозможна, двинуться в обход. Но те, кто знал эту местность, считали, что они таким образом опасно приблизятся к Кале и англичанам. Тогда сир де Куси предложил двигаться до Турне, переправиться через Шельду и идти вверх ее по течению, чтобы снять осаду с Ауденарде. Однако ему возразили, что тем временем англичане могут легко высадиться в Кале. В конце концов, возобладало мнение коннетабля: раз уж мы собрались воевать с Фландрией, давайте войдем в нее прямо через мост у Коммина. Лис трудно перейти? Так давайте сделаем это! Наши враги будут поражены.

12 ноября армия выступила из Арраса. Сир де Семпи со своими пикардийцами, прежде чем присоединиться к авангарду, охранял дорогу на запад в направлении Булони, откуда могли появиться англичане. 15 ноября король был в Ланс-ан-Артуа, а 17-го — в Секлене. 19 ноября армия в боевом порядке и не останавливаясь прошла мимо Лилля, к большой радости его жителей. Мост у Комина находился всего в десяти километрах и был первой из трех стратегических целей, на которые нацелился королевский штаб: мост через Лисс и вторжение во Фландрию, снятие осады с Ауденарде и, наконец, сама фламандская армия, с которой французы хотели сразиться в крупном полевом сражении. Зная об этом, граф Фландрский попытался захватить мост у фламандцев врасплох, до прибытия королевской армии. Но ему решительно не повезло, а удалось лишь разбудить охранявших его ополченцев. Подкрепление, присланное Артевельде, оттеснило людей графа, успевших переправиться через реку. В Комин был введен фламандский гарнизон. Пушки и рибадекины (многоствольное артиллерийское орудие) были направлены в сторону французов.

Переправа через Лис и вступление во Фландрию

В среду 19 ноября, когда французский авангард приблизился к реке, его, под крики "Святой Георгий!", встретил град пушечных ядер, пуль и стрел. Река была довольно широкой, но не настолько, чтобы коннетабль не увидел на другом берегу Пьера дю Боса, ближайшего сторонника Артевельде и капитана близлежащего города Ипр, ожидавшего французов с топором в руках, а также отряды фламандцев справа и слева. Ни выше, ни ниже по течению реки брода не было. Переправить лодки из Лилля по реке Дёль впадающей в Лис было невозможно, так как она, заваленная обломками мостов, стала не судоходной. Видя это, коннетабль помянул всех святых Бретани, а затем разрешил нескольким отважным рыцарям переправиться через реку на пяти маленьких лодках, в каждой из которых могли поместиться только четыре человека. К вечеру весь авангард переправился на другой берег. "Как они, черт возьми, это сделали?" — изумился Пьер дю Бос и немедленно приготовился дать французам отпор. С наступлением ночи сир де Семпи, капитан пикардийцев, послал разведчиков для сбора информации и узнал от них, что фламандцы собираются напасть сегодня ночью. Тогда французы решили взять инициативу на себя. Погода стояла "прекрасная, ясная и светлая". Луна освещала равнину и главную дорогу, возле которой французы устроили засаду. Вскоре они увидели идущего во главе своих людей Пьера дю Боса, а рядом с ним женщину, несущую его знамя — определенно ведьму. Французы ринулись на врага. Раздались крики. С фламандской стороны это была ведьма, которая "кричала и камлала". Со стороны французов — рыцари, которые издавали свой боевой клич, а затем, меняя голоса, клич своего господина, чтобы казалось, что их очень много. Очень быстро французы стали одолевать. Ведьма была убита, а Пьер дю Бос ранен. Фламандцы отступили к Ипру. С наступлением дня рабочие инженерного отряда восстанавливали мост. Ворота во Фландрию были открыты.

Карл провел ночь "в поле" вместе со своими дядями и членами Совета. Утром пришло известие, что дорога во Фландрию свободна. Поэтому король и сеньоры "отслужили мессу, выпили вина, а затем сели на коней и отправились в Комин", — рассказывает Фруассар. Карлу рассказали о ночных ратных подвигах. Он был в восторге, узнав, что семнадцать молодых оруженосцев были посвящены в рыцари прямо на месте, в том числе два брата-близнеца, сыновья сира де Бриме. В своем восторге Карл захотел увидеть всех тех, кто участвовал в сражении.

В течение всего дня войска беспрепятственно переходили по отремонтированному мосту. Маршал разбил лагерь в полулиге от Комина на дороге к Ипру. К вечеру вся королевская армия была во Фландрии.

Подчинение фламандских городов

В пятницу и среду в штабе шли совещания. Следует ли идти по берегу реки до Куртре? Или лучше сразу двинуться на Брюгге? Может сделать крюк до Ипра? Отстраненные от участия в этих бесполезных для них Советах, солдаты во время этих дебатов решили по-своему. В этой сытой и богатой стране они быстро забыли об усталости, дожде, холоде, голоде и жажде. "Фуражиры, — говорит Фруассар, — обшарили всю страну и нашли столько товаров, скота и продуктов, что это было удивительно". Когда желудки были наполнены, пришло время заняться серьезным делом: разграблением городов. Как торговые и промышленные города, они были переполнены всяческим добром. В пятницу были разграблены городки Месен и Вервик, в субботу — Поперинге. Все делалось планомерно, была организована ярмарка добычи, а затем "все на вьючных лошадях и повозках" было отправлены в Лилль, Бетюн и Турне. Затем разграбленные городки были сожжены.

Фламандцы призадумались, тем более что коннетабль вел с собой страшных рутьеров-бретонцев, которые были не менее жестоки и алчны, чем те которыми когда-то командовал Дю Геклен. Равнинная страна была охвачена ужасом. Самые патриотичные из фламандских буржуа чувствовали, как слабеет их дух при мысли о бретонцах. Жители Брабанта по собственной инициативе наложили на себя подати, которые они предложили своему герцогу, чтобы он, вместо того чтобы вступить в королевскую армию, остался в стране и защищал ее от бретонцев. Менее чем за неделю вся Западная Фландрия подчинилась королю.

Первыми это сделали жители Ипра, которые к тому же находились ближе всех к бретонцам. С пятницы 21 ноября в прекрасной ратуше Ипра проходили обсуждения. У богатых купцов была только одна мысль: как можно скорее задобрить короля и передать ему ключи от города. В конце концов, терять им было нечего. "Пусть французы устроят осаду, которую они не смогут выдержать, — заявил капитан из Гента, — Артевельде их победит". "Без англичан?" — возразил один буржуа. Вспыхнули страсти. В ход пошли кулаки и кинжалы. Дошло до того, что отважного капитана предали смерти, а двух добрых монахов-проповедников отправили к королю. В субботу город открыл перед королем свои ворота. На ратуше водрузили его герб и знамя. Графское тоже, но немного ниже. Король объявил городу, что никто не будет брать ничего без оплаты, а если солдаты и будут мародерствовать, то только на свой страх и риск. Обрадовавшись, жители Ипра легко смирились с уплатой штрафа в 40.000 франков, который был собран еще до того, как Карл вошел в город. В сундуках купцов было больше золота, чем в королевской казне!

Следом за Ипром сдались города Берг, Бурбур, Гравелин, Фюрне, Дюнкерк и другие. Кассель был осажден фламандцами. Герцогиня Барская, которая была его сеньорой, приказала их атаковать. Фламандцы были разбиты. Вскоре вся страна "стала французской". Не было человека, который бы не носил белый крест отличавший сторонников короля.

Ритуальной церемонии примирения фламандцы ждали до воскресенья. Буржуа и жители Ипра, без шаперонов, стоя на коленях и со сложенными в мольбе руками, в хором просили о помиловании. Король всех простил. Условия были теми, которых требовала текущая война: отречение от Артевельде и Гента, разрыв любых союзов с англичанами, сдача оружия и артиллерии. Примечательно, что в обмен на покорность Карл обещал свою защиту "под честное слово короля". После этого начались переговоры, с целью перетянуть Ипр на сторону Климента VII. Горожане приняли это тем более охотно, что им в общем-то было все равно. Они даже дошли до того, что подчинились графу. Не сумев оценить политическую ценность милосердия, Людовик Мальский приказал троих казнить. Только король умеет по настоящему прощать.

Сопротивление Гента

В то время как фламандские города, как большие, так и малые, сдавались, Гент еще держался, и его армия под командованием Артевельде продолжала осаждать Ауденарде, оборонявшийся сторонниками графа и короля. Осажденные не падали духом. Дождавшись прихода французской армии и, желая одержать более яркую победу, они сумели доставить в город стадо свиней, которых солдаты увидели с башни, мирно пасущихся между городской стеной и фламандской армией. Это было достойное зрелище. Двум или трем смельчакам удалось беспрепятственно выйти из городских ворот, после чего каждый схватил по поросенку, которые начали так громко визжать, что остальные свиньи последовали за ними в город. Французы обрадовались, но радость их была недолгой, так как после подчинения Западной Фландрии сторонники Артевельде отступили на восток, и город все еще оставался в блокаде.

Среди предводителей осаждавших был рыцарь Рассе де Лидекерке, сир де Эрзеель. Хронист, упоминающий о нем, недоумевает: разве не обязаны все те, кто по рождению должны сражаться с мечом в руках, быть в лагере короля? Правда, тут же объясняет хронист, любовь к родине иногда заставляет забыть о рыцарских идеалах, иначе как объяснить предательство некоторых фламандских рыцарей с их мечами, военной наукой и умом, перешедших из королевской армии в гентскую? Однако в случае с Рассе дело было не в патриотизме. Он испытывал личную и стойкую неприязнь к Людовику Мальскому, который однажды его обидел. Как вежливый человек, он послал графу вызов на поединок. Но сейчас он не собирался топтаться в грязи вместе с простолюдинами. Фламандцы, прекрасно понимавшие это, опасались его дезертирства и вообще дезертирства рыцарей из их армии.

