Карл VI. Безумный король

Еще долго после 1407 года во Франции помнили об убийстве герцога Орлеанского. В памяти парижан и всех французов день Святого Климента того года остался проклятой ночью, когда началась гражданская война, война, которую история назвала по именам лидеров сторон — графа Арманьяка, тестя Карла Орлеанского, и герцога Бургундского, войной арманьяков и бургиньонов. Для французских деревень и сел это была страшная война, поскольку солдаты соперничающих армий постоянно находились в поле. Уже в ноябре 1408 года канцлер Франции, выступая в Парламенте, сокрушался о бедах принесенных этой войной: "Повсюду большие беды, люди сильно страдают из-за огромного количества воинов, которые грабят и разрушают равнинную страну, накладывают откупы на деревни и людей, которых часто избивают, а иногда и убивают".

А позже, в 1419 году, автор Дневника парижского буржуа (Journal d'un bourgeois de Paris)[24], вспоминая о начале гражданской войны, писал: "С тех пор как во Франции появились бургиньоны и арманьяки, в королевстве совершались все злодеяния, о которых только можно подумать или сказать, когда потоки невинной крови взывали к Богу об отмщении".

Для сыновей и внуков подданных Карла VI истоком всего этого зла было убийство Людовика Орлеанского. Жан Лефевр, сеньор де Сен-Реми[25], сражавшийся при Азенкуре и начавший в 1463 году, уже в пожилом возрасте, писать хронику, ясно об этом говорит: "Герцог Бургундский приказал убить герцога Орлеанского, своего ближнего кузена. Войны были столь велики и столь прокляты, что вскоре все королевство было уничтожено". Позднее даже считалось, что смерть Людовика спровоцировала войну, подобно тому, как раскат грома предшествует буре в безмятежном небе. В самом конце XV века один старый сенешаль писал: "Когда в Париже был убит монсеньор Орлеанский, во всем королевстве Франция был такой великий мир, что никто не мог указать на человека, который бы совершил что-то дурное. Через три недели или месяц после его убийства не было ни одного человека, который бы отправившись в королевство не был бы ограблен и избит, если он не был слишком силен". Отсутствие безопасности, насилие после двадцати пяти лет гражданского мира — вот что помнил этот человек о тех страшных годах.

На этом беспокойном фоне свершались великие события, которые одновременно были и великими катастрофами: 1410 год — начало гражданской войны; 1413 год — восстание кабошьенов; 1415 год — английское вторжение и поражение при Азенкуре; 1418 год — взятие Парижа бургиньонами и последовавшая за этим резня; 1419 год — убийство Иоанна Бесстрашного на мосту в Монтеро… Убийца был убит, и роковой круг мести замкнулся, втянув Францию в непоправимые раздоры.

Так началась гражданская война. Долгое время ее называли Войной арманьяков и бургиньонов, опираясь на историков прошлого, которые видели в ней прежде всего соперничество принцев и вражду между Орлеанским и Бургундским домами. Верно, что убитый принц обладал властью и что убийца хотел ее захватить. Но достаточно ли смерти принца и столкновения двух личностей в борьбе за власть, чтобы королевство запылало? И разве в истории раннего периода гражданской войны мы можем видеть только попытки Иоанна Бесстрашного захватить власть и сопротивление принцев, противостоявших его амбициям? Разве не видим мы за столкновением принцев движение великих политических сил и, возможно, в конвульсиях гражданской войны реальный кризис в развитии государства?

Двусмысленность перемен

Когда герцог Орлеанский был мертв, а Иоанн Бесстрашный оправдан Университетом и помилован королем, добрые люди Парижа думали, что все сразу изменится: герцог Бургундский возьмет власть в свои руки, налоги будут отменены, король выздоровеет… Но Людовик Орлеанский пал не как министерство в парламентской республике. Он оставил после себя вдову и сыновей, жаждавших мести, сторонников, которым уже нечего было терять, а в правительстве и администрации — людей, привязанных не только к личности принца, но и к воплощаемой им политической программе. Никто из этих людей в ближайшее время сдаваться не собирался.

Устранение Людовика Орлеанского повлекло немедленные политические последствия. С точки зрения отношений с Бенедиктом XIII оно разблокировало ситуацию, принявшую уже угрожающий оборот. Брат короля перестал изображать из себя покорного сына Церкви перед королем, осмелившимся противостоять Папе, рискуя, подобно Исаву, потерять свое право первородства. Теперь Франция осторожно, но твердо решила порвать с авиньонским папством.

Уже в январе 1408 года Карл VI, избавившись от тревог, которые, несомненно, умело взращивал его брат, в опубликованном и зарегистрированном в Парламенте ордонансе заявил, что примет сторону нейтралитета, то есть, выйдет из послушания, если раскол не будет прекращен до дня Вознесения. В качестве последней уступки Бенедикту XIII король подождал еще три месяца, прежде чем уведомить его о своем решении. Бенедикт XIII получил этот ультиматум в середине апреля. В ответ он немедленно направил в Париж двух эмиссаров — Сансио Лопеса, известного парижанам как Санчо Луп, и Гонсальво с письмами, призывающими короля отменить январский ордонанс, в противном случае Карл будет отлучен от Церкви без дополнительного предупреждения, а королевство подпадет под интердикт. Булла об отлучении, которая была подготовлена в мае 1407 года, вступит в силу.

Санчо Луп прибыл в Отель Сен-Поль утром 14 мая, когда начиналась королевская месса. Карл VI принял от него папские письма, сопровождаемые буллой об отлучении, не прерывая службы. По окончании мессы Карл пригласил своего дядю герцога Беррийского, шурина Людвига Баварского, Иоанна Бургундского и других своих кузенов и вместе с ними прочитал письма. Тем временем посланники Папы, предугадав реакцию короля, благополучно отправились в обратный путь.

Поскольку Людовика Орлеанского уже не было, чтобы использовать ее против своего брата, булла уже никого не пугала. Она просто вызвала огромный гнев короля, принцев, Университета и жителей Парижа. Уже на следующий день Карл VI, находясь в здравом уме, приказал обнародовать новые ордонансы о выходе из послушания авиньонскому папству, подготовленные с 18 февраля 1407 года, которые регламентировали жизнь французского духовенства вне папских учреждений и провозглашали свободы Галликанской Церкви. Но нужно было сделать что-то еще, чтобы затронуть общественное мнение и успокоить тех, кто трепетал при мысли о таком чудовищном положении: быть членом Католической Церкви без Папы, иными словами, тела без головы.

Как и во времена Филиппа IV Красивого, состоялось одно из тех великих собраний, на которых двор, духовенство и народ, возбужденные пламенными ораторами, объединились в своей ненависти и неприятии этого иностранца — Бонифация VIII или Бенедикта XIII, — называвшего себя Папой. Утром 21 мая толпа, как ее и приглашали, заполнила сады королевского дворца на острове Сите. Справа расположились дворяне. Слева — прелаты, духовенство и Университет. Здесь же находились члены Парламента. На специальном помосте восседал на троне король, окруженный лилейными принцами, членами его Совета, послами Шотландии и Уэльса, а также графом Уориком, приглашенным потому, что он в это время находился в Париже. Жан Курткюисс, оратор, назначенный Парижским Университетом и представленный ректором, занял место на помосте перед королем. Его речь представляла собой яростный обвинительный акт против Педро де Луна, еретика, раскольника, врага мира и королевства, преступника, виновного в измене родине. Никто не должен больше подчиняться ему под страхом стать соучастником его преступлений и быть привлеченным к ответственности. Его деяния преступны. Его письма — "злобные и подстрекательские". В результате Университет обратился к королю с просьбой аннулировать письма так называемого Папы и арестовать его сторонников. Арно де Корби, канцлер Франции, от имени короля одобрил речь и удовлетворил эту просьбу.

Но толпа не была удовлетворена словами. Ей нужны были действия или хотя бы символические жесты. Была принесена папская булла об отлучении от Церкви. Секретари короля подняли ее, чтобы показать толпе, развернули, разрезали ножом на куски и бросили ректору, который их растоптал. Проклятие было предотвращено. Толпа вздохнула с облегчением, и, возможно, тоже самое сделал и Карл… Для завершения экзорцизма нужны были сакральные жертвы. Поэтому сержанты Шатле наложили руки на нескольких находившихся там сторонников Бенедикта XIII и покойного герцога Орлеанского, независимо от их чина, возраста и церковного сана.

Разрыв с Бенедиктом XIII был завершен. В этот день завершилась одна из глав в истории Великого церковного раскола, а для Франции — глава в истории взаимоотношений Церкви и государства. Следует признать, что политика Людовика Орлеанского, а до него — мармузетов и ранее Карла V закончилась провалом. Авиньонского Папы больше не будет. Как бы ни был он предан Франции, "старшей дочери Церкви", Святой Отец окончательно вышел из-под королевской опеки. И если бы централизованная монархия захотела добраться до Галликанской Церкви, ей пришлось бы идти другими путями, которые еще только намечались…

Что касается актуальной проблемы — восстановления единства Церкви, то она решалась сейчас далеко от Парижа. Открылся Пизанский Вселенский Собор (впоследствии таковым непризнанный). Для его подготовки в августе 1408 года Карл VI созвал новое собрание духовенства Франции и Дофине, Пятый Парижский Собор, который под энергичным давлением канцлера Арно де Корби составил список делегатов, направляемых в Пизу, и определил их позицию. Но инициатива теперь принадлежала кардиналам двух послушаний.

Несмотря на сильное стремление, отцам Пизанского Собора поначалу разрешить проблему раскола не удалось. Когда стало ясно, что успеха добьется только Вселенский Собор, обладающий непререкаемой легитимностью и, главное, твердой поддержкой светских государей, чей суверенитет был бесспорно признан всем западным христианством, они обратились не к королю Франции, а к императору. В День Всех Святых 1414 года, когда Франция выходила из гражданской войны и вступала в войну с англичанами, открылся Констанцский Собор, который после трехлетних усилий должен был положить конец расколу благодаря настойчивости и покровительству императора Сигизмунда.

Разорвав последнюю связь между Францией и авиньонским папством, Иоанн Бесстрашный помог разрешить кризис на благо королевства. В долгосрочной перспективе король Франции ничего не терял от восстановления папства в Риме.

Более того, не желая фантазировать и переписывать историю, можно только представить себе, как это наверняка делали современники, в какой хаос погрузилась бы Франция, если бы герцогу Орлеанскому удалось с помощью Папы вырвать корону у своего брата, который был безумен и отлучен от Церкви. Помимо гражданской войны и ее бедствий, были бы поколеблены сами основы монархии: династическая легитимность была бы поставлена под сомнение, верность монархии ослаблена, государство лишилось бы сил для будущего развития. По всем этим причинам герцог Бургундский без колебаний заявил, что, убив Людовика Орлеанского, он спас короля и Францию и может, вместо того чтобы просить прощения, умолять Карла VI "удалить из своего сердца любое недовольство", которое он может иметь против него в результате этой смерти.

Еще более бесспорно то, что он спас свое княжество в Нидерландах и на окраинах имперских земель, где настойчивая экспансия Людовика Орлеанского угрожала терпеливому строительству бургундских герцогов. Через браки и наследства, через союзы, заключенные ценой больших денег, через дипломатию или угрозы применения оружия, короче говоря, через подавляющую силу, которую представлял собой король Франции, его финансы, его армия и его огромный вес в международной жизни, Филипп Смелый, а затем Иоанн Бесстрашный подчинили своему господству, прямому или иному, большую часть Нидерландов: Брабант, Эно, Голландию… Смерть Людовика Орлеанского вернула Люксембург под бургундское влияние. Кроме того, она положила конец коалиции, которая ставила под угрозу мир во всем регионе.

Центром сопротивление бургундской экспансии было Льежское епископство-княжество — церковная сеньория, находившаяся под кондоминиумом герцога Брабантского Антуана, брата Иоанна Бесстрашного, и князя-епископа Льежского Иоганна IV Безжалостного, брата герцогини Бургундской. Епископство простиралось вдоль реки Мёз, и имело в своем составе промышленно развитые города, такими как Льеж, Юи и Динан, но в то время переживало серьезный экономический и социальный кризис. Противоречия между городской буржуазией и купечеством вылились в яростную враждебность к князю-епископу, которого не без оснований называли Безжалостным. В 1390 году совместное давление семей Валуа и Виттельсбахов привело к его избранию на епископскую кафедру в возрасте семнадцати лет, и с тех пор он ни за что не хотел становиться священником, втайне надеясь когда-нибудь секуляризовать свое епископство.

В восстании против него его подданные нашли неожиданную, если не сказать бескорыстную, поддержку. В 1404 году, после того как Франция вернулась к послушанию авиньонскому папству, Иоганн Безжалостный подчинился римскому Папе. Бенедикт XIII (под чьим влиянием, мы можем только догадываться) немедленно встал на сторону восставших городов. В том же году Людовик Орлеанский заключил союз с Льежем… Иоганна Безжалостного поддержали Эно и Брабант, но угрозу ему представляли герцогство Люксембург, где господствовал Людовик Орлеанский и грозный Рейнальд Гельдернский, Красный герцог, яростный враг бургундцев. Осажденный в Маастрихте Иоганн, войска которого были деморализованы подметными письмами, распространяемыми ловкими людьми из Льежа, мог надеяться только на помощь своего могущественного зятя.

5 июля Иоанн Бесстрашный в спешке покинул Париж, нашел деньги и собрал армию. Аналог битвы при Роозбеке состоялся 23 сентября 1408 года при Оте, близ города Тонгерен. Это было тяжелое сражение с хорошо оснащенной армией льежских горожан. Но Иоанн Бургундский, как и его отец Филипп, был неплохим полководцем. Безумный пыл, приведший его к катастрофе на Дунайской равнине при Никополе, прошел вместе с юностью. Пользуясь советами опытных капитанов, окруженный родственниками и верными союзниками, он сам руководил ходом сражения, о котором мы знаем из письма, написанного герцогом своему брату Антуану "из своего стана в полях близ Тонгерена, двадцать пятого сентября".

Построившись в каре, льежцы стояли неподвижно, ожидая атаки врага. Армия герцога Бургундского, сведенная в единый корпус, двинулась на них под боевые кличи "Бог и Богоматерь", а два крыла составленные из всадников и лучников атаковали льежцев с флангов и зашли им в тыл. В результате армия Льежа была разгромлена, а независимость города уничтожена. Один за другим города епископства выказывали Иоанну покорность. Чуть позже к руководимой им коалиции присоединились Люксембург и Лотарингия.

Став решающей победой бургундской власти в Нидерландах, битва при Оте изменила ход событий и в Париже. Она выявила то сопротивление, которое сдерживало создание бургундского правительства. Как только Иоанн Бесстрашный уехал в Льеж, сторонники Орлеанского дома или, по крайней мере, старого правительства, подняли голову… 2 июля королева и герцог Беррийский отправились к королю, которого они поселили в Мелёне, подальше от его бургундского кузена, и получили от него письма, отменяющие милости, дарованные Иоанну Бесстрашному 9 марта. Внизу текста мы читаем имена советников, которые приняли решение: "Монсеньор Гиеньский, монсеньор Беррийский, герцог Баварский, коннетабль (Шарль д'Альбре), архиепископ Санский (Жан де Монтегю-старший), епископ Шартрский, Великий магистр двора (Жан де Монтегю-младший), мессир Гийом Картель…, мэтр Гийом де Тиньонвиль…". Старая команда, желавшая сохранить власть и придерживаться определенной политической линии, была на месте и, не колеблясь, публично выступила против герцога Бургундского.

Вскоре после этого королева Изабелла, которая с марта почти постоянно находилась в Мелёне под защитой стен, отремонтированных и снабженных войсками и боеприпасами, решила вернуться в Париж. Ее возвращение, состоявшееся в воскресенье 26 августа, было отнюдь не радостным. Глава правительства во время "отлучек" короля и мать Дофина, Изабелла прибыла, чтобы вступить во владение столицей. Ее окружали принцы крови: герцоги Беррийский и Бурбонский, Людвиг, герцог Баварский, и герцог Бретонский, зять короля. Парижане увидели и Дофина Людовика, которому было одиннадцать лет и который впервые появился на публике верхом на коне. За процессией королевы следовала армия грозных бретонских наемников. Именно им королева доверила охрану четырех городских ворот, единственных оставшихся открытыми. Охранялись также мосты через Сену. Королева, Дофин и их свита расположились не в королевском Отеле Сен-Поль и не во дворце на острове Сите — резиденции королевского правосудия, а, в знак своих воинственных намерений, в крепости Лувр.

Враждебно настроенные парижане увидели, как бретонцы заняли позиции в городе, а королева расположилась в том месте, где уже целый год ожидал своего утверждения герцог Бургундский.

Через два дня в Париж въехала вдовствующая герцогиня Орлеанская со своей снохой, новой герцогиней Орлеанской, Изабеллой Французской. Их экипаж был покрыт черной тканью, как и их лошади и кареты следовавших за ними дам. Но когда прибыл Карл Орлеанский, он не носил траура, а был в доспехах и при оружии, в сопровождении трехсот рыцарей и оруженосцев. Орлеанские принцы прибыли в Париж, чтобы в ответ Жану Пти почтить память Людовика Орлеанского самым торжественным собранием.

Заседание проходило в Большом зале Лувра. Как и 8 марта предыдущего года, председательствовал молодой Дофин Людовик, известный как герцог Гиеньский. Присутствовали принцы и бароны, прелаты и знатные люди, а также парижские буржуа. Отсутствовали только бургундские принцы и уехавший Людовик Бурбонский, который остался верен своему племяннику-королю, мармузетам и определенным представлениям о месте, которое должны занимать принцы в государстве. Докладчик, Тома дю Бур, аббат Серизи, говорил почти так же долго, как Жан Пти несколькими месяцами ранее, отвечая по пунктам на обвинения выдвинутые богословом. Затем Гийом Кузино, советник герцога Орлеанского, как человек, знающий закон, призвал к наказанию Иоанна Бургундского, а именно, церковным покаянием, основанием госпиталей и часовен, штрафом, изгнанием… Иоанн, чтобы искупить свое преступление, должен был провести двадцать лет за границами королевства Франция, сражаясь с неверными.

В ответ на эти требования Людовик Гиеньский от имени короля объявил молодому герцогу Орлеанскому, что с его отца сняты все обвинения, и пообещал Валентине восстановить справедливость… Но королевский Совет ограничился только довольно двусмысленным посланием герцогу Бургундскому, предписав ему, в конце концов, явиться к королю.

В итоге, выступление аббата де Серизи не возымело никакого эффекта. Но оно способствовало увеличению разрыва между двором и парижанами, воскресив проклятую память о Людовике Орлеанском. На улицах судачили, что хотя принц мертв, но его креатура все еще на местах, что в королевстве Франция мало что изменилось, что людей все еще заставляют платить налоги…

До Иоанна Бесстрашного все эти слухи конечно же быстро доходили. Стремясь всегда быть в курсе событий, он сообщил своим добрым друзьям в столице, что дела на берегах реки Мёз идут не так уж плохо. И действительно, в Париже дворяне из его партии ходили при оружии, а в замках герцога стояли верные ему гарнизоны. Тем временем столичная буржуазия и купечество были на стороже. Многие опасались, что при пособничестве сторонников герцога Бургундского Париж восстанет против королевы, принцев и правительства.

В этой напряженной атмосфере пришло известие о победе при Оте.

Королеву, двор и Совет охватила паника. Иоанн Бесстрашный явно собирался идти на Париж во главе победоносной армии, которую он и не собирался распускать. Собиралось ли правительство преградить ему путь? Собирался ли король начать войну со своим кузеном, лилейным принцем и первым пэром королевства, как он когда-то поступил с герцогом Бретонским? Были собраны войска для удержания мостов через Сомму, Эсну и Уазу. Но когда королева захотела занять денег для их оплаты, парижские буржуа ей отказали. В городе, охваченном волнениями, в любой момент мог вспыхнуть бунт. Принцев охватила паника. Двор и правительство покинули Париж и уехали в Тур.

У короля был самый разгар приступа, он буквально оцепенел и не понимал, что происходит. Герцог Бурбонский и Жан де Монтегю вывезли его из Отеля Сен-Поль. Они проехали мимо монастыря целестинцев, пересекли сады и никем неузнанные добрались до порта, где их ждала лодка, на которой они перебрались на другой берег Сены. Короля сопроводили по дороге в Мелён, а парижане так и не успели воспротивиться его похищению. На следующий день, 4 ноября, королева вместе с Дофином Людовиком, и его женой Маргаритой Бургундской, также сбежала из Парижа. Герцог Беррийский и другие принцы присоединились к ним в Мелёне. Оттуда все отправились в Жьен, и далее в долину Луары. Королевская флотилия миновала Орлеан, но король, будучи слишком больным, не смог покинуть свою барку, чтобы в последний раз увидеть, "свою любимую сестру", Валентину, которая вскоре умерла.

В то время как королевская барка скользила по Луаре, герцог Бургундский в Дуэ получил через гонца, письмо от главы гильдии парижских мясников, сообщавшего, что "принцы увезли короля, королеву и Дофина". Иоанн Бесстрашный немедленно отправился в путь и 28 ноября триумфально въехал в Париж.

Действительно ли к бегству из столицы принцев побудил страх? Неужели герцог Бургундский внушал им такой ужас? И был ли он сам удивлен, узнав о переезде правительства в Тур? Вряд ли такой старый лис, как герцог Беррийский, поддался бы панике и дрогнул бы перед своим племянником и крестником, Иоанном Бургундским, с которым его политические и личные связи никогда не прерывались. Да и старый герцог Бурбонский, много повидавший на своем веку, тоже вряд ли потерял бы голову. А сторонники покойного герцога Орлеанского, все еще главенствовавшие в правительстве, привыкли скорее сопротивляться, чем отступать. Если страх и сыграл свою роль в их отъезде, то боялись они не герцога Бургундского, а народного восстания. Итальянский купец, проживавший в Авиньоне, отправивший весть в Прато, был прав, написав: "Весь народ Парижа на стороне герцога Бургундского, король, королева, их дети и принцы покинули Париж и отправились в Тур, опасаясь народного гнева".

Иоанн Бесстрашный еще в конце октября знал, что правительство собирается переехать в Тур, и послал туда гонцов. Переговоры уже велись… при посредничестве Вильгельма Баварского, графа Эно, имевшего многочисленные родственные связи как с бургундскими, так и с французскими семьями. Двумя годами ранее граф Эно выдал свою дочь Жаклин, ставшую впоследствии предметом всеобщего внимания, замуж за Иоанна Туреньского, сына Карла и Изабеллы, и принял мальчика, ставшего его зятем, у себя при дворе. Можно ли сказать, что таким образом Иоанн стал драгоценным заложником? Это было бы слишком смело. Но несомненно то, что, будучи тестем принца Франции, граф занял прочную позицию посредника.

Но и у принцев в Туре тоже был заложник и не десятилетний принц, да еще и младший. У них был сам король, источник всей законной власти. У них также были Дофин, королева и даже маленький Карл, который четырнадцать лет спустя станет Карлом VII. Это, несомненно, было причиной переезда в Тур, по крайней мере, в той же мере, что и "страх перед гневом народа". Владение королем отныне станет главной темой сражений между сторонами, а эпизод похищения короля будет часто повторяться, как навязчивое воспоминание или как цель заговора, удавшегося благодаря смелости осуществивших его людей.

Между Парижем и Туром происходил обмен письмами и посольствами. Переговоры продолжались три месяца. Но все знали, начиная с итальянцев, которые всегда были хорошо осведомлены, что скоро будет достигнуто соглашение, "к чести Бургундии". Валентина Висконти умерла 4 декабря, и на данный момент честь Орлеанского дома мало что значила.

Хотя исход переговоров был предрешен, некоторые детали их хода свидетельствуют о бурной политической активности. К принцу крови, герцогу Бургундскому, правительство засевшее в Туре послало одного из мармузетов, Жана де Монтегю. И потребовалась все влияние Вильгельма, графа Эно, чтобы убедить Иоанна Бесстрашного рассматривать этого выскочку как посланника короля.

Парижане, в свою очередь, отправили в Тур представителя купеческих гильдий и делегацию горожан, чтобы потребовать возвращения короля в столицу. Герцог Беррийский, как принц традиционно чуткий к общественному мнению и стремящийся поддерживать хорошие отношения с парижской буржуазией (денежными мешками), оказал им теплый прием. Он устроил в их честь пир, показал им свой замок и позволил полюбоваться своими знаменитыми коллекциями драгоценностей. Герцог Бурбонский, бывший жестким воплощением идеи прогресса государства, которому он был обязан всем, напротив, говорил о том, чтобы оштрафовать их и заставить представать перед королем с мольбами о помиловании, с веревками на шеях.

Однако, снисходительный или строгий, принц, это не король. Любезные слова Иоанна Беррийского подействовали на парижан не больше, чем угрозы Людовика Бурбонского. Они прибыли повидать короля. Карл, оправившись после приступа, охватившего его после Дня Всех Святых, принял их так, как умел только он. Он внимательно выслушал их, а затем заговорил, выражая свою заботу о процветании города и здоровье каждого из своих посетителей. В заключение он пообещал вернуться в Париж как можно скорее. Парижане уехали весьма довольными. Ничто не может сравниться с милостью короля.

И действительно, мир вскоре был подготовлен. Жан де Монтегю после скрупулезных дебатов с бургундскими советниками составил договор, состоящий из двадцати одной статьи. Герцог Бургундский признавал, что убийство Людовика Орлеанского было совершено "по его воле и по его приказу", но "ради блага короля и королевства". Все, о чем он просил короля, — это изгнать из своего сердца досаду, "вызванную этой смертью, и вернуть свое расположение и дружбу". Прощения он просил только у юных принцев Орлеанских. Для проформы было решено провести торжественную церемонию примирения, детали которой были изложены в протоколе, определявшем даже слова, которые должен был произнести каждый.

Церемония состоялась в Шартре 9 марта 1409 года, ровно через год после того, как Карл VI помиловал Иоанна Бесстрашного. У крыльца собора охрану обеспечивал отряд рыцарей под командованием графа Эно. В нефе, на высоком помосте, над которым находилось большое распятие, восседал король. Рядом с ним — принцы крови. По обе стороны — прелаты и представители основных органов власти. В двух боковых капеллах, напротив друг друга находились Иоанн Бургундский и сыновья Людовика Орлеанского. Собор был заполнен толпой народа. Герцог Бургундский первым произнес условленные слова. Орлеанские принцы бросились перед королем на колени, умоляя его о справедливости. Затем Карл Орлеанский и его брат Филипп по приказу короля со слезами на глазах даровали герцогу свое прощение. После чего все на Евангелиях поклялись соблюдать мир.

Но что это был за мир? Мудрые люди не заблуждались. Николя де Бай записал в реестр Парламента, слова пророка Иеремии: "Мир, мир! Говорят они, тогда как мира нет".

Но добрые люди Парижа этого не видели. Мир был подписан, солдаты, грабившие сельскую местность, станут искать добычу в других местах, церковный Собор откроется и изберет единого истинного Папу, а герцог Бургундский наконец-то реформирует королевство… Хорошие времена возвращаются, и король скоро вернется в Париж.

Карл, под всеобщее ликование, въехал в столицу в воскресенье 17 марта. Не было нужды созывать народ и буржуа, чтобы выйти в процессии ему навстречу. "Перед ним, — писал в своем дневник Парижский Буржуа, — несли двенадцать труб и шествовало множество менестрелей, и куда бы он ни шел, люди радостно кричали "Ноэль!" и забрасывали его фиалками". Всю ночь на улицах ели, пили, разводили костры и радовались, а по всему городу "били фонтаны".

Но весна и лето прошли без каких-либо политических изменений. Герцог Бургундский почти постоянно проживал в Париже. Он находился рядом с королем, ходил с ним в церковь и посещал представления. Но в правительстве оставались все те же люди, и, судя по всему, ничего не менялось.

Бургундское правительство (1409–1412 годы)

И вдруг осенью власть полностью перешла в руки Иоанна Бесстрашного. События развивались очень быстро: 7 октября был арестован Монтегю, которого казнили 17-го, а 20 октября была создана комиссия по реформам. 11 ноября Иоанн Бесстрашный вступил в союз с королевой, а 27 декабря, наконец, получил под свою опеку Дофина.

Почему пришлось ждать несколько месяцев, прежде чем совершить переворот? Да потому, что Иоанн Бургундский потратил это время на сбор информации, размышления и переговоры с сильными мира сего, от которых нельзя было отмахнуться. В течение всего лета комиссия изучала состояние правительства, администрации и финансов. Это была "двухсторонняя" комиссия, состоявшая из представителей короля, герцога Беррийского и герцога Бургундского. Можно догадаться о сделанных ей выводах: общая политика находится в руках сторонников покойного герцога Орлеанского, а в финансах преобладают клиенты герцога Беррийского… Стоит ли говорить, что между старым герцогом Иоанном и его племянником был достигнут взаимовыгодный компромисс.

В знак политических перемен должна была скатиться чья-то голова. 7 октября новый парижский прево арестовал Великого магистра двора Жана де Монтегю по обвинению в государственной измене и иных преступлениях. В нарушение его статуса священнослужителя и офицера короны Монтегю был брошен в тюрьму Шатле, где его поспешно судила чрезвычайная комиссия. Под пытками он признался во всем, что ему инкриминировали, подписал признание и был окончательно приговорен к смерти. 17 октября Жана де Монтегю посадили на телегу и под звуки труб повезли на рыночную площадь Ле-Аль. Он был одет в серую мантию и красно-белый колпак, так что бы никто не мог увидеть в нем священнослужителя. В связанных руках приговоренный держал небольшой деревянный крест, который часто целовал. Палач отрубил ему голову топором и показал ее народу надев на заостренный кол. Обезглавленное тело было повешено на виселице в Монфоконе. Из под накинутой на него мантии поблескивали золотые шпоры.

Во время пути к месту казни парижский прево кричал народу, что Монтегю "изменник, виновный в болезни короля, и что он крадет деньги собранные по талье и эдам". Но перед казнью Монтегю, распахнув мантию, показал собравшимся "свои вывихнутые суставы рук и разорванную нижнюю часть живота" и во весь голос закричал, что только пытки заставили его признаться в преступлениях, которых он не совершал, и что он и герцог Орлеанский виновны только в присвоении денег короля.

Преступлением Монтегю была его причастность к власти, а также происхождение. В конце жизни он был своего рода премьер-министром, если мы осмелимся употребить этот анахроничный термин. Фактически он был распорядителем королевских финансов. Но он не был ни принцем, ни знатным бароном и следовательно не был рожден чтобы управлять.

Жан де Монтегю был маленьким, худощавым человеком с небольшой козлиной бородкой на подбородке, посредственным оратором и немного заикой, но обладал редким умом, "тонким и старательным". Сын королевского секретаря, он с юных лет поступил на службу монархии и лучше других знал механизмы власти.

Будучи членом команды мармузетов, он создал эффективную сеть союзов и родственных связей с с церковными и государственными деятелями. В 1409 году его брат Жан был архиепископом Санса и председателем Счетной палаты, а его брат Жерар, бывший канцлером герцога Беррийского, недавно стал епископом Парижа. Через свою жену Жаклин де Ла Гранж, племянницу знаменитого кардинала, он был связан с могущественным кланом в авиньонской курии.

Значительно обогатившись, он построил роскошную резиденцию в своей сеньории Маркусси и основал монастырь целестинцев в качестве родовой усыпальницы. Мы знакомы с политическими идеалами, которыми руководствовались мармузеты, и видели, как в 1389 году на празднествах в Сен-Дени они символически пытались разрушить социальные барьеры, разделявшие политическое общество их времени. Монтегю зашел еще дальше, и даже слишком далеко. Он выдал трех своих дочерей замуж за знатных баронов орлеанской партии — графа де Брена, сира де Краона и виконта де Мелёна. Более того, он добился для своего сына Шарля, крестника короля, руки девушки королевской крови, дочери коннетабля Шарля д'Альбре. Колесо фортуны подняло его слишком быстро и высоко, и при следующем повороте оно должно было отправить его в бездну.

Поэтому вместе с Монтегю пала идея прогресса государства, поддерживаемого новым классом политиков, воспитанных на разрушении рамок традиционного общества. Казнь Монтегю дала повод к возобновлению нападок на покойного Людовика Орлеанского. Они были теми же самыми, что привели к смерти принца. Его обвиняли в том, что он стал причиной болезни короля, способствовал расколу в Церкви, сеял раздор между принцами и присваивал государственные деньги. После казни Монтегю для политической программы мармузетов по жесткой централизации монархии все было кончено.

Перемены наконец-то наступили. Иоанн Бургундский, как глава правительства, должен был провести реформу королевства. 20 октября была создана "комиссия по реформе", в которую вошли принцы, графы Сен-Поль, Вандом и Ла Марш, верные Иоанну Бесстрашному, — для авторитета, прево Парижа Пьер дез Эссар — для руководства, мэтр де Реке и члены Парламента — для решения технических вопросов. Задача комиссии состояла в том, чтобы проверить всю финансовую администрацию, выявить виновных в хищениях и привлечь их к ответственности. Но у какого финансового чиновника в то время были чистые руки?

Поэтому деятельность комиссии вскоре превратилась в настоящую политическую чистку: весь высший персонал королевских финансов был уволен и оштрафован. Одновременно была проведена реорганизация финансовой администрации. Рассматривалась даже возможность радикального изменения налоговой системы, и с этой целью Пьер дез Эссар вновь был назначен "королевским управляющим финансами эдов".

Однако усилия реформаторов вскоре были пресечены. Клиенты герцога Беррийского, крепко державшие в своих руках королевские финансы, вновь заявили о себе. Иоанн Бесстрашный столкнулся с неожиданным сопротивлением. Сможет ли он преодолеть его, или ему придется идти в обход?

Бесспорно, Иоанн Бесстрашный был силен. У него была солидная армия, верные родственники и многочисленные клиенты. Каждый день он заключает новые союзы. Он был популярен в народе. Но он был всего лишь двоюродным братом короля. Память о его отце, доверие и дружба парижан не давали ему легитимности. Ему нужно было еще ближе подобраться к королю, чтобы завладеть источником всей неоспоримой власти.

Когда король находился в "отлучке", власть, или, по крайней мере, председательство в Совете, переходило к королеве. До этого времени, как пишет Монстреле, Изабелла "совсем не была довольна своим дорогим кузеном герцогом Бургундским, имевшим столь большие полномочия и власть в королевстве Франция, и боялась его больше, чем всех остальных". Королева, правда, ранее слишком охотно поддакивала действиям и планам Людовика Орлеанского, и до поры до времени комиссия по реформам не щадила ее слуг. Но герцог Бургундский искал союза, и Виттельсбахи предложили выступить в качестве посредников, что, несомненно, должно было привести в действие ту мощную солидарность, которая объединяла членов старейшей в Европе семьи. Граф Эно отправился на встречу с Изабеллой в Мелён, и 11 ноября, в день праздника Святого Мартина, покровителя империи, между королевой и герцогом Бургундским, королем Наваррским и графом Эно, был подписан договор.

Но Иоанн Бесстрашный ставил перед собой еще более высокие цели. Он хотел получить опеку над Дофином. Он планировал это еще с весны. В марте Дофин, которому исполнилось двенадцать лет, получил реальную финансовую самостоятельность. К концу года Людовик приближался к своему тринадцатилетию. Скоро он достигнет того возраста, когда люди делают первые шаги в рыцарской карьере. До этого времени его воспитанием занималась мать. Теперь ему нужен был человек, высокопоставленный сеньор, который заменил бы ему отца и подготовил бы его к ремеслу короля. 1 декабря Карл VI вступил в период ремиссии. На рождественские праздники должны были собраться лилейные принцы, придворные и все, кто имел значение в политическом сообществе Франции. Пришло время действовать, и действовать быстро. Через два дня после Рождества двор переехал в замок Венсен, где остановились королева и Дофин. Там состоялся Большой Совет. Изабелла заявила о своей усталости и о том, что воспитание сына требует от нее больших усилий. Пришло время передать его в другие надежные руки. Старый Иоанн Беррийский объявил себя "слишком тяжелым и старым" и рекомендовал своего бургундского племянника, "молодого, сильного и могущественного", которому, к тому же, он никогда не откажет в совете. Карл VI немедленно передал герцогу Бургундскому опеку над Дофином, который дал клятву всегда любить и слушаться свою мать.

Для Иоанна Бургундского это была победа, а для государства не было никаких симптомов того, что это была плохая сделка. В тринадцать лет Дофин стал наделяться реальной властью, прежде всего, в управлении своим апанажем и финансами, а также в руководстве государственными делами. Кто же мог стать фаворитом для столь юного принца? В первые годы XV века на подступах к французскому двору вряд ли можно было встретить таких людей как Ришелье или даже Мазарини. Предпочтительнее был принц. Более того, Иоанн Бургундский поставил рядом со своим "зятем" высоко ценимого им канцлера Жана де Ньеля, честного и умного человека.

31 декабря в большом зале дворца Сите состоялся судебный акт, на котором были оглашены основные решения, принятые на днях, и объявлена общая политика нового правительства: Дофин, вышедший из под опеки своей матери, теперь во время "отлучек" короля обладал всей полнотой государственной власти. Началась реформа финансов и юстиции. Причиной этих экстренных мер была объявлена угроза со стороны Англии.

Но организованное на новой основе королевство должно было справится с этой угрозой, и на первый взгляд будущее выглядело оптимистичным. Но как можно было не заметить сгущающихся туч? На рождественских празднествах и последовавших за ними крупных ассамблеях отсутствовал целый ряд лиц: Карл Орлеанский и два его брата, герцог Бретонский, коннетабль Альбре, графы Фуа и Арманьяк — целая группа князей, чьи земли иногда соприкасались друг с другом и были объединены союзными договорами. Что касается намерений Иоанна Бесстрашного по отношению к своим противникам, то он ясно выразил их на языке того времени, когда раздавал новогодние подарки… Драгоценность, которую он преподносил — а в тот год она была очень популярна, — имела форму уровня, как у каменщиков, чтобы напомнить каждому о его долге придерживаться правильной линии. Что касается Карла, чья болезнь шла своим загадочным чередом, безразличным к временам года и событиям, то он снова был в "отлучке".

Несмотря ни на что, первое бургундское правительство в Париже действовало. В администрации и финансах продолжалась чистка. Последние мармузеты и клиенты герцога Беррийского, постепенно уступали место сторонникам герцога Бургундского.

Проводилась реформа финансового управления и налогообложения. Но ничего нельзя было считать само собой разумеющимся. Герцог Бургундский, которому нужно было платить армии и поддерживать союзников, предъявлял высокие требования к королевской казне. И, как мы увидим, политика финансового оздоровления натолкнулась на проблему монетного двора. Но сопротивление было прежде всего политическим.

Принцы, изгнанные из Совета, государственные деятели, отстраненные от власти, уволенные офицеры, герцогские клиенты, чья карьера оказалась прервана наплывом бургундцев, финансисты, чьи интересы оказались под угрозой, — у герцога Бургундского не было недостатка в противниках. Все эти оппозиционные силы объединились вокруг жаждавшего мести Орлеанского дома. Фактически молодой герцог Карл, возобновляя союзы своего отца или заключая новые, собирал вокруг себя недовольных новой властью.

Но если принцы Орлеанского дома — шестнадцатилетний герцог Карл, Филипп и Иоанн, четырнадцати и одиннадцати лет, не забывая о маленьком бастарде Жане, которому едва исполнилось восемь лет, — составляли сердце сопротивления, то его главой был герцог Беррийский. Именно он взял на себя инициативу и именно он начал действовать. Герцог созвал в свой замок в Жьене всех, кто хотел присоединиться к борьбе с бургундцами.