Встревожившись, Артевельде решил отойти от Ауденарде, чтобы выступить против короля и напасть на его армию. Это решение может показаться неожиданным, ведь фламандской армии было выгодно только одно — ждать. Правда, французы заняли всю западную Фландрию и отрезали Гент от Кале, где застряли фламандские послы, прибывшие из Англии, и так и не добравшиеся до Артевельде. Но королевская армия не смогла долго находиться в поле и уже испытывала трудности. Похолодало, равнина была залита дождем, покрыта туманом и грязью. Фламандцы спокойно могли оставаться под Ауденарде и ожидать высадки англичан. Так зачем же было бросаться в атаку? Когда король и его армия вторглись во Фландрию, вся равнина и города отшатнулись от гентцев и их сторонников. Пылкая любовь к отечеству и свободе заметно поутихла перед лицом самой большой армии Западной Европы. Настало время решительных действий.

Битва при Роозбеке

На этом этапе повествования некоторые хронисты меняют свой тон. То, о чем они должны были рассказать, было слишком серьезным. Монах из Сен-Дени говорит об этом с содроганием. Буржуа, взявшие в руки оружие против рыцарей, города против короля — это было посягательством на устоявшийся общественный порядок, вызовом Богу. Филипп ван Артевельде — человек без веры и закона. Его мир — пустыня, угрожающая природа туманных болот Фландрии, из которых иногда появляется злая сила, чтобы сбить человека с пути, заблудить его в своих зарослях и утопить в холодных реках. Послушайте, как он обращался к своим войскам: "Поверьте в свои силы, даже сама природа за нас! Вам скажут, что Бог запрещает то, что вы собираетесь сделать. Будьте уверены. Он не сойдет за это с небес!"

Но Бог был милостив. Несмотря на святотатства их предводителя, он не хотел гибели фламандцев и, по словам другого хрониста, посылал знамения, чтобы вовремя призвать заблудших на путь истинный. Так было и с сиром де Эрзеель. Утром в день битвы, когда фламандский штаб собрался в амбаре, Рассе де Эрзеель, размышлял о политических и военных рисках сражения. "Между ног, собравшихся в амбаре, проскочила мышь. Была сделана попытка ее поймать, но она ловко увернулась и убежала". По мнению рыцаря, это был дурной знак, поэтому он заявил, что никогда не будет сражаться с французами. Затем он вышел из амбара, вскочил на коня и уехал. По мнению хрониста фламандцев науськивал дьявол. Более того, чтобы придать своей армии боевой дух, они прибегли к услугам ведьмы. Ее все видели. Она ехала в авангарде. Именно она несла знамя Святого Георгия.

Вдохновленные Богом или дьяволом, две армии решились на полевое сражение. Французы, покорив Ипр, двинулись на север, к Брюгге, а Артевельде, оставив Ауденарде, пошел на запад, чтобы преградить королю путь к городу.

В ночь с 26 на 27 ноября обе армии расположились лагерями неподалеку от деревни Роозбек. Опустился густой туман, заглушавший все звуки. Разведчики сновали между двумя лагерями высматривая приготовления противника. Артевельде отдал приказ, в плен кроме короля никого не брать. "Король еще ребенок. Мы должны пощадить его, он не ведает, что творит, и идет, куда его ведут. Мы отвезем его в Гент, чтобы он выучил фламандский язык. Но герцогов, графов и других не жалейте — убивайте всех! Города Франции будут нам благодарны, потому что они хотят, чтобы никто во Францию не вернулся!"

Еще до рассвета фламандцы заняли позиции и выбрали место для битвы. Они расположились плотным строем на пятидесятиметровой высоте Мон-д'Ор, недалеко от Вест-Роозбеке. Французская армия была выстроена коннетаблем следующим образом: в центре — пешие воины, боевые слуги и рыцари, по флангам — легковооруженные воины с несколькими отрядами кавалерии. За исключением последних, все участники сражения должны были сражаться пешими. Лошадей оставили в тылу, чтобы избежать соблазна бегства. Король восседал на коне, в окружении восьми знатных рыцарей, в тылу своей баталии и очень сильно переживал. Фламандцы использовали известную и очень успешную тактику, которая ранее обеспечила англичанам победу при Креси и на равнине Мопертюи, а затем и при Азенкуре. Расположившись на возвышенности, англичане с успехом отбивали лобовые атаки французской кавалерии. Фламандцы же, при Роозбеке, просчитались решив атаковать первыми. Артевельде рассчитывал на эффект внезапности и силу удара плотного строя пехоты.

Туман был настолько густым, что была видна лишь беспорядочная масса людей. Фламандцы наступали единым строем ощенившись пиками и другим древковым оружием. Французы ждали. Внезапно туман рассеялся и выглянуло солнцем, как раз в тот момент, когда Пьер де Вилье развернул орифламму. Авангард королевской армии, увидел надвигавшийся на него строй фламандцев, пики которых, по словам Фруассара, напоминали густой лес. Солнце светило фламандцам в глаза.

С криком они бросились в атаку. Фламандские пушки, бомбарды и рибадекины с ужасающим грохотом дали залп, открыли огонь арбалетчики, а также шестьдесят английских лучников, прибывших из Кале, привлеченных в армию Гента высоким жалованием от Артевельде. Французы издали свои боевые клички и выхватили мечи. Карл, находившийся далеко в тылу, что ему очень не нравилось, со своим оруженосцем Коларом де Танке, услышал новый для него грохот пушек. "Битва началась", — сообщил ему Колар. Под ударом фламандцев и залпом их артиллерии авангард королевской армии прогнулся и отступил "на полтора шага".

Карл рвался в бой. Разве его дорогому дядюшке герцогу Бургундскому не было четырнадцать лет в битве при Пуатье? Его отец король Иоанн не оставил сына в тылу и тот принял свою долю боли и славы. Правда, в конце концов он оказался в плену и много месяцев после этого лицезрел лондонские туманы. Именно это и имел в виду герцог Филипп, когда, как мудрый отец, не позволил королю-ребенку сделать то, что сделал сам в юности. "Король, — сказал он ему, — должен стремиться к победе не столько мечом, сколько умом и благоразумием".

Более того, сражение уже было практически закончено. Как только центр французской армии устоял, два ее фланга перешли в атаку и стали охватывать фланги фламандского строя. Пытаясь отразить эти атаки фламандцы стали заворачивать свои фланги назад, в результате чего общий строй был нарушен и образовалась беспорядочная масса людей. Началась давка. Окруженные и зажатые французами, которые, в свою очередь, атаковали их со всех сторон, фламандцы задыхаясь падали друг на друга и умирали, даже не имея возможности сражаться. Королевская армия одержала полную победу, а фламандцы были разгромлены. Те, кто мог, бежали. Французская кавалерия бросилась в погоню. Обессиленные, побежденные прятались в зарослях и болотах, многие утонули.

Фламандская армия перестала существовать, а Артевельде погиб. Однако битва была упорной, и какое-то время ее исход был неясен. Но тактика коннетабля Оливье де Клиссона доказала свою надежность, а Артевельде попал в ловушку, что случалось и с более великими полководцами.

Наступали сумерки. Французы разбили лагерь. Для установки шатров и палаток они использовали брошенные фламандцами пики. Для костров пошли древки тех же пик и другого оружия. Земля, пропитанная кровью, в свете пламени отсвечивала красным. В мраке наступающей ночи громоздились трупы вперемешку с ненужным уже оружием.

Месть за Битву золотых шпор

На следующий день Карл захотел увидеть Артевельде живым или мертвым. Труп фламандского предводителя был найден. Граф Людовик Мальский приказал его повесить. Но солдаты были возмущены. Мятежник хоть и погиб, задохнувшись в давке, но он погиб с честью, с оружием в руках и был недостоин повешения.

Как только битва закончилась, внебрачный сын графа, Луи ле Хуз, галопом помчался со своей ротой по дороге в Куртре. Он отлично знал страну и ее дороги, а также то, что Куртре был богат, как и любой другой город Фландрии, а главное, что он может безнаказанно его ограбить, так как принцы и дворяне Франции из-за поражения в Битве Золотых шпор в 1302 году питают к городу стойкую ненависти. Бастард хотел первым захватить пятьсот пар золотых шпор, хранившихся в городском соборе Нотр-Дам, и, прежде всего, опередить в грабеже бретонцев. Ведь там, где прошла бретонская рота коннетабля де Клиссона, брать было уже нечего. Город был большим и обеспеченным, а рота бастарда весьма немногочисленной, поэтому продовольствия и других богатств было еще предостаточно, когда 1 декабря Карл VI прибыл в Куртре со своей армией.

После этого все принялись пожинать плоды победы. Для принцев и баронов это было подчинение Фландрии, для солдат — жалованье и добыча. Но ни один из них не был полностью удовлетворен.

Битва при Роозбеке, как и другие сражения Столетней войны, принесла много славы победителям, горя и отчаяния побежденным, но не окончательный результат. Зима была на подходе, а Гент хоть и затих, но так и не сдался.

Однако после разгрома при Роозбеке казалось, что дело фламандцев проиграно. Гарнизон Ауденарде совершил решительную вылазку и разгромили оставшихся осаждающих, большинство из которых бежали в Гент, бросив обоз с продовольствием и вооружением. Не прошло и трех дней, как Брюгге заключил с королем мир. Ходили слухи, что самый красивый город в мире должен был отойти бретонцам как плата за их участие в войне. Имея достаточно времени, чтобы зарыть свои сокровища, буржуа послали к Карлу VI двенадцать знатных горожан с просьбой о помиловании. Граф Людовик Мальский заявил, что он "любит свой город Брюгге". На самом деле граф прекрасно знал экономические и экологические проблемы города, а именно быстрое заиливание порта, и понимал, что, разграбленный, он уже никогда не восстановится. Стоя на коленях у ног Карла VI, он перевел мольбы брюггских буржуа с фламандского на французский. Король был готов простить, но задал вполне практичный вопрос:

— Как быть с обещанным бретонцам?

— Мы дадим им денег. Брюгге все оплатит.

— Двести тысяч франков?

— Это слишком много. Сто двадцать тысяч!

— Прямо сейчас!

— Половина сейчас. А остальное — на Сретение, когда будут выплачены и остальные долги.

Это было приемлемо, поскольку в Брюгге дела шли не так уж плохо. Пока горожане вскрывали свои тайники в стенах и копались в подвалах, чтобы извлечь спрятанные там нобли и дукаты, город заключил с королем настоящий договор. За свою покорность, временный разрыв торговли с Англией и 120.000 франков он получил от короля полное прощение и подтверждение всех своих привилегий. К тому же Брюгге весьма охотно согласился признать авиньонского Папу.

На следующий день, перед тем как отправиться в Куртре, король отправил Генту последнее предупреждение: сдавайтесь, или королевская армия пойдет на Гент. Если армия уничтожена, английские союзники так и не явились, фламандские послы, с тревогой ожидавшие исхода битвы в Кале, снова отправились в Лондон, признает ли город свое поражение? Никто во французском лагере не смел на это надеяться. Жители Гента были известны не только своим упрямством, но и дальновидностью. Они прекрасно понимали, что армия короля не может оставаться во Фландрии вечно, и стремились выиграть время. В ответ на королевский ультиматум они отправляли посланников из Гента в Куртре и из Куртре в Гент, перевозивших в одном направлении срочные инструкции, а в другом — туманные ответы. Самое значимое из их заявлений касалось Папы: "Урбан или Климент, неважно, кто из них!"

Холод и дождь были более надежными союзниками, чем Англия. В окружении короля поговаривали о том, что надо возвращаться. Люди еще могли сносить усталость и лишения, но не лошади. Принцы признавали, что осада Гента была бы "пустой тратой времени и сил". Только король и бретонцы говорили об обратном. Но советы мудрых людей возобладали над советами сорвиголов и мародеров. 18 декабря было принято решение покинуть Фландрию, не покорив Гент.

Король уволил большую часть войск, прибывших из далеких Оверни, Бургундии, Савойи и Дофине. Он оставил только нормандцев и "французов", а также бретонцев, которым до сих пор не заплатили. Вместе с ними он провел несколько дней в Турне, чтобы завершить переговорный процесс. Как только король уехал, город Куртре был отдан на разграбление и сожжение. Филипп Смелый приказал разобрать по частям механические часы с башни крытого рынка, гордость Куртре. Аккуратно перевезенные и вновь собранные в Дижоне, они с тех пор двадцать четыре раза в сутки отбивал для бургундцев правильное время, что в те времена было большой редкостью. После этого город и его жители испытали ужас беспощадного разграбления. Тщетно граф Фландрии просил помиловать Куртре и пытался отговорить королевский Совет от его зловещего решения. Спустя восемьдесят лет это была месть за Битву золотых шпор.

Солдаты справедливо требовали своего жалования. Но в королевской казне ничего не осталось. Рутьеры поговаривали о том, что могут заплатить себе самим. Поскольку в Брюгге им было запрещено появляться, оставались еще Валансьен, богатое графство Эно, земли Империи, и, почему бы и нет, Брабант. Герцог Альбрехт Баварский, правивший Эно, серьезно забеспокоился. Влиятельная герцогиня Брабантская тоже заволновалась. Города и деревни отправляли к своим правителям делегацию за делегацией, нагруженными подарками. Всполошился и королевский Совет. Но чтобы отвлечь рутьеров от их планов, требовалось нечто большее, чем обещания. Граф Людовик Мальский опустошил свою казну. Большие и малые города вносили свою лепту в обмен на королевское помилование. В Турне графу де Сен-Полю пришла в голову блестящая идея, потрясти урбанистов, сторонников Папы в Риме, и заставить их заплатить за свою ошибку, что принесло еще 7.000 франков. Но всего золота собранного во Фландрии было недостаточно. Чтобы удовлетворить солдат, нужен был Париж.

Въезд короля в Турне, верный королю город, был радостным. Жители были одеты в белые одежды, украшенные с одной стороны тремя зелеными лентами — цветами юного короля. Горожане кричал: "Не делайте зла добрым жителям Турне". Карл отпраздновал Рождество в окружении своего двора и нидерландских баронов, которые были сторонниками Франции. До конца своей жизни Карл хранил счастливые воспоминания о своем первом Рождестве в качестве рыцаря. Годы шли, превращая красивого подростка в хилого нищего. Однажды жители Турне явились к королю с жалобами на несправедливость. Карл узнал их и, сбросив с себя привычное оцепенение, дружески вступился за город, некогда радовавшийся его первой победе.

Через несколько лет последовало английское завоевание и смерть Карла VI. Турне, французский анклав во Фландрии, даже окруженный союзниками англичан, бургундцами, остался верен Карлу VII, верен памяти о короле-ребенке, который хотел завоевать Фландрию не только мечом, но и милостью.

"Король должен быть обязательно женат". Так часто говорили при дворе, в Совете и на улицах Парижа, когда Карл приблизился к своему пятнадцатилетию. Первой подняла этот вопрос, Жанна, герцогиня Брабантская, за ней и придворные рыцари стали выспрашивать у глав знатных семейств о наличии у них юных дочерей годных королевские невесты. Но кого же в конце концов выбрать? Поговаривали и об инфанте Арагонской, донье Изабелле, и об одной из дочерей герцога Ланкастера, Филиппе. Но перед смертью Карл V, как сообщают хронисты, завещал найти своему сыну невесту в Германии, чтобы укрепить союзы местными князьями. Кем же была королева Франции кроме как женой короля? Ведь от брака короля зависела не только личная жизнь самого молодого человека, но и судьба королевства. А Карл, как весьма капризный подросток, мог принять только девушку которая будет ему по вкусу.

Королева для Франции

Дело было деликатным, и выбор был очень важен, так как речь шла о матери следующего короля Франции. Необходимость в представительницах из рода Капетингов отпала, поскольку династия Валуа, царствовавшая с 1328 года, прочно обосновалась на троне, но будущая королева должна была привнести в королевскую семью очень чистую и древнюю аристократическую кровь. Более того, как узнать, сможет ли тринадцати-четырнадцатилетняя девушка иметь детей? Во Франции было принято, чтобы ее "обнаженную" осматривали опытные дамы. Это было известно во всей Европе и очень не нравилось скромным германским князьям.

Королеве Франции, безусловно, придется рожать, выкармливать и воспитывать много детей. Однако ее роль могла не ограничиваться этими семейными обязанностями. Возможно, ей придется взять на себя и государственные заботы. Последние годы XIV века в Европе были временем королей-детей и активных королев-матерей. Ричарду II было десять лет, когда он в 1377 году стал королем Англии. Людовик II Анжуйский, в 1385 году, был коронован королем Неаполя в возрасте семи лет. Королева Екатерина Кастильская, королева Леонора Португальская и королева Елизавета Польская играли в своих странах в 1380-х годах ключевые роли. То же самое можно сказать и о матери Людовика II Анжуйского, Марии де Блуа, когда в 1384 году неаполитанские бароны, приехавшие приветствовать ее после смерти мужа Людовика Анжуйского, короля Неаполя и дяди Карла VI, заявили, что у нее должно быть "сердце мужчины", чтобы быть "отцом и матерью" своим подданным. Мария де Блуа была ярким государственным деятелем, и это не удивительно, поскольку она была дочерью Жанны де Пентьевр, двумя десятилетиями ранее столь яростно отстаивавшей свои претензии на герцогство Бретань. Но имелись ли в далекой Германии юные принцессы с "сердцем мужчины"?

В юной девушке, которой предстояло стать королевой Франции, трудно было увидеть мать семейства и степенную даму. Зато родственные и союзнические узы, которые брак скрепит с ее отцом, братьями и кузенами, баронами и народом ее страны, были несомненны с самого дня свадьбы. В 1383–1385 годах Франция остро нуждалась в союзниках. Международная обстановка была крайне нестабильной. Торговля и отношения между странами принимали новые направления. Соотношение сил между различными государствами Западной Европы устанавливало новый европейский порядок.

Но знали об этом очень немногие. Одержимые текущими событиями или сосредоточенные на крупных конфликтах, современники и историки, как правило, не выделяют в массе обменов послами, мешками с шерстью и пушечными ядрами ничего, кроме развития трех глобальных исторических событий: Столетней войны, рождения Бургундской державы и Великого раскола в католической церкви. Правда каждое из них, переживало в те годы переломный этап.

Никогда еще Франция и Англия не были так близки к миру, как в 1384 году, а уже двумя годами позже Англия столкнулась с самой реальной в своей истории угрозой вторжения. В 1384 году Филипп Смелый, герцог Бургундский, после смерти своего тестя стал графом Фландрии, в том же году он нацеливался на наследование Брабанта, выдал свою старшую дочь замуж за наследника графства Эно и заложил основы своего будущего продвижения в Нидерланды. Надежды на прекращение Великого раскола рухнули как в стане римского Папы, так и авиньонского: в 1383 году Англии не удалось оторвать императора (точнее, Венцеля Люксембурга, короля Богемии и короля римлян, стремившегося, но так и не получившего императорскую корону) от союза с Францией и, соответственно, объединиться с немецкими войсками против Климента VII, авиньонского "раскольника". В 1384 году, в Италии умер Людовик I Анжуйский так и не сумевший завоевать Неаполитанское королевство, не говоря уже о том, чтобы выгнать из Рима "самозванца" Урбана VI. Напротив, союзы поддерживавшие того или иного Папу, только пополнялись новыми членами и разрыв между ними только увеличивался, поскольку Кастилия только что признала Климента VII, а Португалия — Урбана VI.