15 апреля 1410 года между герцогами Беррийским, Бретонским и Орлеанским, а также графами Алансонским, Клермонским и Арманьяком был подписан союзный договор, объединивший принцев в лигу, готовую взяться за оружие. Каждый из принцев обязался, для участия в гражданской войне, внести свою лепту в создание армии, которая должна была насчитывать 5.000 солдат и 4.000 кавалерии. Скрепить союз принцев по обычаю должны были браки: четырехлетняя Маргарита Орлеанская должна была выйти замуж за Ришара Бретонского, а Жанна Орлеанская, рождение которой только что унесло жизнь несчастной Изабеллы Французской, была обручена со старшим сыном графа Алансонского. И, наконец, герцог Беррийский договорился о браке между своей внучкой Бонной д'Арманьяк и Карлом Орлеанским. Дело Орлеанского дома теперь давало старому герцогу неопровержимый casus belli против его бургундского племянника. А граф Арманьяк, ставший тестем молодого герцога, обеспечил бы Жьенской лиге поддержку в виде многочисленных наемников, набранных в его стране. Отныне сторонников будущего поэта-пленника стали называть арманьяками.

Так образовалась партия арманьяков, а заодно и партия бургиньонов. С этого момента принцы, бароны, прелаты и города должны были присоединяться к этим лигам, заключать союзы и приносить клятвы. Спираль гражданской войны начала неумолимо раскручиваться. Дядя короля, герцог Людовик Бурбонский, всю жизнь остававшийся верным идее единого государства и прекрасно понимавший опасность подобных лиг, пришел в ярость, узнав, что его сын, граф Клермонский, пытается втянуть его в Жьенский договор. "Сын не имеет права связывать отца клятвой! Я однажды дал клятву монсеньору королю. Я не могу принести ее никому другому". Но было слишком поздно… или слишком рано, чтобы это чувство единого государства возобладало, и старый герцог Людовик Бурбонский, дядя короля, умер через полгода, в середине лета, и в разгар гражданской войны.

Карл VI и бургиньоны в войне с арманьяками — Буржская кампания (1411–1412 годы)

С весны с обеих сторон шло сосредоточение войск, а подданные облагались налогами, чтобы оплатить содержание армий. В середине июля король пришел в себя. Сразу же были предприняты все меры для прекращения гражданской войны: королевский ордонанс запретил подданным вооружаться и идти в армию по приказу своего господина, даже если этот господин — принц крови. В ход были пущены все доступные королю юридические средства, чтобы противопоставить свою суверенную власть верности, которой каждый вассал был обязан герцогу или графу своей страны. Не говоря уже о дипломатии. Но ничего не помогло. 2 сентября принцы Жьенской лиги направили королю и Парламенту, а затем распространили по всему королевству Турский манифест, объявив о своем намерении прибыть в Париж для изложения своих претензий. Их армия выступила в поход. Настоящих сражений не последовало. Каждый отряд занял позицию вокруг Парижа, захватив какой либо город или замок. Ситуация была нетерпимой: сельская местность разорялась, крестьяне роптали, путники подвергались побора, женщины изнасилованиям. В конце лета 1410 года наступила хорошая погода, зерновые уродились, виноградники ломились от урожая. Но достаточно было нескольким тысячам солдат — арманьякам или бургиньонам, неважно — сойтись вокруг Парижа, чтобы в считанные дни все было уничтожено.

Более того, войска стали бесполезны, поскольку мирный договор уже находился в стадии обсуждения. Компромисс, достигнутый 2 ноября 1410 года, получил название Бисетрского мира, поскольку был подписан в резиденции герцога Беррийского в этой деревне. По этому договору принцы должны были удалиться в свои владения и приезжать в Париж только по приказу короля. Члены Совета выбирались только королем и не должны были быть ни сторонниками, ни чьими-либо "пенсионерами", а только "присягнувшими королю людьми". Герцог Беррийский получил непосредственное участие в "управлении" Дофином. Все принцы торжественно присягнут этому миру.

Как долго мог продержаться этот компромиссный мир? Он продержался столько, сколько длилась зима, не слишком благоприятная для сбора войск, и сколько потребовалось принцам-лигерам, чтобы восстановить военную казну за счет налогов со своих подданных, займов у буржуазии или отправки на переплавку золотой посуды и драгоценностей. Но с наступлением весны герцог Орлеанский собрал своих вассалов и союзников, укрепил гарнизоны и реорганизовал армию. В ответ герцог Бургундский тоже созвал свою армию. И снова Карл VI, который во время этой кризисной ситуации, находился в на удивление ясном рассудке, попытался дипломатическим путем или приказом своей суверенной власти остановить войну. Но его усилия оказались тщетными.

14 июля в манифесте обнародованном в Жаржо принцы Орлеанские потребовали от короля возмездия за убийство их отца. 18 июля они направили свой вызов Иоанну Бесстрашному: "Тебе, Иоанн, который называет себя герцогом Бургундским… да будет известно, что с этого часа мы будем вредить тебе всеми силами и всеми возможными способами". Иоанн Бургундский хранил молчание. Но получив 12 августа от Карла VI разрешение на сбор армии, он, 14 августа, ответил на вызов Орлеанского дома: "Ты и твои братья лгали и лжете, нечестиво как изменники, каковыми вы и являетесь".

Гражданская война началась уже на трех фронтах: в Пикардии, графстве Тоннерр и Иль-де-Франс. Арманьяки подошли к Парижу, ополченцы которого, начиная с капитана, которым был граф Сен-Поль, и кончая самым мелким стражником, все были бургиньонами. Город обратился за помощью к герцогу Бургундскому, и 28 августа сам королевский Совет уже умолял его прийти на помощь.

1 сентября герцог с большими затратами и не без труда собрал свою армию во Фландрии. Несмотря на то что фламандцы прибыли в армию "хорошо вооруженными и хорошо укомплектованными", с артиллерией, не говоря уже о повозках для добычи, они решительно отказались служить более сорока дней и покинуть свою страну. Мятеж фламандцев был компенсирован прибытием английского контингента — 800 латников и 2.000 лучников — во главе с графом Арунделом. Пока бургундская армия находилась на марше, арманьяки прорвались к Парижу и захватили Сен-Дени, а затем и мост Сен-Клу. В осажденном арманьяками Париже Карл VI объявил мятежных принцев бунтовщиками и преступниками, объявил сбор королевской армии и лишил герцога Беррийского его лейтенантства в Лангедоке.

В начале октября 1411 года на холмах Иль-де-Франс был "в самом разгаре сбора урожая винограда", когда, по словам Парижского Буржуа, "арманьяки начали делать все, что только можно… И натворили столько бед, сколько натворили бы сарацины, ибо они вешали людей, одних за большие пальцы рук, других за ноги, иных убивали и облагали выкупами, насиловали женщин и поджигали дома…". Поэтому никто не удивился, когда 13 ноября с крыльца собора Нотр-Дам один из монахов-миноритов объявил об отлучении от Церкви герцога Орлеанского, герцога Беррийского, герцога Бурбонского, графа Арманьяка и некоторых других, включая архиепископа Санса, брата покойного Жана де Монтегю, который "вместо митры носил на голове шлем, вместо далматика — кольчугу, вместо мантии — кирасу, а вместо посоха — топор… " На них и их армии распространялась булла, изданная в свое время Урбаном V против вольных компаний рутьеров.

На парижских высотах капитаны-бургиньоны несли боевую вахту. На Монмартре сир де Голль (был ли он предком знаменитого генерала?) следил за прибытием армии Иоанна Бесстрашного. На улицах столицы царило отчаяние. Ходили слухи, что герцог уже мертв или уехал в Англию, чтобы расправиться с королем Генрихом. Наконец Иоанн въехал в столицу под крики радости. Чтобы поприветствовать его, все парижане оделись в его цвета, зеленый шаперон с крестом Святого Андрея. Даже статуи в церквях были одеты в них! Очень быстро бургундская армия по приказу Карла VI очистила подступы Париж. После нескольких сражений арманьяки отступили. Приближалась зима, и денег на оплату войск уже не было. Не заключив ни мира, ни перемирия, они прекратили военные действия, по крайней мере, на время холодов.

Король в это время находился в неплохом состоянии, если не в умственном, то, по крайней мере, в моральном. Приступы болезни по-прежнему настигали его через определенные промежутки времени. Однако каждый раз, выходя из приступа, Карл улавливал нить той идеи, которая теперь направляла его волю, и вся его энергия была сосредоточена на достижение одной цели — мира. Мира между принцами, мира в его королевстве. Но не любой ценой. Неоднократно на заседаниях Совета, проходивших зимой, Карл заявлял о своей решимости защищать свою корону от герцогов Беррийского, Орлеанского, графа Арманьяка… и всех тех, кто пытался "создать нового короля Франции". И он собирался защищать ее с оружием в руках, заявив, что в случае необходимости лично поведет свою армию.

И действительно, в то время над королевством нависла серьезная угроза, поскольку принцы-лигеры вели переговоры с Англией. И не только они — в это время все принцы поддерживали дипломатические отношения, а иногда и заключали союзы с иностранными государствами, будь то друзьями или врагами их государя, и это не всегда рассматривалось как измена. Но на этот раз дело зашло слишком далеко. Посланники принцев — герцогов Беррийского, Орлеанского и Бурбонского, графов Арманьяка и Алансонского, Шарля д'Альбре — сновали туда-сюда между Францией и Англией. XV век не был временем секретов, принцы размышляли публично, двери их Советов не закрывались, а посланники были слишком разговорчивы.

Однажды внимание бальи Кана привлек один из таких путешественников, монах-августинец Жак ле Гран, который несколькими годами ранее так резко выступал с проповедями против Людовика Орлеанского, а теперь исполнял обязанности посланника герцога Беррийского. Его багаж был конфискован. В нем находилось все досье переговоров и готовый текст союзного договора: в обмен на 1.000 английских латников и 3.000 лучников принцы обязывались помочь Генриху IV Английскому отвоевать всю Гиень и принести ему оммаж за сеньории, принадлежавшие им в этом герцогстве. После смерти герцогов Беррийского и Орлеанского Пуату и Ангумуа должны были отойти к Ланкастеру. Все это касалось только будущего. Но в договоре содержалось более опасное и реальное обещание: немедленная передача английскому королю двадцати королевских крепостей. 18 мая 1412 года союзный договор был подписан, скреплен печатями и присягой, в Лондоне королем Генрихом IV а в Бурже герцогами Беррийским, Орлеанским, Бурбонским и графом Алансонским.

В тот же день король объявил о сборе армии и собирался начать войну с герцогом Беррийским. Ему не нужны были ни советы герцога Бургундского, ни душевное здоровье, чтобы расценить Буржский договор как акт государственной измены.

Когда Карл мечтал о сражениях, в те дни, когда он впервые взял в руки оружие, он и представить себе не мог, что однажды отправится в Сен-Дени, чтобы поднять орифламму и вступить в войну против своего дяди. Но со дня славы при Роозбеке каждый военный поход приносил ему все больше горечи и разочарований. Однако теперь Карлу было уже сорок четыре года, и, несмотря на болезнь, возраст принес ему определенную мудрость.

8 мая под руководством герцога Бургундского, все еще возглавлявшего правительство, королевская армия отправилась в путь на юг, через Санс, Осер, Донзи, Ла-Шарите-сюр-Луар. В Сансе произошел несчастный случай: один гордый паж хотел заставить своего коня скакать галопом, но но не справился с управлением. Король, находившийся от него поблизости, был ранен копытом коня пажа в ногу. Рана сильно кровоточила. Камергеры в ярости хотели наказать безрассудного юношу, но король их успокоил, позволил себя перевязать и снова сел на коня. Жара стояла сильная, и были опасения, что может развиться заражение крови. Но Карл знал обязанности лидера. Если он не хотел быть трусом, то должен был вести свою армию за собой и следующая остановка была сделана только в Ла-Шарите-сюр-Луар.

Ранение короля стало предлогом для недельного отдыха и давало время для размышлений, ведь армия находилась на подходе к Берри. Все считали, что необходимо вступить в переговоры и ожидали, что старый герцог покорится. Но арманьяки решили сопротивляться. 29 мая армия короля вошла в Берри, а 11 июня Бурж был осажден. Это была странная кампания и странная осада: солдатам был дан строжайший приказ избегать грабежей. В чем же причина такого приказа? После смерти Иоанна Беррийского апанаж должен был перейти к герцогу Туреньскому, младшему сыну короля. О том, чтобы нанести ущерб его наследству, не могло быть и речи. С другой стороны, между королевскими воинами, носившими белый крест, и солдатами принцев-лигеров, носивших белый шарф с маргаритками, шли настоящие смертельные бои.

Осада Буржа не была войной кружев. Герцог Бургундский привез два прекрасных артиллерийских орудия — Griete и Griele, которые, обслуживаемые расчетом из двадцати человек, с ужасающим грохотом выстреливали огромные пушечные ядра. Ущерб, нанесенный стенам, орудиями был значительным, но не столь значительным, как страх, который они наводили на осажденных. Говорят, что герцог Беррийский семь раз менял место жительства, спасаясь от Griete и его ядер! Одна из вылазок, предпринятая защитниками Буржа, была направлена на разрушение этого орудия. Они взяли с собой шестьдесят крестьян, самых сильных, которых смогли найти, и вооружились большими молотами, чтобы разбить эту страшную машину. К несчастью для них, при первом же столкновении испуганные крестьяне разбежались.

Однако ни король, ни герцог Беррийский не стремились к беспощадной битве до конца. С обеих сторон главной целью было прекращение кампании. С обеих сторон не хватало денег, чтобы заплатить сражающимся. Одни за другими герцог Беррийский продавал свои драгоценности и переплавлял золотую коллекционную посуду. К тому же давала о себе знать начавшаяся эпидемия. Выступая в Парижском Парламенте, канцлер сожалел о напрасно потерянных человеческих жизнях: "Столько железа, столько нищеты, столько неудобств и болезней из-за чрезмерной жары и засухи…". Но больше всего на свете все боялись англичан, которые в соответствии с союзным договором с арманьяками высадились во Франции и отправились в опустошительное шевоше. Дофин Людовик Гиеньский, которому исполнилось уже пятнадцать лет, был способен выслушать как мудрый совет, так и высказать собственное мнение. Он заявил на Совете при полном его составе, что "война действительно затянулась, что она идет во вред королевству и королю-отцу, и что он сам может быть виноват, и что те, против кого ведется война, — его дяди, двоюродные братья и кровные родственники".

Граф Савойский, родственник всех противников, предложил свое посредничество. 12 июля состоялась встреча герцогов Беррийского и Бургундского. Монстреле описал вид старого герцога Иоанна, которому было более семидесяти лет, но он был при оружии, в шлеме и доспехах, а его пурпурное сюрко наискось пересекала белая лента, усыпанная маргаритками. Но именно Жувенель дез Юрсен, по свидетельству очевидца событий Монаха из Сен-Дени, наиболее точно передает диалог двух герцогов: "Дорогой племянник, я поступил плохо, а ты еще хуже. Давай сделаем все возможное, чтобы королевство оставалось в мире и спокойствии", — сказал Иоанн Беррийский. Иоанн Бесстрашный ответил: "Милый дядюшка, этот мир не будет иметь со мной ничего общего". Однако условия мира были согласованы, и герцог Беррийский торжественно передал королю ключи от города.

Королевская армия немедленно сняла осаду и отправилась на север, остановившись в Осере где состоялась четырехнедельная мирная конференция. Поскольку Карл снова "отлучился", 22 августа церемонию примирения возглавил Дофин. На это торжественное заседание был приглашен весь двор, включая недавних противников, а также многочисленные прелаты и бароны, канцлер, первый президент и представители Парламента, Счетной палаты, Университета, купеческого прево Парижа и делегация буржуа…

Стоило ли достигнутое соглашение присутствия такой толпы? Принцы еще раз поклялись соблюдать Шартрский мир. Бургундский и Орлеанские дома обменялись поцелуем мира и прощением, по традиции, в марте 1409 года, был заключен брак между Филиппом Орлеанским, графом Вертю, и дочерью герцог Бургундского. Все принцы, как орлеанские, так и бургундские, также отказались от союза с Генрихом Ланкастером. Король в свою очередь помиловал всех и вернул конфискованное имущество и должности. Письмами за подписью короля вся Франция вскоре была проинформирована о заключении Осерского мира и получила строгий приказ его соблюдать.

В соборе Осера прозвучал Te Deum. На последовавшем за этим ужине герцогов Орлеанского и Бургундского усадили за один стол, затем они вместе играли в жё-де-пом, смотрели на рыцарские поединки, и разъезжали по улицам ликующего города рука об руку. А добрый народ, видя их кричал "Слав Всевышнему Богу!". Однако, как отмечает Монстреле, "завистливые и злобные языки не замолкали, а изрекали свои мерзости…".

Осерский мир был таким же непрочным, как Шартрский или Бисетрский. Но на этот раз в нем участвовали англичане, которые после перехода из Котантена в долину Луары потребовали за свой уход 150.000 экю. В ожидании, пока разоренные войной члены Жьенской лиги соберут эту сумму, в Лондон были отправлен знатные заложники. Таким образом, Иоанн Орлеанский, граф Ангулемский, оказался в долгом плену в Англии. Прежде чем его постигла та же участь, герцог Карл Орлеанский, несмотря на все свои клятвы, заключил тайный союз с Генрихом Ланкастером. Иоанн Бургундский, в свою очередь, не отказался от власти, которой он обладал в Париже. Что касается примирительного брака между Филиппом Орлеанским и Екатериной Бургундской, то он так и не состоялся. В 1420 году граф Вертю умер в возрасте двадцати четырех лет, так и не вступив в брак. Будучи холостяком, он не оставил Франции потомков в виде принцев и королей. Однако, если верить легендарной генеалогии, два гения французского искусства XIX века — скульптор Камилла Клодель и ее брат-поэт Поль, — происходили от бастарда Филиппа, родившегося в его владениях в Шампани.

Несмотря на компромиссное завершение, кампания в Берри не только подчеркнула разлад между принцами но и продемонстрировала силу королевской харизмы. Король еще не успел "покинуть поле", а в Париже уже начались молебны и процессии. В течение трех месяцев, день за днем, эти публичные мероприятия следовали одно за другим и особенно грандиозные и "жаркие", по выражению Парижского Буржуа, по пятницам. За святыми мощами шли священники в рясах, поющие псалмы маленькие дети, прихожане, мужчины и женщины, босиком, со свечами в руках, "молясь Богу, чтобы по его святой милости был восстановлен мир между королем и сеньорами Франции". Капитулы и аббатства, буржуазия и жители деревень не прекращали своих молитв до воскресенья 23 октября, когда король Карл вернулся в Париж, "очень любимый простым народом".

Находившиеся в армии жители Турне хотели засвидетельствовать личную связь между своим добрым городом и королем Карлом. Как только они прибыли в лагерь королевской армии в Берри, арбалетчики, посланные городом, стали требовать, в силу своей древней привилегии, чести поставить свои палатки рядом с королевской, чтобы самим охранять ее по ночам. Придя поприветствовать короля, они сами изложили свою просьбу, которая по милости Карла была немедленно удовлетворена.

Произошли и другие, менее значительные, но не менее показательные события. Во время похода к Буржу, королевской армии повстречались на пути несколько замков, принадлежавших герцогу Беррийскому. Призванные сдаться королю, капитаны гарнизонов оказались между дилеммой: верностью герцогу, своему сеньору, или повиновению королю, своему государю? Капитан Фонтене, храбрый воин, дал королевскому гонцу прямой ответ: "Я присягнул на верность монсеньору Беррийскому, но я признаю, что король — государь, выше всех принцев королевства, и я хочу ему повиноваться. Я не должен отказывать ему во входе в охраняемый мною замок, так же как и монсеньору Гиеньскому, но тем не менее я буду это делать до тех пор, пока герцог Бургундский, враг моего сеньора, является главным советником и главой правительства короля". Ворота замка так и остались закрытыми… В этом вся суть политической драмы того времени.

Политической драмой того времени было противостояние двух группировок — арманьяков и бургиньонов. Использование слова "партия" для их обозначения может показаться неуместным, поскольку оно ассоциируется с политическими и социальными реалиями, решительно чуждыми XV веку. Но как еще, если не этим анахроничным, неадекватным, но привычным словом, обозначить противоборствующие силы, глубоко укоренившиеся в политическом сообществе того времени? Важно знать, что означает это слово, и не верить, что за ожесточенной борьбой партий скрывается простое противопоставление: буржуазия против аристократии, нация против давнего врага, справедливость против преступности.

Принцы и их подданные

Смертельная вражда Орлеанского и Бургундского домов — это еще не вся история, хотя она постоянно фигурировала в воззваниях принцев, обращенных к королю, французам и всему христианскому миру. Принцы, начиная с герцога Беррийского, собравшиеся под знаменем Орлеанского дома и носившие белый шарф арманьяков, не были теми, кто громче всех оплакивал убийство Людовика. Несмотря на национальную легенду, мы должны признать, что Война арманьяков и бургиньонов была делом не только принцев, и, что гражданская война была связана не только с их завистью, амбициями и интересами. Более того, их земельные владения нельзя рассматривать просто как источник доходов, а их подданных — как пассивную массу налогоплательщиков или резерв для набора войск. В то время не существовало принцев без подданных, и если герцог был их лидером, то он должен был следовать за ними. В Париже и в других местах, на морях и торговых путях, в лигах мятежников и на полях сражений он должен был отстаивать интересы их страны.

Бретонцы и их герцог

Случай с герцогом Бретонским является показательным. Иоанну V было восемнадцать лет, когда был убит Людовик Орлеанский. В начале своего "царствования" он попал под престижную опеку своего "дяди" Филиппа Смелого. Между Бретанью и Бургундией существовали тесные связи, укрепленные союзами 1384 и 1402 годов. Однако, позже молодой герцог, зять короля Франции, присоединился к Орлеанскому дому. Именно к нему обратилась за помощью королева Изабелла после убийства Людовика, и именно под выделенным им эскортом она вернулась в Париж. Через два года Иоанн V стал членом Жьенской лиги и активно выступал на стороне принцев. Но уже через четыре месяца Иоанн V перешел на сторону бургиньонов и заключил союз с Иоанном Бесстрашным, который постоянно возобновлялся.

Чем можно объяснить такие повороты? Нестабильностью, двуличием, нелояльностью? Династическими интересами? В действительности, размолвка между герцогами Бургундским и Бретонским в 1407 году была вызвана бретонскими делами: Иоанн Бесстрашный выдал одну из своих дочерей замуж за Оливье де Пентьевра, потомка всего того, чего герцог Бретонский боялся больше всего на свете: отец Оливье происходил из дома Блуа, так и не отказавшегося от претензий на герцогство Бретань, а мать была дочерью Оливье де Клиссона. Иоанн V опасался за свою герцогскую корону из-за той поддержки, которую герцог Бургундский мог оказать Пентьеврам… После того как вопрос был решен путем соглашения, у Иоанна V уже не было особых причин причислять себя к врагам Иоанна Бесстрашного. И даже наоборот.

Иоанн V, конечно, пользовался реальной властью в своем герцогстве, управление которым только что было "модернизировано" по королевскому образцу. Но если Бретань поставляла наемников на все случаи жизни, то у самого герцога не было настоящей армии, а поскольку он находился далеко от королевского источника всех финансов, его доходы были ограничены. Ни на одной из сторон, арманьякской или бургиньонской, он не мог полностью посвятить себя той или иной партии, что привело бы его к опасным и разорительным последствиям. Прежде всего, его подданные хотели только одного: мира и быть подальше от рутьеров, грабивших их скудные урожаи, и от баскских и английских пиратов, грабивших их корабли и разорявших их порты. Соглашение и мир с Англией способствовало развитию торговли и приносило определенное процветание бретонским городам.

Иоанну V, которого хронисты называют Мудрым, хватило мудрости и силы воли проводить в жизнь политику выгодную для своих финансов и своих подданных — политику нейтралитета. В результате Бретань выглядела более независимой, чем когда-либо: принц без колебаний называл себя герцогом Бретани милостью Божьей, чеканил собственную монету и короновался по королевскому обряду, а его подданные охотно называли Бретань "моя страна и мой народ". Однако это был скорее случай обращения Бретани внутрь себя, чем обретения подлинной самостоятельности. Относительно не затронутая гражданской войной во Франции, Бретань смогла воспользоваться ситуацией сложившейся в начале XV века, но вскоре начала задыхаться в узких рамках своей провинции. Для ее купцов, дворян, священнослужителей и юристов простор королевства Франция был просто необходим.

Герцог Бурбонский и деньги короля

Герцогу Бурбонскому не удалось так однозначно отмежеваться от Парижа и короля. Собственно, он и не стремился к этому, поскольку получал от монархии гораздо большие выгоды, настолько большие, что без них он был бы низведен до ранга барона, находящегося в бедственном финансовом положении, под угрозой поглощения магнатами, такими как граф де Блуа или сир де Куси…

Людовик Бурбонский, дядя Карла VI, был полностью привержен политике мармузетов, что вполне соответствовало его положению. Для них он был идеальным принцем. Имея заурядное княжество, он не мог вести достойную жизнь без вклада в его финансы королевских пенсий, по сути зарплат, которые он отрабатывал в Париже. Убийство племянника, Людовика, по словам хронистов, сильно огорчило герцога. Политические перемены 1409 года и захват власти Иоанном Бесстрашным поставили его положение и положение его династии под реальную угрозу. Было ясно, что бургиньоны, которые также нуждались в деньгах короля, собираются полностью вытеснить Бурбонов. С другой стороны, сеньории, входившие в состав княжества герцога Бурбонского, оказались в клещах между владениями герцога Беррийского и герцога Бургундского. С беррийской стороны Бурбоны положили глаз на королевскую Овернь и делали все возможное, чтобы присоединить ее к своему княжеству; с бургундской стороны область Божоле не была защищена от вожделений и нападений Иоанна Бесстрашного и его вассалов.

В этой сложной ситуации Людовик II, которому на момент смерти Людовика Орлеанского было уже семьдесят лет, благоразумно удалился в свои владения, говоря, что хочет умереть в Святой Земле или удалится в монастырь все того же ордена целестинцев. Во время восстания принцев он с политической точки зрения не одобрял созданную Жьенскую лигу. Тем не менее Людовик, трогательно попрощавшись с женой, отправился на встречу с восставшими принцами. "Госпожа Анна Дофина[26], моя дорогая спутница, я думал, что покину вас, чтобы отправиться туда, где меня ждет покой, и в старости оставить мир и служить Богу, поселившись в монастыре целестинцев в Виши. Но я точно знаю, что герцог Иоанн Бургундский намерен погубить моих дорогих племянников, принцев Орлеанских, поэтому я поклялся выступить против любого, кто захочет причинить им вред… Затем герцог поцеловал жену и покинул город Монбризон в хорошей компании". Но старый принц не дожил до этого времени и умер 19 августа 1410 года.

Новому герцогу Иоанну, который до этого был графом Клермон-ан-Бовези, было двадцать восемь лет. Его отношение к гражданской войне было не столь однозначно, как у его отца. Он был то "союзником" Иоанна Бесстрашного, то "приверженцем" Карла Орлеанского. После 1418 года его семья переходила из лагеря Дофина в противоположный, вела переговоры с Бургундией и Англией, а самого герцога попавшего в плен при Азенкуре и умершего в Англии в 1434 году после почти двадцатилетнего заключения, обвиняли в двуличии, если не в измене…

В начале 1410 года Иоанн, который все еще был графом Клермонским, полностью перешел на сторону принцев-лигеров. И это было неудивительно, если учесть, что лидером лиги был не юный герцог Орлеанский, которому было всего шестнадцать лет, а могущественный герцог Беррийский. У Иоанна Беррийского в то время уже не было сыновей, зато оставались две дочери: старшая Бонна, вышедшая вторым браком замуж за графа Арманьяка, и младшая, Мария, в третьем браке ставшая женой Иоанна Клермонского…

Захват власти Иоанном Бесстрашным с самого начала имел для графа Клермонского катастрофические последствия: герцог Бургундский лишил его хорошо оплачиваемой должности Великого камергера Франции, которую король передал родному брату герцога Филиппу Неверскому…

Более того, как только началась гражданская война, подданные герцога Бурбонского поспешили показать ему, где находятся их интересы… Его графство Клермон-ан-Бовези было немедленно атаковано и захвачено как королевскими, так и бургундскими войсками. Карл VI пообещал жителям помилование (а мы знаем, что такое помилование в средневековой войне: избежание грабежей, изнасилований и ужасной резни, выжженной земли и разрушенных городов), если они подчинятся королю, то есть бургиньонскому правительству. Жители долго не раздумывая согласились и отреклись от своего герцога.

В Божоле военные действия начались раньше. В 1409 году под предлогом феодальных разборок на страну напал савойский сеньор Аме де Вири, находившийся на содержании у графа Савойского и поддерживаемый Иоанном Бесстрашным. Это было простое предупреждение. Людовик Бурбонский был еще жив, и все шло к тому, что Иоанн Бесстрашный станет главой правительства. На местах все складывалось еще лучше. Ведь дела находились в руках герцогини Анны, которая не имела никакого отношения к вражде принцев. В разгар гражданской войны 1412 года она вела переговоры с Иоанном Бесстрашным и, более того, с местным представителем короля и его "министра", герцога Бургундского, королевским бальи Макона Аме де Вири. Между ними был заключен мир, который защитил регион Божоле от войн и набегов рутьеров.

В это же время герцогиня Анна вела переговоры об освобождении двух своих внуков, Карла и Людовика, одиннадцати и четырех лет, которые попали в плен при нападении на замок и находились в заложниках.

В этих условиях неудивительно, что в 1412 году герцог Бурбонский сблизился с герцогом Бургундским и договорился о браке своего старшего сына Карла с дочерью Иоанна Бесстрашного, Агнессой. Однако этот союз не стал постоянным, и на протяжении всей гражданской войны Бурбоны продолжали вести двуличную политику: герцог боролся с принцами, чтобы сохранить свое положение в Париже, королевскую благосклонность и свою долю из ресурсов монархии, а герцогини — вдовствующая герцогиня Анна Овернская (умершая в 1417 году) и герцогиня Мария Беррийская — проводили политику, продиктованную их подданными, и неустанно вели переговоры с позиции "воздержании от войны".

Случаи герцогства Бретонского и герцогства Бурбонского очень разные. Однако они позволяют по-новому интерпретировать гражданскую войну между арманьяками и бургиньонами. Это был уже не частный конфликт между принцами, а настоящая борьба за сохранение политической структуры Франции того времени, двойной структуры, поскольку существовали монархия и княжества, а подданные, согласие которых было необходимо для существования государства, разрывались между преданностью местному принцу и верностью монархии. Поэтому распри между арманьяками и бургиньонами, по-видимому, имели глубокие корни в той Франции, которая еще не обрела своего единства.

Структура противоборствующих партий

Структура противоборствующих партий также свидетельствовала о глубине раскола. Будь то арманьяки или бургиньоны, структуру этих партий можно разделить на три части: союз, который являлся техническим средством договорным или дипломатическим, в языке нашего времени нет эпитета для его обозначения, с помощью которого формировалась партия; "инфильтрация" в королевскую администрацию, как необходимый процесс для получения власти; и, наконец, распространение политической программы, которая укореняла партию в глубинных тенденциях французского политического общества.

Такова была суть Жьенского договора, заключенного принцами 15 апреля 1410 года, который был важен и тем, что стал отправной точкой гражданской войны, и тем, что связал вместе магнатов высокого ранга. Но и по форме, и по содержанию это был лишь один из десятков союзных договоров, которые заключались, возобновлялись, разрывались и предавались в ходе гражданской войны и на протяжении всего XV века. Здесь было все: напоминание о родстве (кровном, духовном или супружеском); клятва по традиции того времени (правой рукой положенной на Евангелии), обязательства оказывать союзнику политическую и военную помощь, давать советы и вредить врагам союзника (за исключением очень близких родственников, надежных союзников и, конечно, короля Франции); наконец, упоминание, которое не являлось чисто формальным, что союз заключается "ради блага, чести и выгоды короля, королевства и общественного блага". Был ли это союз частным, в котором важную роль играли родственные узы, или государственным, ничем не отличающимся от "международных" договоров, заключавшихся в то время? Именно здесь и кроется двусмысленность этого союза.

Инфильтрация сторонников той или иной партии в центральную администрацию не осталась незамеченной ни историками, ни современниками, которые прекрасно знали, что такой-то и такой-то камергер короля "принадлежал к партии монсеньора Орлеанского", а такой-то и такой-то парижский прево "принадлежал ко двору герцога Бургундского". Реформы 1409 года начались с чистки королевского финансового аппарата, который до этого состоял в основном из креатур герцога Беррийского, а затем последовали и многие другие. Во время гражданской войны, в зависимости от удачи той или иной стороны, одна чистка сменяла другую. Добрые люди, как писали хронисты не пренебрегавшие общественным мнением, особенно остро восприняли увольнение высокопоставленных офицеров, адмирала Франции, парижского прево и тем более коннетабля. Но головы катились и в других местах. В местной администрации смена правительств: орлеанисты, бургиньоны, дофинисты, арманьяки, снова бургиньоны — привела к настоящей круговерти бальи и сенешалей, которую местные жители считали настолько отвратительной, что и спустя десятилетия называли ее одним из главных бедствий гражданской войны.

Но стоит ли видеть в этом результат простой системы наживы, когда за каждой сменой правительства следовала череда перемен на местах? И стоит ли рассматривать королевских чиновников, продвигаемых или оставляемых на службе в зависимости от взлетов и падений гражданской войны, как безусловных сторонников принца, которому они были обязаны тем, что получили или сохранили свою должность? Все не так просто. История членов Парижского Парламента наглядно это показывает. В Парламенте, как и везде, были арманьяки и бургиньоны. Были советники, преданные герцогу Филиппу Бургундскому, которые в своих завещаниях заказывали для него мессы или выгравировали крест Святого Андрея на золотых монетах, хранившихся в их сундуках. Были и такие, которые ничем не хотели обидеть монсеньора Беррийского и, умирая, завещали одну из своих самых красивых книг этому страстному коллекционеру.

Почему же эти советники суверенного двора, столицы королевства, посвятили себя партии принца, от которого они не получали ни жалованья, ни пенсии, ни почестей, ни продвижения по службе? Несомненно, здесь играло свою роль происхождение конкретного человека. Бургиньон по рождению был бы бургиньоном по партии… Советник, родившийся в Пуатье, не мог отказаться бы от партии герцога Беррийского. Чиновники и подданные короля Франции, советники парламента, если они происходили из какого-либо апанажа, также являлись подданными принца. И если нужно было сделать выбор, то преобладала верность именно этому сеньору.

Но верность лично принцу или апанажу? Этот вопрос также правомерен в случае с Парламентом. Похоже, что в этом прославленном учреждении бургундское влияние преобладало над всеми остальными. Но кто был в этом виноват — принц или его подданные? Бургундские герцоги, как бы ни были они могущественны, не имели в своих владениях суверенного суда, а их подданные были основными клиентами Парижского Парламента. Когда в Париже преобладало влияние герцога Бургундского, в суд стекались дела из его владений. В этих условиях принцу было выгодно иметь среди королевских судей лояльных членов, которые лучше и быстрее решали бы дела его подданных, причем больше по административным, чем по политическим соображениям. И в этом случае принца побуждали к действию нужды тяжущихся сторон, подданных герцога Бургундского.

Это проникновение людей принцев в королевскую администрацию наглядно демонстрирует территориальные корни влияния самих принцев, а также давление подданных на своего принца с целью утверждения его в Париже, рядом с королем, в правительстве. А в выборе королевских чиновников, которые в то же время были подданными принца, вновь проявляется неискоренимое противоречие политических структур того времени.

И, наконец, главная опора противоборствующих партий — политическая программа, которую каждая из них отстаивала в письмах, песнях, пасквилях, памфлетах и слухах, правдивых или ложных, распространяемых на улицах и в тавернах. Не следует придавать этим программам большее значение, чем они имели при формировании партий, но нельзя не учитывать, что арманьяки склонялись к жесткой централизации государства, а бургиньоны были сторонниками сложившихся традиций, "добрых старых обычаев" и старинных французских вольностей. Но были ли эти программы действительно приспособлены к изменениям, происходившим во Франции в начале XV века?

Партия арманьяков

Партия арманьяков — наименее изученная историками и, несомненно, самая непонятная. Прежде всего, откуда взялось ее название? Кто был ее лидером? Традиционная версия гласит, что лидером был герцог Карл Орлеанский, чьим долгом было отомстить за убийство отца, но по малолетству принца руководство перешло к его тестю, графу Арманьяку.

На самом деле Карлу Орлеанскому, когда был убит его отец, было тринадцать лет, шестнадцать — во время Жьенской лиги, восемнадцать — во время восстания 1412 года, а в двадцать один год, попав в плен при Азенкуре, он был увезен в Англию, и на этом его короткая политическая карьера практически закончилась. Брат Карла, Филипп, был младше его на два года, другой брат Иоанн — на пять лет, а маленький бастард Жан, будущий граф Дюнуа, родившийся в 1402 году, был еще ребенком. Валентина Висконти умерла в декабре 1408 года, а в середине августа 1409 года умерла и молодая герцогиня Орлеанская Изабелла Французская, известная еще как королева Англии. Эта смерть еще больше разорвала связи между Орлеанским семейством и двором. Без сомнения, Орлеанский дом был обезглавлен.

Действительно ли граф Бернар д'Арманьяк был лидером партии, носившей его имя? В 1412 году он был еще только южным магнатом, зятем и тестем двух лилейных принцев. Почему же с этого времени партию мятежных принцев стали называть арманьяками? Потому что, будучи сеньором страны, богатой обедневшим мелким дворянством, прежде всего, младшими сыновьями и бастардами, в этих предпиренейских провинциях, бедных землями, графы Арманьяки давно уже набирали войска и организовывали наемные роты рутьеров. Рутьеры были солдатами без веры и закона, без жилищ и места в жизни, ворами и насильниками, страшными как для врагов, так и для нанимателей. Эти наемники стали известны как арманьяки. Это слово, впервые использованное в Париже, вызывает в памяти бутылку, наполненную изысканным крепким спиртным напитком, выдержанным традиционным способом, когда перегонные кубы существовали только в лабораториях алхимиков. Арманьяк — это не это не бренди, это злая смерть.

Граф Арманьяк занял место во главе партии только 30 декабря 1415 года, когда он получил меч коннетабля.

До него у восставших принцев был другой лидер — герцог Иоанн Беррийский. Мы видели, как он инициировал Жьенскую лигу, втянул в восстание двух своих зятьев, очень от него зависимых, — графа Арманьяка и герцога Бурбонского, женил своего внучатого племянника герцога Орлеанского на своей внучке Бонне д'Арманьяк и, наконец, лично выступил с оружием в руках против короля. Отношения, которые он всегда поддерживал с французским двором, его авторитет незаменимого переговорщика и мастера по решению кризисных ситуаций, отчасти, скрывали его роль руководителя восстания. Но они же и ослабляли эту роль. Его преклонный возраст также не позволял восставшим полностью на него опереться. Герцог Орлеанский был слишком молод, герцог Беррийский слишком стар, граф Арманьяк не был лилейным принцем, герцог Бурбонский слишком безволен, поэтому партия арманьяков в те годы только еще искала настоящего лидера.

Но в любом случае, недостатка в войсках не было. Территориальная база арманьяков откуда черпались людские ресурсы была очевидна. Это был весь центр и юг королевства, от Луары до Пиренеев, от Атлантики до Роны, с неустойчивыми границами со стороны Бурбонне и Бретани, не говоря уже о Лангедоке, который еще не оправился от пребывания под властью самовластного герцога Беррийского. Очевидно, что выбор принца привел к выбору подданных. А что же происходило с землями королевского домена, у которых не было другого принца, кроме короля? Некоторые, действительно, полностью попали под влияние ближайшего принца. Так было с Лимузеном, который можно было считать частью Беррийского апанажа, настолько велика была власть старого герцога над его городами, дворянством и духовенством. Другие регионы, например Лангедок, стали предметом борьбы за влияние между партиями. Но местные интересы, экономическая солидарность и единообразие социальных структур оказались сильнее всего остального, и в конечном итоге они возобладали над интригами принцев и политическими маневрами сенешалей.

Парижское деловое сообщество

Роль Парижа в гражданской войне нельзя переоценить. Партия арманьяков прочно укоренилась в рядах парижской буржуазии, вопреки тому, что слишком поспешно говорят некоторые историки, поскольку до сих пор нет надежного просопографического исследования. Герцог Беррийский долгое время был тесно связан с определенной парижской деловой средой, которая не отделяла себя ни от него, ни от его партии, несмотря на последовавшую смену лидера. Среди этих парижских буржуа были очень старые фамилии: Байе, Жансьены, Витри, буржуа итальянского происхождения, л'Эскла и другие. Все они принадлежали к определенной деловой среде: золотых и серебряных дел мастеров, менял, "монетчиков", то есть, людей, которые занимались изготовлением денег на королевских монетных дворах и отвечали за управление, контроль и правосудие на этой государственной службе.