За этими событиями лишь немногие редкие современники, такие как Жан де Ла Гранж, строгий, но блестящий кардинал Амьенский, разглядели великие фундаментальные изменения, те, что выводили купцов на морские просторы, те, что подвигали людей и раздвигать горизонты, и те, что в конечном итоге привели народы и правителей к новой политике. К концу XIV века проторенные пути были оставлены, традиционные границы рушились. Европа находилась в движении.

Море привлекало к себе больше внимания. Оно всегда было скорее связующим звеном, чем барьером, а сейчас — стало таковым как никогда. Не говоря уже о том, что морская торговля в то время была очень активной, гораздо проще было погрузить войска на корабли и перевезти их на многие мили, чем проводить их маршем по враждебной стране. После крестовых походов и перед Непобедимой Армадой в последние годы XIV века армии уже пересекали моря. В 1385 году английский экспедиционный корпус высадился в Португалии, а небольшой французский отряд в Шотландии. В следующем году огромная армия герцога Ланкастера под видом "крестового похода" отплыла в Кастилию, а во Франции "вторая морская армия" собралась в Слейсе для "путешествия в Англию".

Море уже тогда занимало центральное место в английской политике. После 1380 года, в это время возрождения страны, англичане становятся все более деятельными и предприимчивыми. Их целью по-прежнему оставалась Фландрия, но еще и Бретань, Аквитания, Португалия а, между ними, баскские провинции и Леон, весьма неохотно подчинявшиеся королю Кастилии. Джон Гонт, герцог Ланкастер, блестящий аристократ, младший сын Эдуарда III и дядя юного Ричарда II, умножал свои претензии по обе стороны атлантических Пиренеев, выдав замуж своих дочерей за королей Кастилии и Португалии и добиваясь для себя создания независимого герцогства Аквитания. Теперь английская дипломатия была нацелена на всю атлантическую окраину Европы. Для Англии морем был уже не узкий Па-де-Кале, а огромный океан.

Средиземное море больше не было итальянским. От Балеарских до Греческих островов каталонские моряки прокладывали дорогу арагонским королям. Когда Карл VI стал королем Франции, а младшие линии Капетингов в Европе одна за другой угасли, острова и берега Средиземноморья были объединены под властью арагонского короля Педро IV Чопорного. Королевство Майорка, образовавшееся в XIII веке после отвоевания островов у мавров и включавшее в себя континентальные графства Руссильон, Сердань и Монпелье, вернулось к Арагону в 1343 году, а Сицилия — в 1377 году. Несмотря на непрочное положение в Греции, на сопротивление сардинцев и, тем более, корсиканцев испанскому господству, Арагонская корона объединила огромную морскую империю. Франция, в свою очередь, открыла для себя Средиземное море через, принадлежавший королевству, узкий участок побережья между портом Эг-Морт и Нарбоном.

Как и герцог Ланкастер на Атлантическом побережье, именно королевский принц стал проводником амбиций Франции в Средиземноморье. Людовик, герцог Анжуйский, дядя Карла VI, претендовал на королевство Майорка. Отец помолвил его с инфантой Арагонской, дочерью Педро Чопорного. Что же, по мнению хронистов, побудило Людовика разорвать эту помолвку и жениться на Марии де Блуа? Мы не знаем. Но его авантюры в Средиземноморье продолжались, переместившись на другие берега, в Прованс и Неаполитанское королевство.

Усыновленный 29 июня 1380 года королевой Иоанной I Неаполитанской и графиней Прованса, в качестве наследника, он в январе 1382 года покинул Париж, где к нему относились как к королю, без особого энтузиазма, чтобы ринуться в итальянскую авантюру. Тяжелый переход, болезни, измены и сражения с неясным исходом позволили ему лишь закрепиться на полуострове: в районе Аквилеи, недалеко от Рима и на каблуке итальянского "сапога", между Бари и Таранто. Не имея ни денег, ни подкреплений, ни реальной поддержки, кроме авиньонского Папы, Людовик умер в Бари в сентябре 1384 года. Будучи титулярным королем Неаполитанского королевства, он не нашел ни сил, ни подходящего момента, чтобы попытаться захватить его столицу.

Едва Людовик успел покинуть Францию, как королевский Совет уже направил свои взор в сторону Прованса. К этому его подстрекал из Авиньона кардинал Амьенский. Жан де Ла Гранж в молодости долгое время прожил в Испании, во многом не по своей воле, поскольку попал в плен к Карлу Злому, королю Наварры, которого он только что предал. Поскольку стены тюрьмы в Памплоне были не более непроницаемы, чем стены других средневековых тюрем, Жан де Ла Гранж стал прекрасно разбираться в испанских делах и в частности в средиземноморских в целом. Он продолжал служить королю Франции в его отношениях с Папой, консультируя его по вопросам южной политики. Смерть Людовика Анжуйского в 1384 году показалась ему идеальной возможностью установить власть короля Франции над Провансом. Но Мария де Блуа, герцогиня Анжуйская и королеве Неаполитанская, от имени своего сына Людовика II, все еще сохраняла власть над Провансом. Кого же жители Прованса предпочтут иметь своим графом? Когда шли переговоры о браке короля, вопрос о Провансе был самым актуальным.

Повсюду на европейском континенте силы единения, порожденные народами, чей труд и торговля требовали большего простора, толкали к политическим перегруппировкам. Именно эти силы распутали паутину престолонаследия в пиренейских королевствах. Жестокие короли и их любовницы, королевы, брошенные в тюрьмы, и бастарды, бросившие церковные ордена, как и корабли герцога Ланкастера не имели особого значения. К 1380-м годам все ставки были сделаны. Наварра, низведенная до уровня государства горцев, как и Савойя, должна была стать зависимым союзником Франции. Оставалось только дождаться смерти Карла Злого (в 1387 году) и окончания его интриг. В условиях, когда Арагон был повернут к морю, Португалия — к океану, а мавританское королевство Гранада — к Африке, ничто не могло помешать Кастилии утвердиться в качестве континентальной и объединяющей державы полуострова. Точно так же в жуткой неразберихе Италии будущее, казалось, принадлежало единственной объединяющей силе существовавшей в то время — семье Висконти, которая, утвердившись в Милане, неудержимо распространяла свое влияние по всему северу полуострова.

Центральную и Восточную Европу постигли серьезные потрясения. Они пришли издалека, из глубин Азии, где в середине XIV века рушилось равновесие, созданное за сто лет до этого монгольскими ханами. Около 1380 года Тамерлан перешел в наступление, приведя в движение всю Среднюю Азию. Османы добились победных успехов на Балканах, где они закрепились в 1345 году. От Египта до Туркестана турецкое наступление положило конец безопасности и терпимости, царившим при преемниках Чингис-хана, и отрезало европейцам пути в Азию. Отныне торговля велась через Египет и оплачивалась золотом. Турецкие и египетские корсары стали хозяевами восточного Средиземноморья. Преданные итальянцами и побежденные мусульманами, последние короли из династии Лузиньянов покинули Кипр и Малую Армению. Все, что осталось от латинского Востока, — это торговые фактории венецианцев и генуэзцев, а также военно-монашеский Орден госпитальеров (Орден братьев иерусалимского госпиталя св. Иоанна Крестителя), обосновавшийся на острове Родос, вдалеке от давно потерянного Иерусалима.

В то время как христианская Европа отступала от Эгейского моря, она продвигалась вдоль Балтийского побережья и в северные леса. Германские поселенцы основали там десятки городов и сотни деревень. Чтобы продавать древесину из вырубленных лесов и пшеницу с новораспаханных полей, моряки освоили балтийский путь, а купцы — дорогу на северные равнины. Во время дефицита наличных денег серебряные рудники Богемии пополняли Европу драгоценным металлом. Новые силы Европы копились на востоке, в городах Польши, Богемии и Венгрии, в молодых университетах Праги, Кракова, Вены в Австрии и Печа в Венгрии, основанных после 1348 года.

В 1380-х годах в истории этих трех королевств, которые могли стать правовыми государствами, с укорененным национальным самосознанием, наступил переломный момент. Карл IV Люксембург, император, ставший истинным основателем чешского государства, умер в 1378 году, оставив корону Богемии своему старшему сыну Венцелю (Вацлаву), которому не исполнилось и восемнадцати лет.

В 1382 году смерть Людовика I Великого, короля Венгрии и Польши, из первого Анжуйского дома, открыла путь к венгерскому и польскому престолам. Его старшей дочери Марии, которая станет королевой Венгрии и выйдет замуж за Сигизмунда Люксембурга, брата Венцеля, на момент смерти отца не исполнилось и двенадцати лет, а младшей, Ядвиге, которую польские вельможи прочили в короли Польши, было всего восемь. В 1384 году поляки потребовали отправить девочку, которая должна была стать их "королем", в Краков и подготовить ее к браку с литовским князем Ягайло, последним языческим князем, принявшим крещение в обмен на корону. Христианство в Литве набирало силу. Рыцари Тевтонского ордена достигли пика своего могущества при великом магистре Винрихе фон Книпроде умершем в 1382 году. Монголо-татары больше не были насущной угрозой. В 1380 году Великий князь Дмитрий Московский разгромил хана Золотой Орды на Куликовом поле. Вскоре язычников в Европе не осталось.

Затмеваемая возвышением центрально-европейских государств, Священная Римская империя теряла реальную политическую власть. Но упадок Империи высвободил в Германии новые силы, с которыми приходилось считаться: города с их активной буржуазией и духом независимости; рыцари, предлагавшие всем христианским государям свой меч и сеть союзов, и, наконец, князья, опиравшиеся на собственные небольшие, но быстро прогрессирующие государства.

Не обращая внимания на границы сеньорий и земель Империи, возникали новые территориальные группировки. Например, Нидерланды, объединенные торговым путем, проходящим с севера на юг от Северного моря до Средиземного и с запада на восток от Атлантики до Балтики, имели тенденцию к объединению в конфедерацию. Кто мог поставить такие силы единения на службу политическому целому? Принц Английского дома? Принц Империи или Франции? В этой стране, где проходила граница между французским и германским языками, после Роозбека решено было далеко не все.