В начале XV века эти финансисты, которые были одновременно и бизнесменами, и королевскими чиновниками, ничего не делали для облегчения проблем того времени. Одной из которых была постоянная нехватка наличных денег в обращении, парализующая торговлю, из-за дефицита драгоценных металлов, на королевских монетных дворах. Парижские менялы предпочитали спекулировать иностранной валютой, играть на колебаниях цен на золото и серебро или получать большие прибыли от производства золотых и ювелирных изделий, а не чеканить мелочь. В феврале 1409 года мэтр монетного двора выступил с четким заявлением: в Париже нет ни золота, ни серебра, все достается ювелирам поскольку монсеньор Беррийский и монсеньор Гиеньский сделали крупные заказы, как и король Сицилии.

Эти менялы не только держали в своих руках монетные дворы, но и доминировали в сфере кредитования. В гражданской войне они встали на сторону партии арманьяков. Потому ли, что герцоги Беррийский и Гиеньский были выгодными клиентами? А может быть, потому, что финансовая политика бургиньонов угрожала их интересам? Это мы увидим позже. Но в 1409 году они наотрез отказались поддержать первое бургиньонское правительство. Иоанн Бесстрашный уперся в серебряную стену.

В парижском филиале партии арманьяков ядро составляли финансисты. Но среди них были также государственные деятели и чиновники центральной администрации. На первый взгляд, это была довольно рыхлая группа. Здесь были остатки мармузетов, ставшие сторонниками герцога Орлеанского, а затем арманьяков. Были и люди, связанные с герцогом Беррийским, точнее, с его клиентурой. По сути, эти арманьяки королевской администрации не были людьми принца, даже если они были тесно или отдаленно с ним связаны и иногда пользовались его благосклонностью или разделяя его неудачи. Эта группа приобрела определенную самостоятельность и объединилась вокруг крупного государственного деятеля, пользовавшегося покровительством герцога Беррийского — Анри де Мари, первого президента Парламента в 1403 году и канцлера Франции в 1413 году. Но как бы он ни был силен, искусен и прочно укоренен в королевской администрации благодаря обширной сети союзов и родственников, Анри был лишь крупным государственным чиновником, а не принцем.

Партии арманьяков не хватало костяка. То же самое можно сказать и о ее политической программе, составленной, можно сказать, из обломков программы мармузетов. Несомненно, это была абстрактная конструкция, мало учитывающая социальные и экономические реалии того времени, но она, по крайней мере, была последовательной. Так что же осталось от великих идей мармузетов в программе партии арманьяков?

От идеи сильного государства остался только отказ от диалога с народом или, по крайней мере, с представителями важного для общества слоя населения. От идеи крепких финансов остались вводимые без согласия налогоплательщиков налоги. Поддержка групп государственных чиновников сменилась корпоративным духом и кумовством. Независимость институтов власти заменена невозможностью их контроля. В общем, существовало определенное представление о государстве, но обедненное и ожесточенное.

Кроме того, над партией арманьяков все еще висела тень нелюбимого Людовика Орлеанского. Ее членов, а тем более лидеров, подозревали в том, что они больше привязаны к идее монархии, чем к личности короля, короче говоря, в желании стащить корону с головы безумного государя. Противники арманьяков неоднократно обвиняли их в желании "сменить короля", "создать во Франции нового короля". Их возмущало, что в 1411 году арманьяки посмели захватить королевское аббатство Сен-Дени, взять в плен аббата, разграбить казну и хранившиеся там коронационные регалии, а также конфисковать орифламму (об этом свидетельствует письмо Карла VI от 14 октября 1411 года). Рассказывали даже, что дерзкий гасконец, граф Арманьяк, возложил королевскую корону на голову своего зятя Карла Орлеанского и заявил, что скоро сделает его королем Франции и коронует в Реймсе…

Партия бургиньонов

У партии бургиньонов был ярко выраженный лидер. Лидер настоящий и неоспоримый, который навязывал себя как своим многочисленным родственникам и клиентам, так требовательному Парижскому Университету и жителям городов. Суровые фламандцы, которых Иоанн Бесстрашный называл своими "добрыми друзьями", восставали против него не меньше, чем против своих предыдущих графов. Жители Парижа его боготворили. Когда он въезжал в столицу, все надевали крест Святого Андрея (знак отличия его партии) и шапероны его цветов. Было ли это следствием чрезвычайных обстоятельств? Были ли костры и крики "Ноэль!" по прибытии принца в Париж тщательно спланированы заранее? Это можно предположить. Но налицо были несомненные признаки привязанности парижан к человеку, которого они признали своим вождем. Никто не заставлял их называть своих сыновей в честь герцога Бургундского. Но в первые десятилетия XV века имя Иоанн (Жан), самое распространенное во Франции на протяжении долгого времени, стало еще более популярным.

Иоанн Бесстрашный был лидером, и в первую очередь лидером своей семьи. У него было семь законных детей, пять братьев и сестер, множество племянников и несколько бастардов. Все они женились и выходили замуж в интересах династии. Для Иоанна Бесстрашного шурины и зятья были либо верными союзниками, как Вильгельм, граф Эно, Амадей Савойский и граф Клевский, либо орудием власти, как Дофин Людовик Гиеньский и даже его сестра Мишель Французская, выданная замуж за старшего сына принца, будущего Филиппа Доброго. Вокруг этого центрального ядра группировались родственники и союзники, но прежде всего люди связанные с герцогом прочным союзным договором, такие как герцог Лотарингский или граф Намюрский, Эдуард Барский или Жак де Бурбон, младшие члены герцогских семей, имевшие связи с обоими враждующими лагерями, такие как глава самой младшей ветви Люксембургов Валеран, граф де Сен-Поль. Все они получали от Иоанна полную поддержку в своих начинаниях и солидную пенсию.

Гражданские чиновники и военачальники принца, чья поддержка партии бургиньонов вознаграждалась экстраординарными подарками, также получали значительные пенсии, как и чиновники, защищавшие дело принца в королевской администрации и не получавшие регулярных пенсий, но которым герцог делал подарки в виде бургундского вина. Это были поистине королевские подарки, поскольку речь шла не просто о нескольких бутылках хорошего вина, для распития в кругу семьи, а о целых бочках лучших вин, которые можно было продать по высоким ценам в Париже. Это были изысканные подарки, которые устанавливал личную связь между принцем и его сторонниками.

Если у партии бургиньонов был неоспоримый лидер, то и в войсках недостатка не было. Сторонники Иоанна Бесстрашного набирались в основном из его земель и сеньорий, из герцогства Бургундия и пфальцграфства Бургундия (Франш-Конте), а также из Фландрии, Артуа и других мест. Это были подданные принца, его "люди", как их называли в те времена. Но эта очень обширная территориальная база, выходила за пределы земель, принадлежавших лично герцогу. На пути из Парижа во Фландрию Пикардия, входившая в королевский домен, была полностью бургиньонской. Территория между Дижоном и Парижем с Сансом и Осером также перешла на сторону Иоанна Бесстрашного. Возникший таким образом комплекс земель определил зону влияния герцогов Бургундских. Она охватывала территории и города, которые по Аррасскому договору 1435 года перейдут под власть Филиппа Доброго.

Но это была и зона активной торговли, так из Бургундии во Фландрию через Париж шел винный путь. Все эти провинции, наряду с Бургундией, производившей ценнейшее вино и являвшейся крупным торговым центром, Парижем, политической столицей, и Брюгге, финансовой столицей, были связаны очевидными экономическими интересами. Те, кто "вставал на сторону герцога Бургундского", стремились не только к должностям, пенсиям или другим личным выгодам, но и следовали естественной привязанности подданного к принцу своей страны, а также были объединены определенной экономической солидарностью.

Бургундские виноторговцы только недавно прочно обосновались в Париже. Но их деятельность не ограничивалась торговлей вином, они также продавали дрова, зерно и соль. Они снабжали дворы принцев, и один из них всегда исполнял важную должность начальника королевских винных конвоев, поскольку каждый год королевский двор тратил 25.000 ливров на закупку вина. Бургундские купцы из Осера или Тоннера, Жуаньи или Дижона общались с парижскими купцами, завязывали с ними деловые и дружеские связи. Они заняли свое место и в мире финансов. Благодаря герцогу Бургундскому они стали проникать в управление королевскими финансами. Но они были новичками, и их положение в Совете парижских эшевенов, в обществе и в канцеляриях еще не было прочным. Вскоре они столкнулись с другой мощной и давно сложившейся группой — крупными ростовщиками и ювелирами парижской верхушки, которые прочно держали в своих руках королевские монетные дворы. Таким образом, на стороне арманьяков были менялы и мэтры монетных дворов, а на стороне бургиньонов — крупные купцы. Именно так был разделен парижский финансовый мир во время гражданской войны.

Мир финансов перетек в мир политики и высшей администрации, в котором каждая из этих двух групп имела свою сеть. С 1409 года бургиньоны укрепляли свои позиции в Счетной палате и управлении королевским доменом и эдами. Они занимали крепкие позиции в королевской Канцелярии, а с 1412 года имели солидную и сплоченную группу в Парламенте. Все эти люди, связанные с бургиньонским финансовым миром, составляли твердое ядро партии в королевской администрации, но не самую многочисленную группу. Кроме этих сторонников, в королевской администрации были чиновники из стран, находившихся под бургундским господством или влиянием, бургундцы, артезианцы (артуасцы) или пикардийцы, а также все остальные, парижане, нормандцы или шампанцы, которых соблазнила политическая программа Иоанна Бесстрашного.

Реформа и свобода

Поскольку герцог Бургундский широко распространял свои предложения о реформах в виде писем в города королевства или политических сочинений, навеянных его идеями и созданных в его окружении, а также в связи с разговорами об отмене налогов, политическая программа Иоанна Бесстрашного считалась чистой демагогией, а распространение его идей — вульгарной пропагандой. Но не упускается ли при этом из вида, что, с одной стороны, были предприняты определенные усилия по осмыслению политической реальности, а с другой — что в политическом сообществе того времени прочно укоренилось течение, отождествлявшее себя с бургиньонским идеалом?

Реформа — вот слово, которое постоянно встречается в письмах Иоанна Бесстрашного к горожанам, в проповедях преподавателей Университета, привлеченных к его делу, и в выступлениях государственных деятелей его партии. Это слово ласкало слух людей того времени. Реформа государства, реформа Церкви, реформа нравов, реформа самого себя — таковы были идеалы всех, кто жил, думал и действовал на исходе Средневековья. В данном случае речь шла о государстве, точнее, о "хорошем управлении королем и королевством", которое с каждым днем становилось все хуже и хуже. Правосудие отправлялось плохо, "из неупорядоченной благосклонности", а "дела бедняков были как мертвые". Королевские владения управлялись плохо, все доходы разворовывались, в то время как "король должен жить на свои". Кто же был виноват в стольких бед? Королевские чиновники, которые стали слишком могущественными, слишком много получали и были слишком многочисленны. Необходимо все это реформировать, сократить число чиновников до прежнего, ограничить расходы до прежнего уровня, восстановить добрые обычаи, которые раньше соблюдались и которые злоба людей заставила нас забыть. Возврат к старым добрым временам — вот идеал этой "реформы".

О свободах, древних французских свободах, особенно городских, тоже говорилось много, особенно в Париже, который в 1383 году потерял часть своих старинных привилегий. Некоторые из них вскоре были возвращены, особенно в экономических вопросах. Очень быстро король восстановил монополию купцов на торговлю по Сене. В Париже вновь появился если не выборный купеческий прево, то, по крайней мере, королевский чиновник выполнявший его функции. Однако город еще не восстановил все свои прежние права. Летом 1411 года в Париже была восстановлена структура городского ополчения и деление города на кварталы, сотни и десятки. Париж вновь обрел цепи, которыми перегораживали улицы и которые были своеобразным символом свободы. Наконец, в 1412 году в Париже были восстановлены Совет эшевенов и должность купеческого прево в том виде, в котором они существовали во времена Этьена Марселя. Были восстановлены старые добрые обычаи. Теперь город пользовался всеми утраченными "древними свободами". Парижане знали, что герцог Бургундский защищает старые городские порядки от последних посягательств государства.

Девальвация валюты и отмена налогов

Отмена эдов, иначе говоря, отмена налогов, — тема, которая с годами занимала все больше места в программе партии бургиньонов, фактически оставшись единственной после провала великой реформы 1413 года. Демагогия, пропаганда — у историков нет достаточно емких слов, чтобы осудить это невыполнимое обещание. На самом деле Иоанн Бургундский не отменял эды в своих владениях, а деньги, которые ему выделяла корона — в общей сложности 1.000.000 франков в период с сентября 1409 по август 1413 года, — действительно поступали от сбора эдов. Однако ничто не мешало Иоанну Бесстрашному и его советникам изучить вопрос о государственных ресурсах. Будучи графом Фландрии и сеньором Брюгге, финансовой столицы этой части Европы, Иоанн Бесстрашный мог быть хорошо информирован по валютной проблеме. Против Англии, во Фландрии он продолжил вести Войну золотых ноблей.

Фламандские монетные дворы по-прежнему чеканили золотые монеты, очень похожие на английские нобли, но содержащие несколько меньшее количество драгоценного металла. Король Англии по требованию своих купеческих гильдий применял ответные меры, поэтому Война золотых ноблей продолжалась. В 1411 году, в условиях конкуренции с фламандскими монетами, английская валюта также была вынуждено обесценена. Как писал хронист из графства Эно Жиль Ле Мюизи[27]: "Деньги – очень непонятная вещь. Они то высоко поднимаются, то падают, и вы не знаете, что делать".

Возможно, что Иоанн Бесстрашный и знал, что делать. В 1411 году на заседании Совета под председательством Дофина, вероятно, по наущению герцога Бургундского, было принято решение немного обесценить серебряную монету, а поскольку острейшей проблемой того времени была нехватка наличных денег в обращении, особенно мелочи, так как драгоценного металла на монетных дворах не хватало, было также решено, что серебро будет оплачиваться монетными дворами немного дороже. Сразу же были задействованы все монетные дворы, которые в то время фактически простаивали. В следующем году герцог Бургундский снова вмешался в ситуацию: соотношение между стоимостью золота и серебра должно было быть сохранено, поэтому то, что было сделано для серебра, должно было быть сделано и для золота. Золотой экю был девальвирован, и цена на драгоценный металл несколько возросла. Однако парижские менялы продолжали игнорировать монетные дворы, используя в качестве предлога заказы, сделанные принцами ювелирам. Одновременно они объединились в мощную торговую корпорацию, сплоченную непоколебимой солидарностью, чтобы единым фронтом выступить против валютной политики Иоанна Бесстрашного.

Эта политика в то время только определялась и проявилась во всей своей логической завершенности лишь несколько лет спустя. Пока же было ясно лишь то, что Иоанн Бесстрашный безуспешно пытается захватить контроль над чеканкой монеты, по крайней мере, в своих владениях, и монополизировать право выпуска денег, принадлежавшее королю. Кроме того, речь шла о том, чтобы получить в свои руки неисчерпаемый источник дохода, причем неоспоримый, поскольку при чеканке монет король, согласно обычаю, имел право получать прибыль, называемую сеньоражем. Таким образом, изменение валюты, особенно девальвация, для короля было делом выгодным, тем более что деньги поступали быстро, гораздо быстрее, чем налоги. Доход от девальвация, позволит отменить налоги. Так думали некоторые, причем совсем не демагоги. Кроме того, девальвация обеспечит более широкое обращение денег, оживит торговлю, будет выгодна наемным работникам и купцам, которым особенно мешали эды, чаще всего принимающие форму налога с продаж.

Итак, монетный дворы или эды? Из двух источников доходов государства партия бургиньонов выбрала первый, причем, разумеется, с серьезной экономией… Было ли это иллюзией? Возможно, но планы другой стороны — заставить платить налог тех, кто на это не соглашался, — казались в то время столь же нереальными. Нельзя заставить пить осла, который пить не хочет.

Силы будущего

Арманьяки и бургиньоны со своими вождями и войсками, со своими идеалами и иллюзиями не были двумя горстками различных людей, разжигающих бунт на деньги, украденные у короля. Они имели прочные территориальные и социальные корни, собственную экономическую базу и поддерживались двумя основными политическими течениям того времени. Таким образом обе партии были примерно равны по силе и способны на долгие годы разжечь пожар гражданской войны во Франции.

Но и та и другая партия имела одинаковые слабости. Им обоим не хватало средств: когда они переставали иметь доступ к королевской казне, им приходилось, для ведения войны, брать займы, продавать драгоценности и обращаться к англичанам. Иоанн Бесстрашный был очень популярен в Париже, и когда он торжественно въехал в столицу, народ на улицах тепло его приветствовал, но парижские буржуа, горячо поддерживавшие бургиньонов, были очень неприятно удивлены тем, что он сделал свой въезд по-истине королевским. Но он был лишь вождем группировки, а не королем…

Партия арманьяков имела свою мощную сеть в королевской администрации, и герцог Беррийский не стеснялся, когда речь шла о его интересах, оказывать давление на ведущих государственных деятелей. Но последние иногда сопротивлялись во имя чего-то большего, чем их личные интересы или устремления принца. Например, при дворе герцога Беррийского в Бисетре находился некий художник из Германии. Герцог захотел его вознаградить, при этом не слишком себя обременяя. И такая возможность представилась в 1408 году, когда богатая наследница одного из буржуа Буржа была выдана за этого художника замуж. Девочке было всего восемь лет и ни ее мать и ни семья не давали согласия на этот брак. Но разве это важно! Бурж находился в герцогстве Беррийском! Герцог забрал девочку и поселил ее в своем замке в Этампе. Но однажды у ворот замка, появился судебный пристав Парламента, прибывший "по справедливости за упомянутой девочкой". Ему отказались ее отдать. Парламент немедленно привлек к ответственности замковую стражу как "непокорную королю". Герцог Беррийский был могущественным магнатом, но над ним стояло суверенное королевское правосудие, к которому без колебаний обратилась семья маленькой Жилетты ле Мерсье. Но первый президент Парламента Анри де Мари был одним из людей герцога Беррийского, и принц этого не скрывал. Он написал Анри де Мари, "что станет преследовать его персону и имущество, если дело дойдет до иного завершения, чем он приказал". Дрогнула ли королевская система правосудия? Уступил ли президент Парламента? Нет, ведь за его спиной стоял Парламентский суд, членом которого он являлся и солидарность которого могла его поддержать. Анри де Мари заставил суд собраться за закрытыми дверями и зачитать письмо герцога. Последовало продолжительное совещание. Для переговоров с герцогом были посланы советники Парламента… В конце концов Иоанн Беррийский сдался. Иногда чувство собственного достоинства может одержать верх над грубой силой?

Король

Король, слуга государства, в первые годы гражданской войны был ничтожен по сравнению с могущественными партиями арманьяков и бургиньонов. Он был слаб и безумен. "Его разыгрывали как дурака". Это правда. Но он был королем. Принцы и их сторонники прекрасно это знали. Когда у них была в руках власть, они всегда утверждали, что действуют от его имени. И этот аргумент срабатывал. Они даже пытались применить его против всегда готовых к мятежу фламандцев. В 1411 году фламандцы отказались следовать за армией герцога Бургундского, когда тот их об этом попросил "так ласково, сняв с головы шаперон… смиренно сложив руки… называя их братьями, товарищами и друзьями самыми дорогими из всех, что у него есть на свете" и обещая полностью освободить их от налогов. Но в то же время парижский прево и эшевены надеялись склонить их к более веским аргументам. Они сообщили в Гент, что в этой войне они защищают не Иоанна Бесстрашного, графа Фландрии, а короля, своего государя, против мятежников, которые "хвастаются тем, что создадут нового короля во Франции".

Именно для защиты короля, а не Орлеанского или Бургундского домов крестьяне Иль-де-Франс взяли в руки вилы и косы. Именно к королю они пришли жаловаться на солдат, которые причиняют им столько вреда. Шествия, организованные парижским духовенством, не собирали бы такие толпы на улицах Парижа каждый день летом 1412 года, если бы они не молились и не пели псалмы за победу короля. За его победу и за его здоровье. И если толпы с каждой пятницей увеличивались, то не потому ли, что за столько лет болезни Карла они перестали отделять страдания короля от Страстей Христовых? Королевская харизма все еще действовала.

Король был безумен. Это правда. Но хотя приступы были частыми и длительными, тем не менее, у Карла были значительные периоды просветления. Тогда он возвращался к оборванной болезнью линии своей политики: пусть между принцами произойдет прощение и примирение, пусть каждая группировка сложит оружие и распустит свои войска по домам. Пусть настанет мир и единство! В то время это были лишь красивые слова и добрые намерения, которые всегда используются при плохой политике. Но в сознании людей начинала укореняться мысль, что только король может принести стране мир и единство.

Король слаб, это все знали. Но не до такой степени, чтобы приглашать англичан. В 1411 году герцог Бургундский был недоволен тем, что ему пришлось призвать графа Арундела, с его наемными латниками и лучниками. Он хорошо принял кузена короля Англии, потому что граф, даже английский, — это граф, но скрыл от своего короля присутствие этих союзников в его армии. Со времени убийства Ричарда II и воцарения Генриха Ланкастера Карл VI люто ненавидел англичан. Об этом знали и в Париже, и по всей стране. Таким образом, зарождающееся национальное чувство было неразрывно связано с преданностью монархии.

Великие органы государственной власти

Представители партий проникали в королевскую администрацию. Это несомненно. Однако, будь то арманьяк или бургиньон, государственные чиновники служили государству. Не все остатки мармузетов перешли в партию арманьяков. В период раскола некоторые вспоминали государственных деятелей 1389 года, которые опирались прежде всего на скреплявшее их единство. В 1412 году в высшей королевской администрации этот дух еще сохранялся, группы объединялись вокруг лидера, который не был ни принцем, ни фракционером, как, например, старый канцлер Арно де Корби. В Парламенте заседали арманьяки и бургиньоны, а также советники, продвинутые туда герцогом Беррийским. Но члены Парламента составляли сплоченную группу, объединенную воспитанием, культурой, совместной деятельностью, союзническими и родственными узами. Солидарность в трудные годы порождала боевой дух, который был сильнее разногласий. Осознавая свою независимость и единство, когда он оказывался под угрозой, королевский Верховный суд шел к тому, чтобы стать великим органом государственной власти.

1412 год — это время раздоров, гражданской войны, бунтов и насилия. Но какими бы слабыми в тот момент они ни были, король и великие органы государственной власти были силой будущего.

Кто такие кабошьены? "Народная фракция партии бургиньонов… названная так по имени ее лидера Симона Кабоша, парижского мясника. Этой фракции мы обязаны Кабошьенским ордонансом 1413 года, содержащим мудрые административные и судебные реформы". Если верить французскому энциклопедическому словарю Le Petit Larousse illustré, именно такой след оставили в историческом сознании французского народа парижские повстанцы 1413 года.

Затем были революционные весенние дни, "диктатура скотобоен", навязанная королю и герцогу Бургундскому, насилие на улицах, казни на площади Ле-Аль, грабежи и убийства, бегство знати. Так кабошьены заняли свое место после майотенов и мудрых мармузетов, просвещенного мецената Людовика Орлеанского и "печально известной" Изабеллы Баварской, в коллекции мифов, которыми наполнена народная память о правлении Карла VI, пересказанная французам Жюлем Мишле.

Но реальная история разрушает мифы. Симон Ле Кутелье, известный как Кабош, не был мясником. Он был работником скотобойни, снимал шкуры с туш животных, был сыном торговки требухой на площади Нотр-Дам, и, возможно, его прозвище произошло от того, что его работа заключалась в отрезании голов быкам и овцам. Карл Орлеанский, номинальный лидер партии арманьяков, в то время еще не был "утонченным поэтом". Он не воспевал "прекрасную Францию, которую любит мое сердце", а наводнил королевство наемниками-грабителями и вызвал на помощь грозных англичан. Что касается Иоанна Бесстрашного, то он сам в дни бунта серьезно опасался за свою жизнь…

И не без оснований. После заседания Генеральных Штатов с 30 января по 13 февраля, увольнения почти всех королевских финансовых чиновников и ареста некоторых офицеров короны, уличные бунты переросли в восстание. 28 апреля в Париже начались беспорядки, направленные против Дофина, были арестованы несколько его советников, в том числе герцог Барский, ближний кузен короля. После этого 9, 10 и 11 мая кабошьены захватили главные парижские укрепления. Новый бунт 22 мая был направлен против свиты королевы, фрейлины которой были брошены в тюрьму вместе с ее родным братом Людвигом Баварским. Через два дня толпа вновь взбунтовалась и потребовала обнародовать ордонанс о реформе, который готовился еще Генеральными Штатами и был принят Карлом VI на заседании Парламента 26–27 мая. В городе воцарилось насилие, король, королева и Дофин оказались в заложниках у кабошьенов, а герцоги Беррийский и Бургундский утратили контроль над ситуаций. В то время как умеренная буржуазия пыталась восстановить хоть какое-то подобие порядка, двор обратился за помощью к арманьякским принцам. Соглашение было достигнуто 28 июля. Несмотря на кабошьенов, справедливо опасавшихся мести арманьяков, 4 августа Понтуазский мир был парижанами принят. В последующие дни руководители восстания бежали — одни во Фландрию, другие в Бургундию. 23 августа герцог Бургундский также бежал в "свою Фландрию", а 5 сентября новым решением Парламента Кабошьенский ордонанс был отменен. Иоанн Бесстрашный лишился власти, реформа провалилась.

Парижане, пережившие эти смутные месяцы и оставившие о них свои свидетельства, воспринимали их по-разному, в зависимости от своих политических взглядов. Анонимный автор Дневника парижского буржуа, убежденный бургиньон, одобрял насилие учиненное кабошьенами, и считал арманьякских принцев и их сторонников врагами, "ненавистниками простого народа", которые думали только о том, чтобы "разрушить добрый город Париж". Жувенель дез Юрсен, пересказывая воспоминания своего отца, умеренного арманьяка и участника этой драмы, говорил о "злых людях, изготовителях требухи, мясниках, скорняках, кожевниках, портных и других бедняках низкого положения, которые занимались бесчеловечной, отвратительной и бесчестной работой". Именно он назвал их кабошьенами, как это было принято в Париже в то время. Название прижилось. А другие их прозвища — живодеры, белые шапероны — получили благородя арманьякам настолько дурную известность, что при Карле VII живодерами стали называть банды наемников, которые в перерывах между войнами наводили ужас на жителей сел и деревень. Монах из Сен-Дени, менее вовлеченный в борьбу партий, дает очень полный отчет о произошедших событиях, основанный на текстах речей, писем и королевских актов, которые ему удалось изучить, а вот Николя де Бай, секретарь Парламента, смотрел на все строго с точки зрения государственного служащего.

Париж в начале XV века

Как и Жан Жувенель, секретарь Парламента, отец которого был кожевником, был в ужасе от внезапного вторжения мясников в политическую жизнь столицы. Однако были мясники и мясники, и не следует путать Симона Кабоша с мясником Дени де Шомоном, Гарнье де Сен-Йоном и Гийомом Оскюлем, хозяевами парижского Большого мясного рынка (Grande Boucherie). Торговля мясом сделала этих людей богатыми купцами.

В Париже существовало несколько мясных рынков — Большой рынок на площади Ле-Аль, рынок дю Тампль, рынок де Сент-Элуа и рынки на левом берегу Сены — Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Марсель и Сен-Женевьев. При строго ограниченном числе мясников и лавок торговцы мясом была высокоорганизованной корпорацией. Эта корпорация была очень закрытым сообществом и никто не мог стать мясником, если не был сыном, племянником или зятем мясника. Но в то же время это было очень сплоченное сообщество, с активной правовой системой и сильным чувством солидарности в защите своих интересов. Помимо монополии на продажу мяса, существовала также монополия на торговлю скотом из более или менее отдаленных регионов. Мясники скупали целые стада скота, который они откармливали на своих пастбищах в Бри и долине Сены. Они также — и только они — торговали шкурами, жиром и салом и занимались другими видами деятельности: покупкой и продажей зерна и дров, но прежде всего финансовыми спекуляциями. Оперируя крупными суммами денег, они выдавали займы, принимали вклады, а иногда и занимались переводом средств.

На протяжении всего XIV века их экономическая роль продолжала расти. Росли и их состояния. Уже в 1360 году при сборе выкупа за короля Иоанна их вклад занимал четвертое место в списке парижских кредиторов. Последующие годы, особенно после 1380-го, были для них очень благоприятными. В конце Средневековья в Париже потребляли много мяса, гораздо больше, чем в последующие века. Историки XIX века были даже этим шокированы. Честные ученые, они вынуждены были признать, что потребление мяса на душу населения в те мрачные времена было выше, чем в их век прогресса. Париж в целом питался хорошо, даже если какое-то количество несчастных регулярно умирало от голода. К 1413 году гражданская война уже неоднократно затрудняла поставки продовольствия в город и приводила к росту цен. Но худшие годы были еще впереди. А дефицит был благом для мясников, которые беззастенчиво спекулировали на нерегулярности доставки стад скота. На этом они сделали целое состояние, которое еще пахло плотью и кровью.

Однако мясники не занимали почетных мест в городе. Их имена не встречаются среди членов великих парижских братств — братства парижских клириков и буржуа Нотр-Дам и братства паломников Сен-Жак. Они даже не были церковными старостами своего прихода Сен-Жак-ла-Бушери, хотя это объясняется частым отлучением их от Церкви за ростовщичество. Среди эшевенов Парижа не было ни одного выходца с Большого мясного рынка. Надо сказать, что эшевенаж был отменен в 1383 году, как раз в то время, когда мясники стали пробиваться в парижские богачи. Среди буржуа, которые перешли от ведения собственного бизнеса к управлению королевскими финансами, не было ни Сен-Йона, ни Тибера, ни Оскюля. Тем не менее, они тоже снабжали королевский двор и становились кредиторами короля, что было лучшим путем к управлению королевскими финансами. Но этот путь, видимо, не проходил через кухни. Но почему? Парижский эшевенаж, а следовательно и королевские финансы, находился в руках других буржуа, представителей Ганзы речных торговцев, тех, кто торговал сукном, дорогими тканями и редкими товарами, тех, кто обрабатывал золото и серебро для изготовления великолепных ювелирных изделий, которые покупали принцы, или для чеканки монет. Таким образом, в Париже столкнулись два вида коммерческой деятельности, два взаимоисключающих сообщества и, в период политических разногласий, две партии.

Мясники в рядах партии бургиньонов присоединились к виноторговцам, которые, благодаря Филиппу Смелому, хоть и имели доступ к королевским финансам, но к монетным дворам и близко не подпускались. Но за дело взялся лично Иоанн Бесстрашный. С 1405 года появляются первые свидетельства его связей с Большим мясным рынком. Один из будущих лидеров кабошьенов, заключенный в 1408 году в тюрьму, был с помощью герцога освобожден. В 1411 году несколько парижских мясников (все они "прославились" двумя годами позже) получили в подарок от Иоанна бочки бургундского вина. Дени де Шомон даже ездил в Брюгге, чтобы лично встретиться с Иоанном Бесстрашным, который поручил ему доставить в Париж золото, чтобы раздать его своим добрым друзьям.

Для герцога это были удачно вложенные деньги, ведь мясники держали весь город. В первые годы XV века Париж был процветающим, многолюдным и беспокойным городом. За крепостными стенами Карла V, которые справедливо было бы назвать стенами Этьена Марселя, проживало многочисленное население. Свободного пространства в городе было немного, и люди теснились в домах, высота которых часто достигала четырех-пяти этажей. Будучи столицей королевства, Париж являлся и экономическим центром, господствующим над окрестностями в радиусе пятидесяти километров. Сюда стекались деньги от налогов, хотя в размахе банковского дела Париж существенно уступал Брюгге. Не имея крупного производства (Париж не был ни сукнодельным городом, ни центром производства оружия), он, тем не менее, был активен в административном, торговом и ремесленном плане, не говоря уже об интеллектуальной и религиозной жизни.

Но значение каждого из этих видов деятельности менялось. Менялась и шкала ценностей в обществе. Нарастала напряженность между политически активными группами населения. Государственные чиновники были не очень многочисленны, но они составляли ядро динамичной среды, которая за последние два-три поколения преодолела традиционную иерархию общества, взломала границу, отделяющую недворян от дворян, организовалась в группы, скрепленные солидарностью, узами союза и родства, и стала быстро богатеть. Несколько государственных деятелей стремительно наращивали состояние, поднимаясь по социальной лестнице, в то время как старые дворянские роды становились все беднее.

При дворе, в особняках принцев, господствовала роскошь, шокирующая в тяжелые времена, тем более что она была выгодна не всем. Она делала состояние только некоторым: ювелирам, галантерейщикам (торговцам различными предметами роскоши), менялам, книготорговцам и суконщикам, которые снабжали принцев, ссужали им деньги в долг, спекулировали на королевских долгах и колебаниях цен на золото и серебро. Но и в этих профессиях многие были отлучены от лучших рынков, лучших прибылей, ревностно контролируемых несколькими влиятельными семьями.

На перепродаже зарабатывалось больше, чем на производстве. Ремесленники и ремесленницы страдали от проблем своего времени. Техника оставалась примитивной и мало способствовала облегчению труда и затрат времени, необходимых для изготовления предметов потребления. Сбыт был плохо организован, и ремесленник получал лишь небольшую прибыль, зависящую от колебаний экономики.

На эти проблемы ремесленники отреагировали ужесточением доступа в свои корпорации. Обретение профессии становилось все более трудным делом, вступительные взносы росли, а требования к мастерству становились все более жесткими. На практике стать мастерами могли только сыновья, племянники или зятья мастеров. Число подмастерьев также было сильно ограничено. Среди рабочих подмастерья, которые могли заключить продолжительный контракт, оформленный в установленном порядке на Гревской площади, уже не составляли большинства. Подсобные рабочие, нанимаемые поденно, хронические безработные, жертвы растущей арендной платы, теперь составляли до 60% рабочей силы. Древняя солидарность мастеров, подмастерьев и учеников в ремесле уходила в прошлое. Теперь мастера объединялись, чтобы контролировать производство и рынок труда, обеспечивать монополии и делить рынки. Какие еще средства борьбы за выживание были у рабочих и подмастерьев, кроме насилия? А если насилие вспыхивало, то оно быстро находило подпитку в массе выпавших из экономического сообщества людей, крестьян, вынужденных перебраться в город, разорившихся ремесленников, бездомных, безработных, бессемейных, которые по мере распространения и затягивания войны составляли все большую часть населения.

Беспокойное, разделенное на корпорации и напряженное, парижское население не было неорганизованной массой. Королю хватило мудрости вернуть парижанам контроль над городом, утраченный после восстания майотенов. При отсутствии эшевенов в городе действовал прево речных торговцев, который не избирался членами ганзы, как раньше, а с 1389 года назначался королем. Это была одна из мер, предпринятых мармузетами. В 1405 году король вернул городу, представленному этим чиновником, его доходы. Одновременно он вернул парижанам право, для защиты города, создавать вооруженное ополчение, не говоря уже о цепях, которыми перекрывались улицы в случае беспорядков. Как и раньше, Париж был разделен на шестнадцать кварталов, каждый из которых находился под управлением квартального, который отвечал за стражу и полицию, присутствовал на заседаниях мэрии и должен был знать как можно больше о жителях своего округа через пятидесятников, отвечавших за подразделения квартала, и десятников, отвечавших за группу домов.

В 1412 году Париж вновь обрел эшевенаж, в январе избрали купеческого прево, а в феврале — эшевенов. Город прекрасно понимал, что всем этим он обязан Иоанну Бесстрашному. Именно герцог заставил королевский Совет вернуть городу его свободы, именно он осознал политический вес городских организаций во Фландрии. Иоанн не скрывал перед жителями Парижа и другими горожанами Лангедойля, что является защитником старинных муниципальных привилегий от опасных нововведений, которые сопутствовали укреплению государства.

Мастера Большого мясного рынка первыми воспользовались возобновлением муниципальных свобод. Их деятельность, их богатство, различные предприятия, которыми они владели, деньги, которые они ссужали в долг, уже давали им значительное влияние на все продовольственные рынки. Меры 1405 года позволили им распространить свое главенство не только на район Ле-Аль, но и на весь Париж. Мясники стали членами парижского ополчения и поставляли ему оружие. Они знали толк в тесаках. В октябре 1411 года ополчение, вышедшее навстречу Иоанну Бесстрашному, было "очень хорошо вооружено мясниками", которым было на руку триумфальное возвращение принца. Во время гражданской войны, зимой 1411–1412 годов, Париж благодаря своему ополчению выставил контингент в 500 человек. Когда во время схватки в Пюизе, на дороге в Орлеан, арманьяки одержали верх, и Гийо Ле Гуа, старший сын Тома Ле Гуа, владельца мясной лавки Сент-Женевьев, был там убит, все парижские ремесленники, весь район и толпа сторонников мясника пришли за его семьей на похороны. Там же присутствовал и герцог Бургундский. Он шел во главе процессии, показывая всем, что толпа, шедшая за ним, — это его друзья и сторонники. Благодаря благосклонности герцога Бургундского мастера-мясники смогли занять свое место в воссозданном Совете эшевенов.

Таким образом, в лице мясников "простой народ" Парижа получил основу новой организации, имеющей важное значение в политической жизни, наряду с Университетом, Парламентом, капитулом Нотр-Дам и Счетной палатой.

Именно в этой организации парижское общество, находящееся в состоянии перемен, напряженное противоположными устремлениями и разделенное различными интересами, стремилось вновь обрести определенное единство. Старые социальные рамки рушились. Древнее представление общества в виде трех сословий — молящихся, воюющих, работающих — как никогда мало соответствовало действительности. В Париже многие клирики были людьми закона, а не Церкви, многие дворяне орудовали перьями, а не мечами, а ремесленные корпорации больше не защищали рабочих. Чтобы вновь обрести чувство общности, парижане объединялись в братства, которые были как никогда активны. Партия бургиньонов с ее харизматичным вождем, знаками отличия и песнями создавала ту теплую и дружескую атмосферу, к которой они стремились.

Восстание кабошьенов разразилось в обществе, переживавшем социальные потрясения. Поэтому не удивительно, что трудно провести четкие границы между противоборствующими группами. Там не было богатых и бедных, рантье и наемных рабочих, друзей и врагов короля. Движение кабошьенов сложно, оно не исключает противоречий и иррациональности. Так один из предводителей восставших между двумя диатрибами, произнесенными перед принцами, долго искал выход из положения вместе с лидером умеренных. Герцог Бургундский с удовольствием ужинал с пленниками, вырванными толпой из Отеля Дофина, а между двумя бунтами король в сопровождении Дофина, Иоанна Беррийского и Иоанна Бесстрашного нанес первый удар киркой на строительной площадке моста Нотр-Дам.

Восстание кабошьенов

Все началось с заседания Генеральных Штатов. И если король созвал их, то только потому, что ему требовалась большая сумма денег, нужно было обложить подданных очередным крупным налогом, и на этот раз не могло быть и речи о том, чтобы сделать это без их согласия. Почему же так произошло? Из обращений к королю становится ясно: "Англичане находятся в вашем королевстве", с наемниками из всех стран "и вместе разоряют Вашу страну и Ваших подданных, много жалоб и воплей которых поступали и поступают изо дня в день из разных частей Вашего королевства".

Арманьяки призвали англичан. И они явились. Герцог Кларенс высадился в Нормандии с 8.000 солдат, графы Уорик и Кент — в Кале с 2.000. Уорик не продвинулся дальше Булони, но Кларенс провел грозное шевоше через Нормандию, Мэн и долину Луары… Англичане ушли в Гиень, где продолжали нападать и грабить. Однако Карл VI и Генрих IV возобновили перемирие между Францией и Англией, и принцы, примиренные Осерским миром, больше не нуждались в английской военной поддержке. Но герцог Орлеанский еще не расплатился с англичанами. Он все еще был должен им 150.000 экю и поэтому позволил им вывезти в Лондон семь заложников, в том числе своего родного брата Иоанна, графа Ангулемского.