Было к чему стремиться и трем великим семьям, сменявшим друг друга в течении века на императорском престоле. Габсбурги, после блестящей экспансии в Австрию, Штирию, Каринтию и Крайну на границе с Венгрией, оказались разделены на две владетельные ветви, а в своих старых западных владениях ослаблены швейцарцами боровшимися за независимость. Люксембурги, которые были тесно связаны с французским двором со времен короля Иоганна Слепого, также нацелились на восток, Богемию и Венгрию. На западе, на границе с Францией, колыбель их дома, герцогство Люксембургское, досталось младшему брату императора Карла IV, Венцелю Люксембургу, который, женившись на Жанне, наследнице герцогства Брабантского, положил начало созданию крупного территориального княжества. Однако его смерть без прямого наследника в декабре 1383 года привела к серьезному кризису престолонаследия.

Затем появились Виттельсбахи. Они тоже воспользовались своим пребыванием на императорском троне, чтобы расширить свои владения от далекой Баварии до границ Французского королевства и Северного моря. Их положение укрепилось благодаря взаимопониманию, царившему между двумя ветвями их рода — пфальцграфами Рейнскими и потомками императора Людвига IV Баварского, герцогами Баварскими, с одной стороны, и их младшим братом, графом Эно, Голландии и Зеландии, с другой.

Это единение членов баварского дома открывало перед Францией новые возможности. И брак короля давал возможность ими воспользоваться. Это было крупное дипломатическое предприятие. Но мог ли Карл, который все еще оставался главной заинтересованной стороной, представить себе то место, которое он, пятнадцати-шестнадцатилетний юноша, занимал на международной шахматной доске? И как он смириться с тем, что любовь для него — это прежде всего дипломатия? Карл был молод, но им нельзя было помыкать, как пешкой.

В своей роли короля, которую он еще не до конца освоил, дипломатия, несомненно, являлась тем, что он знает лучше всего. Он знал обычаи. Он научился им от своего отца и, когда ему было всего двенадцать лет, практиковал их в качестве молодого короля. Приветствуя послов короля Кастилии или короля Венгрии, он знал, как сыграть свою роль в ритуале приема высокого посла. Он говорил нужные слова и делал необходимые жесты.

Более того, его кругозор не ограничивается замком в Венсене или лесом в Санлисе. Именно он, как король, должен был узнавать новости со всех концов земли. И он делал это с легкостью, потому что в век медленных передвижений информация распространялась быстро и далеко. Его учителем и другом был Филипп де Мезьер, побывавший в свое время во всех известных землях и видевший внешние сношения только с точки зрения всего мира и великого противостояния двух блоков — ислама и христианства. Филипп обучал Карла используя примеры из своей жизни. Города и народы, государи и царства всего христианского мира, Востока и Запада, а также соседних стран, как мусульманских, так и языческих, поочередно использовались для обоснования его взглядов. В Сне старого пилигрима он рассказывает о своих путешествиях, об уроках и сведениях, которые он из них извлек. Будучи последним канцлером королевства Кипр, он приехал рассказать французскому двору о несчастьях династии Лузиньянов.

Когда в 1384 году в Париж прибыл последний король Армении Левон VI, все знали, что его отец происходил из рода Лузиньянов, представители которого были так преданы французскому королю Филиппу Августу и так жестоки по отношению к английскому королю Иоанну Безземельному. Его мать, как утверждали, была дочерью греческой императрицы. Сведения и рекомендации о нем, присланные королем Хуаном Кастильским, союзником Франции, попали на благоприятную почву. Левон де Лузиньян был принят как государь. Карл поднялся со своего трона, чтобы подарить ему поцелуй мира. Несмотря на маленький рост и причудливую пышность одежды, парижане находили в короле Армении бесспорное величие. Он приходил на заседания Совета, быстро во все вникал и все понимал, но мало говорил, так как его французский язык не был совершенен.

Другие привозили новости с Востока, как, например, путешественник, который в 1384 году гостил в аббатстве Сен-Дени и поведал о подвигах третьего османского султана. Он неправильно произносил его имя, называя султана Ламорат-Баксином, но точно описал его завоевания. Позднее, в 1391 году, французские рыцари, сражавшиеся против турок вместе с королем Венгрии, предоставили Карлу VI дополнительную информацию о Баязете. На вопросы короля о родословной, жизни и нравах этого "короля турок" они рассказали о покорении им Валахии и Болгарии, не забыв при этом поведать о терпимости, проявленной османским султаном к побежденным христианам. Этот король, объясняли они на политическом языке Запада, был вассалом персидского императора, иначе говоря, Тамерлана. Его шпионы проникли во все христианские государства. Он знал о них все, особенно о короле Франции. Карл также узнал о прусском крестовом походе и о молодых рыцарях из Франции, Нидерландов и Англии, которые собираются предоставить свои мечи на службу тевтонским рыцарям. Ему рассказывали о радостных пирах, устраиваемых в честь новоприбывших, о славных ратных подвигах против язычников, а также о литовцах, влияние которых росло и угрожало престижу тевтонских рыцарей.

Мечтая вызвать на поединок турецкого султана или обратить меч против язычников Пруссии, Карл не забывал о насущной проблеме: Англии и ее союзнице Фландрии. Он учился и практиковал еще один аспект своего ремесла короля — войну. И это было не образование в тиши кабинета, а ученичество "в поле". К двадцати годам Карл принял участие в пяти военных кампаниях: после Роозбека в 1382 году — Фландрия в сентябре 1383 года, осада Дамме в 1385 году, снова Фландрия в 1386 году и подготовка с Слейсе Второй морской армии, и, наконец, экспедиция в Гельдерн в 1388 году.

Как и его дед по материнской линии, герцог Бурбонский, настоящий кадровый офицер, Карл каждое лето своей юности проводил "в поле". Но разве то, что было нормальным для принца, нормально для короля? И хотя Карл был рад возродить традицию закаленных в боях королей, прозванных Храбрыми или Добрыми, его военная активность шла вразрез с опытом и решительностью Карла V, его отца.

Карл V хотел мира — единственно возможной внешней политики для государя, чьи подданные не могли больше платить налогов. Поэтому между Францией и Англией возобновились переговоры. На полпути между Кале и Булонью в 1381 и 1382 годах состоялись переговоры в Лелингеме. Но короли предлагают, а народы располагают. Летом 1382 года фламандское восстание вынудило англичан порвать с Францией, не решившись, однако, оказать своим союзникам во Фландрии реальную военную помощь в момент нападения французов.

Лишь в начале 1383 года воинственный прелат Генри Диспенсер, епископ Норвичский, организовал экспедицию во Францию под видом урбанистского крестового похода против раскольников — сторонников Климента VII. Зимой за дело взялись монахи францисканцы. Уполномоченные буллами Урбана VI, они проповедовали в английских городах и селах на тему: "Англия, столп Святого Престола". Общественное мнение этим было польщено, и индульгенции, проданные в пользу "крестового похода", пользовались спросом. Таким образом, были собраны деньги, в которых делегаты Палаты Общин королю отказали, поскольку были решительно против войны. Вынужденный оперировать только доходами со своих личных владений, Ричард II, под влиянием своего канцлера Майкла де Ла Поля, более трех лет выступал за заключение мира. Когда корабли с армией Диспенсера отплыли на континент, Англия только вступила на путь "разобщения". В Англии, как и во Франции, если у короля не было средств для войны, то их не было и для мира.

Именно поэтому 2 августа 1383 года Карл в Сен-Дени поднял орифламму. В середине августа в Аррасе была собрана армии. К 31 августа она подошла к границе. С мая во Фландрии возобновились боевые действия. Епископ Норвичский со своими войсками высадился в Кале 17 мая. В течение нескольких дней англичане взяли Гравелин, Бурбур и Дюнкерк. 25 мая "крестоносцы" отметили День Святого Урбана ослепительной, по их мнению, победой: они разгромили армию, наспех собранную бастардом Фландрии. Города сдавались один за другим. Все побережье от Кале до Слейса оказалось в руках англичан. Но фламандские города были так же разделены в своей верности Ричарду II, как и в верности Карлу VI. Ипр сопротивлялся. 10 июня он был осажден англичанами с помощью подкреплений из Гента. Шли дни. Ипр держался. У осаждающих стали заканчиваться припасы. Солдаты предались мародерству. Разразилась эпидемия. Последний штурм, 10 августа, провалился и тогда же до Фландрии дошли вести о вторжении королевской армии.

Это было начало бесславного разгрома английской и победы без боя французской армии. Все закончилось под Бурбуром в середине сентября. Советники Карла VI договорились с английскими капитанами об условиях их быстрой эвакуации. К концу месяца армии обеих сторон покинули Фландрию еще до того, как Джон, герцог Ланкастер, и Томас, граф Бекингем, успели передать Карлу VI предложение Ричарда II, их суверена и племянника: отдать ссору между ними на суд Божий! Поединок между двумя королями, каждого из которых будут сопровождали три дяди, должен был положить конец стольким бедам!

Карл еще не вернулся в Париж, когда в первых числах октября французские и английские эмиссары вступили в переговоры. 1384 год должен был стать годом мира. В этом все были уверены. Все с обеих сторон хотели, чтобы он наступил. На самом деле в этом году удалось заключить лишь длительное перемирие, а переговоры на высшем уровне продолжались до середины 1385 года, когда все надежды на окончательный мир рухнули. Почему же после стольких усилий произошел этот провал?

С большими затратами англичане отправили в Кале внушительное посольство. Его возглавили два дяди короля. Курьеры курсировали туда-сюда между Кале и Лондоном, а шпионы — между Кале и Булонью, где с роскошью устроились французские принцы. Встречи проходили опять же в Лелингеме, в два этапа, один зимой, другой в середине лета. Но переговорщики даже не успели перейти к сути вопроса — конфликту о суверенитете. Слишком много было сопутствующих конфликтов: Кастилия, у короля которой, союзника Франции, герцог Ланкастер оспаривал корону; Шотландия, которую французы поддерживали против англичан, и, что гораздо серьезнее, Нидерланды.

Для этих владений, расположенных между Мозелем, Рейном, Северным морем и холмами Артуа (Люксембург, Льеж, Эно, Брабант, Гельдерн, Фландрия, Зеландия и Голландия), который был целым миром, обладающим сильным единством, но разделенным границей между королевством и Империей, и рознью между германским и французским языками, основной вопрос был ясен: объединятся ли они под сенью французской короны или образуют союз, поддерживаемый Англией.

В 1384 году в Нидерландах произошли два события: в декабре 1383 года умер Венцель, по праву своей жены герцог Брабанта, а в январе 1384 года — Людовик Мальский, граф Фландрии. В обоих случаях законным наследником был Филипп, герцог Бургундский, женатый на Маргарите Фландрской. Но это было не частное наследование. Вопрос стоял более серьезно. Как отреагируют германские князья на такое резкое усиление французского влияния в Нидерландах? Не перейдет ли Брабант, имперский фьеф, в отсутствие наследника мужского пола к императору или королю римлян Венцелю Богемскому, племяннику старого Венцеля Люксембурга? Венцель Богемский действительно появлялся в Нидерландах. Альбрехт Виттельсбах, граф Эно, Голландии и Зеландии, заявил протест. Вильгельм фон Юлих, герцог Гельдерна — не отличавшийся сговорчивостью — выступил с угрозами. А что же фламандцы? После Роозбека Гент все еще королю Франции не подчинялся.

Однако в 1384 году города и дворянство Фландрии приняли герцога Филиппа Смелого в качестве своего графа. Надежда вступить в эпоху восстановления и больше не видеть солдат, расположившихся лагерем на равнине, заставила их согласиться на все. В Брабанте герцогиня Жанна стала защитницей французского дела. Она не только договорилась со своим племянником Филиппом, но и вела от его имени переговоры о сближении с Альбрехтом, графом Эно. Столкнувшись с таким дипломатическим натиском, англичане, придерживавшиеся на континенте политики разобщения, пустили дело на самотек и в начале 1385 года Филипп Бургундский одержал в Нидерландах полную победу.

Мир стал единственной жертвой этой победы. В сентябре Ричард II пожаловался на французский экспансионизм. По его словам, французы хотели "уничтожить все англоязычные страны, независимо от человека, возраста и пола, и ввести новый язык". Переговоры продолжались, но война надвигалась. Итальянские посланники в Авиньоне в этом были уверены. И довольны: "Оружие, которое мы изготавливаем, будет пользоваться спросом".

На этот раз инициатива была у французов. Они решили атаковать. Причем сразу на двух фронтах. Французский адмирал возглавил экспедиционные силы для поддержки шотландского наступления на северной границе Англии. Основная часть Второй морской армии должна была высадиться на южном побережье острова. Таковы были планы на 1385 год. Впервые в своей истории Британские острова оказались под реальной угрозой вторжения. И действительно, 2.000 французских бойцов 1 июня высадились в Лейте и уехали в конце октября, побитые англичанами, недовольные шотландцами, которые плохо их приняли, не привезя с собой ничего, кроме множества неприятных рассказов о пустынной стране, ее диких зверях и горах, где они так плохо ели и так мало пили. С другой стороны, флот даже не успел отплыть. Королевская армия была очень быстро отвлечена от своей цели энергичной атакой, предпринятой из Гента. Ее возглавил Франц Аккерман, один из гентских капитанов времен Артевельде, который после Роозбека возглавил фламандский флот, направлявшийся в Англию. Для поддержания связи с Англией он захватил Дамме — опорный пункт на побережье между Гентом и Звином. Французам оставалось только осадить Дамме и вновь перенести войну во Фландрию. Дамме был взят фламандцами 16 июля, а на следующий день в Амьене король женился на Изабелле Баварской.

Женитьба короля была напрямую связана с усилиями по созданию союзов с германскими князьями.

Эти усилия уже не были направлены против императора. В январе 1382 года Париж позволил Ричарду II жениться на Анне Люксембург, сестре римского короля Венцеля Пьяницы. Полагая, что заключают выгодную сделку, отторгая Люксембургов от Франции и укрепляя партию урбанистов, англичане дорого заплатили Венцелю за то, чтобы заполучить его сестру. Расчет оказался неверным. Помощи от Венцеля не последовало. Некоторые в Англии заранее это подозревали и в день коронации молодой королевы говорили, что "король Англии заплатил слишком много денег за столь малую часть плоти".

Франция больше ориентировалась на Виттельсбахов. Ближе всех был Альбрехт Баварский, граф Эно. Как только у Карла V появилась дочь, которую можно было выгодно выдать замуж он обручил ее со старшим сыном Альбрехта (это произошло в 1373 году, когда Марии Французской было два года). Шесть лет спустя, в 1379 году, когда в предыдущем году родилась еще одна дочь дочь Екатерина, Карл V пошел на сближение с пфальцграфом-курфюрстом Рейнским и договорился о браке Екатерины с Рупрехтом Баварским, еще одним Виттельсбахом, наследником пфальцграфства.

До этого момента Виттельсбахам правившим в Мюнхене особого внимания не уделялось. Сами они проводили политику, ориентированную на южную Германию и ее пограничье. Прежде всего, они сблизились с богатыми золотом миланскими Висконти, с которыми за пятнадцать лет заключили три брака. В Париже было известно, что Стефан II, герцог Баварский, сын императора Людвига IV и брат Альбрехта, графа Эно, умер в 1375 году. Три его сына, все ставшие "герцогами Баварии", сохранили герцогство неразделенным, то есть старший, Стефан III, управлял, средний, Фридрих, путешествовал по Европе, младший, Иоганн, как говорили был безумен. В то время многие немецкие князья и бароны продавали свои мечи и нанятые ими рыцарские отряды на службу воюющим государям. Это были не наемники и не беглые рыцари. Они были связаны почетным договором фьеф-ренты, по которому получали пенсию в обмен на военную службу. Для князя, которому они служили, они являлись вассалами или почетными союзниками. Фридрих Баварский был одним из них. Но помимо меча у него были еще и знатные и очень многочисленные родственники, благодаря которым он был принят при всех дворах Западной Европы и имел право называть всех государей и принцев Германии, Италии и Нидерландов "добрыми дядюшками и кузенами".

Прибытие Фридриха во Фландрию в августе 1383 года вызвало немалый переполох. Герцоги Бургундский и Беррийский организовали внуку императора должный прием. Пока Бурбур находился в осаде, придворная жизнь — в том виде, в каком она велась "в поле", — продолжалась, со всеми своими ритуалами и иерархией. Фридрих был размещен недалеко от короля. Герцоги составляли ему компанию и беседовали с ним как с принцем, уделяя большое внимание его семье:

— Есть ли у вас дорогой герцог дочь, на которой можно жениться? Мы ищем для короля невесту.

— Нет, но у моего старшего брата, герцога Стефана, есть красавица дочь.

— И сколько ей лет?

— От тринадцати до четырнадцати.

— Это все, что нам нужно. Дорогой герцог, вернувшись в Баварию, поговорит об этом со своим братом!

И на этом дело на время затихло.

Однако вопрос о наследование герцогства Брабант вновь поставило Виттельсбахов в центр внимания.

В сложившейся ситуации Альбрехт, граф Эно и Голландии, взял на себя роль арбитра. Герцогиня Жанна Брабантская стремилась добиться сближения между Филиппом Бургундским, отстаивавшим французское влияние в Нидерландах, и Альбрехтом, который мог стать проводником германского влияния. Все решил брак между Вильгельмом ван Остреваном, старшим сыном Альбрехт, и Маргаритой, старшей дочерью герцога Бургундского. Жанна Брабантская также хотела любой ценой избежать английского влияния в Нидерландах. Моряки и купцы Голландии и Зеландии прекрасно ладили с моряками и купцами из Гента и Лондона. Не хватало только, чтобы старший сын Альберта, наследник Эно, женился на дочери герцога Ланкастера! Разговоры об этом ходили. Но англичане больше не хотели ввязываться в континентальную войну. Они хотели только мира. Поэтому переговоры шли медленно. А вот у французской стороны, напротив, дело продвигалось быстро.

Герцогиня Брабантская, как говорит Фруассар, взяла это дело в свои руки. Она разослала духовных лиц и гонцов и собрала своих "дорогих племянников", Альбрехта и Филиппа, в Камбре. Почтенная дама ходила от одного к другому, сглаживая трудности, которых было довольно много. Альбрехт не хотел брать на себя никаких обязательств не посоветовавшись со своей женой, графиней Маргаритой. А графиня в свою очередь выдвинула условие о двойной свадьбы. Брак ее старшего сына с дочерью герцога Бургундского не состоится, если ее дочь (тоже Маргарита) не будет обручена с графом Неверским, старшим сыном герцога Бургундского (будущим Иоанном Бесстрашным). Юристы, в свою очередь, тоже задержали заключение договора на пять дней. Они хотели ознакомиться с родословной Виттельсбахов, чтобы убедиться в бесспорности прав Альбрехта на графство Эно.

Наконец, все было согласовано: Вильгельм ван Остреван женится на Маргарите Бургундской, а Иоанн Неверский — на Маргарите Баварской. Договоры были хорошо продуманы и гарантировали потомкам герцога Бургундского наследование Брабанта. Таким образом французское влияние в Нидерландах усилилось, а соотношение сил между Англией и Францией решительно изменилось в пользу последней. Для французов это было полной победой.