Англичане прекрасно понимали, что герцог не сможет расплатиться, и ждали в Гиени весны, которая позволила бы им снова выступить в поход, имея на руках хороший casus belli. Генрих Ланкастер, король Англии, был стар и болен. Но его окружение выступало за агрессивную политику, которая должна была обеспечить положение этих людей в стране. Франция была ослаблена раздорами. Королевская казна была опустошена гражданской войной. Возможность для вторжения была слишком соблазнительна.

В королевском Совете, где по заключенному Осерскому миру герцог Беррийский занял свое привычное место, а герцог Орлеанский и герцог Бурбонский отсутствовали, поскольку будучи настроенными враждебно, удалились в свои владения, хорошо понимали угрозу исходящую от англичан. Что же нужно было предпринять? Выдать Карлу Орлеанскому 150.000 экю, которые требовали англичане? Карл VI никогда не согласился бы заплатить англичанам, а парижские буржуа не дали бы на это денег. Более того, они четко обозначили свою позицию: пусть платят те, кто за это отвечает. Лучшим решением, которое предложил Жак де Эйи, маршал Гиени и друг Иоанна Бесстрашного, было направить в Гиень мощную армию до начала весеннего наступления англичан. В противном случае они продолжат брать замки, города и крепости и, как было сказано в Кабошьенском ордонансе, "отвоевывать страну у короля".

В любом случае нужны были деньги, много денег, а значит, новые налоги. Поэтому король созвал Генеральные Штаты.

30 января в Большом зале Отеля Сен-Поль состоялось открытие сессии. Председательствовал король. Вместе с ним присутствовали Дофин Людовик, герцог Гиеньский и герцог Бургундский. Герцог Беррийский, тяжело больной, находился в Нельском Отеле, где за ним ухаживала его дочь, герцогиня Бурбонская. Он не появлялся в Совете в течение четырех месяцев. Герцоги Орлеанский, Бурбонский и граф Алансонский лично не присутствовали. Вступительную речь произнес канцлер Дофина Жан де Нель, верный сторонник герцога Бургундского. Он напомнил об Осерском мире, упомянул об английской угрозе и закончил речь просьбой о эдах, по словам Жувенеля дез Юрсена, "весьма большого размера".

После него выступали делегаты от трех сословий Лангедойля. Но, что явилось признаком социальных перемен, они не заседали по сословиям, а разделились по церковным провинциям — Реймс, Руан, Лион, Санс, Бурж, — а делегаты от Университета и Парижа заседали отдельно. Это была не единичная попытка разрушить традиционные сословные рамки и опираться на региональные. Вскоре после этого на церковном Соборе в Констанце впервые было проведено голосование по "нациям". Делегатов Генеральных Штатов было немного, но зато в них были представлены все знатные люди того времени, в том числе и те, кого трудно было вписать в древнее деление по сословиям, люди мантии (чиновники), профессора, которые фигурировали под расплывчатым названием "прочие знатные". Это было то, что Б. Гене называет демократией привилегированных.

Провинция за провинцией давали свой ответ, потому что король обратился к ним за "советом, утешением и помощью". Новому налогообложению сказали "нет", но реформам — "да". Каждый из выступавших по очереди делал свои замечания, указывал на злоупотребления и обличал виновных. Когда дело дошло до Парижа, народу собралось так много, что, несмотря на холод, собрание пришлось перенести в сад Отеля Сен-Поль. От имени Университета и Парижа выступил Бенуа Жантьен, монах из Сен-Дени, магистр теологии. Темой его выступления стал стих из Евангелия: "Он повелел ветру и морю утихнуть. И наступила великая тишина". Два ветра, дующие по всему королевству, — это смута и честолюбие. Причина всех бед — "великое и страшное несчастье, недавно постигшее королевство и сопровождавшееся гражданской войной". Уточним: страшное несчастье, это убийство герцога Орлеанского. А потом народ обнищал от налогов, а деньги короля разворовывались его слугами, которые богатели за его счет. Если бы король отменил на три года пенсии, которые он выплачивал принцам, своим родственникам, то у него хватило бы денег на войну. Но все прекрасно знали, что никто не получал из казны больше герцога Бургундского.

Говорили, что профессора Парижского Университета подготовили длинный список виновных, который должен был огласить их делегат. Но ничего подобного не произошло и поэтому профессора, не заметившие намека на ночь убийства герцога Орлеанского, объявили призывы Бенуа Жантьена слишком расплывчатыми, а речь — эмфатической и по сути пустой. Университет чувствовал себя преданным этим мастером богословия, вышедшим из его стен. Разделение делегатов от Парижа стало очевидным. Бенуа Жантьен был братом купеческого прево Пьера Жантьена, занимавшего также должность генерального мэтра монетного двора. Он был рупором парижского финансового мира, парижской буржуазии, ростовщиков и ювелиров, близких к арманьякам… Для партии бургиньонов выступление Бенуа Жантьена было предательством.

Оно не было забыто. Пять лет спустя, при сведении счетов в 1418 году, Бенуа Жантьен, как и его брат, был убит, поплатившись жизнью за смелость, с которой он осудил основную проблему — раздоры принцев и беззастенчивое использование ими королевских финансов.

В результате дебаты были прекращены. Ответ короля на все эти напутствия прозвучал в напряженной атмосфере: новых налогов не будет, а реформы будут обдуманы.

Для сторонников реформ, для всех, кто хотел реализовать политическую программу партии бургиньонов, Генеральные Штаты закончились неудачей. Но правительство контролировал герцог Бургундский, а Университет и город Париж собирались использовать другие средства для достижения своей цели.

13 февраля состоялось большое народное собрание, на котором председательствовал король в присутствии своего старшего сына, герцога Гиеньского, бургундских принцев, Иоанна Бесстрашного, его брата графа Неверского, старшего сына графа Шароле, герцога Лотарингского, а также Людвига, герцога Баварского, брата королевы, и Филиппа, графа Вертю, брата Карла Орлеанского. Собралось большое количество народа. Представители Университета и города Парижа прибыли, чтобы представить королю свою "просьбу", а также тот список, который Бенуа Жантьен так и не зачитал. Докладчиком был доктор богословия, кармелит, мэтр Эсташ де Павилли. Он был столь же искусен в словах, как и его предшественник, но намного более точен в своих обвинениях. Они были подкреплены солидными документом: свитком "величиной с мужскую руку".

Первые же слова задали тон остальной речи. Что дал нам Осерский мир? Ведь некоторые так и не поклялись его соблюдать. Вот, например, граф Арманьяк являясь "подданным короля", все равно продолжает войну, на благо англичан. Почему у короля нет денег на содержание армии? "Виноваты чиновники, отвечающие за государственные финансы". Вот так. За этим последовало обвинение всех королевских чиновников, начиная с финансистов — двадцать пять из которых поименованных лично, все были клиентурой герцога Беррийского и близки к партии арманьяков. Затем были упомянуты Парламент, Счетная палата и Палата прошений королевского двора, которые уже не были такими, как раньше. Канцлеру платили непомерные суммы. Парижский прево, купеческий прево и генеральный мэтр монетного двора "портили" монеты. Как же найти так необходимые деньги? Придется уволить всех финансовых чиновников, отменить все чрезвычайные пенсии, получаемые государственными служащими в дополнение к жалованью, набрать честных людей для сбора налогов, "не отрезая пяти ног у овцы, у которой их всего четыре". Наконец, самое главное: обложить налогом в 100 франков с головы пятнадцать сотен "богатых, обеспеченных и влиятельных" людей, чье состояние в последнее время доказывает, что они обворовали короля, и создать для этого комиссию по реформам. Принцы и сеньоры, а также все дворяне королевства должны посвятить все свои силы реформам, следуя примеру Иоанна, герцога Бургундского, который уже "начал это святое дело… не щадя ни души, ни тела".

Слова были услышаны, и "реформа" началась. Устранили всех высших финансовых чиновников, отстранили от должности парижского прево Пьера дез Эссара, купеческого прево Пьера Жантьена, генерального мэтра монетного двора Мишеля де Лайе, заменив уволенных бургиньонами. Создали следственную комиссию из двенадцати человек, в которую вошли магистр Парижского Университета Пьер Кошон, уже ставший эшевеном, два советника Парламента, оба бургиньоны, восемь сеньоров и прелатов — все друзья Иоанна Бесстрашного. Герцог Бургундский был назначен ответственным за всю оборону королевства. Теперь он мог отблагодарить своих добрых друзей в Париже и Университете. И он это сделал: бочки бургундского вина, которые он им преподнес, катились по улицам Парижа с марта по май.

Неужели бургиньоны победили во всех отношениях, устранив своих противников из королевской администрации и навязали свою политическую программу? В марте 1413 года можно было так и подумать. Но как только они добились первых успехов, то натолкнулись на мощное сопротивление. 17 февраля Университет и Париж направили делегацию в Парламент с просьбой присоединиться к их движению. Ответ был однозначным: нет. Суд служит только государству. "Суверенный, представляющий только короля и обязанный, если потребуется, вершить правосудие, он не может ни присоединиться к какому-либо движению, ни быть его частью".

В самом королевском Совете не все было благополучно. В первых числах марта Карл VI снова заболел. И во время его "отлучки" в Совете председательствовал уже не его кузен Иоанн Бесстрашный, и даже не королева Изабелла, а Дофин Людовик, герцог Гиеньский.

Людовику было шестнадцать лет. Он уже вышел из того возраста, когда можно быть простым доверенным лицом своего тестя, герцога Бургундского. В предыдущем году, перед осадой Буржа, он проявил все свое влияние для достижение мира. И сейчас он не хотел быть простым исполнителем политики, которую не одобрял. Его советниками были ближайшие родственники: дядя Людвиг Баварский, герцог Барский, кузен его отца, и его собственный кузен и друг, молодой Филипп Орлеанский, граф Вертю. Людовик искал поддержки за пределами Парижа. Но мог ли он найти ее где-то еще, помимо арманьякских принцев? Начиная с февраля они укрепляли свои союзы и искали новые в Империи. Людовик, со своей стороны, тоже не бездействовал: в марте он уволил канцлера Жана де Нель, навязанного ему герцогом Бургундским, и заменил его юристом из клиентуры герцога Беррийского Жаном де Вайли, который к тому же был двоюродным братом Пьера дез Эссара. Наконец, Дофин предпринял попытку силового переворота. 27 апреля он обратился к Пьеру дез Эссару, который обосновался в Бастилии. Сразу же поползли слухи, что бывший прево вернулся только для того, чтобы похитить короля.

Если король и Дофин покинули бы Париж, это было бы провалом движение реформаторов, и несомненно, разгромом бургиньонов. Перед лицом такого сопротивления реформам оставался один и очень опасный выход: насилие. 27 апреля на Гревской площади собралась толпа. Люди в шаперонах цветов герцога Бургундского и крестом Святого Андрея на одежде пришли туда не случайно, их привели туда квартальные, пятидесятники и десятники. С речью выступил мэтр Жан де Труа. Но тон задавали мясники: Тома Ле Гуа владелец мясной лавки Сент-Женевьев, Дени де Шомон и Симон Кабош, чье прозвище дало название всему движению. По их приказу толпа направилась к Отель-де-Виль и потребовала оружия. Новый купеческий прево Андре д'Эпернон, меняла, поддерживавший партию бургиньона, хотел его выдать, но клерк ратуши отказался это сделать.

На следующий день, на рассвете, толпа собралась вновь. Однако на этот раз инициативу на себя взяли бургиньоны: во главе толпы оказался рыцарь Элион де Жаквиль, камергер Иоанна Бесстрашного, а также два пикардийских сеньора — Жан де Эйи и Роберт де Майи. Участники бунта окружили Бастилию и потребовали выдать Пьера дез Эссара. Но тут вмешался герцог Бургундский, пообещав уговорить бывшего прево сдаться. Но толпа не расходилась и пройдя по улице Сент-Антуан и оказалась перед Отелем Гиень, расположенным рядом с Отелем Сен-Поль. У дверей Отеля был установлен штандарт города. Подгоняемый присоединившимся к нему Иоанном Бесстрашным, Дофин появился у окна и обратился к вождям бунтовщиков. Чего хочет эта толпа? Жан де Труа ответил: парижане требуют выдать пятьдесят "изменников" скрывающихся в Отеле Дофина. Он достал список этих "изменников" и зачитал его вслух. Поскольку Дофин отказался выдать своих людей, дверь Отеля взломали, толпа ворвалась внутрь и захватила пятнадцать человек, в том числе Жана де Вайи, нового канцлера Дофина, Жака де Ла Ривьера, его камергера, которого обвинили в том, что он сын мармузета Бюро де Ла Ривьера, Рено д'Анжена, Жиля и Мишеля де Витри, сыновей мэтра монетного двора, сводных братьев Жана Жувенеля, и, что еще хуже, герцога Барского, ближнего кузена самого короля несмотря на то, что герцогиня Гиеньская, дочь Иоанна Бесстрашного, пыталась его защитить, обняв за плечи. По ходу дела было убито несколько невинных людей, попавших под горячую руку, в том числе некий немец Вателет, имевший несчастье служить герцогу Беррийскому.

Пролилась кровь. Были совершены серьезные преступления, налет на Отель Дофин, штандарт с флер-де-лис заменен на флаг Парижа сине-красный цветов, захвачен принц королевской крови. Но ничто не было непоправимо, кроме несчастного Вателета. Герцог Бургундский по-прежнему контролировал ситуацию. Во всяком случае, достаточно, чтобы получить упреки от Дофина: "Дорогой тесть, все это было сделано по вашему совету, и вы не можете оправдаться, потому что с бунтовщиками находятся ваши придворные, и вы можете быть уверены, что я этого не забуду. Власть не всегда будет в ваших руках".

Пленники были доставлены в резиденцию герцога, в Отель Артуа, где он в тот же вечер с ними поужинал. На следующий день под радостные возгласы бунтовщиков Иоанн добился выдачи Пьера де Эссара, который когда-то был его сторонником. Как вспоминает Жувенель дез Юрсен, бывший прево колебался: "Монсеньор, я отдаюсь под вашу защиту, но если вам кажется, что вы не можете уберечь меня от ярости этих людей, то отпустите меня". На что герцог ответил: "Друг мой, не беспокойся, ибо я клянусь тебе и заверяю тебя своей честью, что у тебя не будет другой охраны, кроме меня самого", и, взяв его за руку, повел прочь. На смерть. Но не сразу.

Через десять дней столицу захлестнули новые беспорядки, быстро вышедшие из под контроля герцога Бургундского.

9 мая герцог Беррийский вернулся в королевский Совет. Не это ли послужило причиной нового взрыва? "Простые люди" старого принца ненавидели. Парижские буржуа видел в нем предводителя своих врагов, "виновника всех измен, жестокого к простому народу настолько, насколько не был жесток ни один сарацинский тиран". Его присутствие в Совете явно свидетельствовало о том, что ситуация меняется с трудом. Несмотря на Генеральные Штаты, бунты, увольнения и аресты, у власти оставались все те же люди.

Париж снова восстал, но на этот раз бунтовщики надели белые шапероны как жители Гента и других фламандских городов, которые тридцать лет назад подняли восстание против своего графа и молодого короля и были разгромлены.

Бунт был направлен и против Дофина, укрывшегося вместе с королем в Отеле Сен-Поль. 10 мая бунтовщики заняли королевскую резиденцию, и кармелит Эсташ де Павилли, посланный к молодому принцу во главе делегации, выступил перед ним с пространным наставлением, обвиняя его в нечестии и распутстве и упрекая в отсутствии должной заботы об общественном благе. Он также предъявил список из шестидесяти "изменников", двадцать из которых были немедленно арестованы, а имена остальных "под звуки труб объявлены на перекрестках улиц Парижа". 11 мая был еще одним днем беспорядков. Судить уволенных чиновников было поручено судебной комиссии, состоящей исключительно из бургиньонских обвинителей. Тем временем по городу прокатилась волна насилия. Богатых буржуа арестовывали, требовали выкуп, убивали. Вырвавшись из жестких рамок повседневной жизни, "простой народ" целыми днями слонялся по улицам. Жувенель дез Юрсен писал: "Они вихрем пронеслись по Парижу, бросив свои ремесла. И вот, поскольку они ничего не зарабатывали, им приходилось грабить и воровать, и они делали это чисто по собственному частному почину".

Именно по своей инициативе кабошьены захватили главные городские укрепления. Под давлением бунтовщиков королевский Совет назначил Элиона де Жаквиля капитаном Парижа, на должность которую ранее занимал сам герцог Беррийский. Дени де Шомон был назначен начальником стражи моста Сен-Клу, а Симон Кабош — моста Шарантон. Иоанн Бесстрашный, который был капитаном Бастилии, доверил эту крепость Анри де Труа, сыну предводителя кабошьенов Жана де Труа.

Теперь Париж полностью находился в руках кабошьенов: улицы, укрепления, ворота и Сена. Герцог Бургундский мало что мог сделать. Вместе с ним король, принцы и Совет оказались пленниками восставшего города. Те, кто успел, бежали. Граф Вертю, переодевшись, отправился в Орлеан, чтобы присоединиться к своему брату. Сам граф Шароле и его супруга Мишель Французская покинули Париж со своими людьми "в белых шаперонах на головах". Они дали понять, что их зовут "те, кто из Гента". Но некоторые, по словам Жувенеля дез Юрсена, подозревали, что это произошло "потому, что все было не слишком чудесно и отцу и сыну не рекомендовалось находиться вместе в одном месте".

Король сбежать не мог. Примерно в середине мая приступ, терзавший его с марта, завершился. 18 мая Карл отправился в Нотр-Дам, чтобы воздать благодарность за свое выздоровление. Королевская процессия, возглавляемая Дофином и герцогом Бургундским, проследовала по правому берегу Сены от Отеля Сен-Поль до Малого моста. Но не успел король добраться до Отель-де-Виль, как к нему подошли поприветствовать купеческий прево и эшевены, а магистр Жан де Труа подарил ему белый шаперон, попросив надеть его в знак сердечной дружбы с городом. Без всякого возмущения Карл надел белый шаперон восставших фламандских городов. Однако его возвращение в королевскую резиденцию вызвало у кабошьенов опасения возможного силового переворота или, по крайней мере, побега. Охрана Отеля Сен-Поль была усилена. На крышах и башнях были выставлены наблюдатели. Король оказался в плену.

И в третий раз бунтовщики диктовали законы. 22 мая толпа окружила Отель Сен-Поль и вторглась в сады. Делегация кабошьенов явилась к Карлу, с которым находились его дядя герцог Беррийский и шурин Людвиг Баварский. Там же присутствовал Иоанн Бесстрашный со своим верным другом герцогом Лотарингским и другими баронами своей партии. Купеческий прево и эшевены поднялись к королю, и Эсташ де Павилли от имени кабошьенов произнес длинную речь. В своей прежней манере он объяснил королю все, что произошло во время его болезни. Если они арестовали его офицеров и убрали его слуг из отеля, то это не было нападением на его королевское величество. Все, что они сделали, — это удалили плохих советников и вырвали сорняки, заселившие королевский сад.

Тем временем толпа за стенами Отеля ревела. Из сада мясники и еще несколько человек "их лиги" заметили у окна Дофина. На нем белый шаперон. Но хвост шаперона свисал вниз с правой стороны, а корнет, слева, пересекал грудь, как белая лента, которую носили арманьяки. Тут же раздались возгласы: "Посмотрите, как этот маленький добрый дофинчик носит свой корнет так же как арманьяки. Нам это не нравится".

Молодой Людовик Гиеньский раздражал кабошьенов, которые видели в нем нового Людовика Орлеанского. Дофин, как и его покойный дядя, был скорее интеллектуалом, чем рыцарем, тратил большие деньги на драгоценности и произведения искусства, увлекался театром и не обращал внимания на общественное мнение, несмотря на царившие вокруг беспорядки.

Королева также была непопулярна, и толпа возмущалась ее братом, чей брак с Екатериной Алансонской, вдовой Пьера Наваррского, графа Мортена, должен был вот-вот состояться. Похоже, что свадьба двух вдовцов и выгодный брак немецкого принца навеяли воспоминания о Бале объятых пламенем. Дело в том, что когда Жан де Труа в третий раз зачитал список "изменников", "сорняков, которые следует удалить из сада короля и королевы", Людвиг Баварский оказался в нем на первом месте, за ним следовали Гийом Буагратье, духовник Изабеллы, ее дворецкий и пятнадцать ее фрейлин. Изабелла попросила отсрочки для своего брата, который должен был скоро жениться. Дофин удалился, чтобы погоревать. Но Иоанн Бесстрашный призвал его "утереть слезы" и вывел во двор Отеля, чтобы противостоять бунтовщикам. Оба принца терпеливо беседовали с зачинщиками. Но толпа угрожала. Если принцы не выдадут "изменников", то они сами пойдут в апартаменты королевы и схватят их. Тогда Людвиг Баварский сдался сам и под охраной был отведен в Лувр.

Вечером того же дня герцог Бургундский вынужден был выдать "изменников", которых он держал у себя со дня первого бунта. Герцога Барского и других отвели в Лувр, а Пьера дез Эссара — в Шатле.

Через два дня вспыхнул еще один бунт. На этот раз кабошьены потребовали от короля утвердить все аресты и торжественно обнародовать ордонанс о реформе. 26 и 27 мая король провел судебное заседание, на котором был провозглашен Кабошьенский ордонанс. 30 мая под давлением мясников мэтр Жан де Труа был назначен консьержем дворца, что означало командование вооруженной охраной дворца Сите, где располагалась королевская администрация. Теперь, кроме самого короля, в плену у восставших оказались основные государственные органы власти.

Но восстание уже достигло переломного момента, насилие еще царило на улицах города более двух месяцев, мясники могли навязывать королю свои решения, но отлив уже начался. Кабошьены оказались в изоляции. Принцы искали помощи извне. В самом городе начиналось сопротивление и готовились ответные меры. Сам герцог Бургундский отвернулся от своих слишком беспокойных союзников.

В июне насилие продолжилось. Жак де Ла Ривьер был убит в своей тюрьме Элионом де Жаквилем. Пьер дез Эссар был казнен, несмотря на обещание Иоанна Бесстрашного защитить его собственным телом — поскольку бывшего прево обвиняли в том, что он повинен в гибели Великого магистра королевского двора Жана де Монтегю, хотя того не жалели, а говорили, что "это был Божий суд". Арно де Корби, старый канцлер Франции, был отстранен от должности и заменен на Эсташа де Лотре, который, кстати, приходился ему двоюродным братом. По совету Эсташа де Павильи кабошьены пополнили казну за счет принудительных займов. Комитет из четырех человек произвольно выбирал тех, кто должен был заплатить: состоятельных горожан или политических противников. С Жана Жувенеля стребовали 2.000 экю и на некоторое время заперли в Малом Шатле. Жан Жерсон, ректор Университета и приходской священник Сен-Жан-ан-Грев, осмелился сказать, что не одобряет подобные действия. Ему угрожали, и он был вынужден несколько дней прятаться на чердаке Нотр-Дам, пока его дом подвергался разграблению.

Король вновь оказался в "отлучке". Принцы, ставшие заложниками мятежного города опасались за свои жизни. Герцог Беррийский укрылся в монастыре Нотр-Дам вместе со своим врачом Симоном Алигретом, который оказал ему гостеприимство. Но беззаботный Дофин продолжал провокационно развлекаться. Однажды вечером в его Отеле был устроен бал. Незадолго до полуночи Жаквиль вошел в апартаменты Людовика и стал "наставлять его и упрекать за балы и другие расходы". Отец Жувенеля дез Юрсена, рассказавший о случившемся, в свое время читал нотации молодому Людовику Орлеанскому, но Жаквиль стал Дофину угрожать: "Мы не потерпим, чтобы вы делали, что захочется, а если вы не послушаетесь, мы положим этому конец". За принца вступился его камергер сир де Ла Тремуй. Разгорелся спор. И тут Дофин выхватил кинжал и ударил Жаквиля в грудь, правда не причинив ему вреда, так как капитан Парижа был в кирасе… Потребовался весь авторитет герцога Бургундского, чтобы утихомирить этот инцидент.

В изолированной столице кабошьены продолжали оказывать давление на правительство. По всему королевству были разосланы письма, написанные под их диктовку, запрещавшие от имени короля собрания вооруженных людей, чтобы остановить поход арманьякских принцев, собиравших войска в Нормандии. В других письмах говорилось, что Дофин заверяет добрые города, что в Париже он не испытывает никаких "притеснений", и, что он пользуется "весьма доброй милостью" своего дорогого и любимого купеческого прево, эшевенов, буржуа и жителей Парижа, которые желают только добра монсеньору королю и общественного блага. Еще больше хороших новостей распространялось о герцоге Беррийском. Сообщалось, что он "в очень хорошей форме", и даже лучше, чем "десять лет назад". Каждый день его навещают люди из Парижа, и он поддерживает их доброе управлении королем и монсеньором Гиеньским, "принимая во внимание, что король находится в состоянии, которое всем известно, а монсеньор Гиеньский слишком молод, чтобы править".

Однако засев в монастыре Нотр-Дам старый герцог Беррийский не только трепетал, надев на голову белый шаперон. С мая он тайно вел переговоры с арманьякскими принцами. От кого могли ожидать помощь король и принцы, заложники кабошьенов, если не от противной стороны? Армии у короля не было. Он мог бы обратиться за помощью к своим вассалам, но каких вождей он мог бы им предложить? За пределами королевского домена, будь то фьеф или апанажи, действовать можно было только через принцев. А в королевском домене бальи и сенешали, отвечавшие за сбор войск в королевскую армию, принадлежали к партии бургиньонов. Захват власти Иоанном Бесстрашным сопровождался масштабными перемещениями — фактически чисткой — местного административного аппарата. Такова партийная система управления. Поэтому курьеры рыскали между Парижем и Нормандией, где собрались люди герцога Орлеанского и герцога Бурбонского, короля Сицилии и графа Алансонского. Дофин вел с ними переговоры, поскольку, хотя они и предлагали свою помощь, у них были и свои условия. Герцог Бургундский сам связался с Орлеанскими принцами и королем Сицилии. 20 июня его брат Филипп, граф Неверский, женился на Бонне д'Артуа, дочери герцогини Бурбонской и внучке герцога Беррийского. Из своего монастыря в Пуасси дочь короля Мария Французская, которой уже исполнилось двадцать лет и которая интересовалась текущими событиями, писала своему кузену Карлу Орлеанскому. Но король был болен, и в его отсутствие никто не мог договориться с арманьякскими принцами.

Однако в Париже оставались буржуа, которые не пострадали во время бунтов и не поддерживали "диктатуру мясников". Жувенель дез Юрсен, рассказывающий об их осторожных начинаниях, считал, что главным в этой группе был его отец, но нельзя не увидеть в происходящем руку герцога Беррийского и тем более действия влиятельной группы деловых людей и финансистов, сохранивших привязанность к его клиентуре и являвшихся скорее арманьяками, чем бургиньонами. Эти люди нашли союзников среди своих вчерашних противников, тех бургиньонов, которые видели в этом движении лишь возможность довести реформы до логического завершения. Еще в мае Университет, после ареста Людвига Баварского, публично заявил о своем неприятии насилия.

Жувенель дез Юрсен рассказывает о том, как умеренные представители двух партий, в соответствии с текущим моментом, сообща искали выход из сложившейся ситуации. В начале мая несколько магистров Университета, бургиньонов и даже некоторых кабошьенов, в том числе министр Матюрен, с ужасом увидевший своего защитника Пьера дез Эссара в тюрьме, и сам Эсташ де Павилли, тайно встретились в монастыре кармелитов. Стремясь найти выход на противников, они пригласили на свою встречу Жана Жувенеля. Все они, и арманьяки, и бургиньоны, были согласны с деструктивным характером движения, которое, по их словам, стремилось "к окончательному уничтожению государства".

Что же было делать? Собравшиеся решили обратиться к нескольким набожным людям, известным своими мистическими прозрениями. Одному из них было видение трех солнц на небе, другой "лицезрел на небе три разных видения, одно из которых было на юге, на границах Орлеанне и Берри, ясное и сияющее, а два других — в направлении Парижа, где клубились черные тучи". В третьем видении "король Англии, в великой гордости, на вершине башен Нотр-Дам-де-Пари, отлучал от Церкви короля Франции, которого окружали люди в черных одеждах и который сидел на камне в центре двора перед собором".

Оппозиционеры, собравшиеся в очередной раз вместе, отнеслись к этим трем видениям с недоверием. Но они и пришли к выводу, что положение очень опасно и что королю Англии вполне может удаться захватить королевство Франция. "И один из них заявил, что хорошо знает историю, и, что во все времена, когда Папа и короли Франции находились в доброй любви, королевство пребывало в процветании". И он сомневается, что отлучения и проклятия, наложенные Папой Бонифацием VIII на Филиппа Красивого вплоть до пятого колена, а затем возобновленные, как говорили, Бенедиктом, были причиной тех бед и несчастий, которые нас постигли. Ведь Филипп Красивый оставил трех сыновей, которые умерли, не имея наследников мужского пола. Филиппу де Валуа пришлось сильно потрудиться, чтобы заполучить и удержать корону. Его сын, король Иоанн, попал в плен в битве при Пуатье. Его сын Карл V, известный как Мудрый, который вел победоносные войны и имел двух сыновей — Карла, который сейчас царствует, но, как всем известно, болен, и Людовика, который был убит. Дети нынешнего короля являются уже шестым поколением после проклятия и если помочь им "хорошо править… проклятие должно прекратиться".

Надежда, таким образом, возлагалась на Дофина, которого следовало вернуть на путь истинный. Именно это, несколько дней спустя, и попытался сделать Эсташ де Павилли. После устранения кабошьенов Жан Жувенель также должен был сплотить вокруг Людовика Гиеньского и умеренных арманьяков. Но на данный момент он верит только в "хороший, прочный мир между господами".

Мудрый Жувенель прекрасно понимал, что не стоит ждать помощи только от Небес. И если он забывал, то Небеса, как рассказывает его сын, напоминало ему об этом. Три ночи подряд ему казалось, что во сне он слышит голос, повелевающий ему, как в псалме: "Встань, сидящий, ешь хлеб печали своей". «Однажды утром его жена, которая была доброй и благочестивой дамой, спросила его: "Друг мой и муж, я слышала утром, что ты говорил, или, что тебе говорили эти слова, содержащиеся в моем часослове: Surgite cum sederetis qui manducatis panera doloris". Что это значит? И муж ответил ей: "Дорогая моя, у нас одиннадцать детей, и это хорошо, что мы молим Бога, чтобы он дал нам мир и надежду на него, и он нам поможет"». Короче, женщина не лезь в политику.

Но Жувенель поступил так, как ему было приказано во сне. Он встал и отправился к монсеньору Беррийскому.

От улицы Глатиньи достаточно пройти вдоль фасада собора, чтобы попасть в монастырь Нотр-Дам. Жан Жувенель почти каждый день приходил туда, чтобы посоветоваться со старым принцем: "Они вместе говорили о погоде и о том, что говорят в городе". Однажды вечером он, "по воле случая", пишет его сын, которому мы не обязаны верить, застал там двух квартальных с острова Сите, Гийома д'Ансенна и Жервеза де Мерилье, которые оба были суконщиками. "Они поговорили с этими квартальными и десятниками, и из их слов было ясно, что они очень недовольны кабошьенами". Все трое заключили союз с герцогом Беррийским, как поступают принцы, когда создают лигу или набирают сторонников: "Они заключили, что будут жить, действовать и если потребуются умрут вместе и будут подвергать тело и душу опасности, чтобы противостоять упомянутым мясникам".

У Жувенеля в Париже было множество родственников и союзников, протеже, клиентов и друзей. Оба суконщика были членами парижского ополчения, они также могли обратиться к людям своего ремесла, к тем, кто входил в их гильдию. Если бы ситуация изменилась, им не составило бы труда поднять народ против мясников. Кабошьены были не единственными, кто мог контролировать столицу.

Требовался только удобный случай. 10 июля Карл VI вышел из последнего приступа и сразу же взял в свои руки переговоры с арманьякскими принцами. Представители короля Сицилии, Карла Орлеанского и графа Алансонского вели переговоры с герцогами Беррийским и Бургундским в Иври-ла-Шоссе в Нормандии. К ним присоединилось королевское посольство, которое затем отдельно провело переговоры с арманьяками в Вернее. Их условия были ясны: они хотели заключить мир, который позволил бы им вернуться в Париж и восстановить свое положение при короле, при дворе и в Совете, иначе они придут с оружием в руках, чтобы освободить короля, королеву и Дофина и начать "войну с огнем и мечем". Парламент и капитул Нотр-Дам умоляли короля заключить с ними мир. В Отель-де-Виль совещались купеческий прево, эшевены, квартальные и группа знатных особ. Туда же со своими людьми прибыли Элион де Жаквиль, Дени де Шомон и Симон Кабош. Они называли обсуждаемый мир "мнимым миром" и пугали всех арманьяками которые собираются вернуться в Париж, чтобы уничтожить муниципальные свободы, и учинить ужасные репрессии. Однако все округа Парижа, кроме четырех, высказались за заключение мира.

Чтобы прийти к соглашению потребовалось еще две недели. Тем временем распространялись тревожные слухи: арманьяки хотят "разрушить город, убить величайших людей, а их жен заставить выйти замуж за своих камердинеров и слуг", — сообщает Жувенель дез Юрсен. Эти "разбойники", по словам Парижского Буржуа, "предлагают, некоторым из парижан позаботиться о завещании в преддверии очень жестокой мести" и по-прежнему требуют "уничтожения доброго города Парижа и его жителей". Герцогиня Бургундская опасалась за своего мужа. Она считала, что он находится в плену у герцога Гиеньского и парижан, и обратилась за помощью к своим вассалам. Эти опасения были небезосновательны, поскольку следовало ожидать репрессий, и если бы герцог Орлеанский вернулся в Париж, герцогу Бургундскому пришлось бы бежать, поскольку оба принца, являвшиеся лидерами враждующих партий, не могли бы заседать вместе в королевском Совете.

Наконец, 28 июля, соглашение было подготовлено. Вскоре после этого герцоги Беррийский и Бургундский вернулись из Понтуаза, где проходила мирная конференция, и начали консультации. Мир не мог быть заключен без согласия Парижа, который держал в заложниках короля, королеву, Дофина и основные органы власти. Но народ уже не имела права голоса. В Париже было достаточно официальных органов, чтобы сломить власть кабошьенов. Во вторник, 1 августа, статьи мирного договора были зачитаны в Совете в присутствии короля. Копии документа были представлены капитулу собора Нотр-Дам, Университету, Парламенту и Счетной палате с приказом обсудить их на следующий день и в четверг представить свои соображения. В Отель-де-Виль дискуссия быстро зашла в тупик. Кабошьены заявили, что не может быть мира, пока арманьяки не признают свою вину. Умеренные предлагали провести обсуждение по округам. Кабошьены бурно протестовали. Явившиеся на заседание вооруженными Сен-Йон и Ле-Гуа, угрожали тем, кто их не поддерживал. Но против них выступил один плотник, Гийом Сирассе, который был одним из парижских квартальных, одним из тех, кто вместе с Гийомом д'Ансенном и Жервезом де Мерилье сплотился вокруг Иоанна Беррийского. Один мясник прямо сказал ему, что решение будет принято, "несмотря на его мнение". Сирассе ответил, что решение будет принято по итогам обсуждения в кварталах, и, что "если они хотят помешать этому, то в Париже столько же людей владеющих топорами, сколько убийц быков или коров". Мясники не нашли что ответить и обсуждение было передано в кварталы. Гийом Сирассе хорошо себя проявил и заслужил расположение герцога Беррийского. Принц вознаградил его добрые услуги подарками... Но проявив строптивость Гийом Сирассе сам сколотил себе гроб.

На следующий день все кварталы Парижа, за исключением примыкающих к площади Ле-Аль, где хозяйничали мясники, и Отеля Артуа, где преобладала клиентура Иоанна Бесстрашного, проголосовали за заключение мира. Согласие выразили также Парижский Университет, капитул собора Нотр-Дам и Парламент. В ночь с четверга на пятницу мясники собрали своих сторонников на Гревской площади. Умеренные буржуа, близкие к Иоанну Беррийскому и арманьякам, собрали сторонников мира в монастыре Сен-Жермен-л'Осеруа. Иоанн Бесстрашный в последний раз попытался их урезонить и посоветовал не ходить к Отелю Сен-Поль и воздержаться от столкновения с мясниками. Но партия городской буржуазии хорошо подготовилась к захвату власти и рассчитывала на Иоанна Беррийского и Дофина.

Утром 4 августа кабошьенская драма развернулась в заранее срежиссированной финальной сцене. Король ждал в Отеле Сен-Поль, когда придут официальные лица и дадут свой ответ по Понтуазскому миру. В десять часов Карл VI находился у одного окна Отеля, герцог Гиеньский — у другого, а Иоанн Беррийский — у третьего. Герцог Бургундский не появился. Двор, сады и улица перед Отелем были заполнены людьми. Прибыли делегации капитула, Университета, Парламента и Счетной палаты. Выступил магистр богословия, одобривший Понтуазский договор; "мир" по его словам был "добрым, справедливым и святым"… Едва он закончил свою речь, как прибыла процессия парижских буржуа, одни пришли пешком, другие верхом на конях, но все при оружии, "в великом блеске". Как и оратор из Университета, они просили короля о мире между принцами и об освобождении арестованных. Тут же появился Дофин, который уже был в доспехах под шелковой мантией из золотой парчи. Он сел на коня и возглавил процессию. За ним следовали герцог Беррийский и Иоанн Бесстрашный, а далее вооруженные парижане. Кавалькада двинулась по улице Сент-Антуан, сделала крюк, чтобы избежать столкновения с кабошьенами, все еще находившимися на Гревской площади, подошла к Лувру и выпустила на свободу находившихся там узников. Получив свободу, к процессии тут же присоединились Людвиг Баварский и герцог Барский. На обратном пути были освобождены и узники находившиеся во дворце Сите. Когда колонна, возглавляемая принцами, появилась на Гревской площади, оказалось, что там никого нет. Кабошьены покинули Париж через так и оставшиеся открытыми ворота, а их вожди уже галопом скакали по дороге во Фландрию.

Вновь обретенное единство нуждалось в лидере, которым должен был стать Дофин. Выступая с речью в Отель-де-Виль, он объявил о мерах, которые должны были ознаменовать триумф его сторонников. Принцы вернули себе военное командование Парижем: герцог Беррийский стал капитаном Парижа, герцог Барский — капитаном Лувра, а Людвиг Баварский — капитаном Бастилии, отобранной у Иоанна Бесстрашного. Арманьяки были назначены охранять мосты Сен-Клу и Шарантон. Парижским прево стал бывший рыцарь Людовика Орлеанского Танги дю Шатель. Произошли изменения и в ратуше, где три эшевена-кабошьена были заменены героями дня, в том числе Гийомом Сирассе. Через несколько дней получил свою награду и Жан Жувенель, став канцлером Гиени, а старого канцлера Франции, Арно де Корби, которому было уже восемьдесят восемь лет, сменил один из сторонников Иоанна Беррийского, Анри де Мари.

На следующий день по улицам Парижа снова проехала прекрасная кавалькада принцев. Порядок был восстановлен, и люди, довольные тем, что все вернулось на свои места, говорили, что "это была совсем другая кавалькада, чем при Жаквиле и кабошьенах". В тот же день король приказал распустить войска и сократить гарнизоны крепостей. Через Луару уже переправлялись отряды Карла Орлеанского, состоящие, по мнению Парламента и англичан и фризов. По воскресеньям на всех перекрестках столицы кричали о мире.