На фоне этих событий герцог Бургундский договорился и о браке короля. 12 апреля 1385 года в Камбре с исключительной пышностью была отпразднована двойная свадьба его детей. На торжества, продолжавшиеся неделю, съехались все принцы и герцоги, являвшиеся близкими родственниками женихов и невест, а также множество баронов и рыцарей. Присутствовал и молодой король Франции. На свадебном пиру он сидел за столом женихов и невест и участвовал в поединке на большом рыцарском турнире.

Семейный праздник стал хорошим поводом для разговора о женитьбе короля. На пиру присутствовал герцог Бурбонский, дядя короля по материнской линии, имевший на этот счет собственное мнение. Не обошлось и без деятельной Жанны Брабантской, которая, из-за постоянно норовящих взбунтоваться подданных и угрожающих соседей, стремилась заручиться поддержкой Франции и герцога Бургундского, чтобы прожить старость в мире. Отчасти это дело касалось и Альбрехта, графа Эно и Голландии, считавшего, что союз его семьи с королем Франции позволит ему сильнее сопротивляться давлению своих подданных в Голландии и Зеландии, не желавших усиления французского влияния. Женитьба короля на принцессе из дома Виттельсбахов была бы как нельзя кстати. Это отвечало интересам Жанны Брабантской, герцога Бургундского и, в сущности, того, что они представляли: французской экспансии в Нидерландах.

Таким образом, мысли заинтересованных сторон вернулись к Фридриху Баварскому и его племяннице Елизавете (такое имя она носила в Германии). Переговоры с Фридрихом взяла на себя Жанна Брабантская . Чуть позже ему удалось убедить брата отпустить Елизавету с ним. Сначала Фридрих отвез племянницу в Брюссель к герцогине Брабантской, затем в Ле-Кенуа к ее дяде графу Эно и, наконец, в Амьен, где она встретилась с королем. Это произошло 14 июля. Далее события покатились стремительно: 17 июля, в понедельник, была отпразднована свадьба, а в четверг, 20 июля, Карл отправился в действующую армию, осаждавшую Дамме во Фландрии. Дамме пал после шестинедельной осады. Французы разорили равнину вокруг Гента, который, оказавшись в изоляции и окруженный союзниками герцога Бургундского, вынужден был сдаться. Но он не был побежден, и мир, который он принял, был почетным. Договор в Турне, от 18 декабря 1385 года, дал Фландрии независимость, избавил ее от грабежей и даже позволил выбирать кому из двух Пап проявлять верность. Великий город Фландрии с честью примирился со своим новым графом Филиппом Бургундским.

Если смотреть с дипломатической точки зрения, то женитьба Карла VI на баварской принцессе была лишь одним из этапов экспансии Франции в Нидерланды, которая в конечном итоге обернулось исключительно в пользу Бургундского дома, хотя в то время в этом нельзя было быть уверенным. Но сведение брака Карла только к сделке выгодной для герцога Бургундского скрывает важную главу в личной истории юного короля, а возможно, и реальную историческую проблему.

Жена короля

В век утонченной учтивости даже самый строгий хронист по случаю свадьбы короля становился сентиментальным. Послушаем Монаха из Сен-Дени: "Из трех принцесс королевский Совет так и не смог выбрать будущую королеву Франции. Поэтому советники решили оставить это на усмотрение короля. К принцессам был послан художник, который написал их портреты. Когда их показали королю, он остановил свой выбор на мадам Изабелле Баварской за ее красоту". Это похоже на народную сказку.

Однако за литературным или даже народным вымыслом скрывается правда. Читатели хроники Монаха из Сен-Дени, сам король и его окружение были погружены в придворную культуру. Королевская свадьба не могла быть представлена как простая дипломатическая сделка. Любовь должна была сыграть свою роль. Но так ли это далеко от реальности? Можно ли представить себе, чтобы молодой король, прекрасно знавший рыцарские романы и свое предназначение, женился на девушке, даже не разу на нее не взглянув? Безусловно, окончательное решение в этом щекотливом деле мог принять только он сам.

К тому же, французы, это не турки. Давным-давно Церковь навязала самим королям таинство брака, основанного на свободном согласии супругов. Среди дворянства и буржуазии даже договорные браки не заключались без "представления" заинтересованных сторон. Именно так обстояли дела в соответствии с заявлениями юристов Парламента, которых нельзя заподозрить в романтическом взгляде на брак.

Брак короля не мог быть заключен до тех пор, пока Карл не увидит девушку и не даст свое согласие. Этим отчасти объясняется та поспешность и секретность, которой он был окружен. Но все же есть некоторые странности. Король женился без обмена посольствами, без договора, без торжеств. Это само по себе удивительно. Но еще более удивительно то, что этот брак оставил очень мало следов в источниках. Ни в счетах, ни в письмах, ни в дипломатических документах. Все, что известно, получено от Фруассара, который, к счастью, был хорошо осведомлен об интрижке, затронувшей как двор, где он был своим человеком, так и его "добрую и милую страну Эно". Возможно, его рассказ, если отнестись к нему внимательно, прольет свет на некоторые странные аспекты брака Карла и Изабеллы (так стали называть Елизавету Виттельсбах во Франции).

Мы должны начать с летом 1383 года, когда герцог Фридрих покинул королевскую армию, чтобы рассказать своему брату о предложение герцогов. Условия были необычными и даже довольно грубыми: "Поговорите об этом со своим братом и возьмите свою племянницу в паломничество в Сен-Жан-д'Амьен. Король будет там. Если он увидит ее, возможно, он ее захочет, потому что ему нравится лицезреть все прекрасное, он это любит. И если она тронет его сердце, то станет королевой Франции". Эти условия не очень пришлись по душе отцу девушки. Франция — это слишком далеко. А тут еще какое-то обязательное медицинское обследование. "Я буду слишком зол, если мою дочь увезут во Францию, а потом ее отправят обратно. Я бы предпочел, чтобы она вышла замуж за кого-нибудь поближе". Об этом Фридрих был вынужден все без утайки сообщить дядям Карла VI.

Французский двор до сих пор не сделал ни малейшего официального шага. Переговоры о браке оставались если не тайными, то, по крайней мере, неофициальными. Ни один из обрядов бракосочетания не был соблюден. Не соблюдались никакие дипломатические протоколы. Почему произошел такой отход от давно укоренившихся обычаев? До сих пор французские историки не спешили докопаться до истины. Кому было это выгодно? Простейший ответ — герцогу Бургундскому. Все объясняется просто. Филипп Смелый устроил брак, который был выгоден ему и только ему. Он не хотел, чтобы в дело вмешивался королевский Совет или общественное мнение. Брак был заключен очень быстро и Франция была поставлена перед свершившимся фактом.

Однако эта гипотеза, которая всегда преподносилась как несомненная, не выдерживает проверки фактами. Если верить достоверным источникам, королевский Совет ничего не имел против "баварского брака". Совсем наоборот. Король Англии получил в жены "дочь Богемии". Какая выгодная сделка! Виттельсбахи были так же хороши, как Люксембурги. Они были столь же благородны, как Карл Великий, а их звезда на небосводе европейской политики восходила. Елизавета Баварская была так же хороша, как Анна Богемская. Получить ее в качестве королевы Франции означало достойно ответить англичанам.

Но почему все делалось в тайне? Можно предложить и другое объяснение, если внимательнее присмотреться к текстам, которым до сих пор уделялось лишь поверхностное внимание. Так чего же французы так скрытничали? Они хотели увидеть девушку. Она должна пройти гинекологическое обследование, чтобы выяснить, "пригодна ли она к деторождению". Это нормально. Во Франции так было принято. Но есть еще кое-что: "Никто не знал, понравится ли она королю. Иначе ничего бы не получилось". Не в этом ли ключ к загадке? Не могло быть и речи о том, чтобы принудить короля к браку, в котором физическое влечение не играло бы никакой роли. Ведь именно это и подразумевается под "понравится ли".

Это весьма необычно, и это первый и, возможно, единственный случай в истории Франции, когда такое условие было поставлено перед королевским браком. Возникает извечный вопрос: почему? И здесь источники не оставляют нас в растерянности и наводят тех, кто готов читать их без предубеждений, на другую гипотезу. Герцог Бургундский был явно обеспокоен тем, какое впечатление произведет Елизавета на Карла. Девушка была родом из страны, столь далекой, столь непохожей даже по одежде и обычаям. Она не знала ни слова по-французски. Не опасался ли Филипп, что племянник от нее отшатнется? Если она ему не понравится, он откажется лечь с ней в постель. А может быть, и не сможет. Карл любил женщин и этого не скрывал. Но он был молод и очень нервничал. Несмотря на заботу которой его окружил добрый дядюшка, он следил за приготовлениями к свадьбе с тревожной лихорадочностью. Он плохо спал. Всем было известно, что если ему кто-то не нравится, он не в силах преодолеть отвращение.

Дамы, тетушки и кузины Карла, смеялись, видя его нетерпение и нервозность при мысли о женитьбе. Но Филипп Бургундский выглядел не столько довольным, сколько обеспокоенным.

Последнее сравнение может пролить свет на столь сильное беспокойство. Филипп был всего на четыре года моложе своего брата, короля Карла V. Когда последний стал королем в 1364 году, Филиппу было двадцать два года, и, несмотря на молодость, он уже имел большой жизненный опыт. К тому же в те времена люди не отличались щепетильностью, особенно когда на карту было поставлено будущее династии. Всем при дворе была известна размолвка, произошедшая между Карлом V и его женой Жанной Бурбонской. Но Филипп, вероятно, все же поделился причиной этой размолвки с несколькими очень близкими родственниками и друзьями. Судя по всему, какое-то время Карл V страдал от импотенции.