И так, мир. Настоящий или, очередное притворство? Карл Орлеанский объявил, что прибудет в Париж вместе с королем Сицилии, герцогом Бурбонским и графом Алансонским, но вопреки королевскому приказу во главе армии. Иоанн Бесстрашный испугался. Через послов он вел переговоры с арманьяками. Но обе партии не могли править вместе. В случае победы одной из них другая должна была отойти в сторону. Герцог Бургундский попытался использовать свой последний шанс: похитить короля. Карл VI снова был в "отлучке" и находясь в полной прострации ни на что не реагировал. По словам Жувенеля, в воскресенье 27 августа стояла прекрасная погода. Иоанн Бесстрашный рано отобедал и пришел к королю. Он спросил его, "не хочет ли тот поехать порезвиться в Венсенском лесу, поскольку погода прекрасная". Король обрадовался, "услышав, что ему предлагают порезвится и дал согласие на отъезд". Но парижане были начеку. Жувенель, если верить его сыну, предупредил об отъезде короля Людвига Баварского, нового капитана Бастилии Сент-Антуан. Высланный Людвигом вооруженный отряд встретил Карла VI и Иоанна Бургундского в лесу. Жувенель подошел к королю и сказал: "Сир, возвращайтесь в ваш добрый город Париж, погода очень жаркая для того, чтобы вы были в поле". И Карл покорно отправился в обратный путь. Герцог Бургундский набросился на Жувенеля: "Так поступать нельзя, ты сбиваешь короля с пути". На что Жувенель ответил, "что Иоанн слишком далеко увел короля от города, и, что он видит, что все люди герцога вооружены, но его тоже готовы обнажить мечи". Похищение провалилось. Иоанн Бесстрашный бежал во Фландрию, оставив свой двор, и своих слуг, которые были в большой опасности.

Колесо фортуны повернулось. Герцог Бургундский потерял власть. Но были ли восстановлены в королевстве мир и единство? Несмотря на радость в Париже, мудрые люди прекрасно понимали, что это не так. Насилие все еще продолжалось. Некоторые обвиняли брата королевы в трусости. Мол, раз Иоанн Бесстрашный хотел отрубить Людвигу голову, тому надо было убить герцога сразу же после своего освобождения, а потом бежать в Германию, где ему ничего не угрожало. Шестью годами ранее Иоанн Бесстрашный приказал предать смерти Людовика Орлеанского, и шесть лет спустя представился хороший случай для мести. Таков был наступивший мир.

Провал реформ

С бегством герцога Бургундского мечты реформаторов угасли. После провала движения кабошьенов что осталось от стольких надежд? Кабошьенский ордонанс? 5 сентября в новом зале суда Карл VI, сидя под балдахином расшитым флер-де-лис, одетый в горностаевую мантию, с короной на голове и держащий Десницу правосудия, объявил его "отмененным, аннулированным, упраздненным и полностью недействительным". Но разве за те три месяца, что он действовал, он дал реальный выход из кризиса государства? Не говоря уже о насилии со стороны кабошьенов и реакции арманьяков, не содержал ли он в себе семена своего провала?

И все же реформаторы приложили все свои усилия для разработки этого ордонанса. По сути, он представлял собой всю реформаторскую деятельность бургиньонского правительства, всю реализацию его политической программы. Историки высоко оценили этот законодательный акт, который, по их словам, мог бы сотворить чудеса, если бы его применили. "Это была первая попытка создания современного государства", — писал Жан д'Аву. Для других это была, по меньшей мере, глубокая трансформация административных структур. Но так ли это было на самом деле?

К подготовке текста Кабошьенского ордонанса подошли со всей серьезностью. Комиссия из двенадцати человек работала над ним три месяца. По сути, их задача, была подготовлена протестными речами, произнесенными на заседании Генеральных Штатов, просьбами Университета и Парижа, которые опирались на солидные, хорошо документированные материалы. В королевской администрации было достаточно бургиньонов, а среди сторонников реформ — достаточно парижан, чтобы стало известно, что расходы короля, королевы и Дофина выросли за двадцать лет с 94.000 до 350.000 франков, что казначей Андре Жиффар владел "рубинами, бриллиантами, сапфирами и другими драгоценными камнями, большим количеством серебряной посуды и одевался с чрезмерной роскошью", и, что он получил свою должность только благодаря родству с женой парижского прево. Что тот же парижский прево, Пьер дез Эссар, продвинул на должность генерального финансиста совершенно бесполезного человека, сказав: "Он конечно прохвост, но он мой кузен". Что в Парламенте заседают "сыновья, братья, племянники и союзники первого президента", что было чистой правдой, поскольку первый президент, Анри де Мари, протащил в Верховный суд своих сына, брата и трех зятьев. Докладчики на заседании Генеральных Штатов стали также и членами комиссии по реформе. Помимо подробной информации, которую они предоставили, комиссия составила свод старых ордонансов.

Это была не первая большая "генеральная реформа королевства". С первых дней существования государства стремившегося к централизации и первой реакций общества на это тревожное нововведение Филипп Красивый вынужден был в 1303 году обнародовать объемный ордонанс о реформе, который неоднократно "обновлялся", дополнялся и изменялся, особенно в тяжелые годы, предшествовавшие серьезному государственному кризису 1355–1357 годов. После этого, в период правления Карла V, о реформе больше не заговаривали. Реформаторы, по сути, оказались у власти и, прежде всего, сплотились вокруг процесса централизации государства. Они даже стали его страстными фанатиками, больше работая на его развитие, чем на его реформирование. Следуя по их стопам был принят Мармузетский ордонанс 1389 года, который был скорее доработкой достигнутых результатов, чем реальной реформой. С тех пор движение за централизацию государства возобновилось, а вместе с ним и протесты тех, кого оно оттесняло на обочину жизни. Король ответил на эти протесты серией реформаторских ордонансов, которые последовали один за другим: 1401, 1405, 1408, 1409, 1410, как только герцог Бургундский, сторонник реформаторов, вернулся в королевский Совет.

По сложившейся традиции фрагменты старых ордонансов целыми параграфами включались в новый, как и положено по закону жанра. Реформация в это время была не чем иным, как восстановлением добрых обычаев. Более того, через два дня после опубликования Кабошьенского ордонанса богослов Жан Куртуа, капеллан короля и член комиссии по реформам, торжественно напомнил об этом Карлу в проповеди, произнесенной перед большим собранием в Отеле Сен-Поль: "Если бы вы сохранили, дражайший монсеньор, прекрасные ордонансы ваших предшественников, это королевство не знало бы той нищеты, в которой оно сейчас находится".

Можно ли было в этих условиях сделать что-то новое из чего-то старого? И действительно ли этого хотели? Кабошьенский ордонанс мало чем отличается от прежних реформаторских ордонансов, разве что своим объемом. Жувенель дез Юрсен назвал его "длинным и многословным". И действительно, ордонанс содержал 258 статей, некоторые из которых были очень длинные. В нем была охвачена вся королевская администрация: домен, валюта, эды, военная казна, королевский двор, Счетная палата, Парламент, юстиция, Канцелярия, воды и леса. Люди служившие в королевских войсках были упомянуты только в самом конце ордонанса, как и нищие и прокаженные, и их всех вместе рассматривали только как грабителей и изгоев. Канцлеру была отведена отдельная длинная статья. Экономия средств была расписана до мельчайших подробностей, от привратника Венсенского замка, который получает слишком много, и до капитана замка в Ножан-ле-Руа, которого следовало лишить ежегодных 100 ливров по той причине, что "в Ножане нет замка".

Однако, кроме этих мелких деталей, Кабошьенский ордонанс далеко не заходил. Не было предусмотрено ни контроля со стороны королевского Совета, ни созывов Генеральных Штатов, ни организации диалога между королем и народом. В чем же был основной смысл? Институты сами по себе хороши, плохи только люди в них служащие.

Как провозгласил 13 февраля Эсташ де Павилли, если что-то идет не так, то "виноваты чиновники". Их было слишком много, они были слишком влиятельны, им слишком много платили. Что же следовало предпринять? Прежде всего, ограничить "чрезмерное количество" чиновников, особенно в финансовой сфере: больше не должно быть казначеев для обычных доходов (с домен) и генеральных казначеев для чрезвычайных доходов (эдов, то есть, налогов), а только два чиновника, назначенных для управления всеми королевскими доходами, с домена и эдов, Лангедока и Лангедойля. Два вместо десяти. И только два военных казначея. А на местном уровне, в бальяжах и сенешальствах, отпадет необходимость в выборных должностных лицах и получателях пособий; бальи и сенешали должны взять на себя их обязанности, и к тому же бесплатно. Также должны быть упразднены некоторые канцелярии, в том числе Канцелярия двора и военного ведомства. Отпадет необходимость в таком количестве капитанов и шателенов.

Чиновникам придется довольствоваться своим жалованьем, без подарков и пенсий. Они будут получать пожизненное жалованье только после тридцати лет службы. Больше не будет чиновников, получивших свою должность на откуп, как, например, должность прево. Это, безусловно, было выгодно королю, который сразу получал доход от такого прево, но губительно для подданных, которых откупщик, чтобы вернуть с лихвой затраченные средства, нещадно эксплуатировал. Поэтому впредь должности прево будут передаваться в залог.

Для назначения на должности должны быть избраны только "известные, благоразумные, богобоязненные мужи без корысти", люди мудрые и "достаточные", то есть, компетентные, "добрые и подходящие", а главное — не слишком молодые, заботящиеся о благе короля и общественном благе, а не "о своем частном". Как найти таких хороших чиновников? Для назначения на должность не проявлять благосклонность и не учитывать "настойчивость просителей", а прибегать к выборам. Практически все должностные лица должны были избираться, главные из них — специальными комиссиями, объединяющими Парламент, Счетную палату и Большой Совет. Чиновники на местах, такие как бальи должны избираться Советом бальяжа в соответствии с местными традициями. Набранным таким образом чиновникам было бы трудно выйти из-под контроля королевской администрации, которая была бы ограждена от внешнего давления и влияния.

В основе всех этих мер лежал старый средневековый идеал. Золотой век остался в прошлом. Не по воле Божьей, а по злобе человеческой все становится хуже и хуже. Реформа означала отмену всего дурного и восстановление старого порядка. Перед лицом вполне реального кризиса государства анализ этих честных политиков и просвещенных интеллектуалов не мог быть политическим в силу их подготовки, культуры и ментальности. Он оставался чисто моральным.

Что касается первопричины политического кризиса, столкновения между монархией и княжествами, вражды принцев, то в Кабошьенском ордонансе об этом ничего не говорится. Зато Эсташ де Павилли указал средство, столь же древнее и феодальное, как и все остальные: вызвать принцев к королю вместе с их вассалами и заставить их принести хорошую присягу.

Но кабошьены ошибались. Нельзя остановить ход времени и неумолимый прогресс государства. Королевских чиновников было не так уж много. Наоборот. Возьмем, к примеру, Парламент. С конца XV века королевское правосудие одержало верх над другими судебными инстанциями. Дела стекались к нему. Но в то же время оно подвергалось жесточайшей критике. За что его критиковали? За медлительность, за беспорядок в работе, из-за которого не соблюдалась очередность рассмотрения дел, за благосклонность, которая ставила одни дела выше других, в общем, за то, что французы начинали ненавидеть: неэффективность. В чем же, по мнению реформаторов, была причина? Виноваты судьи: "Мы должны встряхнуть парламентских судей. Они ленивы, приходят во Дворец слишком поздно, уходят слишком рано и слишком часто объявляют перерывы. Они слишком жадные. Отслужив двадцать лет они получают пожизненные пенсии и уезжают в провинции работать на принцев, которые им хорошо платят". На самом деле Парламент, похоже, был перегружен увеличившимся потоком дел. С 1345 года число советников не увеличивалось, зато росло количество судебных процессов. Сессия теперь охватывала весь год. Из года в год суд выносил от ста до ста пятидесяти решений. На большее он был просто не способен.

Реформаторы не только не помогли королевской администрации решить ее структурные проблемы, но только их усугубили. Например, в 1406 году замечательный канцлер Арно де Корби попытался повысить эффективность работы суда за счет усиления иерархической власти президентов. Советники массово протестовали, ссылаясь на обычай, "учитывая авторитет, знатность и превосходство советников, что хорошо известно, и суверенную власть этого суда, который обычно называли источником правосудия и по которому упомянутых советников следовало иметь и держать в большом почтении и уважении, а не обращаться с ними, как со школьниками, сервами или слугами". Кабошьенский ордонанс был особенно пристрастен в отношении президентов Парламента и даже не позволял им распределять работу между советниками: для этого несколько раз в неделю собирался комитет из восьми членов. Неудивительно, что правосудие становилось еще более медлительным!

Такое же недоверие проявлялось и к "всем финансовым чиновникам". В частности, Кабошьенский ордонанс запрещал им между собой делить работу по регионам. Все должно было делаться вместе. Никакого разделения, никакой специализации.

Недоверие к новым методам, недоверие к новым людям. Многие из реформаторов, будь то ученые или государственные служащие, сами принадлежали к миру государственных чиновников. Но они с большим недоверием относились к возвышению этой новой социальной группы, которая разрушала старую иерархию в обществе.

Если эти новые люди и добились успеха, то только потому, что их поддерживали семьи и принцы. На заседании Генеральных Штатов аббат дю Мутье-Сен-Жан, желавший "встряхнуть парламентских судей", требовал удалить тех, кто "благодаря настойчивости и власти господ и денег был в нем учрежден". Аббат знал, о чем говорил, поскольку сам был племянником покойного первого президента. В настоящее время у него было три двоюродных брата, которые были советниками, а четвертый, в 1418 году, тоже присоединится к этой небольшой группе клиентов Иоанна Бесстрашного…

Если чиновники могли приобретать земли, ренты, движимое имущество и продвигать своих детей, то это происходило потому, что они обкрадывали короля и торговали своим влиянием. Необходимо было изучить состояние финансового чиновника, когда он вступил в должность, и то, что он приобрел ее исполняя. Если у него сначала была лишь "небольшая сумма денег", то он под был подозрением, если не сказать — виновен. Обогащение — это преступление. "Если, следуя совету мудрых людей, Вы изучите имущество, которым они располагали до вступления в должность, — советовали королю Университет и город Париж устами Эсташа де Павилли, — и если, вычтя их обычное жалованье, Вы рассмотрите богатство, которое они накопили, огромные владения, которые они приобрели, роскошные дворцы, которые они построили, блестящие брачные союзы, которые они заключили для своих сыновей, дочерей и внучек, Вы поймете, что все это состояние было нажито за счет Вашей казны и что Вы можете с полным правом заставить их возместить убытки". Когда одни поднимаются вверх, то другие опускаются вниз. Состояние королевских чиновников могло быть нажито только за счет дворянских семей, вынужденных продавать свои сеньории. "Они, — продолжает Эсташ де Павилли, — купили земли нескольких знатных сеньоров этого королевства". Восхождение по социальной лестнице — это преступление.

Так рассуждали интеллектуалы из партии реформ, выражая языком того времени то, что смутно ощущали народные массы: слишком быстрый прогресс государства и тех людей и семей, на которую оно опиралось. Но ни риторика реформаторов, ни насилие со стороны их союзников не могли заставить общество вернуться к прошлому, хотя сопротивление было, и с ним приходилось считаться. В долгосрочной перспективе голос реформаторов был услышан, и, когда кризис миновал, прогресс государства не был таким жестким, как вначале. Но осенью 1413 года ситуация еще не достигла этой точки. И за насилием одних вскоре последовало насилие других.

Возвращение принцев

31 августа 1413 года Людовик Анжуйский, король Сицилии, Карл Орлеанский, Иоанн Бурбонский, Филипп Орлеанский, граф Вертю, и Иоанн, граф Алансонский, въехали в Париж. Навстречу им вышел герцог Беррийский, а также канцлер и члены королевского Совет, представляющие монархию, купеческий прево и делегация горожан. Все принцы были одеты в шапероны черно-красных цветов и пурпурные мантии с вышитым золотой нитью девизом: "Верный путь". Парижанам были выданы комплекты ливрей тех же цветов. От них зависело, поймут ли они, что нужно держаться прямого пути.

Карл VI с Изабеллой и Дофином Людовиком приняли принцев во дворце Сите, куда те прибыли для большей торжественности, чтобы засвидетельствовать свое почтение королю. На следующий день, для еще пущей торжественности Карл принял их присягу в зале суда. Все принцы поклялись соблюдать Понтуазский мир, и каждый из них под честное слово обещал Карлу быть "верным родственником и другом" другим лилейным принцам, "то есть королю Сицилии, монсеньорам Гиеньскому, Беррийскому, Бургундскому, Орлеанскому, Бурбонскому, Алансонскому, Вертю и Барскому". Но какой мог быть мир, какая дружба, когда через два дня Жан де Жерсон в речи, обращенной к принцам, двору и толпе, призвал короля умерить свое милосердие: прощать врага, который не раскаялся, — это "не милая жалость, а глупое и жестокое безрассудство"?

5 сентября в новом зале суда Карл VI отменил Кабошьенский ордонанс. На глазах у собравшихся королевский секретарь вырывал одну за другой страницы из толстой книги, содержащей 258 статей. Одновременно Карл VI отменил указы 1411 года, объявившие принцев "мятежными и непокорными", и вернул все почести и достоинства герцогам Беррийскому, Орлеанскому и Бурбонскому, графам Алансонскому и Арманьяку, а также Шарлю д'Альбре.

Герцог Беррийский, хотя и не покидал Парижа во время восстания, позиционировал себя как лидера победившей стороны. Вознаграждение было немалым: пенсии, подарки, уступка права на сбор эдов в нескольких епархиях и, наконец, возвращение ему лейтенантства а Лангедоке. Для старого принца, который особо и не стремился к власти, этого было достаточно. Более того, вскоре в Париж прибыл его зять, граф Бернар д'Арманьяк. Все знали, какие страшные роты наемников он мог собрать и какие страшные гасконские бастарды были его капитанами, но жестокие методы управления, применяемые этим магнатом Юга, не знающим парижских обычаев и привилегий и равнодушным к древним французским свободам, были еще неизвестны.

Арманьяки у власти

Карл VI отделался от бургиньонов только для того, чтобы перейти под власть арманьяков.

29 августа, после бегства Иоанна Бесстрашного и до прибытия принцев, Карл выдал парижанам грамоты о помиловании. Его не получили только наиболее скомпрометировавшие себя главари кабошьенов. Таков был обычай. Сорок или пятьдесят голов должны были скатиться с эшафота. Такова была цена восстания. Но виновные нашли убежище у Иоанна Бесстрашного, который никогда не бросал своих сторонников. А принцы-победители и не думали о прощении. Они предавали смерти всех, кого могли достать, кто хоть отдаленно был связан с кабошьенами: двух молодых людей, племянников Кабоша, двоюродного брата Жана де Труа и других… Каждый день приносил новые аресты и казни.

Требовалось освободить места. Все чиновники, назначенные по совету герцога Бургундского, были уволены. Великий магистр королевского двора, великий хлебодар и великий магистр арбалетчиков теперь были арманьяками. Коннетаблю, графу Сен-Поль, пришлось отдать свой меч, который король вновь доверил своему кузену Шарлю д'Альбре. Купеческим прево стал Пьер Жантьен, бывший генеральный мэтр монетного двора, а королевским прево Парижа — Андре Маршан, клиент Иоанна Беррийского и зять канцлера Анри де Мари. Повсюду арманьяки сменяли бургиньонов. Вновь сменились бальи и сенешали, а вместе с ними и все сотрудники местной администрации…

Потому что принцы-победители не могли оплатить услуг своих сторонников, не лишив доходов противников. Однако для подданных короля нестабильность административного аппарата, дезорганизующая правосудие, казалась отвратительной формой тирании.

Но арманьяки ничего не имели против тирании. В октябре епископ Парижский, Жерар де Монтегю, один из братьев Великого магистра двора, замученного бургиньонами, инициировал расследование относительно Оправдания герцога Бургундского Жана Пти, текст которого был распространен по всему королевству. Инквизитор по делам веры и теологический факультет Университета должны были изучить этот текст, на предмет содержания в нем ереси. В это смутное время некоторые богословы, например Жан Жерсон, были обеспокоены тем, что использование политических убийств может быть основано на христианской доктрине. Однако на данный момент работа "Совета по делам веры", открывшегося в Париже 30 ноября, представлялась не более чем маневром, направленным против герцога Бургундского. Неужели арманьяки хотели добиться осуждения Иоанна Бесстрашного Церковью так же, как Людовик Орлеанский, предположительно, добивался отлучения Карла VI?

Парижане восприняли все это очень плохо. Но, как говорит Монстреле, им пришлось "склонить голову и выслушать много неприятных для них слов". Они продолжали почитать герцога Бургундского и хотели видеть его своим вождем, но тех, кто хорошо отзывался о нем, как пишет Парижский Буржуа, сажали в тюрьму, облагали штрафами или изгоняли из города. "И даже маленькие детей, которые иногда пели сочиненную ими песенку, в которой говорилось

были втоптаны в грязь и названы разбойниками". На улицах не смели о нем говорить, так как при каждом подозрительном слове какой-либо арманьяк мог крикнуть: "Изменник, бургундский пес, я отрекусь от Бога, если ты не будешь наказан!".

В Париже воцарился террор. И самые верные слуги государства не могли придумать иного способа поддержания порядка. На просьбу королевского Совета высказать свое мнение о том, как сохранить мир, Парламент посоветовал установить полицейский надзор. Парижскому прево рекомендовали выбрать "тридцать или сорок добрых и надежных сержантов, которые бы часто ездили по городу, заглядывали в таверны и другие места, чтобы слушать, записывать, искать и выяснять, если они услышат или узнают о некоторых ропщущих, отщепенцах, говорящих или делающих то, что может вызвать нарушение мира, они должны были на них донести…".

Иоанн Бесстрашный попытался обратиться к королю с жалобой на действия арманьяков. Он знал, что встретит сочувствие у своего кузена, но "те, кто тогда управлял", как писали хронисты, навязали королю свою волю. Состоялся обмен посольствами между Парижем и Лиллем, где в то время жил Иоанн Бесстрашный. Однако когда герольд графства Фландрия прибыл, чтобы вручить Карлу VI жалобы, извинения и декларации верности своего господина, "они не позволили королю ответить письменно или как-то иначе". Именно канцлер отправил этого герольда обратно к герцогу Бургундскому, не дав никакого ответа.

Обращение к Иоанну Бесстрашному

Вскоре после этого, в начале декабря 1413 год, Карл вновь впал в безумие и Дофин предпринял попытку избавиться от опеки арманьяков. Она закончилась неудачно. Трижды, 4, 13 и 21 декабря, Людовик Гиеньский отправлял своему тестю короткие письма с просьбой о помощи. Иоанн Бесстрашный немедленно занял у своих добрых городов и итальянских купцов деньги для оплаты войск и созвал всех своих вассалов. Но в Париже арманьякское правительство тоже не сидело сложа руки. 9 января под председательством королевы собрался Тайный Совет. Он принял решение об аресте нескольких советников Дофина и продиктовал молодому принцу свою волю, который, не имея реальной партийной поддержки, был вынужден подчиниться. В день Святого Винсента, 22 января 1414 года, в свой семнадцатый день рождения, Людовик Гиеньский сделал публичное заявление: он написал герцогу Бургундскому письмо с просьбой не нарушать мир, приказал ему распустить свои войска и заявил, что декабрьские письма были подделаны. Оставалось выяснить, убедила ли эта вынужденная мера парижан, пикардийцев и жителей добрых городов Лангедойля.

Иоанна Бесстрашного она явно не убедила. Уже на следующий день он направил в города Пикардии письма, в которых сообщал о своем скором прибытии. Вместе со своими верными вассалами он отправится в Париж, чтобы освободить своего "страдающего монсеньора короля и его сына герцога Гиеньского", который "находится в плену в Лувре". Герцог покинул Лилль во главе армии из 2.000 латников и 2.000 пеших лучников и арбалетчиков. Несмотря на приказ правительства ни один город не оказал ему сопротивления. 7 февраля Иоанн Бесстрашный вошел в Сен-Дени, который распахнул перед ним ворота. К 10 февраля его войска были на равнине между Шайо и Монмартром. Герцог надеялся, что парижане восстанут, что восстанет то, что осталось от партии бургиньонов в столице, и, возможно, что Дофин совершит переворот.

Но в осажденном городе командование было передано графу Арманьяку. Ворота были замурованы, войска разделены на три баталии, а принцы удалились каждый в свою крепость. Бернар д'Арманьяк находился в самой важной точке Парижа. Он поселился в Отеле Артуа, парижской резиденции Иоанна Бесстрашного, в самом центре бургиньонского квартала. Парижане молчали, городское ополчение было парализовано. На всех перекрестках объявляли, что простолюдинам под страхом повешения запрещено вооружаться и приближаться к стенам. Они должны сидеть по дома и заниматься своими делами. Эти запреты не распространялись на секретаря Парламента, который, "чтобы что-то узнать", поднялся на вершину дворцовой башни и увидел бургундскую армию "в полях между Рулем и Монмартром".

По традиции Иоанн Бесстрашный отправил герольда Артуа с посланием к принцам. В первый раз его принял граф Арманьяк и с угрозами отослал обратно. Во второй раз стражники у ворот Сент-Оноре приказали ему убираться, иначе "в него будут пущены арбалетные болты". В третий раз, подъехавший к воротам Сент-Антуан, герольд оставил свое послание, положив его на землю. Король был болен, Дофин практически в плену, а парижане, несмотря на бургиньонские листовки, вывешенные на воротах Нотр-Дам и некоторых других зданий, ничего не предприняли. Было холодно, и в бургундской армии началась эпидемия. Иоанну Бесстрашному не удалось захватить Париж и оставалось только уйти.

Таким образом он лишь укрепил положение арманьяков и дал им повод действовать против бургиньонов без согласия короля и народа. 10 февраля королевский Совет объявил герцога Бургундского и его семью изгнанными "как изменники и убийцы". 17 марта, как только в Париже стало точно известно, что Иоанн Бесстрашный покинул Сен-Дени, об изгнании объявили на всех перекрестках, а 2 марта Совет постановил, что король объявит ему войну. Карл только что вышел из приступа и 13 февраля, все еще оправившийся, он был поспешно отправлен на благодарственную процессию в Нотр-Дам. Король еще не успел занять свое место в Совете, как было объявлено о сборе армии и введении большого налога без согласия подданных.

Иоанн Бесстрашный ведет переговоры с английским королем

В то время как арманьяки жестко осуществляли захваченную ими власть, попирая древние свободы и обычаи, Иоанн Бесстрашный вел переговоры с Англией. Поскольку король объявил ему войну, герцог Бургундский, как и герцоги Беррийский и Орлеанский двумя годами ранее, обратился за помощью к англичанам.

Помощью против арманьяков или против короля? Возникла неясность, которую новое английское правительство было намерено прояснить. Ведь за два года в Англии все изменилось. Старый Генрих Ланкастер умер. Его сын, король Генрих V, стал великим государственным деятелем. Его советники имели четкие представления о суверенитете короля Франции и короля Англии. Поддерживавшая его партия была полна решимости возобновить войну, затихшую со времен Ричарда II. Карлу Орлеанскому и Иоанну Беррийскому удалось ввести в королевство армию герцога Кларенса, без всякого согласия на то короля. Прежде чем вступить в союз с Иоанном Бесстрашным, англичане потребовали устранить все неясности. Герцог Бургундский должен был официально вступить в союз с королем Англии и объявить себя врагом всех арманьякских принцев, короля Сицилии, герцога Орлеанского, герцога Бурбонского, графа Алансонского, графа Вертю и графа д'Э, Шарля д'Альбре и графа Ангулемского и даже своего дяди герцога Беррийского. Он объединит свои усилия с королем Англии, чтобы завоевать их владения. Генрих V имел четкие намерения это сделать. Но Иоанн Бесстрашный не хотел, чтобы союз с англичанами был направлен против короля и Дофина. Что же он имел в виду? Перед послами герцога были поставлены десять конкретных вопросов: что будет делать герцог, если англо-бургундская армия вторгнется в королевские владения? И как он поступит, если король Франции, которого он признает своим сюзереном, потребует от него разорвать союз с Англией? Послы уклонились от ответа на эти насущные вопросы, заявив, что не имеют таких полномочий и должны посоветоваться с монсеньором герцогом. Поскольку с монсеньором надо было посоветоваться как можно быстрее, то уже английское посольство отправилось во Фландрию.

Когда оно, в начале августа 1414 года, прибыло в Ипр, королевская армия уже вторглась в Артуа, и Иоанн Бесстрашный оказался в весьма затруднительном положении. Тем не менее он упорствовал в желании заключить союз с королем Англии против одних только принцев, исключая короля и Дофина. Генрих V ожидал большего. Его послы обладали необходимыми полномочиями, чтобы получить от герцога Бургундского даже оммаж. Но Иоанн Бесстрашный не хотел отказываться от верности королю, которому он принес присягу. Он был готов впустить английские войска в королевство и вместе с ними вести войну с принцами "огнем и мечом". Но при этом герцог намеревался сохранить верность короне. Именно так Иоанн и его сторонники понимали верность монархии.

Вскоре англо-бургундские переговоры зашли в тупик, и политическое положение мятежного, но верного короне принца оказалось зависимым от милости короля.

Флер-де-лис и белые шарфы

Ни арманьяки, ни бургиньоны, ни принцы, ни бароны не могли и подозревать, что в это же время на улицах и в тавернах голосами простых людей говорили силы будущего. Когда на Пасху 1414 года пришедший в себя Карл VI возглавил армию, он был вынужден надеть белый шарф графа Арманьяка. Дофин, принцы и все воины в армии также носили такие шарфы поверх доспехов. Многие были этим очень "недовольны", так как короли Франции всегда носили на войне знак отличия в виде белого креста. В королевстве Франция признавались только флер-де-лис, орифламма и белый крест. Легитимным был только король, каким бы безумным он ни был. Граф д'Арманьяк был лишь лидером партии, предводителем "банды", и он не должен был командовать армией короля. Два собеседника обсуждали это в таверне в Шартре:

— Граф Арманьяк не носит флер-де-лис, — сказал один из них.

— Он носит их в своем сердце, — ответил другой.

— Не знаю. Я не видел этого раньше, — сказал первый, упрекая магната Юга в том, что он не королевской крови.

Король, королевская кровь, флер-де-лис — вот к чему вскоре потянется политическое сообщество, разделенное на время, разрываемое между арманьяками и бургиньонами, вынужденное носить белый шаперон, крест Андрея Первозванного или белый шарф по прихоти принцев и государственных деятелей, которые крутились во все стороны, как флюгеры-петухи на церковных башнях.

Карл VI и арманьяки в войне с бургиньонами

До поры до времени ни король, ни Дофин не контролировали ситуацию. Весной 1414 года Карл отправился на войну со своим кузеном из Бургундии, как двумя годами ранее со своим дядей из Берри. Эта экспедиция была нужна ему не больше, чем предыдущая. Карл, который в двадцать лет назад мечтал отвоевать у неверных Гроб Господень, теперь вел войну с собственными родичами и, что еще хуже, со своими подданными.

От Парижа до Фландрии добрые города встали на сторону герцога Бургундского. Париж затих под суровым надзором короля Сицилии. Вооружаться было запрещено, а горожанам и крестьянам разрешалось иметь при себе только "маленький нож, которой можно было резать хлеб". Иоанн Бесстрашный оставил гарнизоны во всех городах на дороге во Фландрию. Когда армия во главе с Карлом подошла к стенам Компьеня, городу было приказано сдаться и выказать повиновение королю. Ответ горожан магистру Палаты прошений и советнику Парламента, подъехавшим к городским воротам для оглашения требования, был краток: они не подчиняться. Нуайон сначала тоже отказался открыть ворота, но вскоре, 12 апреля, подчинился. Руководители восстания были арестованы и доставлены к королю. Но Карл, "который всегда был и остается милосердным", как пишет Жувенель де Юрсен, простил их и только оштрафовал. В Суассоне капитан города ответил на призыв сдаться, что "он, его рота и жители города более преданы королю, чем те, кто сейчас был с ним".

Компьень был осажден. К его стенам были подвезены мощные пушки, самая большая из которых называлась Bourgeoise. Когда город, сильно пострадавший от обстрела, уже собирался сдаться, между графом Арманьяком и людьми короля возникли разногласия. В то время как королевские приближенные говорили о мире и милосердии, Арманьяк и его капитаны хотели город штурмовать. Но на этот раз Карл VI навязал свою волю. Город был помилован. Воины и горожане пришли "поблагодарить короля" и пообещать, что "больше не будут брать в руки оружие". Король помиловал всех мятежников, но наложил на них большие штрафы.

В Суассоне же ситуация развивалась от плохого к худшему. Город устоял. Bourgeoise, получившая повреждения, стреляла уже не так часто. Но на этот раз голос мира исходивший из окружения короля принят во внимание не был. Город, под крики "Арманьяк! Арманьяк! Город наш!", был взят штурмом. Стены были проломлены, а Суассон отдан на поток и разграбление: "в пылу поя" совершались убийства, грабежи, изнасилования и святотатства. "Мы никогда не слышали, чтобы сарацины поступали хуже", — писал Парижский Буржуа. 30 мая капитулировал Лаон.

Королевская армия подошла к границам Артуа. Возьмутся ли подданные Иоанна Бесстрашного за оружие против короля? Несмотря на рукопашные бои и стычки, это было маловероятно. Уже 3 июня родной брат Иоанна Бесстрашного Филипп, граф Неверский, прибыл к королю с повинной. В начале июля явилась делегация фламандских городов, чтобы выказать королю покорность Фландрии. Но армия Карла VI уже вошла в Артуа и мирные переговоры провалились.

Иоанн Бесстрашный подыскал хорошего посредника для переговоров — свою родную сестру Маргариту, графиню Эно. Маргарита Бургундская была женой Вильгельма Баварского, графа Голландии и Эно, родственника королевы Франции, того самого, который вел переговоры о заключении Шартрского мира. Она также была тещей второго сына Карла и Изабеллы, Иоанна Туреньского, которого она взяла на воспитание сразу же после заключения брака. Через свою сестру Иоанн Бесстрашный заявил о своей верности королю. Он был готов подчиниться и открыть перед ним ворота своих крепостей. Герцог хотел лишь возмещения "ущерба своей чести" и прощения для своих сторонников, изгнанных с 1413 года. Но арманьяки не хотели мира, а государственные деятели не желали, чтобы мятежный принц ставил свои условия, прежде чем получить королевское помилование… Армия Карла осадила Аррас.

Однако даже "в полях перед Аррасом", несмотря на постоянные стычки, все еще можно было вести переговоры. В конце августа графиня Эно приехала к своему кузену, королю Франции. На этот раз ее сопровождал родной брат Иоанна Бесстрашного, Антуан, герцог Брабантский, а также делегаты от городов Фландрии. Карл VI хотел мира и заявил об этом на заседании королевского Совета. Жувенель дез Юрсен так передает его слова: "Их просьба разумна, и я хочу, чтобы мы ее рассмотрели". Но многие хотели продолжения войны. Бретонцы и гасконцы пошли в армию в надежде разграбить Аррас и получить большую добычу. Другие, по словам Жувенеля дез Юрсена, "хотели бы полного уничтожения герцога Бургундского, что сделать было нелегко". Они пытались оказать давление на короля. Однажды утром один из принцев неловко напомнил ему об убийстве Людовика Орлеанского. Карл ответил, что простил убийцу. На что принц сказал: "Увы, сир, но вы больше никогда не увидите своего брата". Какие воспоминания всплыли в тот момент в голове короля? Он быстро отослал гостя сказав: "Ступайте, дорогой кузен. Я увижу его в Судный день". Воля короля осталась неизменной.

Двусмысленный Аррасский мир

Но чем могла обернуться воля короля, который в любой мог лишиться рассудка? Послы Иоанна Бесстрашного едва успели прибыть, как у Карла начался новый приступ. Но теперь рядом был Дофин. Он разделял стремление своего отца к миру и единству королевства. Людовик проигнорировал корыстные советы арманьякских принцев, поторопил события и заключил мир вечером 4 сентября 1414 года. Он поспешил заставить всех принцев, прелатов и баронов королевской армии принести клятву его соблюдать. Дофин запретил носить арманьякские и бургиньонские знаки отличия: белую шарф и крест Андрея Первозванного. А оскорбительные слова "арманьяк" и "бургиньон" тоже оказались под запретом! Около полуночи колокола всех церквей Арраса зазвонили, возвещая о мире. На следующий день королю поднесли ключи от города.

Людовику Гиеньскому с помощью всего нескольких сторонников удалось совершить переворот. Однако Аррасский договор был не более чем соглашением о перемирии, и потребовалось еще пять месяцев трудных переговоров, прежде чем был объявлен мир. Между арманьяками и бургиньонами завязался диалог глухих. Иоанн Бесстрашный придерживался своей политической линии и хотел получить от короля не просто помилование, а письма, восстанавливающие его честь. Он хотел прекратить разбирательство в Совете по осуждению Жана Пти и его тезисов о тираноубийстве. Но прежде всего, герцог хотел получить письменную "всеобщую амнистию" для всех своих сторонников, и не только для своих вассалов, которым она была в конц-концов обещана, но и для своих "верных подданных, офицеров, слуг и родственников", для тех, кто примкнул к его партии, и особенно для всех парижан, которые из-за участия в восстании кабошьенов были изгнаны, а все их имущество конфисковано. Герцог Бургундский не бросал верных ему людей. Как добрый сеньор, он был верен своим вассалам, своим подданным и своим сторонникам. Если бы он не был им верен, как бы они могли быть верны ему? Его власть не имела более прочной основы, чем эти взаимоотношения.

С арманьякской стороны вопрос о подданных и их согласии не стоял. За пять месяцев кампании в Пикардии и Артуа не было ни одной публичной молитвы, процессии или Te Deum в честь короля и его победы. Когда в 1412 году король вступил в войну с герцогом Беррийским, жители Парижа и Иль-де-Франс босиком, со свечами в руках, часами ходили вокруг церквей, за духовенством в облачениях и распевающими псалмы детьми. На этот раз они были жестко отправлены заниматься своими делами, и теперь за ними следили и враждебно настроенные солдаты. Объявление о заключении Аррасского мира наполнило парижан радостью. Парижский Буржуа пишет: "Не было в Париже более прекрасного звона, чем тот, что раздавался в этот день, с утра до вечера, во всех парижских церквях". Но, вопреки всем обычаям, город не был приглашен к участию в переговорах и даже не был поставлен в известность о их ходе. Теперь дела принцев и государства города не касались. Герцог Беррийский дал понять жаловавшимся на это парижанам: "Вы здесь ни при чем. Вы не должны вмешиваться ни в дела монсеньора короля, ни в дела всех нас, кто принадлежит к его роду. Ибо мы сердимся друг на друга, когда нам это нужно, а когда нам это не нужно, то заключаем мир". В те далекие времена французы еще не умели править по своему усмотрению…

Менее жестокие, менее строгие в своем понимании роли государства, другие представители правящей партии не хотели мира между королем и герцогом, который, в конце концов, был всего лишь его подданным. Речь могла идти только о помиловании. И если нужно было что-то исправить, то это должно было быть сделано не по договору между равными, а по приказу короля и его Совета.

Когда переговоры заходили в тупик, Совет разрешал дискуссии и излагал условия ордонанса. Никаких репараций герцогу Бургундскому выплачивать не полагалось. Ничего не было сказано о вопросах, переданных на рассмотрение Констанцского церковного Собора. Король объявил амнистию сторонникам Иоанна Бесстрашного, за исключением пятисот недворян, не являвшихся вассалами, подданными или слугами принца. Иными словами, парижан и королевских чиновников, поддерживавших бургиньонов. Иоанн Бесстрашный обязывался не вступать в союз с Англией. А Карл VI оставлял за собой право назначать на должности, которые были спорными со времен Понтуазского мира. Прочитав ордонанс, бургундские послы, которые в течение нескольких месяцев вели переговоры, были "ошеломлены", а один из советников герцога в Генте, получив известие о результатах, заявил, что "обескуражен". Что бы ни касалось помилования мятежников, отношений с Англией или назначения на королевские должности, Совет однозначно заявил, что переговоры по этим вопросам не могут вестись, поскольку находятся введении только королю. Но бургиньоны по-прежнему не соглашались с этой фундаментальной королевской монополией, составлявшей суть современного государства.

Тем не менее, мир пришлось принять. Герцог Брабантский и епископ Турне от имени герцога Бургундского заявили протесты, которые они считали необходимыми сделать, но все же поклялись соблюдать мир.

В пятницу 22 февраля на всех перекрестках выкрикивали "Аррасский мир", а на следующий день герцог Гиеньский, арманьякские принцы и представители герцога Бургундского присутствовали на благодарственной мессе в соборе Нотр-Дам, где хор исполнил Te Deum.

Людовик Гиеньский

Этот плохо продуманный мир, обреченный на провал, поскольку он был навязан двум сторонам, активно его не поддержавшим, был делом рук Дофина. К сожалению, это был единственный вклад в историю Франции этого принца, который умер, не дожив до девятнадцати лет.

История, если и не забывает его, то и не уделяет Людовику Гиеньскому особого внимания, а современники, по крайней мере те серьезные пожилые господа оставившие письменные свидетельства, сурово его осуждали. В шестнадцать-семнадцать лет Людовик имел "красивое лицо, достаточно упитанное и округлое, грузное тело и не очень живой характер". Он унаследовал крепкое телосложение своего отца но и некую "тяжеловесность" Виттельсбахов. Однако в отличие от отца, он не имел пристрастия к оружию и рыцарским упражнениям. Он любил книги, драгоценности и театр, был "охоч до нарядов и драгоценностей, очень любопытен и великолепен". Его критиковали за любовь к вечеринкам и балам и за то, что он пренебрегал своей женой Маргаритой Бургундской, дочерью Иоанна Бесстрашного.

Когда Людовик отправился в Артуа, Жувенель дез Юрсен, чей отец был канцлером Гиени, упоминает о его любовных похождениях: "И был там монсеньор Дофин, и у него был великолепный штандарт, весь отделанный золотом, на котором были вышиты буквы К и L. Причина этого заключалась в том, что при дворе королевы была очень милая девушка, дочь сира Гийома Кассинеля. Она была красива, хороша собой и этим славилась. Как говорили, вышеупомянутый монсеньор был страстно влюблен в нее и по этой причине на его штандарте были вышиты эти буквы". Когда Людовик умер, Николя де Бай, секретарь Парламента, не обращая ни малейшего внимания на политические заслуги принца, произнес по нему краткую похоронную речь, сказав, что Людовик любил азартные игры и вечеринки, вел беспутную жизнь и "делал ночь днем".

Людовик был принцем своего времени, любителем искусств, роскоши и вечеринок, как до него Людовик Орлеанский и Иоанн Беррийский. Но его критики тоже были людьми своего времени, для которых идеальный принц мог быть только благочестивым, мудрым и, главное, пожилым. Преступлением Людовика была его молодость, а еще то, что он был сыном короля.

В те времена наследнику престола было нелегко вступить во взрослую жизнь, пока был жив его отец. Сам Генрих V, мудрый король Англии до смерти Генриха IV, считался молодым повесой с дурной репутацией. Болезнь Карла VI обеспечила Дофину особое место в галерее старших сыновей королей. Начинания Людовика никогда не шли вразрез с периодически проявлявшейся волей его отца, которому они скорее служили. С другой стороны, они постоянно сталкивались с политикой враждующих партий и их лидеров. Короткая политическая карьера Людовика Гиеньского стала еще одним эпизодом в столкновении монархии и княжеств.

С самого раннего возраста, как и все дети Карла VI и Изабеллы, как маленькая принцесса Изабелла, которая весьма умело продемонстрировала реверансы английским послам, как Мария, которая ушла в монастырь в Пуасси отказавшись от замужества, предложенного ей матерью и дядей из Орлеана, Людовик был вовлечен в дела королевства. Он присутствовал на важнейших заседаниях Совета. Внимательный и вдумчивый, как и его братья и сестры, он слушал длинные речи и старался понять происходящее. Во время оглашения Оправдания герцога Бургундского Жаном Пти одиннадцатилетний принц спросил у своего верного Савуази, не желает ли "мой дядя Орлеанский смерти монсеньора короля". Очень рано Людовик стал финансово независимым. Двор герцога Гиеньского, был отделен от двора королевы, и имел собственные средства и персонал.

Историки, следуя по стопам многих людей XV века, резко критикуют расходование королевских финансов выделенных на содержание двора Дофина. Однако это был единственный способ обеспечить относительную независимость принца от лидеров партий, контролировавших в то время правительство. Без денег у Людовика не было бы своих верных людей. Поскольку молодой принц мог назначить им пенсии и оказать поддержку, вокруг Дофина сплотились знатные государственные деятели и сеньоры, не желавшие связывать себя обязательствами с той или иной партией, что давало принцу надежду на единство и верность монархии. Так канцлером Гиени стал Жан Жувенель, умеренный арманьяк, связанный с парижскими деловыми кругами, но происходивший из группы мармузетов.

Людовику было пятнадцать лет, когда он навязал воюющим сторонам мир после кампании в Берри. Тогда все поняли, какую ключевую роль он играет на политической шахматной доске. Влияние на Дофина, контроль над его окружением и надсмотр за его советниками стали ключевыми вопросами в межпартийной борьбе.

Арманьяки против Дофина

Под стенами Арраса и, как говорил Жувенель дез Юрсен, "кому бы это ни было неприятно", Людовик опять навязал мир. Как только соглашение от 4 сентября было заключено, послы Иоанна Бесстрашного написали своему господину, что он обязан этим соглашением, которое "в значительной степени отвечало его чести", монсеньору Гиеньскому, который, как они сообщили герцогу, "показал себя вашим добрым другом и сыном". Как старший сын короля и как будущий король, Людовик хотел не обеспечить победу одной стороны над другой, а восстановить мир. В тайном соглашении он обещал своему тестю простить изгнанных кабошьенов. Даже если они будут исключены из мирного договора, "он даст им такое помилование, что они останутся довольны". Как было сказано в отношении пятисот человек, исключенных из числа помилованных ордонансом февраля 1415 года, "у монсеньора Гиеньского не хватило ни слов, ни сил, чтобы оказывать милость и любовь всем".

Этого было достаточно, чтобы вызвать гнев арманьяков. Но худшее было впереди. Еще до возвращения в Париж, в Санлисе 22 сентября 1414 года, Карл VI передал своему старшему сыну общее управление финансами. Герцог Беррийский пришел в ярость и тут же созвал собрание всех важных людей Парижа, купеческого прево и эшевенов, Университет, Парламент и Счетную палату, и попросил их помочь ему противостоять этому прискорбному решению. Его люди указывали на "немощь короля и молодость его сына и, следовательно, на их неспособность управлять". Поэтому, по их мнению, Иоанн, герцог Беррийский, "сын, брат и дядя королей", должен по праву принять на себя управление королевством. Но собравшиеся знатные особы, извинившись, уклонились от прямого ответа. Не они должны были принимать решение, "а король, наш государь, и его Большой Совет".

Людовик сохранил контроль над финансами, но столкнулся с враждебностью арманьяков. Для них принц стал врагом. Подтверждением тому служит меморандум, написанный в середине октября 1414 года. Это был длинный текст, составленный в то время, когда переговоры между правительством и Иоанном Бесстрашным зашли в тупик. Какие меры необходимо было предпринять, чтобы удержать власть в это смутное время? В тексте меморандума они перечислены постатейно. Меры, конечно, косвенные, но отражающие определенную политическую установку, основанную на применении силы и партийной системы. Город Париж должен был контролироваться войсками. Его офицеры и ополченцы должны были быть подвергнуты чистке. А что с королем? Его тоже должна была охранять сотня пехотинцев и пятьдесят кавалеристов, явно специально отобранных. Предполагалось присматривать за его приближенными, и если невозможно было нанести удар по воле короля в лоб, то следовало по меньшей мере направлять ее в нужную сторону. Так было в случае с герцогом Бургундским. Если король не хотел заходить далеко в деле Жана Пти и осуждения его тезисов Церковью, то нужно было опросить профессоров Университета, чтобы выяснить у них, "как можно навредить упомянутому герцогу Бургундскому или как можно применить власть Папы в вопросе ереси". Что касается монсеньора Гиеньского, то необходимо было посоветоваться, как вести себя с ним, и в любом случае удалить из его окружения тех, кто мог выступить против арманьяков. А поскольку Дофин ведет тайные переговоры с герцогом Бургундским, пусть королева "по своему благоразумию приложит усилия", чтобы заставить его это прекратить.

Подозрительное путешествие

Арманьяки были готовы пойти на еще более серьезные меры, чтобы помешать примирению короля и герцога Бургундского. Вскоре, в конце октября, как раз в тот момент, когда переговоры в Санлисе должны были возобновиться, они похитили Дофина. Однажды вечером Людовик Гиеньский ужинал в Нельском Отеле вместе с герцогом Беррийским. На следующий день стало известно, что он ночью покинул Париж с очень небольшой свитой в восемь человек, и никому не сообщил куда направляется. Граф Вертю и граф Ришмон присоединились к нему за стенами столицы. Ночь на День Всех Святых Людовик провел в Бурже. Буржуа и жители города оказали ему теплый прием, но на следующий день он поспешно уехал "без ведома буржуа". Наконец, Дофин прибыл в замок Меэн-сюр-Йевр. Старый Иоанн Беррийский только что подарил этот прекрасный замок Людовику, чтобы тот наслаждался им после его смерти, что послужило ловким прикрытием для этой подозрительной поездки.

Этот внезапный отъезд и длительное пребывание Дофина в Берри никого не обманули, особенно бургиньонов. Изгнанный от двора и рассматриваемый как враг, Иоанн Бесстрашный ничего не мог сделать для своего зятя. Однако мосты между бургундским и французским дворами полностью разрушены не были. Оставались союзнические и родственные узы. Оставались и дамы. У Людовика была сестра, старше его на два года, Мишель Французская, вышедшая замуж за графа Шароле, старшего сына Иоанна Бесстрашного. Именно она написала королеве Изабелле письмо, в котором жаловалась на судьбу своего брата: "Я услышала, с печальным и горестным сердцем, как мой брат, монсеньор Гиеньский, после ужина в Нельском Отеле у дяди Беррийского, был в одежде камердинера на маленькой лошадке вывезен из Парижа, очень бесчестно и к его большому неудовольствию, отправлен ночью без отдыха в Немур, а оттуда в Бурж или Меэн-сюр-Йевр, с большим риском для его жизни, из-за работы, которую его заставили выполнять, и до сих пор находится там против своей воли, что меня очень поразило так больно и печально, что я больше не могу это терпеть, тем более, что говорят, что вы, моя дражайшая госпожа и матушка, дали на это согласие, чему я ни в коем случае не могу поверить". Когда Изабелла попросила сына вернуться, Мишель дала ей такой совет: "Таким образом, моя дражайшая госпожа и матушка, по моему малому разумению и мнению, вы совершите благородное дело, весьма угодное Богу, достойное великой похвалы, весьма почетное для монсеньора и отца и для вас и выгодное для его подданных". Но королева так ничего и не могла сделать для своего сына, а король все еще был в "отлучке".

Поэтому Людовик Гиеньский оставался в своем замке в Меэн-сюр-Йевр до дня Святого Николая, что по словам хрониста Монстреле "очень его радовало". Как бы то ни было, отъезд принца не изменил его политическую позицию. И даже если Людовик по необходимости это скрывал, то все же стремился умерить жестокость арманьяков. В январе, когда королевский двор находился в трауре в память о Людовике Орлеанском, были проведены три церковные службы, на которых Людовик не присутствовал. Он отправился в Мелён, чтобы присоединиться к матери и сестре, герцогине Бретонской. Лишенный своих советников, окруженный шпионами и находящийся под постоянной угрозой похищения, Людовик не имел иного выбора, кроме как ждать лучших времен.

Смерть Дофина

Однако не лучшие времена, а самые мрачные несчастья королевства на несколько месяцев вернули его к власти. Англия угрожала войной. Требовались переговоры. Кто мог это сделать, если не король, обладающий большим авторитетом, чем его восемнадцатилетний сын? Армия Генриха V высадилась в Шеф-де-Ко. Вместе с отцом Дофин отправился в Нормандию для организации отпора врагу. Но 18 декабря молодой принц внезапно умер от дизентерии и лихорадки. Была ли это болезнь? Отравление? Случайность или преступление? Гадать было некогда, ведь менее чем за два месяца до этого королевская армия потерпела сокрушительное поражение при Азенкуре.

Усилия молодого принца, олицетворявшего собой образ монархии перед лицом принцев и их разногласий, не привели к миру между бургиньонами и арманьяками. И неизбежно гражданская война привела к войне английской.

В пятницу, 29 ноября 1415 года, возвращаясь из Руана, где он узнал о катастрофе при Азенкуре, Карл VI въехал в Париж через ворота Сент-Оноре. Он был, как писал Жувенель дез Юрсен, "в небольшой компании", и многие увидели, что Карл "одет в мантию, в которой его видели более двух лет", и что у него "волосы до плеч". Это было плачевное возвращение короля, чей разум, безусловно, утонул в бездне безумия, а его королевство также находилось в процессе краха.

До сих пор, несмотря на длительность и частоту приступов, несмотря на страдания, Карл с каждой ремиссией мог возвращаться к своим обязанностям, действовать, придерживаясь определенной политической линии, ориентированной на милость короля и согласие подданных, а не на непреодолимый диктат государства. С этого момента, ошеломленный, безучастный, лишенный разума и потерявший чувство реальности, Карл жил, но уже не царствовал.

А над самим королевством нависла реальная угроза гибели. Его терзали внешние и внутренние войны. После Азенкура, в 1417–1419 годах, англичане завоевали северную Францию. В декабре 1415 года во главе правительства встал граф Бернар д'Арманьяк, ставший коннетаблем, а в мае 1418 года бургиньоны захватили Париж, Дофин бежал в Бурж, где было организовано правительство в изгнании — королевство раскололось. В сентябре 1419 года Иоанн Бесстрашный был убит на мосту в Монтеро людьми Дофина.

В 1420 году был заключен договор в Труа, по которому после смерти Карла его наследником становился не сын, Дофин Карл, а Генрих V, победоносный завоеватель. Короля Франции больше не будет. Французские лилии будут объединены (фактически порабощены) с английскими леопардами. Смерть короля станет концом королевства.

После Азенкура много говорилось о конце королевства, о его "низвержении". И почему Бог допустил такое, если не для того, чтобы наказать французов за их грехи? Так думали люди того времени. Послушаем одного из них: было совершено столько "огромных и отвратительных преступлений", что "следует опасаться, что если мы не исправимся, то Бог в своей справедливости низвергнет это королевство и отдаст его во власть людей, чтущих Бога в любви и страхе, обладающих милосердием и истинным благоразумием, какими должен обладать господин по отношению к своим подданным". Неужели люди XV века были так далеки от истины, считая, что зло, поставившее королевство в такую смертельную опасность, является нравственным злом, поражающим разум больше, чем тело, подобно тому, как оно поразило короля?

Болезнь короля

После Азенкура болезнь короля перешла в новую фазу. Сильные приступы стали редкими. По словам Монстреле, король "в то время был вполне здоров". Теперь реже приходилось прятать его в Отеле Сен-Поль или другой королевской резиденции. Таким образом, Карл жил в кругу своей семьи. Вернее, его тело. Потому что его разум находился Бог знает где.

В Венсенском лесу, охотясь верхом на коне с гончими, Карл узнавал следы дичи и звук рожка, подающего команду к загону. Вместе со своими пажами, Жаном и Туссеном, Робине и Серизе, он стрелял из арбалета и играл в жё-де-пом. Сложные правила игры в шахматы были ему еще доступны. Но государственные и текущие дела уже не доходили до его сознания.

Так, летом 1416 года, сразу после смерти герцога Беррийского, находясь в трауре по дяде, Карл захотел дать еще один прием. Предлогом послужил приезд венгерского графа, посла императора Сигизмунда. В его честь король хотел устроить турнир. Возмущенное парижское духовенство и Университет прислали своего представителя Бенуа Женсьена, чтобы тот короля отчитал. Богослов, как мы видели, еще в 1413 году, не имел привычки смягчать свои слова: как король мог думать о празднествах и расходах, когда весь его двор в трауре, кузены короля в плену, армия разбита, народ задавлен налогами? Но Карл не понимал о чем ему говорят. К чему эти упреки? Он хотел идти на войну и выхватив меч, мчаться галопом в атаку. Это была его жизнь, его судьба, его долг как короля. Именно такой ответ он дал университетскому клирику, перед тем как его выпроводить. Монах из Сен-Дени сохранил для нас его слова, добавив только напыщенности: "Я охотно подверг бы себя крайней опасности ради защиты королевства, но господа из моего Совета этого не желают. Мое сердце стремится к тому, чтобы избавиться от безделья и посвятить свою жизнь благородным деяниям. Такова роль, подобающая королевскому величеству; и поскольку я намерен отныне придерживаться этой линии поведения, я нахожу очень дурным тоном, что кто-то приходит сюда давать мне уроки".

Карл совершенно забыл, что суровая реальность его ремесла короля отличается от мечтаний его юности. Он потерял ощущение реальности. Правили арманьяки, затем бургиньоны, а Карл был настроен против одних не больше, чем против других. "Король был совершенно доволен, а о бургиньонах и арманьяках он мало заботился и был равнодушен к тому, как все происходило, — пишет хронист Пьер де Фенин и ниже добавляет, — Всякий, кто знал его, мог бы догадаться, в каком жалком и плачевном состоянии он находился в то время".

Оставались только внешность и жесты, свойственные ремеслу короля, которым Карл был обучен с детства и которые он выполнял механически: принимал гостей, кланялся, поднимал тех, кто становился перед ним на колени, дарил поцелуи мира, а после заключения договора в Труа то же самое делал с королем Англии. Когда оба короля торжественно въезжали в Париж, духовенство вышло им навстречу со святыми реликвиями. "Сначала к ним предложили приложиться королю Франции, — писал Монстреле, — но тот обратился к королю Англии и спроси не хочет он сделать это первым, а король Англии, приложив руку к своему шаперону и поклонившись королю Франции, вежливо отказался от этой чести…".

Но даже обезумевший "добрый король Карл" все же сохранил любовь парижан. Но при дворе и в Совете, к нему относились менее лояльно. Даже осмеливались говорить, что он полностью потерял рассудок, и, что у него больше нет способности к управлению страной. Разговоры о регентстве велись как бургиньонами так и арманьяками. В 1417 году Изабелла, ставшая союзницей Иоанна Бесстрашного, провозгласила себя главой правительства и начинала свои акты словами: "Изабелла, милостью Божьей, королева Франции, имеющая, по воле монсеньора короля, власть и управление этим королевством", а в конце 1418 года Дофин Карл принял сначала титул "генерал-лейтенанта короля", а затем "регента".

Однажды, некий арманьяк, кстати, доблестный капитан из окружения герцога Беррийского, забыв, что король Франции, даже если он сошел с ума, является священной фигурой, имел неосторожность не выказать ему и видимости уважения. Луи де Босредон командовал рыцарями, защищавшими королеву и ее дам, которые укрылись в Венсенском замке. Они, как говорили, вели развеселую жизнь при дворе королевы, не заботясь ни о войне, ни о бедствиях королевства, ни о страданиях короля. Однажды вечером Карл, покидая Венсен, куда он приехал навестить Изабеллу, столкнулся с капитаном, возвращавшимся в замок. Босредон, как вспоминает Монстреле, "проехал совсем близко от короля, слегка кивнул ему, и проследовал дальше". Так приветствовать короля Франции было нельзя. Карл, который мог простить многое, этого не стерпел. Босредон был арестован, допрошен и признан виновным в оскорблении величества. Его зашили в кожаный мешок и бросили в Сену. На мешке было написано: "Пусть королевское правосудие восторжествует". Мы никогда не узнаем, какие подозрения, какие преступления, реальные или мнимые, привели Луи де Босредона к столь печальному концу. Однако несомненно, что его невежливость давала понять, что он думал, как и многие другие, не говоря об этом вслух: король безумен.

Зло в королевстве

Король безумен, Франция больна болезнью, от которой, как считалось в течение нескольких лет, она никогда не оправится. Что это было? Материализовавшееся зло? Действительно, страна в целом, даже если ситуация на местах сильно различалась, уже столетие страдала от общего экономического недуга. В условиях сокращения населения и производства, нестабильных цен и торговли страна находится в упадке. Но и Англия, за редким исключением некоторых районов, переживала ту же стагнацию. Нельзя сказать, что Франция потерпела поражение от более богатого, сильного и многочисленного соседа.

Более того, в последние три десятилетия наблюдался если не настоящий подъем, то, по крайней мере, затишье в трудностях. Почти повсеместно в период с 1383 по 1413 год, между началом городских восстаний и гражданской войны, деревни восстанавливались, города оживали, нехватка продовольствия случалась реже, а эпидемии, даже 1399 и 1404 годов, были менее смертоносными.

При Азенкуре страна потеряла далеко не все. Ресурсы еще оставались. Даже в самые мрачные годы оставалась и надежда. В 1416 и 1417 годах у Парижа еще было достаточно золота, чтобы буржуазия могла организовать государству заем. Было еще достаточно боеспособных людей, чтобы собрать армию, именно ту, которая будет вести войну вокруг Парижа, а затем еще и ту, которую англичане разобьют при Вернёе в 1424 году. В оккупированной столице парижане все же взялись за восстановление церкви Сен-Жермен-л'Осеруа, а в каждой деревне Иль-де-Франс, разоренной солдатами и покинутой жителями, среди развалин всегда находились два-три упрямца, чтобы сложить пару камней в очаг и снова развести огонь.

Королевство не утратило своей силы, но оно, как и его король, страдало от морального недуга, кризиса идентичности, страна еще не знала, что она — нация. Разрываясь между интересами различных группировок и верностью враждующим партиям, жители королевства уже не могли замкнуться в своих изолированных местах обитания. Местный патриотизм уже не мог удовлетворить их чаяний, а чувство того, что они единая нация было им еще неведомо.

А на чьей же стороне был старый добрый закон? На стороне герцога Бургундского, первого лилейного принца, которому по праву принадлежало первое место в королевском Совете и которого граф Арманьяк, этот гасконец, в жилах которого не было ни капли королевской крови, осмеливался держать вдали от короля? На стороне арманьяков, которые, не имея ни популярности, ни легитимности, тем не менее, поддерживали работоспособность государственного механизма? А этот английский король, завоевывающий Францию под девизом "Бог и мое право", разве его требования не законны? Он обещал вернуть своим добрым подданным в Нормандии те права и свободы, которыми они пользовались во времена короля Людовика Святого. Разве он не прибыл, чтобы принести мир и свободу туда, где когда-то царили угнетение и раздор? Более того, Бог, который не позволяет несправедливым долго торжествовать, неизменно даровал ему победу.

Генрих V, чья пропаганда была как никогда активной, очень громко заявлял о воле Божьей и своей правоте, а его успехи в военной, дипломатической и политической сферах только это подтверждали. Так, после Азенкура он читал нотации своим пленникам. По словам Жувенеля дез Юрсена, пленника, приехавшего в Париж "просить о помощи в выкупе", он говорил им, "что они не должны удивляться, если он одержал над ними победу, на славу которой он не претендует. Ибо это был промысел Божий, который был зол на французов за их грехи… Ибо не было зла или греха, которому они не предавались бы. У них не было ни веры, ни верности в соблюдении мира, ни в браке, ни в чем-либо другом. Они совершали святотатство, обворовывая и разрушая церкви. Они силой навязали свои дурные нравы духовенству, монахам и монахиням. Они грабили народ и уничтожали его без какой-либо причины". Вы проиграли, потому что вы грешники.

Смысл истории

Во Франции в 1415 году царила неразбериха. Повсюду — в сельских общинах и городах, университетах, государственных органах власти и даже в семьях — царил раскол. Наступило время сомнений. Но шли годы. Ветер победы подул на знамена Дофина Карла, ставшего королем Карлом VII, показав всем, в чем смысл истории, а точнее, выражаясь языком того времени, на чьей стороне правда. Оглядываясь назад, подданные Карла VII Победоносного ясно видели: англичане хуже, чем просто враги, а во времена доброго короля Карла бургиньоны во главе со своим герцогом были предателями, а арманьяки — "истинными французами".

Если даже не упоминать об авторах писавших во времена Старого порядка, то для историков Третьей республики все было еще более ясно. Хорошая сторона — это Карл VII, Буржский король, восстановивший национальное единство. Хорошая сторона — это Жанна д'Арк, которая придала божественную и народную легитимность Карлу VII, а значит, и тем, кто сделал его Буржским королем, — арманьякам.

Их любимым хронистом был Жан Жувенель дез Юрсен, сын того самого Жана Жувенеля, который будучи по происхождению буржуа занимал самые высокие посты в государстве. Но Жан Жувенель, добрый человек и хороший государственный чиновник, был также и сторонником одной из враждующих партий. Он начал свою карьеру в команде мармузетов. Женившись на одной даме из семьи парижского буржуа, крепко державшего в своих руках королевский монетный двор, он был тесно связан с арманьяками. Сам Жан Жувенель дез Юрсен, прежде чем стать епископом, был королевским адвокатом, чьи ходатайства до сих пор трогают нас своей справедливостью и человечностью. Защитник прав короны, а затем прелат французской Церкви, он принадлежал к определенному политическому движению, твердо стоявшему на позициях укрепления монархии и национального государства.

Считается, что свою Историю Карла VI (Histoire de Charles VI) он начал в 1431 году, сразу после смерти своего отца. То, что он видел события прошлого глазами Жана Жувенеля и его соратников-арманьяков, неудивительно. Нам предстоит разобраться во всем этом, а также обратить внимание на тех, кто, говорил или писал, без оглядки на прошлое, поддерживая другую сторону — бургиньонов.

Послушаем каноника церкви Святой Радегунды в Пуатье, который в 1422 году весьма неосторожно отозвался о Дофине Карле. Он заявил, что "наш монсеньор регент — всего лишь ребенок, и, что как глупца его можно заставить говорить все, что угодно". Каноник был поражен тем, что Карл называет себя регентом, поскольку, по его мнению, регентом должен быть герцог Бургундский.

А анонимный парижанин, известный как Парижский Буржуа, отмечал, что "жители Парижа очень любят герцога Бургундского".

Для них Иоанн Бесстрашный и его правительство означали старые добрые обычаи, древние свободы времен Людовика Святого, фамильярность принца, который советуется со своими подданными и никогда не забывает о своих друзьях и традициях. В конечном счете бургиньоны проиграли, а прогрессирующее государство выиграло. Но сделать это ему удалось только благодаря принятию значительной части программы партии бургиньонов и уважению к тем чаяниям народа, защитником которых герцог себя объявил.

Переломным моментом для Франции и для ее короля стал Азенкур. И все же это было всего лишь очередное поражение, такое же, как при Креси или при Пуатье, но менее катастрофическое, чем последнее, поскольку, в конце концов, король в плен не попал. Таким образом, проблема для историка состоит не только в том, чтобы объяснить военную неудачу, но и в том, чтобы выяснить, почему проигранное сражение казалось, и на самом деле было национальным крахом.

Генрих V и возобновление войны

Победитель при Азенкуре, покоритель Франции, наследник французского трона, по договору в Труа, Генрих V стал королем Англии 20 марта 1413 года после смерти своего отца Генриха IV Ланкастера, свергнувшего и убившего Ричарда II. С самого начала было ясно, что новый король лично будет управлять делами королевства и принимать самостоятельные решения. Хронист Жорж Шатлен[28] отмечал: "Все свои дела он вел сам и прежде чем приступить к делу, все составлял и взвешивал лично". Генрих V был великим королем. Более того, королем по настоящему английским, рожденным матерью-англичанкой, говорившим и писавший по-английски и оказавшимся способным, когда пришло время, подорвать императивное господство французского языка в дипломатических отношениях.

Генрих V решил возобновить войну по целому ряду причин, среди которых внутренние дела Англии были не менее важны, чем целесообразность ослабления Франции. На формирование его политики ушло несколько месяцев, но к декабрю 1414 года он уже принял решение и представил свой план Парламенту, собравшемуся в Вестминстере. Генрих V претендовал на континентальные владения Плантагенетов — Анжу, Мэн, Турень, Бретань, Фландрию, Нормандию, завоеванные Филиппом II Августом, а также на земли, граничащие с Гиенью, уступленные королем Иоанном по договору Бретиньи и отобранные Карлом V, и, наконец, на корону Франции. Мечтал ли Генрих V пойти еще дальше: завоевать Францию, господствовать над всем христианским миром, освободить Иерусалим? Возможно… Но в реальности и такие претензии были достаточными, чтобы подготовиться к возобновлению военных действий. Поскольку Генрих V хотел вернуть себе наследие своих предков и предшественников (от Изабеллы Французской, дочери Филиппа Красивого и матери Эдуарда III, Иоанна Безземельного и Плантагенетов до Вильгельма Завоевателя), дипломаты называли эту политику "путем справедливости".

"Дымовая завеса" посольств

Подготовка к войне, энергично ведущаяся как в военном, так и в финансовом отношении, деятельности дипломатов фактически не прерывала. Напротив, сбор денег и войск, фрахт кораблей, закупка снаряжения и провианта, проходили, по выражению Ричарда Воэна, гораздо легче "за обычной дымовой завесой посольств". В Париже, Лондоне, Кале, Дувре и всегда в Лелингеме присутствовала пара английских переговорщиков.

Но на этот раз речь шла не только о продлении перемирия и стычках регулярно происходивших в Гиени, Пикардии и на побережье Бретани и Нормандии. Теперь у дипломатов была новая тема для переговоров: "Путь к браку". Вступив на престол холостяком, Генрих V твердо решил жениться на Екатерине, своей "французской кузине", девятом ребенке Карла VI и Изабеллы, 1401 года рождения. В августе 1413 года кузен короля, Эдуард герцог Йорк, прибыл в Париж с многочисленной свитой, чтобы начать переговоры. В следующем месяце Генри Чичеле, епископ Сент-Дэвидс, вел переговоры в Лелингеме, а в ноябре французы — архиепископ Буржский и коннетабль Шарль д'Альбре — посетили в Лондоне. Переговоры продолжались в течение всего 1414 года, причем дипломатическая игра осложнялась враждой между королем Франции и герцогом Бургундским.

Наконец, в феврале 1415 года, в Париже состоялась конференция, на которой послы Генриха V четко изложили английские требования: для начала корона Франции, затем обычные претензии, выплата выкупа за короля Иоанна II, непомерное приданое за Екатерину в 2.000.000 франков и, наконец, территории — вся бывшая держава Плантагенет, включая Нормандию, суверенитет над Фландрией и Артуа и даже часть Прованса, который не входил в состав королевства Франция. Что могли противопоставить таким требованиям французы, старый герцог Беррийский, недавно пришедшие к власти арманьяки и молодой герцог Гиеньский? Избежать окончательного разрыва, тянуть время и пообещать ответ к Пасхе. Так они и поступили.

Разведка

Провалившаяся, Парижская конференция, тем не менее, послужила интересам Англии, хотя бы тем, что дала представление о ситуации во Франции. Английские послы почувствовали всю уязвимость позиции бургиньонов, поскольку находились в Париже, когда в конце февраля Дофин призвал короля Франции и Иоанна Бесстрашного к заключению мира. Благодаря шпионам, сопровождавшим посольство, англичане собрали обширные сведения. Уже в августе 1413 года епископ Норвичский создал эффективную разведывательную службу. Его информаторами были не заурядные шпионы, а именитые парижане: врач-ломбардец, каноник Нотр-Дам, мэтр Жан Фузорис, магистр медицины, астроном и астролог, изготовитель часов и астролябий, который, будучи обвиненным в государственной измене и лжесвидетельстве, утверждал, что всего лишь продал английскому епископу астрономические приборы и прописал диету для похудения…

Распад

Советникам Генриха V не требовались шпионы, чтобы оценить шаткость французского правительства, слабость его политической и дипломатической позиции, которая печально контрастировала с энергичностью Ланкастеров.

Переговоры а Париже высветили политику Генриха V во всей ее мощной новизне. Английский король отринув традиции по-новому взглянул на старые проблемы. Английские претензии предвосхитили будущее, в котором Франция лишилась Фландрии и Артуа, но аннексировала Прованс.

Со своей стороны, французы напротив, даже не представляли себе сложившуюся ситуацию. Дипломаты трудились исправно и делали свое дело хорошо: предлагали еще несколько лимузенских кастелянств, увеличивали приданное мадам Екатерины, продлевали перемирия, уходили от прямых ответов и тянули время… Но без лидера, без единства, без плана, правительство не могло ни придумать, ни провести реальную политику, ни сделать что-либо еще, кроме как пустить в ход старые методы, выработанные сто и более лет назад. Ни в коем случае не поступиться суверенитетом и, главное, не отдать Нормандию — вот и все, что оставалось от внешней политики Франции в 1415 году.

Когда 30 июня французы прибыли в Винчестер, чтобы представить ответ на требования Генриха V к Карлу VI, английская армия уже была готова к экспедиции. Французские дипломаты завели обычные речи, которые были быстро прерваны английским королем. На торжественном заседании, в присутствии 1.500 человек, Генрих V объявил о разрыве отношений. Выступая от имени короля, архиепископ Кентерберийский проследил историю переговоров, напомнил об английских требованиях и, перейдя в наступление, призвал встать на "путь справедливости". Плохим знаком было и то, что речь была произнесена на латыни. Вечером король передал послам письмо, которое было настоящим объявлением войны, скрепленным печатью с объединенным гербом Франции и Англии. Французам, осмелившимся заявить ему, что его королевство принадлежит "истинным наследникам покойного короля Ричарда", Генрих V просто ответил, "что они должны как можно быстрее уехать, а он внимательно проследит за ними".

Высадка в Нормандии

12 августа Генрих V высадился в Нормандии. За день до этого он назначил своего брата Джона, герцога Бедфорда, регентом Англии. Утром в понедельник 12 августа английский флот вышел из порта Саутгемптона, и корабль Trinity под королевским флагом доставил Генриха к побережью Нормандии. Вечером английская армия высадилась в Шеф-де-Ко. 2.000 латников, 6.000 лучников и всего более 10.000 человек разбили лагерь на равнине Сент-Адресс.

Целью экспедиции был город Арфлер. Прекрасная гавань, действующий порт, центр судоходства по Сене, контролировавший поставки в Руан и Париж. "Город Арфлер, — писал Монстреле, — был главным ключом к морю для всего герцогства Нормандского". Англичане уже не менее года шпионили в Арфлере и подготовили четкий план его захвата.

Об этом хорошо знали в Париже, где объявление англичанами войны никого не удивило, и все считали, что они высадятся на полуострове Котантен. В конце концов, со времен Эдуарда III, англичане всегда там высаживались. Почему на этот раз они должны были сделать по другому? Поэтому ничего не было готово ни для защиты долины нижнего течения Сены, ни для спасения Арфлера, который находился в осаде и постоянно подвергался обстрелу английской артиллерии. Когда капитан города, доблестный сир Рауль де Гокур, послал срочный призыв о помощи, король ответил ему, что армия не готова "прийти так поспешно". Через три дня после получения этого ответа Арфлер, державшийся почти месяц, капитулировал.

Прочно укрепившись в Арфлере, Генрих V получил хороший плацдарм в Нормандии. Со стратегической точки зрения это был прекрасный результат. Оставалось выяснить, как он поступит с завоеванными землями и как будет относиться к "своим подданным в Нормандии". Мудрый король Англии с самого начала не хотел делать из них врагов. Поэтому сразу после высадки он позаботился о том, чтобы довести свою позицию до нескольких крестьян, которых его солдаты захватили в близлежащих деревнях. "Он хорошо знает, — сказал он им, — как долго они были угнетены и тяжело трудились. Он пришел на свою землю, в свою страну и свое королевство, чтобы дать им свободу, подобно тому как король Людовик Святой освободил свой народ". И прежде чем отправить их обратно в их деревни, он приказал им ничего не бояться и продолжать "пахать". Когда пал Арфлер, англичане все еще успокаивали добрых жителей города: "Не бойтесь, не сомневайтесь, вам не причинят вреда, наш монсеньор король Англии не хочет разорять свою страну. Мы ни за что не поступим с вами так, как французы поступили с Суассоном. Мы — добрые христиане". Сам Жувенель дез Юрсен отмечает, что разграбление города и изгнания жителей не было, что являлось редкостью для того времени.

Отход английской армии

Генрих V и не думал о том, чтобы занять Нормандию или продвигать свои завоевания дальше. В его армии вспыхнула эпидемия, а запасы провианта были на исходе. Два месяца войны были непосильным бременем для небольшого английского королевства. Пора было возвращаться домой. Генрих V оставил в Арфлере гарнизон, и 8 октября английская армия, следуя маршрутом, проторенным когда-то Эдуардом III, покинула Нормандию и двинулась к Кале, стараясь идти быстро и избежать столкновения с французской армией. Сложность похода заключалась в переправе через Сомму. Генрих V надеялся пересечь ее, как когда-то это сделал Эдуард III, у брода Бланштак, но, узнав, верно или нет, что он хорошо охраняется французскими войсками, англичане были вынуждены идти вверх по течению реки Сомма почти до города Ам. 19 октября между Вьенной и Бетанкуром они наконец-то нашли место для переправы. Перебравшись через Сомму, они снова двинулись на северо-запад, идя под дождем и по грязи по направлению к Кале. Форсировав реки Канш и Тернуаз, англичане вышли на равнину и 24 октября достигли Мезонселя, где вдали увидели французскую армию, преграждавшую им путь к Кале.

Французы решают дать сражение

10 сентября, в Сен-Дени, Карл VI поднял орифламму, а в это время в Париже королевский Совет, Университет и основные государственные органы власти были заняты ликвидацией последствий гражданской войны и решали следует ли помиловать парижан, изгнанных после восстания кабошьенов? Как быть с делом Жана Жерсона и его обращением к Констанцскому Собору с осуждением тираноубийства? И, прежде всего, как избежать возвращения Иоанна Бесстрашного? Король и Дофин покинули столицу и в ожидании новостей расположились, один в Манте, другой в Верноне, на границе Нормандии. Момент, когда нужно было сообщить Карлу о падении Арфлера, оттягивали как можно дольше. Узнав о случившемся, несчастный король, по словам Жувенеля дез Юрсена, "был очень огорчен". Затем он отправился в Руан, где 12 октября состоялся Большой Совет.

Не без "различных мнений и фантазий" было решено созвать королевскую армию и дать англичанам сражение. Опытные полководцы, коннетабль д'Альбре и маршал Бусико, предпочли бы "пропустить" англичан и отбить Арфлер, но молодые арманьякские принцы увидели для себя возможность обрести славу победителей англичан и приняли противоположное решение.

Карл, как вы сами понимаете, хотел сражаться. Но герцог Беррийский, который уже "был в ярости от того, что они решили дать сражение", короля не отпускал. Иоанн Беррийский не забыл прошлого и битвы при Пуатье, состоявшейся почти шестьдесят лет назад. "Он очень сомневался по поводу битвы, — писал Герольд Берри[29], — потому что он участвовал в битве при Пуатье, где был пленен его отец король Иоанн, и герцог говорил, что лучше проиграть одну битву, чем проиграть битву и потерять короля". Старый герцог был благоразумным человеком, и его прославили за то, что он спас Францию от еще более страшной катастрофы, чем Азенкур.

Но сомнительно, что его осторожность тоже не привела бы к пагубным последствиям. В отсутствие короля и герцога Гиеньского, которого задерживал его двоюродный дед, кто должен был командовать королевской армией? В сложившейся ситуации естественным лидером был герцог Бургундский. Но арманьяки во главе с Иоанном Беррийским цеплялись за власть, которую они с таким трудом отвоевали, и делали все возможное, чтобы держать Иоанна Бесстрашного подальше от короля, Парижа и армии. Их пропаганде даже удалось убедить некоторых современников, а позднее и историков, в том, что герцог Бургундский чуть было не совершил предательство. Арманьякское правительство предложило ему направить в королевскую армию 500 латников и 300 арбалетчиков, но ни в коем случае не являться самому. По приказу короля герцог должен был оставаться в своих владениях. 11 октября, собрав свои войска, Иоанн Бесстрашный написал королю о своем намерении лично выступить на защиту королевства. Если и правда, как часто пишут, что он не приказывал своим вассалам явиться в королевскую армию, то, по крайней мере, он не запретил им этого делать. Об этом ясно свидетельствует список погибших при Азенкуре.