Не может ли быть, что Филипп, посвященный в интимные проблемы Карл V, с тревогой ожидал предстоящий брак его сына? Если у супругов не сложится, если не родятся дети, что будет с короной? Нельзя было ожидать, что Папа будет слишком снисходителен в вопросе расторжения несчастливого брака. Когда Филипп II Август почувствовал, что не может сожительствовать к Ингеборгой Датской, прибывшей из далекой страны, в необычном платьем, говорившей на непонятном языке, как со своей женой, Папа и слышать не хотел об аннулировании брака. И Урбан V не сделал ничего другого для своего друга короля Карла V. Он выслушал его, исповедовал, ободрил, и в результате молитв и отеческого сочувствия Папы, Карл V, как говорят, смирился.

Все эти факты герцог Бургундский, несомненно, хорошо помнил. Хотя об этом не было сказано ни слова, не является ли это наиболее вероятным объяснением всего странного в этом королевском браке?

Вернемся к тому, как летом 1383 года герцог Фридрих получив деликатную миссию покинул армию короля Франции. На пути домой он заехал к графу Эно, а затем к герцогине Брабантской, где ему пришлось сказать пару слов о проекте, в котором те были политически заинтересованы, а также потому, что истории о браке были предметом светских разговоров. Предложение "познакомить" баварскую принцессу с Карлом в надежде на любовь с первого взгляда должно было показаться легкомысленным. Правда, Карлу еще не исполнилось пятнадцати лет, и официально предложение было еще не сделано. Однако Стефан Баварский отказался, и это никого не удивило. На возобновление проекта ушло почти два года.

Именно герцогиня Брабантская на свадьбе в Камбре вновь заговорила о "баварском браке" и его преимуществах. "Может быть, вы и правы, мадам, — ответили дяди короля, — но у нас нет никаких известий об этом. — Не говорите ничего, — продолжала герцогиня, — я лично буду продвигать этот вопрос, и вы обязательно получите от меня этим летом весточку". Герцогиня так сильно постаралась, что Фридрих Баварский добился от своего брата Стефана согласия на отъезд дочери. "По дороге они говорили, что едут в паломничество в Сен-Жан-д'Амьен. Все им поверили, потому что немцы любят совершать паломничества". Но французский двор до сих пор не сделал ни малейшего официального шага.

Отец невесты был в ярости. Фридрих Баварский, очень обеспокоенный, прибыл в Брюссель, где провел три дня в переговорах с герцогиней Брабантской. Оттуда он отправился в Ле-Кенуа, где граф Альбрехт с женой с нетерпением ждали, решит ли Стефан отпустить свою дочь. «И как вам удалось добиться ее отъезда? — спросили они. — У меня было много проблем, — ответил Фридрих. Но я так умолял своего брата, что он согласился. Но когда пришло время прощаться, поцеловав на прощание свою дочь, он отозвал меня в сторону и сказал: "Итак, Фридрих, ты увозишь Елизавету, мою дочь, причем неясно, что из этого получиться, ибо если король Франции не захочет ее принять, то она будет покрыта позором до конца своих дней. Поэтому хорошо подумай, прежде чем отправиться в путь, ибо если ты вернешь ее назад, у тебя не будет худшего врага, чем я". "Посмотрите, дядя, и вы дорогая тетушка во что я втянул свою племянницу!". Графиня Эно как могла успокоила племянника. Затем, чтобы хорошенько подготовить "юную принцессу Баварскую", она потратила следующие три недели на обучение девушки. У Елизаветы не было ни ни каких либо достоинств, ни образования, она не знала придворных манер и французского языка. Кроме того, ее нужно было одеть, так как ее наряд был слишком прост для французской придворной моды.

Наконец, все было готово к встрече. 13 июля Елизавета Баварская прибыла в Амьен вместе со своим дядей Фридрихом и графом и графиней Эно в сопровождении их детей. Герцогиня Брабантская, поехавшая другим путем, уже находилась в городе. В тот же четверг 13 июля король въехал в город вместе с герцогом и герцогиней Бургундскими. Хотя встреча была подготовлена, все еще хранилось в тайне. И хотя многие предполагали, по какой причине к голове святого Иоанна Крестителя (которая до сих пор хранится в соборе Амьенской Богоматери) собралась столь изысканная компания, точно знали об этом только советники короля. Карл все больше волновался. Он с трудом мог заснуть. Он постоянно спрашивал у своего доверенного лица, Бюро де Ла Ривьера: "Когда же я ее увижу?", чем вызывал у окружающих дам смех. В пятницу наступил самый ответственный момент. Король находится в зале епископского дворца, где он проживал. Вошли герцогини Бургундская, Брабантская и графиня Эно, ведя за собой Елизавету. Девушка опустилась перед королем на колени. Король подошел, взял ее за руку, поднял с колен и смотрел на нее, как потом говорили, "очень величественно". Фруассар говорит: "При этом взгляде в его сердце вошло наслаждение и любовь, ибо он нашел ее прекрасной и юной, и у него возникло огромное желание обладать ею". В наступившей тишине все взгляды были прикованы к Карлу. Коннетабль де Клиссон тихо сказал сеньорам де Куси и де Ла Ривьеру: "Эта дама останется с нами, король не может отвести от нее глаз".

Тогда напряжение спало и все разом заговорили. Среди шума мирских разговоров молодая девушка стояла не смея пошевелиться и молчала, ведь она не знала французского языка.

Когда визит был окончен и дамы ушли, оставалось ждать реакции короля. Герцог Бургундский знал, что никто не пользуется его доверием больше, чем Бюро де Ла Ривьер. Только ему Карл откровенно высказывал свои мысли. Поэтому герцог попросил Бюро задать королю вопрос, который был у всех на устах: "Сир, что вы скажете об этой юной даме? Останется ли она с нами? Станет ли она королевой Франции? Клянусь, — ответил Карл, — да! Другой нам не надо. И передайте моему дорогому дядюшке, что мы должны действовать быстро!".

Бюро де Ла Ривьер выбежал из покоев короля, отыскал герцога Бургундского и передал ему ответ монарха. "Слава Богу! — сказал Филипп. — Мы тоже хотим, чтобы она стала нашей королевой". Он немедленно сел на коня и поехал в резиденцию графов Эно, чтобы сообщить радостную новость. Там все возликовали и кричали "Ноэль!". Принцы, бароны, дамы и члены Совета собрались и договорились о том, что свадьба состоится в Аррасе.

В субботу утром камергеры и камердинеры начали готовиться к отъезду. Король, по окончании мессы, увидев это, спросил сира де Ла Ривьера: "Бюро, куда мы едем? — Сир, — ответил камергер, — ваш дядя решил, что вы женитесь в Аррасе. — А почему? — спросил король. Разве мы не можем сделать это здесь? — Сир, вы с таким же успехом можете жениться здесь, как и в Аррасе". При этих словах в покои короля вошел герцог Бургундский. Тогда король сказал ему: "Дорогой дядя, я хочу обвенчаться здесь, в этом прекрасном соборе в Амьене. Зачем же откладывать. — Государь, вот это напор! Я должен повидаться с моей кузиной графиней Эно, так как мне сказали, что она уезжает". Итак, герцог Бургундский отправился предупредить герцогиню Брабантскую, а затем и графиню Эно. Он застал последнюю с невестой. Герцог приветствовал их подобающим поклоном, а затем с улыбкой сказал графине: "Дорогая кузина, монсеньор нарушил наше соглашение ехать в Аррас, потому что он слишком увлечен этим браком. Он сказал мне, что не может спать по ночам при мысли о своей будущей жене. Поэтому сегодня вы отдохнете, а завтра в этом городе мы обвенчаем этих двух влюбленных". Герцогиня рассмеялась и сказала герцогу: "Слава Богу! Да будет так".

Началась суетливая подготовка к бракосочетанию. В понедельник фрейлина графини Эно наряжала невесту. Девушка, которой предстояло стать королевой Франции, надела корону, которую ей накануне прислал Карл. Первыми в церковь прибыли германские принцы, затем король и вся его свита. Наконец, появилась невеста. Епископ Амьенский совершил обряд венчания. После мессы был устроен пир, на котором с одной стороны сидели дамы, а с другой — король и сеньоры. "Вечером, — рассказывает Фруассар, — дамы уложили невесту в постель, а затем привели короля, который поспешил тоже возлечь. И похоже молодожены весело провели ту ночь".

Герцог Бургундский хотел бы в этом убедиться. Но через три дня Карл покинул молодую жену и отправился в армию. Супруги встретились только в последних числах сентября, и до конца года их редко видели вместе. Герцог Бургундский начал тревожиться. Бюро де Ла Ривьера сообщает об этом в письме кардиналу Лаонскому, самому близкому советнику Карла V, с которым мы еще встретимся и который находясь в Авиньоне внимательно следил за тем, что происходит при дворе: "Монсеньор герцог написал королю, что после Нового года он может отправиться и поразвлечься в Мелёне, Сен-Жермен-ан-Ле или Мобюиссоне, как ему будет угодно. Пусть он и королева поохотятся в лесу и порезвятся, пока не получат от него новых известий". Весь январь Карл и его супруга провели в лесах Иль-де-Франс. В следующем месяце Филипп Смелый наконец получил долгожданное известие: королева ждала ребенка. За все это время из Парижа в Мюнхен не отправилось ни одного посольства. В великом деле королевского бракосочетания герцог Бургундский, несмотря на недовольство историков-позитивистов, похоже, не столько заботился о дипломатических отношениях, сколько о гармонии молодой пары.

В своем старом замке Людвигсбург Стефан Баварский узнал о замужестве дочери только после возвращения своего брата Фридриха. Его дочь Елизавета его покинула. Она покинула свою страну, забрав с собой кормилицу и лучшую подругу Екатерину. Что чувствовала молодая королева? О чем она думала? Этого мы никогда не узнаем. Мы ничего не знаем ни о ее детстве, ни о ее воспитании. Мы не знаем ни дня, ни месяца ее рождения. Ей было пятнадцать лет. Во Франции ее стали называть Изабелла (или Изабо).