Несмотря на раздоры и колебания, французская армия (20.000 человек, как многие считали) собралась в Руане и двинулась на север, сумев отрезать англичан от побережья. Кажется, там собрался весь "цвет французского рыцарства" Лангедойля. Пикардийский хронист Жан Лефевр де Сен-Реми, участвовавший в сражении на стороне англичан в качестве молодого оруженосца, рассказывает, что "народ стекался со всех сторон, словно на праздничные поединки или рыцарский турнир". Французская армия была хороша и многочисленна, но не имела лидера. Способность Карла VI или молодого Людовика Гиеньского к командованию могла быть сомнительной, но когда король, Дофин или принц имевший неоспоримую власть, как, например, Филипп Смелый при Роозбеке, принимал формальное командование армией, его присутствие подтверждало авторитет коннетабля, маршалов и магистра арбалетчиков. В отсутствие такой поддержки эти великие коронные офицеры, доблестные и опытные капитаны, вынуждены были подчиняться приказам молодых и неопытных принцев.

Миф об Азенкуре

Нескольких часов оказалось достаточно, чтобы уничтожить эту прекрасную армию. Но как? Почему она была уничтожена? По чьей вине? Сказать об этом непросто, поскольку хронисты, как и все современники этого события, были в шоке. "Великий полководец Генрих", "несчастный и проклятый день" — повторяют они на протяжении всех своих повествований, в надежде понять и объяснить случившиеся, но стремясь больше обличить виновных, чем выявить допущенные ошибки.

Так, в противовес шекспировскому мифу о великом дне Святых Криспина и Криспиана был создан французский миф об Азенкуре: отвергнув предложения Генриха V о переговорах, французская армия, "сброд рыцарей", скопилась на узкой равнине между лесами Азенкура и Трамекура. В строю стояли только латники, спешившиеся благородные всадники, которые толкались, пытаясь занять почетное место в первом ряду. Лучники, арбалетчики и прочие простолюдины были презрительно оставлены в стороне. Им противостояли англичане, дисциплинированно выстроившиеся единым корпусом, растянувшимся по всей ширине поля боя. В первой шеренге и между баталиями латников, за вбитыми в землю заостренными кольями, расположились знаменитые английские лучники. Обремененные тяжелыми доспехами, топча свежевспаханную землю, раскисшую от "сильного октябрьского дождя", рыцари оставались на месте в течение четырех часов, поскальзываясь и утопая знаменитой грязи Азенкура.

Около десяти или одиннадцати часов англичане продвинулись вперед. Дождь прекратился. Выглянувшее из-за туч осеннее солнце светило в глаза французам. Английские лучники вырвали из земли колья и пройдя несколько ярдов вбили их вновь, после чего обрушили на французов шквал стрел. Два отряда французской кавалерии бросились на этих "мужланов", но, израненные стрелами, люди и лошади повернули назад врезавшись в основную массу французского войска, которое, только начало движение вперед. Противники вступили в рукопашный бой. Истратив стрелы, английские лучники бросили луки и взялись за боевые молоты и кинжалы. Французские рыцари, продолжая наступать, стали друг друга теснить. Фланги сходились к центру. Англичанам оставалось только рубить французов мечами и топорами.

Вскоре цвет французского рыцарства превратился в груду мертвых, умирающих и раненых тел. Затем, когда некая группа французских мародеров, напала на английский обоз в тылу, Генрих V приказал перебить пленных.

Грязь и толкучка, прекрасные английские лучники и неповоротливые французские рыцари — налицо все элементы мифа об Азенкуре, к которым следует добавить Гордыню, Жадность, Недисциплинированность и Трусость, которые так сильно осуждали современники и, наконец, добавленную историками-позитивистами Мадам Глупость. Но эта критика далеко не всегда объективна и в любом случае ничего не объясняет.

Причины катастрофы французской армии

Была ли французская армия неорганизованной массой, толпой вооруженных людей? Те, кто был при Азенкуре, не говорят ничего. Более того, раз королевский Совет принял решение о сражении, значит, был разработан план. В английских архивах мы даже нашли этот план, составленный маршалом Бусико по приказу герцога Алансонского и коннетабля за несколько дней до встречи двух армий. Этот план учитывал тактические особенности действия английской армии и грозную эффективность ее лучников: авангард — "большая баталия" конных рыцарей; два крыла пеших латников; в передней линии перед крыльями — "конные баталии" (элитные эскадроны) под командованием магистра арбалетчиков, которые должны были "сбить с позиций английских лучников" в начале сражения; еще одна "конная баталия из двухсот человек", под командованием Луи де Босредона, должна была зайти "английским баталиям в тыл".

Хорошо продуманный план, но осуществить его не удалось, поскольку французов было слишком много, а поле боя слишком тесным. В ответ на призыв в армию вассалы короля и все рыцари из близлежащих областей явились массово и единодушно, с таким же энтузиазмом, как впоследствии бойцы при Вальми. Поскольку битву они проиграли, говорили, что они пришли только в надежде на славу и деньги, как будто их место, определенное рождением, положением в обществе и давней традицией, было не там, в королевской армии, под знаменем своего сюзерена и плечом к плечу со своими родственниками и соседями. Для этой огромной армии равнина Азенкура — четыре километра в длину и менее километра в ширину — была слишком узкой. План, разработанный коннетаблем, необходимо было адаптировать к реальной местности, сделать выбор и принять решение. В этом и заключалась роль главнокомандующего.

Но вот главнокомандующего как раз и не было. В отсутствие короля и Дофина его функции выполнял королевский Совет, в котором преобладали лилейные принцы, герцог Орлеанский, герцог Бурбонский, герцог Алансонский, власть которых принималась не всеми. Рыцари Лангедойля охотнее подчинились бы авторитетному герцогу Бургундскому или герцогу Бретонскому, зятю короля, не пожелавшему присоединяться к армии, в которую не пустили Иоанна Бесстрашного, чем молодым принцам — Карлу Орлеанскому было двадцать четыре а Иоанну Бурбонскому тридцать три года, Иоанну Алансонскому тридцать — тем самым, которые тремя годами ранее объединились с англичанами для участия в Буржской кампании. Вместе с ними находились великие офицеры короны, коннетабль Шарль д'Альбре и маршал Бусико, к чьим мудрым советам, как писали и Жувенель дез Юрсен и Монах из Сен-Дени, никто не прислушался.

На узкой равнине Азенкура невозможно было задействовать всю королевскую армию. Нужно было решить, кто будет сражаться, а кто останется в резерве. Но выбор был сделан не с учетом требований тактики, а в соответствии с традиционными устоями феодального общества. Вассалы короля, главные держатели фьефов и рыцари, откликнувшиеся на призыв короля, имели право сражаться, но не были обязаны повиноваться. Армия короля Франции не представляла собой единой структуры. Поэтому рыцари были разделены на три баталии, вставшие перед англичанами одна за другой. В авангарде шли принцы и бароны, чье знатное происхождение обеспечивало им это право. За ними — "все остальные бойцы". На флангах — офицеры короны: адмирал Франции, Великий магистр королевского двора, маршал Гиени… — военачальники, чья компетентность была общепризнана. Их положение позволяло осуществить обходной маневр, столь удачно выполненный при Роозбеке. Но, по обычаю того времени, фланги должны были быть прикрыты линией стрелков. Но лучники и арбалетчики не были допущены в первые ряды, как и все остальные "пешие воины". Жан Лефевр де Сен-Реми отмечает это без горечи, поскольку для рыцарей выбор был понятен: "У них было достаточно лучников и арбалетчиков, но они не хотели давать им вступить в бой, а причина заключалась в том, что поле боя было настолько узким, что места оставалось только для латников". В результате такого выбора фланги, оставшиеся беззащитными перед английскими лучниками, были выведены из строя сразу же после начала атаки.

Грозная эффективность английского лука французскому командованию была хорошо известна, информированное шпионами и пленными, оно прекрасно понимало, что сражение начнется с залпов лучников. Была запланирована кавалерийская атака, во время которой эскадроны конных латников — элита французской кавалерии — должны были смять и разгромить английских лучников. Но у Генриха V были свои шпионы, и он знал, как заставить говорить пленных. Предупрежденный о готовящемся маневре, он вооружил своих лучников заостренными кольями, вбитыми в землю, о которые разбивались кавалерийские атаки.

Несмотря на эту неудачу кавалерии, вскоре в бой пошла передовая баталия. И именно французские кавалеристы, отступая, нарушили ее строй и смешали фронт, открыв бреши, куда и ударили англичане. Кто отдал приказ об атаке? Был ли он вообще отдан? Или французские рыцари, нетерпеливо ожидавшие начала сражения со своими старыми противниками — английскими рыцарями, сами начали действовать? Определенно сказать невозможно.

Что касается попытки нападения с тыла, столь неудачно оцененной хронистами, многие из которых приписывали ее трусам и мародерам, то ее результатом стала лишь расправа над пленными. Когда некие всадники напали с юга на английский обоз, многие решили, что в бой вступил герцог Бретонский, а также герцог Брабантский и граф Неверский, братья герцога Бургундского… Генрих V не без оснований опасался, что англичане дрогнут, и приказал перебить пленных, чтобы они не смогли вновь взяться за оружие.

Вечер дня Святых Криспина и Криспиана

Когда французы были перебиты, попали в плен или бежали, а их подкрепления и резервы рассеялись, победа осталась за Генрихом V. Вечером король Англии вместе с пленными принцами осмотрел поле битвы. Монстреле, еще до Шекспира, так описал эту сцену: «Пока его люди были заняты раздеванием погибших, он позвал гербового короля Франции и еще нескольких английских и французских герольдов, и сказал им: "Не мы совершили все это (резню), но это дело рук Всемогущего Бога, как мы верим, покаравшего французов за их грехи". И затем он спросил их, кому приписать победу в этой битве — ему или королю Франции. Гербовый король Франции ответил, что победа должна быть приписана английскому королю, а не королю Франции. Тогда король спросил их, как называется замок, который располагается невдалеке, и они ответили, что он называется Азенкур. "Поскольку, — сказал король, — все битвы должны носить название ближайшей крепости, деревни или доброго города, где они произошли, то эта битва отныне и навсегда будет называться битвой при Азенкуре"». Карл VI, узнав о катастрофе, прослезился, ибо "сердце его было исполнено великой печали" как сообщают хронисты, не жалевшие слез и причитаний при описании печального итога дня Святых Криспина и Криспиана. Прежде всего, это мрачные картины поля боя после битвы: герольды, ходившие среди убитых, чтобы опознать их по гербам, пока одежда не досталось мародерам. Слуги, искали тела своих господ. Трупы, ободранные сначала английскими солдатами, затем местными крестьянами, которые снимали с них "всю одежду вплоть до белья" и оставили в грязи "такими же нагими, какими они были, выйдя из чрева матери". Англичане, прежде чем двинуться дальше, добили всех умирающих. Немногие раненые, которым удалось выбраться из-под груды трупов, скрывались в лесу, чтобы умереть, как звери.

Зов мертвых

Затем были названы погибшие. Семь принцев крови, двоюродных братьев короля: герцог Иоанн Алансонский, герцог Эдуард Барский, его брат Жан и племянник Роберт, граф Марль, коннетабль Шарль д'Альбре и два брата Иоанна Бесстрашного, Антуан, герцог Брабантский, и Филипп, граф Неверский, которые прибыли к концу битвы, чтобы бесславно погибнуть. Затем, сотнями, графы, бароны и рыцари, "цвет французского рыцарства". Вместе с коннетаблем погибли великие офицеры короны: адмирал Франции Жак де Шатийон, Великий магистр вод и лесов, Великий магистр королевского двора Гишар Дофин, знаменосец орифламмы доблестный Гийом де Баквиль, который когда-то сумел утихомирить Карла VI во время приступа в лесу Ле-Ман… Погибли несколько бальи Лангедойля и даже архиепископ Санса Жан де Монтегю (брат казненного когда-то Великого магистра двора), который был убит с мечом в руке и о гибели которого никто сожалел, даже Жувенель дез Юрсен считавший "что сражаться не входило в его обязанности". Вслед за погибшими были названы пленники: герцог Орлеанский и герцог Бурбонский, маршал Бусико, Шарль де Савуази, старый друг короля, Артур Бретонский, граф де Ришмон, Карл д'Артуа, граф д'Э, графы Вандомский, Аркурский и многие другие, некоторые из которых умрут, так и не увидев Франции, а другие, как Карл Орлеанский, проведут в плену двадцать пять лет…

Английский триумф

Как и битва при Роозбеке, и все великие сражения Столетней войны, битва при Азенкуре принесла славу победителям и позор и отчаяние побежденным. Но как могло быть иначе? Возвращение английской короля в Лондон было триумфальным. Генрих V не позволил своим подданным проигнорировать тот факт, что именно Бог, даровал ему победу. Более того, 25 октября отмечался день преставления Святого Иоанна Беверлийского, и пока по ту сторону моря английские солдаты вели свои справедливые сражения, из гробницы святого истекало священное масло. Перед битвой Генрих V обещал дворянство солдатам своей роты и даровал им право пожизненного ношения памятного герба. Через несколько лет епископ Чичеле основал в Оксфорде Колледж всех душ (All Souls College) для упокоения душ погибших при Азенкуре, который должен был навсегда увековечить память об этой победе. Англичане потеряли на поле боя до 1.500 бойцов, в том числе двоюродного дядю короля, герцога Йорка, который ранее часто вел переговоры с французами. Однако, несмотря на триумфальное шествие и радостные песни, победа не была окончательной. Кампания завершилась не только взятием Арфлера, прочного плацдарма в Нормандии, но и большими потерями в людях и деньгах.

Удар по Франции

Франции был нанесен страшный удар. Для французов это было моральным потрясением, и они, как неоднократно говорили их противники, смутно чувствовали, что Бог покарал их неизвестно за какие грехи. Возможно, за раздоры, за смертельную ненависть, раздиравшую королевскую семью. Кроме того, как пишет Жувенель дез Юрсен, роковой событие пришлось на день Святых Криспина и Криспиана, "почитаемых в Суассоне". Кто знает, не мстили ли святые за зверское разграбление Суассона арманьяками годом ранее?

Франция проиграла только одно сражение и потеряла только один город. И все же после Азенкура казалось, что король и королевство потеряли все.

Это произошло потому, что удар пришелся именно туда, куда нужно, чтобы пошатнуть монархию. Потери были значительными: три или четыре тысячи человек, возможно больше, мы не знаем. Даже сегодня, по прошествии столетий, подняв документы, мы можем составить список из 600 рыцарей и баронов, погибших при Азенкуре. Но главное погибла определенная часть политического сообщества: в первую очередь придворные, которые потеряли убитыми или пленными пять герцогов, двенадцать графов и многих других, знатных сеньоров или блестящих представителей правящего класса. Двор Карла VI, своего рода политический и общественный клуб, объединявший с 1400 года наиболее влиятельных представителей парижского высшего общества, потерял треть своих членов, а список королевских сановников приобрел зловещий вид некролога.

Помимо высшей аристократии, пострадало, в частности, и дворянство Лангедойля. Тысячи людей были убиты или взяты в плен, приходилось платить выкупы, разорявшие семьи. Больше всего пострадали Пикардия, Артуа, Нормандия, Бовези и Суассонне — регионы, где монархия веками набирала своих гражданских и военных слуг. Лишившись северного дворянства, король потерял одних из самых своих верных сторонников. Помимо убитых или взятых в плен офицеров короны, пропали почти все бальи, пятнадцать из которых, вероятно, пали при Азенкуре. На следующий день после битвы оказалось, что военная администрация обезглавлена, а управление королевским доменом дезорганизовано. В последующие дни пришлось спешно производить новые назначения. Таким образом, нанеся удар по рыцарству Севера и офицерам короны, катастрофа при Азенкуре пошатнула самые прочные устои монархии.

Но все это не было непоправимо. Королевство, в конце концов, не ограничивалось одним Лангедойлем. Во Франции еще оставались людские ресурсы, рыцари, которые могли сражаться в королевской армии и люди, которые могли управлять. Но искать их надо было за пределами сердца Франции, в далеких регионах центра и юга страны. Таким образом, Азенкур привел к власти новых, иных людей, и это тоже стало бы потрясением для Франции и французов.

Узнав о гибели своего сына Эймара, молодого рыцаря, павшего при Азенкуре, Гийом де Мейон покинул свою деревню Мевуйон, в долине реки Увез, в графстве Дофине, чтобы отправиться служить в Нормандию в армию монсеньора Гиеьнского, Дофина Вьеннуа, своего сюзерена. Если подобные поступки пришлись по сердцу парижанам и нормандцам, потрясенных поражением, то этого нельзя сказать о прибытии гасконцев. Похоже, что для парижских буржуа самым страшным последствием Азенкура, стал приход к власти графа Арманьяка.

Призвание Бернара д'Арманьяка

Сразу после катастрофы герцог Беррийский являвшийся, несмотря на преклонный возраст, лидером правящей партии, вызвал к себе своего зятя, который не участвовал в битве Азенкуре из-за войны на Юге. Это был последний подарок старого принца Франции. Смерть Людовика Гиеньского 18 декабря дала ему свободу действий. 29 декабря Бернар д'Арманьяк уже находился в Париже. Вечером он отправился обедать, по словам Жувенеля дез Юрсена, "в дом монсеньора Беррийского, своего сеньора". 30 декабря король вручил графу меч коннетабля. 12 февраля следующего года Бернар был назначен генерал-капитаном королевства и управляющим всеми финансами. Поскольку король, по выражению Парижского Буржуа, "всегда был не в духе", граф стал контролировать правительство.

В партии принцев граф Арманьяк с самого начала гражданской войны играл вполне определенную роль. Его задачей было проведение тактики силового давления. В распоряжении Бернара были роты грозных гасконских наемников, опытных во всех видах войны, и его не беспокоили тонкости "французского" политического сообщества, парижан и Лангедойля, которые он с пренебрежением игнорировал.

В ответ на это "французы" сделали слово арманьяк, синонимом наемных грабителей, способных на все "злодеяния", о которых Парижский Буржуа уже в 1411 году говорил, что они "вешали одних за большие пальцы, других за ноги, убивали и захватывали для выкупа, насиловали женщин и поджигали дома". С 1410 года в Париже для обозначения партии принцев стали использовать слово арманьяк. Для парижских буржуа граф Арманьяк и приведенные им гасконские капитаны Раймонне де ла Герр и Арно Гийом де Барбазан, "злые и безжалостные", были "чужими людьми", чье присутствие в крепостях города, некогда удерживаемых баронами, ныне мертвыми или пленными, вызывало недовольство парижан. Иноземный командир банды разбойников, чьим знаком отличия был белый шарф — таков был облик коннетабля д'Арманьяка в глазах парижан, возмущенных тем, что он занимал должность, которая по праву принадлежала герцогу Бургундскому.

Самое удивительное, что, несмотря на враждебное к нему отношение, Бернар д'Арманьяк сумел, в течение двух с половиной лет, до последнего дня мая 1418 года, вопреки всему, оставаться у власти и поддерживать политическую линию, намеченную партией принцев после восстания кабошьенов.

Бернар д'Арманьяк, однако, по своему рождению не относился к лилейным принцам. Свое положение в королевской семье он получил благодаря герцогу Беррийскому. В рамках своей политики на Юге и в целях соблюдения своих интересов Иоанн Беррийский всегда стремился к союзу с семьей Арманьяк. Его первая жена, Жанна д'Арманьяк, приходилась тетей будущему коннетаблю Бернару VII. В 1393 году, когда его дочь Бонна овдовела, Иоанн Беррийский выдал ее замуж за графа Арманьяка. А когда началась гражданская война и необходимо было заручиться поддержкой гасконцев, герцог еще больше укрепил союз с зятем, в 1410 году договорившись о заключении брака Бонны д'Арманьяк, своей внучки, дочери графа Бернара, с молодым Карлом Орлеанским, недавно потерявшим свою жену Изабеллу Французской.

Попытка Иоанна Бесстрашного войти в Париж

Несмотря на свое положение союзника королевской семьи, граф Арманьяк вскоре оказался один на один с герцогом Бургундским, которого ему удалось оттеснить от короля и его Совета.

Сразу после Азенкура Иоанн Бесстрашный попытался восстановить свое утраченное влияние на короля, своего кузена, что, учитывая обстоятельства, было равносильно тому, что он силой попытается войти в Париж. На этот раз герцог попробовал зайти с востока. 1 декабря он во главе своей армии был уже в Провене, 6 декабря — в Куломье, 10 декабря — в Ланьи-сюр-Марн. Париж возлагал все свои надежды на прибытие герцога и дал ему это понять. Кондитер по имени Робин Копиль поручил ребенку десяти-двенадцати лет отвезти письма в лагерь бургиньонов, в которых говорилось, что "монсеньор Бургундский должен поспешить к нам, и что в Париже у него более 5.000 сторонников, которые готовы принять его и открыть для него ворота Монмартр или Сент-Оноре". Несчастному кондитеру отрубили голову, а бургиньоны так и не смогли проникнуть в город.

Смерть Людовика Гиеньского изменила политическую ситуацию, но не привела к решительным переменам. Теперь Иоанн Бесстрашный требовал вернуть свою дочь Маргариту, юною герцогиню Гиеньскую. Но не прошло и двух недель со дня смерти Дофина, как граф Арманьяк утвердился в Париже, а его гасконские роты обратили в бегство армию бургиньонов. Арманьяки, не довольствуясь тем, что заставили герцога убраться восвояси, высмеивали его, называя Иоанном де Ланьи.

Смерть Дофина Иоанна

Однако, герцог Бургундский, благоразумно отказавшийся сражаться с королевской армией, потерял далеко не все. В лице нового Дофина Иоанна, герцога Туреньского, он по-прежнему имел ценное приобретение. Иоанн был женат на Жаклин Баварской, единственной дочери и наследнице Вильгельма Баварского, графа Эно и Голландии, кузена королевы Изабеллы и близкого друга Иоанна Бесстрашного, чьим шурином он являлся. В свое время Иоанн Бесстрашный женился на Маргарите Баварской, а его сестра Маргарита Бургундская вышла за брата его жены графа Вильгельма и после этого перекрестного брака, ставшего прелюдией к свадьбе Карла VI и Изабеллы, Франция получила в лице графа Эно, верного друга и искусного дипломата. После женитьбы новый Дофин жил при дворе графа в Эно. И ни Вильгельм Баварский, ни Иоанн Бесстрашный не были готовы допустить, чтобы он попал в руки арманьяков. Поэтому его возвращение в Париж стало предметом кропотливых переговоров, в которых не последнюю роль сыграла королева. Наконец, в начале 1417 года герцог Туреньский покинул Валансьен. Его тесть последовал за ним, выдвинув свои условия: если королевский Совет вновь откажет герцогу Бургундскому во въезде в Париж, Дофин вернется назад. Иоанн Туреньский продолжил свой путь, но 4 апреля 1417 года, внезапно заболел и умер в Компьене. Ему было всего девятнадцать лет.

Король в одиночестве

Что осталось от лилейных принцев, кузенов и друзей, которые когда-то теснились при дворе короля Карла? 15 июня 1416 года умер старый герцог Беррийский, чьи матримониальные планы и пристрастие к маленьким девочкам король высмеивал в юности. Умер король Сицилии Людовик, он же герцог Анжуйский, которого король посвятил в рыцари во время пышных майских празднеств в Сен-Дени, когда тому было двадцать лет. 31 мая 1417 года умер и Вильгельм Баварский, граф Эно, чья свадьба предшествовала и подготовила почву для брака Карла и Изабеллы в апреле 1385 года. Людовик, младший брат короля, был убит на парижской улице. Умерли многие из детей короля: Карл, Изабелла, Людовик, Иоанн… Остались лишь проживавшие вдали от короля Жанна, юная герцогиня Бретонская, чей муж думал лишь о том, чтобы обеспечить мир для своих подданных; Мишель, вышедшая замуж за Филиппа Бургундского, сына Иоанна Бесстрашного; Мария обосновавшаяся в монастыре в Пуасси; а в Париже жили младшие дети — Екатерина, которая однажды станет английской королевой, и Карл, который в четырнадцать лет, оставленный родителями, не обладал, несмотря на заботу тещи Иоланды Арагонской, герцогини Анжуйской и королевы Сицилии, способностями своих старших братьев… Племянники короля, Карл Орлеанский и Иоанн Ангулемский, также как и член королевской семьи Иоанн Бурбонский находились в плену в Англии. И когда несчастный король, очнувшись от оцепенения, захотел вызвать ко двору своего кузена из Бургундии, "предатели Франции", по выражению Парижского Буржуа, ответили ему, что "несколько раз обращались к герцогу, но он так и не соизволил явиться".

Даже королева покинула Париж. Напуганная народными волнениями, Изабелла сначала укрылась со своими дамами в Венсенском замке под охраной роты капитана Луи де Босредона, доблестно сражавшегося в гражданских войнах за своего господина герцога Беррийского и командовавшего французским арьергардом при Азенкуре. В Венсене небольшой двор Изабеллы вел жизнь, которая, по словам Жувенеля дез Юрсена, "очень не нравилась добрым людям". Луи де Босредон, как мы уже видели, поплатился жизнью за участие в каких-то таинственных делах. Вскоре после этого по приказу короля, то есть коннетабля Арманьяка, королева была сослана в Тур. На самом деле, нравится это Брантому и маркизу де Саду или нет, конфликт между королевой и коннетаблем, похоже, имеет мало общего с какими-то галантными шашнями. У сорокапятилетней и уже тучной Изабеллы были другие заботы. Главной из них была сохранность ее денег и драгоценностей. Из-за нехватки средств в казне, Арманьяку, как главе правительства, пришлось залезть в сундуки королевы, чтобы заплатить своим солдатам. Но Изабелла, повсюду имевшая заначки, потеряла далеко не все и ее сопротивление давлению отчаявшегося правительства объясняет ее изгнание.

Изгнание Изабеллы

У Изабеллы было не только золото, но и, хотя бы потенциально, определенная политическая власть. Несмотря ни на что, она была королевой Франции, женой короля, лишенного разума и воли, и матерью Дофина, который был еще совсем ребенком. Она даже, согласно письма Карла VI от 26 апреля 1403 года, имела законный титул главы правительства и могла, во время "отлучек" короля, председательствовать в Совете. За неимением ничего лучшего, за неимением короля, за неимением Дофина, Изабелла представляла собой некий источник легитимности. Иоанн Бесстрашный жаждал этой легитимности и поэтому, вскоре после Дня Всех Святых 1417 года, похитил королеву.

Это был дерзкий шаг. Извещенная о предстоящей акции Изабелла заявила своим охранникам, что хочет послушать мессу в аббатстве Мармутье, расположенном за городскими стенами. Во время мессы несколько бургундских рыцарей ворвались в церковь и разогнали охрану королевы. Через два часа явился и сам Иоанн Бесстрашный. Говорили, что Изабелла очень любила своего "дорогого кузена из Бургундии". Королева и герцог короткими переходами, избегая арманьякских разъездов, прочесывавших страну, отправились северо-восток. По пути они организовали правительство, председательствовать в котором должна была Изабелла. Акты скреплялись ее печатью, а письма начинались ее именем: "Изабелла, Божией милостью королева Франции, имеющая во время отсутствия монсеньора короля право на управление и руководство этим королевством…". Были организованы Канцелярия, финансовое ведомство и юстиция. 23 декабря, в Труа, официально было создано временное правительство. Оно оставалось там до 8 июля следующего года под руководством Иоанна Бесстрашного, которого Изабелла назначила генерал-губернатором королевства.

Париж — поле битвы

В Париже же с ноября 1417 года Дофин Карл носил титул генерал-лейтенанта короля. Теперь каждая сторона имела своего заложника. И каждая из сторон давно знала, что является целью борьбы: Париж, особа короля, центральные учреждения монархии и ее финансы. Битва была беспощадной. В то время как Иоанн Бесстрашный пытался захватить столицу всеми возможными средствами — политическими, дипломатическими, военными или финансовыми, коннетабль с отчаянной решимостью организовывал оборону города и правительства.

Жители Парижа, не привыкшие к такому, находились на безжалостном осадном положении. Было раскрыто несколько бургиньонских заговоров. После того как в день Пасхи 1416 года был раскрыт заговор, превосходивший все остальные, целью которого было свержение правительства арманьяков, за горожанами была установлена тщательная слежка. Уличные цепи — этот странный символ городских свобод — были вновь конфискованы, Большой рынок, являвшийся настоящим штабом бургиньонов, был закрыт, а свобода торговли приостановлена… Казни следовали одна за другой, как публичные, чтобы поразить толпу, так и тайные, чтобы распространить тихий ужас… А поскольку арманьяки хорошо знали, как вспыхивают восстания, они особенно тщательно следили за свадебными процессиями, так как они всегда могли перерасти в уличные демонстрации, запрещали добрым людям ставить на подоконники горшки или "бутылки с уксусом", которые можно было бы использовать в качестве метательных снарядов, и, чтобы предотвратить бегство подозреваемых и проникновение бургиньонских эмиссаров, запрещали купаться в Сене.

В администрации, в Университете и в городе запреты и казни следовали одна за другой. Подозреваемые и изгнанники бежали из столицы, где, несмотря ни на что, жизнь продолжалась. Каждый день торговцы открывали свои лавки, а наемные рабочие приходили на Гревскую площадь в поисках работы, хотя бы на день. Несмотря на давление и подозрения, государственные службы продолжали функционировать. Во дворце Сите работала Счетная палата, а Большая палата Парламента проводила слушания в назначенные дни.

Однако наступил день, когда и очень спокойный Парламента, "суверенный суд и столица королевства", был охвачен смутой. Однажды летом 1417 года Верховный суд получил приказ выслать из Парижа двадцать одного советника и чиновника по подозрению в "благосклонности к герцогу Бургундскому, который, по слухам, собирался въехать в Париж в сопровождении вооруженных людей". Парламент осознавал свою покорность королю, но в его обычаях было также отстаивать независимость судебной системы от политической власти. Поэтому он собрался на чрезвычайное заседание в полном составе. И там единогласно его члены, часть которых, надо сказать, была арманьяками, а часть бургиньонами, решили направить в Большой Совет делегацию с протестом. Акция оказалась тщетной, и изгнанникам все-таки пришлось покинуть столицу. Все, что мог сделать Парламент, это выторговать охранные грамоты обеспечивающие им, насколько это возможно, личную безопасность.

Против насилия и войны королевские судьи ничего сделать не могли. Более того, правительство больше заботилось о финансах, чем о правосудии. Деньги нужны были для продолжения войны, для отвоевания у англичан Арфлера, для сопротивления бургиньонам, которые упорно пытались захватить Париж. Часть королевской посуды из драгоценного металла уже была переплавлена, золотые пластины, покрывавшие гробницу Людовика Святого, сняли и увезли на монетный двор… После Азенкура имелись еще сокровища королевы, но и они скоро истощились, а в Париже было много дворян и зажиточных буржуа, чьи особняки были полны серебряной посуды, драгоценностей и золотых монет, припрятанных на черный день. Финансисты, входящие в правительство Арманьяка, прекрасно это понимали и именно на этом строили свою политику. Были введены налоги: талья в 60.000 франков на освобождение Арфлера, позже габель в 50.000 франков на соль, 100.000 франков в виде десятины на духовенство… Но поскольку в разгар гражданской войны налоги не поступали, была использована обычная для того времени процедура: привлечение займа под гарантию будущих поступлений от налогов. Надо ли говорить, что заем был принудительным, навязанным состоятельным парижанам в соответствии с непреложным принципом: деньги надо брать там, где они есть.

Сам Жувенель дез Юрсен, столь снисходительный к арманьякам, горько об этом сожалел: "Много разнообразных и неоправданных поборов было сделано путем займов и другими способами с буржуа и особенно с тех, о ком было известно, что у них есть деньги". Среди них наиболее тяжелым налогом облагались те, кого подозревали в симпатиях к бургиньонам.

Жестоко облагались податями и государственные служащие. Сотрудники Счетной палаты должны были выдать заем в 120.000 франков, и на протест магистра Пьера де Кантеле коннетабль ответил: "Клянусь кровью Божьей или телом Божьим, вы сделаете это, угодно это вам или нет, несмотря ваши кислые лица и оскаленные зубы".

Увеличился доход и от чеканки монет, по крайней мере, с тех монетных дворов, которые еще оставались в руках короля, поскольку Иоанн Бесстрашный, верный определенной финансовой политике — черпать государственные средства из производства денег, а не из налогов, — получил от королевы контроль на монетными дворами Труа, Дижона, Макона и Шалон-сюр-Марн. В результате такой политики между двумя партиями началась валютная война, жертвами которой, как обычно, стали простые люди.

Те, кто проводил в жизнь эти непопулярные меры, были финансистами, парижскими буржуа, иногда итальянцами, которые крепко держали в своих руках монополию королевского монетного двора и стремились сохранить для своего замкнутого окружения исключительность парижской деятельности в области валютных операций, кредита и торговли драгоценными металлами. Для них опасная политика коннетабля Арманьяка была меньшим злом, но они осознавали риски. Самые осторожные уже хотели как-то подстраховаться. Так, Жан Жувенель выдал одну из своих дочерей замуж за молодого юриста из Пуату, которому помог сделал карьеру. Пьер де л'Эскла, еще более скомпрометированный сотрудничеством с арманьяками, организовал свой перевод в Орлеан. Там у него жила кузина, которую он опекал, когда она была еще совсем юной девушкой, а затем наделил приданным и выдал замуж за буржуа из этого города, которому помог получить королевскую должность. В течение некоторого времени Пьер де л'Эскла пересылал этой молодой паре, которая была обязаны ему всем, ящики и бочки, полные ценностей: "два бочонка, большой сундук и несколько маленьких сундучков, полных его лучших платьев, серебряной посуды, драгоценностей и прочего имущества".

Для государственных деятелей тех времен не было ничего более неопределенного, чем будущее, и готовиться к черному дню никогда не было слишком рано.

Англичане и бургиньоны

А черные дни были не за горами, так как во враждебном Париже арманьякское правительство не могло долго противостоять двойному давлению англичан и бургиньонов. Было ли это давление согласованным? Арманьякская пропаганда утверждала, что да, и сообщала об этом всем добрым города королевства.

На самом деле, несмотря на катастрофу при Азенкуре, которую тогда называли просто "сражением", и гибель в битве двух братьев Иоанна Бесстрашного переговоры между Бургундией и Англией не прекращались. Как ответственный территориальный князь, в июле 1416 года герцог договорился о продлении торгового соглашения, подкрепленного воздержанием от войны, которое ограждало от нападения англичан его земли во Фландрии, Артуа и даже королевской Пикардии. В октябре герцог лично встретился с Генрихом V в Кале. Несмотря на галантность, проявленную обоими государями, обмен мнениями был непростым, и полного доверие достигнуть не удалось. Поскольку его отец согласился съездить в английский Кале, Филипп, граф Шароле, старший сын Иоанна Бесстрашного, принял в качестве заложника, на время переговоров, Хамфри, герцога Глостера, младшего брата короля Генриха V. Император Сигизмунд также находился в Кале. После Азенкура он предложил себя в качестве посредника в переговорах, проведя весь март в Париже, а затем отправившись в Англию. Переговоры между королем и герцогом носили секретный характер. Поговаривали, что между двумя государями был заключен союз, "адский и конфиденциальный договор". Считалось даже, что его текст можно найти в черновике, который английские дипломаты привезли в Кале, но который Иоанн Бесстрашный так и не подписал. И этого было достаточно, чтобы арманьяки обвинили герцога Бургундского в сговоре с Англией.

На эти обвинения, выдвинутые, по его словам, "людьми низкого положения и неизвестного рода", герцог ответил громким и публичным меморандумом, получившим широкое распространение: "Сохраните почтение к королю, все те, кто говорит, что герцог Бургундский вступил в союз и присягнул англичанам, вы лжете дурно и неправдиво".

Последнее наступление

Согласованно или нет, но решающие операции англичан и бургиньонов начались одновременно. Летом 1417 года армия Иоанна Бесстрашного начала методичное окружение Парижа. Наступая из Шампани бургиньоны в августе и первых числах сентября захватили Амьен, Реймс, Бове, Санлис и Понтуаз. К концу месяца они заняли Мант, Пуасси и Сен-Жермен. В октябре они с юга подобрались к Парижу, заняв Версаль, Мёдон, Монруж, а затем Монлери, Дурдан, Палезо, Этамп и Шартр. В Монруже бургундская армия разбила лагерь на возвышенности, чтобы вид шатров и павильонов бургундских цветов оживил надежды парижан.

Однако 1 августа английская армия, насчитывавшая 10.000 человек и 1.500 лошадей, высадилась в устье реки Тук. И на этот раз это было началом завоевания Нормандии. Через месяц Нижняя Нормандия была оккупирована. Не получив ни подкреплений, ни помощи, город Кан пал после двухнедельной осады. Далее были взяты Лизье, Байе и Алансон. Фалез оставался в осаде до 2 января 1418 года. В начале 1418 года англичане еще более расширили завоевания. Встревоженные их продвижением, герцогиня Анжуйская, теща Дофина Карла, и герцог Бретонский уже вели переговоры с Генрихом V о заключении перемирия, чтобы защитить своих подданных от вторжения.

Весной 1418 года Париж оказался отрезанным от завоеванной Нормандии. Бургиньоны удерживали долины рек Сена, Марна и Уаза. Однако в захваченной столице арманьяки все еще держались и срывали все переговоры. Некоторое время спустя в город прибыли два кардинала-легата. Недавно избранный Констанцским Собором Папа Мартин V, восстановивший единство Церкви, попросил их выступить посредниками в переговорах между принцами. Не без труда при их посредничестве был составлен проект мирного договора. Но, по слухам, в последний момент коннетабль Арманьяк по совету канцлера Анри де Мари отказался заключать мир… Так что парижанам оставалось только ждать возвращения Иоанна Бесстрашного. Только вступление бургиньонов в Париж, на которое они надеялись и которое замышляли, дало бы им наконец мир, свободу и единство. Таковы были их надежды.

Бургиньоны вступили в Париж рано утром 29 мая 1418 года.

Но вместо мира и единства их возвращение принесло Парижу лето террора, за которым последовали почти двадцать лет оккупации, а Франции — столь глубокий кризис, что о 1418–1435 годах можно говорить как о "расколе королевства".

В третий раз с начала правления Карла VI, после майотенов и кабошьенов, Парижу предстояло пережить ужас народных волнений, с грабежами и резней, с криками "Убить их всех!" и символом в виде дракона парящего над стенами, которые были присущи каждому бунту. И даже, по выражению Й. Хёйзинги, с присутствием "смешанного запаха крови и роз"… Но в 1418 году ситуация была гораздо хуже, чем в 1383 или 1413 годах, и беды, вызванные вступлением бургиньонов в Париж, должны были оказать совершенно иное влияние на всю Францию.

Взятие Парижа

В ночь с субботы 28 на воскресенье 29 мая Жан де Вилье, сир де Л'Иль-Адам, капитан Понтуаза герцога Бургундского, во главе небольшого отряда кавалерии подошел, через город Сен-Жермен-де-Пре, к стенам Парижа на левом берегу Сены. Вооруженные люди молча ждали. С другой стороны стен к воротам Сен-Жермен тихо приблизился отряд молодых людей. Среди них был Перрине Ле Клерк, сын Пьера Ле Клерка-старшего, по словам Жувенеля дез Юрсена, "доброго торговца железом и изделиями из него, богатого, благоразумного и знаменитого человека". Пьер Ле Клерк был главой своего квартала в районе Малого моста и у него же хранились ключи от ворот Сен-Жермен. Пьер часто посыла своего сына Перрине дежурить у ворот. Однажды утром, когда Перрине возвращался с вахты, его "злобно оскорбили и даже избили" какие-то арманьяки, и он пообещал себе, что "однажды отомстит". Дерзко и "тайно" он выкрал связку ключей у отца и вместе с другими молодыми людьми из своей команды из десяти человек сумел открыть ворота перед отрядом сира де Л'Иль-Адам. Наступил момент, которого многие парижане ждали пять лет: бургиньоны вошли в Париж.

С криками "Нотр-Дам! Мир! Да здравствует король, Дофин и мир!" и "Мир! Мир! Бургундия!", всадники пронеслись по улицам Парижа. Поднявшись с кроватей, парижане стали доставать их сундуков кресты Андрея Первозванного, еще не решаясь выйти из домов. Отряд, под командованием трех капитанов, сира Л'Иль-Адама, "прекрасного сира де Бара", камергера герцога Бургундского, и Клода де Шастеллю, — двинулся вдоль левого берега Сены. У Малого Шатле они соединились с отрядом из пятисот вооруженных парижан и разделились на три группы с целью захвата коннетабля Бернара д'Арманьяка, парижского прево Танги дю Шателя и Дофина Карла, герцога Туреньского. Бернар д'Арманьяк, чей особняк находился на левом берегу реки, спрятался "в небольшой каменной кладовой в погребе", откуда его вытащили только через два дня. Парижскому прево, находившемуся в Шатле, повезло больше. К тому времени, когда бургиньоны переправились через Сену, он успел добраться до Отеля Сен-Поль, явился в комнату Дофина и как писал Жувенель дез Юрсен, "взял его, спавшего в своей постели, на руки, завернул в свою мантию и отнес в Бастилию Сент-Антуана. Там его одели и отвезли в Мелён". Как и предвидели мудрые советники Карла V, восточный район столицы, охраняемый Бастилией, позволил Дофину скрыться.

Еще до восьми часов утра улицы были заполнены "людьми всех состояний, как монахами представителями нищенствующих орденов, так и женщинами, мужчинами, носящими крест Святого Андрея, более двух тысяч, без детей", — пишет не избегавший преувеличений Парижский Буржуа.

Бунт на улицах столицы не обеспокоил короля, который безмятежно принял сира Л'Иль-Адама и других капитанов, пришедших выразить ему "великое почтение". Днем бургиньоны повезли короля на прогулку в Нотр-Дам, а вскоре после этого разместили в Лувре, "довольного всем", и не на что не реагирующего…

В городе между тем начались аресты. Были задержаны канцлер Анри де Мари, члены арманьякского правительства, финансисты, советники Парламента, секретари короля, сотрудники Счетной палаты, дипломаты… все, о ком можно было с полным или неполным основанием сказать, что они арманьяки. Начались грабежи богатых особняков арманьякских предпринимателей и монетных дворов, разграбление итальянских банков.

К вечеру 29 мая, когда Дофин бежал, коннетабль исчез, государственные деятели и высшие чиновники были заключены в тюрьмы, арманьякское правительство окончательно пало, и бургиньонские капитаны смогли отправить гонцов, чтобы сообщить о своей победе Иоанну Бесстрашному и королеве Изабелле.

Как только они узнали об этом, бургиньонские советники, сформировавшие временное правительство в Труа, сообщили своим коллегам в Дижон. В то время как колокола всех церквей под крики добрых людей оповещали о победе "монсеньора герцога", эти люди сохраняли спокойствие и беспокоились о подкреплениях, которые должны были быть отправлены в Париж: "Если бы только роты поспешили оседлать своих коней". Арманьяки не собирались сдавать Париж без боя.

Как только Дофин оказался вне пределов досягаемости бургиньонов, арманьяки послали гонцов к своим наемникам с приказом собраться у моста Шарантон. Первые прибывшие роты увидели юного герцога Туреньского, безоружного, без доспехов и в платье за шесть денье. Пятнадцатилетнему Карлу пришлось председательствовать в Совете посреди поля. Решение было принято быстро. После чего арманьяки предприняли попытку вернуть Париж. За два дня было собрано полторы тысячи солдат и захвачены мосты через Марну. В ночь на 1 июня арманьяки вошли в столицу через ворота Сент-Антуан и поддержанные огнем пушек Бастилии, они, "невзирая на огромную железную цепь, протянутую перед Сент-Катрин", продвинулись по улице Сент-Антуан, и добрались ворот Бодуайе, где в результате ожесточенной уличной стычки были вынуждены отступить. Им не удалось достичь ни одной из поставленных целей. Они не освободили коннетабля, которого накануне вытащили из укрытия и бросили в Малый Шатле. Не удалось похитить короля, которого бургиньоны держали под охраной в Лувре…

Дофин и раскол королевства

В результате Дофину и арманьякам не оставалось ничего другого, как учинить раскол королевства. Из Мелёна, Карл направился на юг, в Турень, а затем в Берри. Его сопровождали советники, которых Монстреле справедливо называл "гувернерами": сир Танги дю Шатель, бретонский дворянин, командовавший наемниками, мэтр Роберт Ле Масон, легист, слуга анжуйских принцев, и Жан Луве, известный как "Великий президент Прованса", который в Париже был чужаком и считался "худшим христианином в мире". В своих владениях — Пуату, Турени и Берри — Дофин Карл и его советники очень быстро создали новое правительство и государственные органы власти.

Однако в Париже, где королевские чиновники были отстранены от должностей, суды распущены, а государственные учреждения прервали свою деятельность, механизм власти застопорился. В ожидании возвращения герцога Бургундского или хотя бы его распоряжений, управлять городом мог только новый парижский прево Ги де Бар, против назначения которого король не протестовал.

Резня в тюрьмах

Никакие другие силы не смогли бы сдержать бунт, вспыхнувший в воскресенье 12 июня. После отъезда Дофина арманьяки, все еще удерживавшие Бастилию, и сдались только накануне сиру де Л'Иль-Адаму в обмен на обещание сохранить им жизнь. Однако ночью была поднята тревога: "Арманьяки атакуют ворота Сен-Жермен!" Но когда парижские ополченцы бросились туда, они не увидели ни одного арманьяка. Не имея ни крепости, которую можно было бы осадить, ни противника, с которым можно было бы сражаться, ярость толпы обратилась на тюрьмы. Там были арманьяки, враги. Там можно было убивать.

Толпа бросилась к Консьержери дю Пале, выломала двери, вытащила из темниц констебля, канцлера и других и туту же с ними расправилась. Были разгромлены все "общественные тюрьмы" Парижа: королевские, Большой и Малый Шатле, епископские, капитульные, тюрьмы аббатств — Сент-Элуа, Сен-Маглуар, For-l'Évêque, Сен-Мартен-де-Шан, Тампль… Все заключенные были преданы смерти. Избежать расправы удалось только тем, кто содержался в Лувре, который бунтовщики пощадили, "потому что там находился король". Новый парижский прево Ги де Бар и сир де Л'Иль-Адам тщетно пытались остановить насилие. Потребовалось двенадцать часов, чтобы ярость убийц утихла. Она бушевала с полуночи до полудня и унесла, как пишет Парижский Буржуа, более полутора тысяч жертв, "как мужчин, так и женщин". Это были арманьяки, подозреваемые к ним в сочувствии, заключенные за преступления или за долги, богатые и не очень буржуа, прелаты и миряне…

Вокруг Парижа, в городах и в селах продолжалась гражданская война, а в Нормандии наступали англичане. Крестьяне больше не осмеливались выходить поля, а продовольственные поставки в столицу были прерваны. Обнищавшие и голодные, нормандцы и "французы" из деревень и сел стекались в Париж.

А герцог Бургундский все никак не приезжал. "Никто не знал, где он находится, — писал Парижский Буржуа, — и парижский прево не решался взять правосудие в свои руки". В городе продолжались бессудные расправы, а также бегство тех, кто собирался присоединиться к Дофину или просто искать убежища для себя, своих семей и имущества. Не обращая внимания на вновь назначенного купеческого прево с его эшевенами и квартальными, Университет и капитул Нотр-Дам пытались восстановить в городе хоть какой-то порядок. А Иоанн Бесстрашный, только что (29 мая) покинувший Монбельяр отправился в Дижоне, и лишь 26 июня вернулся в Труа.

Возвращение королевы Изабеллы и Иоанна Бесстрашного

Только 8 июля Изабелла и Иоанн Бесстрашный покинули Труа и отправились в Париж. Необходимо было, как говорится в бухгалтерских книгах, "подготовить состояние королевы" и, прежде всего, с большими затратами, собрать армию для ее сопровождения. В окрестностях Парижа было очень небезопасно, отряды арманьяков и бургиньонов вели бои за замки, мосты и деревни.

Через Ножан-сюр-Сен, Провен и Нанжи войска продвигались медленно, задерживаемые экипажами королевы и радушным приемом делегаций буржуа. 13 июля они достигли Бри-Конт-Робер. На следующий день королева и герцог Бургундский въехали в Париж.

Это был радостный въезд, среди аплодисментов и цветов, но это был въезд армии. На протяжении последних нескольких лиг Иоанн Бесстрашный держал свои войска в состоянии боевой готовности. В авангарде шли 1.500 лучников, "хорошо вооруженных и выступавших тесными рядами", затем пять эскадронов пикардийских латников, всего 100 человек. Далее следовала "бургундская баталия": 1.500 рыцарей и оруженосцев плотно окруживших карету королевы, в которой ехал и герцог. И наконец в арьергарде двигались 500 латников.

Со своей стороны, парижане тоже подготовились к возвращению королевы и принца. По обычаю, они вышли навстречу в процессии до моста Шарантон, одетые в синие одежды цвета города и неся крест Святого Андрея — символ партии бургиньонов. Перед входом в город через ворота Сен-Антуан, которые были окончательно разрушены, в знак союза и дружбы они подарили Иоанну Бесстрашному и его племяннику Филиппу, "молодому графу де Сен-Поль", сыну Антуана Брабантского, погибшего при Азенкуре, "две синие бархатные мантии, которые те сразу и надели" .

Процессия прошла по улице Сент-Антуан. Толпа на перекрестках кричала "Ноэль!" и, если верить Парижскому Буржуа, "плакала от радости". "Из окон" парижане бросали букеты цветов в карету королевы… Медленно продвигаясь по правому берегу Сены, войска достигли Лувра, где Карл VI устроил королеве и герцогу Бургундскому "радостный прием". По словам очевидца, он дважды поцеловал Изабеллу и поблагодарил Иоанна Бесстрашного: "Дорогой кузен, вам очень рады. Благодарю вас за все добро, которое вы сделали для королевы", но королева и герцог были настороже и не притронулись к предложенным им вину и пряностям.

Под защитой герцога Бургундского и его армии Карл VI и Изабелла смогли переехать в Отель Сен-Поль, а Иоанн Бесстрашный принял представителей официальных органов власти, пришедших за утверждением своих должностей. Одни, как купеческий прево и четыре эшевена, выступали с высоко поднятой головой, другие, как делегаты от Университета, которые не знали, как добиться принятия их "извинений за то, что они сделали против монсеньора", потупя взоры. Возглавив королевский Совет, герцог занялся налаживанием механизмов власти.

Однако, возвращение Иоанна Бесстрашного, в материальном положении парижан ничего не изменило. Наемники продолжали громить сельскую местность, арманьяки вели упорные бои, пытаясь отвоевать хоть одну деревню, замок или башню. А из Нормандии, где англичане осаждали последние оставшиеся города, в Париж приходили тревожные вести. В условиях приближения врага городу было не до тягот осады: зерно, дрова и яйца стоили непомерно дорого, мяса и овощей не хватало. У замурованных ворот, скапливался мусор, который невозможно было вывезти из города, кишели крысы, распространяя среди измученного голодом и жарой населения эпидемию чумы или холеры.

Герцог Бургундский ничего не мог с этим поделать, кроме как распространять слухи о том, что во всем виноваты арманьяки. Парижский Буржуа охотно ему верит: "Народ слишком страдал от бед, потому что в Париж нельзя было ввезти ничего, что не было бы выкуплено за двойную стоимость, и каждую ночь мы должны были вооруженными дежурить с факелами и фонарями на улицах и у ворот, не получать ничего или покупать по дорогой цене, из-за разбойников, которые удерживали многие добрые города вокруг Парижа, такие как Санс, Море, Мелён, Мо-ан-Бри, Креси, Компьень, Монлери…". Так он объясняет насилие, вновь вспыхнувшее в Париже в воскресенье 21 августа в виде "великого бунта, ужасного, чудовищного и отвратительного".

"Великая резня" августа

В очередной раз толпа напала на тюрьмы, чтобы окончательно избавиться от сидевших в них арманьяков. Большой Шатле был "взят штурмом со всех сторон", заключенных выбрасывали из окон "на землю", где бунтовщики разрывали их на куски. То же происходило и в Малом Шатле. В Бастилии Иоанн Бесстрашный пытался защитить находившихся там узников. Но ни его речи, ни его роты воинов не уняли ярость народа. В конце концов герцогу пришлось выдать на расправу десяток дворян и государственных служащих, скомпрометированных связями с предыдущим правительством. Ему было обещано, что эти люди будут дожидаться суда в тюрьме парижского прево, в Шатле. Но едва их туда доставили, как палач Капелюш казнил всех и бросил тела на улице. На следующий день грабежи, казни и расправы продолжились.

В связи с беспорядками и "большой резней", герцог Бургундский созвал ведущих парижских горожан, чтобы выступить против бунтовщиков. Как пишет Монстреле: "Упомянутые буржуа очень смиренно извинились перед упомянутым герцогом, сказав, что они очень сожалеют, и, что те, кто затеял эти беспорядки, были людьми низкого положения, стремившимися ограбить богатых и знатных людей, и просили, чтобы упомянутый герцог Бургундский соизволил оказать им помощь, и они пришли к нему как раз за этим". Итак, буржуа были согласны и оставалось только избавиться от бунтовщиков. Поскольку все они хотели сражаться с арманьяками, их зачислили в роты, осаждавшие Монлери.

30 августа "по приказу королевского Совета простолюдинам было приказано покинуть Париж, чтобы присоединиться к войскам осаждавшим Монлери". Но капитанам не было никакого дела до этих простолюдинов, и тем более они не хотели, чтобы расправа над дворянами, защищавшими Монлери, лишила их выкупа, о котором они уже торговались. Арманьякский гарнизон действительно предлагал "большие деньги", и бургиньоны готовились получив выкуп снять осаду. Кто знает, что они наговорили парижанам, но через десять или двенадцать дней их отправили обратно в город. Но когда они добрались до стен Парижа, то обнаружили, что ворота закрыта, и им пришлось пережидать две или три ночи в деревнях Сен-Жермен-де-Пре, Нотр-Дам-де-Шам и Сен-Марсель. Когда им, наконец, разрешили вернуться в город и "отправиться по своим домам", "главные зачинщики бунта", как их называл Монстреле, были арестованы, судимы и казнены. Народные волнения закончились.

Ритуал насилия

"Опасное время", как его позже назвали в Парижском Парламенте, продолжалось три месяца. Сначала народ восстал в поддержку бургиньонов и в течение всех дней волнений его ярость была направлена на арманьяков. Но кто бы ни был его противником — сборщики налогов, евреи, англичане или арманьяки, — ярость народа всегда была одинаковой и, подобно празднику насилия, разворачивала свой неизменный кровавый ритуал с криками и торжеством смерти, вплоть до того момента, когда, переступив определенную черту, должна была угаснуть.

Как маскарад, ярость переворачивала мир с ног на голову, выходя за все рамки разумного. Парижский Буржуа прекрасно это понимал, когда рассказывал о беспорядках, используя аллегории: "Тогда же поднялась Богиня Раздора, за каковой неотступно следовал Дурной Совет, и разбудила Гнев неистовый, и необузданное Желание и Ярость и Месть, каковые немедля вооружились всем, чем только могли, весьма низким способом вышвырнув прочь Разум, Справедливость, Благочестие и Сдержанность"…

Бунтовщики не выкрикивали боевых кличей солдат короля: "Нотр-дам!" или "Виват Бургундия!", а кричали в смятении "Измена!", "Убейте их всех!", "Они во Дворце! Убьем пленных арманьяков! Так мы обретем мир!", "Убить этих лживых арманьякских предателей! Клянемся Богом, ни один из них не уйдет этой ночью!". Независимо от того, предавали ли смерти виновного или невиновного, они сопровождали это словами: "Он мертв. С этим покончено!" А когда парижский прево обратился к толпе, и воззвал к "Состраданию, Справедливости и Разуму", в ответ он услышал только ругательство: "Пусть замолкнет, сир, скучное Божество, призывающее к этим вашим Справедливости, Состраданию и Разуму. Да будет проклят Господь, ежели он питает жалость к этим мерзким предателям, арманьякам, продавшимся англичанам, каковые заслуживают ее не более чем псы!"

Слухи, распространившиеся в городе, вызвали волну безумия: арманьяки продали королевство англичанам! Бунтовщики заявили парижскому прево: "Они нашили мешков, дабы топить и нас и наших жен и детей, и знамен для короля английского, и его рыцарей, дабы таковые знамена укрепить над воротами Парижа, после чего сдать город англичанам. Они же приказали изготовлять красные кресты, и наделали таковых много, дабы укреплять их на дверях, отличая кого следовало убить а кого оставить в живых. И черт побери, не говорите нам более о них, ибо клянемся кровью Господней, вам с нами не совладать!" Эти слова передает Парижский Буржуа, весьма объективный, если не беспристрастный свидетель.

Он же рассказывает о том, что в одной из комнат подвергнутого разграблению Бурбонского Отеля был найден бочонок "доверху наполненный капканами", а также знамя "на каковом был изображен дракон, изрыгающий кровь и огонь". Эта находка "разъярила их еще больше прежнего". Они тут же «принялись носить это знамя с собой по всему городу, бегая с обнаженными мечами, и вопя: "Вот знамя, каковое король английский отправил мерзким арманьякам, дабы им возвестить об участи нам приготовленной!"» Знамя с драконом было растоптано ногами, разорвано на части, и "каждый, кому достался таковой клочок, наколол его на острие своего меча или оконечность топора"… Все старые страхи вновь пробудились…

И вся старая ненависть тоже. Начиная с ненависти к иностранцам. Если бы в Париже еще оставались евреи, их бы непременно уничтожили. В отсутствие евреев прошел слух, "что все иностранцы должны умереть, то есть бретонцы, гасконцы, кастильцы и каталонцы, ломбардцы и генуэзцы".

"Смешался запах крови и роз"

Как на буйном пиру, нужно было пить и есть, больше, чем было разумно, и, несмотря на голод в городе, разбрасывать еду и разливать вино, пока оно не закончится. В июне, писал очевидец в письме, отправленном им в Труа, "посреди улиц пылали костры и устраивались пляски, стояли столы, заставленные едой", на тех же улицах, где трупы были свалены "в кучу, как свиньи в грязи". Как писал в своей работе Й. Хёйзинга, в результате бунта по городу распространился "смешанный запах крови и роз". Вскоре после падения арманьяков парижане в приходе Сент-Эсташ захотели создать братство Святого Андрея, покровителя Бургундии и бургиньонов. Притом "каждый, каковой желал принять в том участие, украшал себя венком из алых роз", — вспоминает Парижский Буржуа. "И столь много парижан пожелало к тому примкнуть, что начальствующие над братством позднее говорили и утверждали, будто загодя было изготовлено шестьдесят дюжин таковых венков, но все они разошлись по рукам еще до двенадцати часов дня, а монастырь Сент-Эсташ был забит людьми, и почти все они равно духовные или прочие, были увенчаны венками из алых роз, и в монастыре стоял запах столь приятный, словно его целиком омыли розовой водой".

Палач Капелюш

Это были дни торжества и ужаса. Расправа над заключенными перешла в кровавую бойню. В Шатле, где они содержались в башнях, бунтовщики выбрасывали их из окон, а другие принимали их снизу на пики и копья. В других местах у входов в подземелья разводили костры. Трупы раздевали и уродовали. Тело коннетабля д'Арманьяка было растерзано, а оторванная полоска его кожи была и превращена в пародию белый шарф — символе его партии. Обнаженные тела, привязанные веревкой за одну ногу, протащили по улицам города. Их лица были изрезаны и избиты ногами, что сделало их неузнаваемыми. Раздетые, изуродованные, оскверненные, тела были выброшены за стены, на навоз или в грязь.

Есть границы, которые нельзя переступать под страхом наказания. Расправа над врагами — это одно, а расправа над невинными — совсем другое. Жувенель дез Юрсен вспоминает, что однажды «убили беременную женщину и все увидели, что ребенок шевелится в ее животе, и тогда некоторые бесчеловечные люди сказали: "Посмотрите, как шевелится эта маленькая собачка"». Арманьяк или бургиньон, это человек и христианин, а христианин, это не собака.

Палач Капелюш, по роду своей деятельности, как никто другой, привык к таким и многим другим поступкам. Он дошел до того, что обратился к герцогу Бургундскому "так смело, как если бы сам был благородным сеньором", коснувшись его руки и назвав его "шурином". За эксцессы всех произошедших бунтов этот наглец поплатился жизнью. Арестованный с двумя сообщниками на площади Ле-Аль, он был предан суду парижского прево, приговорен к смерти и казнен новым палачом, которому он показал, как пользоваться долуаром (топором) и ножом, воскликнув при этом "слава Богу". Проклятая рука Капелюша, посмевшая прикоснуться к руке принца, была отрублена, как и его голова. Порядок восторжествовал.

Выгода победителей

Наряду с кровавой и мимолетной яростью "народных чувств" на Париж обрушилось и политические репрессии, холодные и расчетливые. В то время как толпа, лишившаяся рассудка и руководства, резала и грабила, бургиньоны, вошедшие в Париж, не упускали из виду ни власти, ни выгоды. Все хронисты отмечают жирные барыши победителей. Пьер де Фенин писал: "Люди сира де Л'Иль-Адам собрали в Париже большую добычу, от которой они чрезмерно разбогатели". Жувенель дез Юрсен приводит точные цифры. По его словам, три капитана бургиньонов — Вилье де Л'Иль-Адам, Клод де Шастеллю и Ги де Бар — заработали по 100.000 золотых экю. На соседа, чья собственность была вожделенной, доносили как на арманьяка. Люди, по словам Пьера де Фенина, "помогали друг другу безнаказанно воровать"…

Откровенное воровство, захват заложников, выкупы — все это было хорошим способом нажиться на беспорядках. Однако если толпа ломала мебель и разливала бочки с вином, то рыцари, находившиеся в долгах с умом, использовали более тонкие и выгодные методы, чем мародерство.

История Жанны ла Женсьенн

История Жанны ла Женсьенн является наглядной иллюстрацией к сказанному. Жанна была состоятельной женщиной, родившейся в семье парижских буржуа, менял, финансистов и сотрудников монетного двора. Люди из ее семьи умели справляться с трудностями. Ее братьями были Бенуа Женсьенн, монах аббатства Сен-Дени, мужественно выступавший на заседании Генеральных Штатах 1413 года, Удар и Жан, советники Парламента, а сестрой Маргарита, монахиня в Лоншане, властная женщина, которая составляла и постоянно обновляла список монахинь своего монастыря. Жанна была вдовой Арнуля Буше, финансиста при Карле VI, выходца из той же среды, что и она, занимавшегося обменом и чеканкой монет. Ее семья была тесно связана с арманьяками. Бенуа и Удар Женсьенны погибли во время резни 1418 года. Два сына Жанны, Пьер Буше, секретарь короля, и Бюро, мэтр Палаты прошений, бежали из Парижа, как только туда вошли бургиньоны. Впоследствии они сыграют важную роль в истории Буржского королевства. Жанна же, напротив, осталась в Париже, чтобы по возможности защитить от грабежа и конфискации огромные владения семейств Женсьенн и Буше. Поэтому после возращения бургиньонов она испытала на себе множество несчастий.

Богатая семья Буше должна была привлечь мародеров и бунтовщиков. Это знали все, особенно сир де Л'Иль-Адам, политический противник, но друг детства Пьера Буше. Эти два человека были на противоположных сторонах, но они вместе учились. Есть солидарность, которая стоит выше политики…

Жак де Вилье, бедный кузен сира де Л'Иль-Адама, также был знаком с семьей Буше. Однажды, когда у него была сильная нужда в деньгах, он заложил ренту со своего имущества Арнулю. Жак получил от Арнуля сумму, которую быстро потратил, и с тех пор был вынужден ежегодно выплачивать Буше долг, вернее, только должен, потому что на самом деле долг только возрастал. Финансисты люди жесткие, а военное время тяжелое бремя для бедных рыцарей… Так что не случайность привела Жака де Вилье к дому Буше как раз в момент вторжения бургиньонов.

Подъехав к дому Жак де Вилье увидел что Жанна в одиночку противостоит бунтовщикам. Он решил ей помочь, но толпа была огромной и угрожающей, поэтому рыцарь благоразумно отправился на поиски подкреплений в лице сира де Л'Иль-Адама, своего предводителя и кузена, и нескольких сеньоров из его свиты. Недавно назначенный маршалом Франции, сир де Л'Иль-Адам был главнокомандующим победоносной армии, только что вошедшей в Париж, но несмотря на все это, ему с большим трудом удалось отстоять дом Буше от погромщиков. Чтобы предотвратить возвращение мародеров, он оставил в доме часть своих людей под командованием Жака де Вилье.

Каким же образом де Вилье стал опекуном и защитником своего кредитора? Из противоречивых показаний трудно сделать определенный вывод. Была ли Жанна "дрожащей и испуганной", как выразился ее адвокат? Поддавалась ли она страху, "в который может впасть самый отважный человек", что вполне понятно, "учитывая ее пол, возраст и вдовье состояние"? Или же, напротив, она была благодарна человеку, который ее защитил, и искала способ вознаградить его за услуги, как утверждал адвокат де Вилье? Факт остается фактом: Жанна выплатила Жаку де Вилье его ренту, закладные были уничтожены, и она через нотариусом выдала своему должнику расписку о получении всех его долгов…

Такова жирная прибыль от войны.

Тщательно подобранные жертвы

Однако подобное могло произойти только во время гражданской войны между людьми, хорошо знавшими друг друга. Победившая сторона хорошо знала, где взять, а где ударить, кого прогнать, а кого казнить. Об этом наглядно свидетельствует список жертв лета 1418 года. По мнению хронистов, писавших о ужасе резни и неумолимости убийц, жертв было много. Сколько же? Сотни, говорят одни, тысячи, говорят другие. Более объективный человек, нотариус Парламента Николя де Лепуассе, рассказывая о страшных днях, которые он только что пережил, число жертв не назвал. Бунтовщики, писал он, "убили столько епископов, рыцарей, оруженосцев, монахов, мещан, купцов, священников, клириков, что пока сложно определить количество жертв…" Он, несомненно, ждал дополнительной информации для завершения своего рассказа. Но она так и не появилась, и мы никогда не узнаем, сколько добрых людей, сколько женщин, сколько невинных погибло страшной смертью в те дни.

Но наряду с теми, кто забыт историей, имена некоторых жертв известны. И никто из них, похоже, не погиб случайно. Если не упоминать лидеров арманьякской партии, таких как коннетабль и канцлер, или верных сторонников Людовика Орлеанского, таких как секретари-гуманисты Гонтье Коль и Жан де Монтрей, или Роберт де Тюильри, который так умело руководил расследованием убийства герцога, то все остальные люди, преданные смерти в 1418 году, были выбраны бургиньонами, за их политическую позицию или какие-либо действия, иногда единичные, в пользу противной партии. По мнению Николя де Лепуассе, это были "люди, которые, как говорили, мешали установлению мира, те, кто заведовал финансами, собирал налоги и кому слишком благоволил коннетабль".

Вот краткий список погибших. Епископ Лизьё Пьер Френель, которому в 1417 году было поручено собрать десятину в размере 50.000 франков, "пожалованную" королю духовенством. Роберт Уэль, молодой советник Парламента, на которого, поскольку он был одним из последних туда зачисленных, была возложена неприятная задача по сбору займа с его членов. Пьер де л'Эскла, выходец из семьи менял и монетчиков, итальянец по происхождению, преданный герцогу Беррийскому, который был вовлечен в финансовую политику коннетабля. Семьи Женсьенн, Байе, Витри, Таренн и Пупар входили в окружение герцогов Беррийского и Орлеанского и также были связаны с мэтрами монетных дворов. Целая политическая и финансовая когорта оказалась на прицеле летом 1418 года, а те, кто был предан смерти, стали жертвами политических убийств, как это было с герцогом Орлеанским в прошлом и герцогом Бургундским в ближайшем будущем.

Раскол королевства

Бургиньонам необходимо было зачистить политическое поле, прежде чем устанавливать новый порядок. Желание арманьяков организовать новый центр власти было не менее сильным. Они потеряли Париж, потеряли короля, дворец Сите, центральные учреждения монархии и ее архивы, но у них оставался Дофин, его нетронутый апанаж Пуату и Берри, управление которым было прекрасно организовано людьми герцога Беррийского. А главное, у них оставались выжившие сторонники, которые были полны решимости сопротивляться. В тот самый день, когда бургиньоны вошли в Париж, раскол королевства был завершен, что было четко определено действиями каждой из сторон.

Как только бургиньоны вошли в Париж, государственный механизм остановился: королевские чиновники были арестованы или уволены, суды распущены. И только после возвращения герцога Бургундского он снова начал медленно двигаться, причем перерыв был гораздо более длительным, чем тот, который мог бы быть вызван сменой царствования. Иоанн Бесстрашный был полон решимости, как он уже подробно писал во все добрые города, окончательно реформировать королевство. Старые обычаи должны были быть восстановлены, ордонансы соблюдены, число чиновников сокращено, а налоги, которые и так невозможно было собрать, отменены.

Все это не могло быть достигнуто за один день. С другой стороны, Иоанн Бесстрашный должен был вознаградить тех, кто ему верно служил, — изгнанных парижан, бургундцев, пикардийцев и других, больших и малых, мясников, участвовавших в восстании кабошьенов, или прелатов, защищавших его честь на Констанцском Соборе в деле о тираноубийстве. На эти цели должны были пойти деньги из королевской казны, которые герцог мог использовать по своему усмотрению. Но необходимо было также распределить должности, освободившиеся в результате смерти, увольнения или бегства их прежних обладателей. А это не могло ждать.

Таким образом, новое правительство и новая администрация были сформированы в течение лета с согласия короля, который ни в чем не отказывал своему кузену и позволил ему, как писал Пьер де Фенин, назначить "новых офицеров королевства из своих людей и доверенных лиц", маршалов Франции, адмирала, хлебодара, канцлера, первого президента Парламента и других… "и продвигать всех своих людей на должности во Франции… потому что добрый король Карл был доволен всем, что хотел сделать герцог, и ни в чем ему не противоречил". Итак, когда 25 июля вновь собрался Парламент, его остатки смогли оценить масштабы перемен. Прежние президенты исчезли, их заменили верные последователи Иоанна Бесстрашного: один — из Пикардии, другой — из Франш-Конте, третий — из парижского Шатле. Что касается советников, то почти половина из них были новичками, иногда совершенно никому неизвестными. Даже секретари и судебные исполнители были уже не те, что прежде. И все же не смотря на этих новых людей необходимо было вернуться к работе, вновь открыть слушания текущих дел, осуществлять повседневное правосудие, которое, каким бы ни было правительство, должно было продолжаться.

В то же время их уволенные коллеги, ставшие беженцами в Пуатье или Бурже, точили перья, открывали новые реестры и начинали складывать в мешки иски и пачки счетов, поскольку тоже могли вернуться к работе. Вокруг Дофина было быстро организовано правительство в изгнании. И уже через непродолжительное время был воссоздан весь государственный механизм со всеми его шестеренками и колесиками: Совет, Канцелярия, Палата прошений, Счетная палата и даже самый громоздкий из всех институтов — Парламент. 21 сентября 1418 года Ниортским ордонансом был учрежден "Парламент Пуатье" — суверенный суд, юрисдикция которого теоретически распространялась на все королевство и который продолжал заседать (кто мог поверить в это осенью 1418 года?) в течение восемнадцати лет.

Новый суд, как и парижский, вскоре был поглощен и перегружен повседневными делами: горожане отказывались платить налоги взимаемый с их городов, клирики боролись за пребенды, негодяи похищали и насильно выдавали замуж богатых вдов людей погибших при Азенкуре. Недостатка в уголовных и гражданских процессах, как в первой, так и в апелляционной инстанции, не было. Неизбежно было создание органов власти и управления для последователей Дофина, которые не могли обращаться в государственные службы, созданные в Париже во время правления Иоанна Бесстрашного.

Однако политическое значение этой меры стало очевидным сразу же. Создание Парламента Пуатье, безусловно, было политическим актом и подтверждением суверенитета Дофина. В конце концов, разве он не был генерал-лейтенантом короля?

Политическая линия арманьяков была ясна и однозначна: Дофин Карл, герцог Туреньский, никогда не подчинится власти своего дяди из Бургундии, а его сторонники, никогда не признают правительство и администрацию, в которых главенствуют бургиньоны. Подданные Дофина, в его апанаже Турень, Пуату и Берри, подданные в Дофине и подданные его кузена герцога Орлеанского никогда не подчинились бы Иоанну Бесстрашному.

Инакомыслящие

Такая сильная политическая воля зависела не только от обстоятельств или идей. Она зависела прежде всего от людей. В окружении молодого Дофина Карла не было недостатка в решительных государственных деятелях, людях из высшего сословия и финансистах, твердо придерживавшихся определенной политической линии, даже если она не была единственным мотивом их поведения. Эти люди бежали из Парижа, как и Жан Жувенель со своей большой семьей.

Ранним утром 29 мая 1418 года сам сир Ги де Бар послал предупредить Жана Жувенеля о происходящем и рекомендовал ему бежать. С острова Сите, где находился его дом, Жувенель отправился "по реке на лодке в Сен-Виктор, а оттуда пешком в Корбей, где прево города предоставил ему лошадей", и только после этого город Корбей также восстал против арманьяков и предал своего прево смерти. Спустя долгое время Жан Жувенель дез Юрсен вспоминал об этом бегстве: "Вступление в Париж людей герцога Бургундского было очень жестоким, так как многие были там убиты. Однако многие спаслись: знатные люди из Парламента, Шатле, Университета и буржуазии, которые смогли улизнуть из Парижа и бросили все. Впоследствии их жены и дети, используя различные хитрости, нашли способ отправиться вслед за ними. Как жалок был, в частности, сир Жан Жувенель дез Юрсен, сеньор де Транель, имевший две тысячи ливров дохода, прекрасные земли и дома во Франции, Бри и Шампани, свой особняк в Париже, обставленный мебелью, которая могла стоить в общей сложности пятнадцать-шестнадцать тысяч экю, супругу из благородной семьи, одиннадцать детей, семерых сыновей, четырех дочерей и трех зятьев и потерявший все, так что его жена с детьми остались босыми и одетыми в бедные платья…" Трудно поверить, что могущественные Жувенели, имевшие повсюду друзей, изо дня в день скитались босыми по дорогам, если только они не хотели скрыть свою внешность под бедной крестьянской одеждой. Предусмотрительный отец семейства давно готовился к неприятностям.

Одни встретились с семьями в Пуатье, а другие — в Бурже. Среди них были Адам де Камбре, советник Парламента, его жена Шарлотта и некоторые из их восемнадцати детей, мэтр Палаты прошений Бюро Буше, его жена Жилетта Рагье и их десять детей, Женсьенны, Байе, Витри, парижские буржуа, банкиры и финансисты, а также Будраки и Маршаны. А также Филлели и Молуэ из Канцелярии, Тюильри, Кузино и Ле Тур, бывшие приверженцы герцога Орлеанского, Вейи, семья канцлера Анри де Марля… и многие другие. Постепенно создавалась новая среда.

Немного сноровки и денег позволили вывезти из Парижа тех, кто не успел бежать. В каждый свой приезд в Париж герцог Бретонский, никогда не клавший всех яиц в одну корзину, отправлял в лагерь Дофина группу беглецов, нагруженных ценными вещами и крупными суммами денег. Как вспоминает Жувенель де Юрсен, герцог лично "вывез из Парижа мадам Дофину и вместе с ней несколько дам, девиц и других людей", а его канцлер "спасал и уводил людей, особенно женщин и маленьких детей".

Изгнанники взяли с собой деньги, драгоценности, книги и, несомненно, реестры, тетради и справочники, которые, без доступа к архивам, позволили бы им восстановить эффективную администрацию. Более того, они бежали не в пустыню, а на земли, некогда принадлежавшие герцогу Иоанну Беррийскому, с которым большинство из них были связаны, одни по деловым, другие по политическим мотивам. Для беглецов это была знакомая страна. Пуату и Берри, управляемые эффективными слугами Иоанна Беррийского, были наделены всеми институтами территориального княжества: судами, Счетной палатой, вокруг которых кружился целый мир служащих, стряпчих, секретарей и писцов, которые невольно подготовили почву для беглых чиновников из высших парижских инстанций. Таким образом, Парламент получил возможность разместиться в великолепном зале дворца Пуатье, который вполне мог сравниться с залом дворца Сите в Париже.

Так, во владениях покойного герцога Беррийского заново формировалась среда государственных служащих, предпринимателей, буржуа, юристов и финансистов, которые сами или их предшественники — при Карле V, молодом Карле VI, затем при герцогах Беррийском, Орлеанском или Гиеньском — настойчиво, упорно и даже жестоко поддерживали прогресс государства. Многие из них были парижанами старого закала, выходцами из семей эшевенов, финансистов или сотрудников монетных дворов, но были и новички, недавно покинувшие свои провинции и поступившие на королевскую службу. Эти старые семьи парижских буржуа, эта новая среда государственных служащих, которые были традиционными сторонниками монархии, как и рыцарские роды Лангедойля, уничтоженные при Азенкуре, оставив Париж, Карла VI и герцога Бургундского перешли в организованное сопротивление.

В целом захват бургиньонами Парижа оказалось горькой победой. Иоанн Бесстрашный взял в свои руки власть над королем и столицей. Он расставил своих людей в больших и малых кабинетах и уже готов был начать реформу королевства… Но лишенный многих людей, которые могли его поддержать, что он мог сделать с властью, которую наконец-то обрел?

И все же в городе, опустошенном резней и эпидемией, покинутом множеством жителей, настолько, что один каталонский рыцарь, отправивший письмо в свою страну, был удивлен, "что птицы еще имеют смелость вить там гнезда", те, кто остался, несмотря ни на что, продолжали свою работу, сохраняя надежду и веру в Иоанна Бесстрашного. Возможно, монсеньору Бургундскому удастся восстановить порядок и мир в королевстве, ослабленном английским завоеванием и отделением Дофина. Если англичане не продвинутся дальше. И если Бог даст ему жизнь.

Оккупация Нормандии

Но англичане завоевывали Нормандию не спеша. После длительной осады пал Шербур, а также Пон-де-л'Арк, контролировавший проход из Верхней Нормандии в Нижнюю по Сене. 29 июля 1418 года был взят Руан. Богатый и красивый город с населением в 50.000 человек, с активной речной и морской торговлей, центр самой богатой церковной провинции королевства, Руан сопротивлялся своими силами. Ни герцог Бургундский, ни Дофин не прислали на помощь столице Нормандии ни войск, ни денег. "Воины ели своих лошадей, — пишет Пьер де Фенин, — а бедные жители города от голода стали питаться собаками, кошками, крысами, мышами и тому подобным".

2 января 1419 года шесть человек, одетых в траурные одежды и представлявших три городских сословия, прибыли в английский лагерь для переговоров о капитуляции. Генрих V, объявивший себя герцогом Нормандским, естественным владыкой города, требовал лишь безоговорочной капитуляции. Но героические жители Руана предпочли, по словам Монстреле, "жить и умереть вместе, сражаясь с врагами, чем подчиниться воле" английского короля. Они решили, что лучше подожгут город с четырех сторон и по Божьей милости все вместе умрут, мужчины, женщины и дети. Король Англии не собирался терять самый красивый город своих завоеваний и делегировав к осажденным архиепископа Кентерберийского, согласился помиловать своих подданных в Руане, обложив жителей штрафом в 300.000 экю и потребовав выдать восемьдесят заложников, девять из которых выбрал сам, — такова была цена помилования.

В первые месяцы 1419 года Генрих V продолжал завоевание и оккупацию Нормандии, скорее силой убеждения, чем силой оружия. Кроме того, король Англии не хотел затягивать военную кампанию, разорительную с точки зрения финансов. Настало время переговоров, признания своей победы и прав на завоеванные земли путем заключения "доброго мира". Но с кем же следовало вести переговоры? С Иоанном Бесстрашным или Дофином Карлом? Конечно, англичане могли вести переговоры с обоими принцами, но кто из них, по мнению английских правоведов, имел больше прав выступать от имени Карла VI и обладать суверенитетом для заключения договора с далеко идущими последствиями? По мнению Жувенеля дез Юрсена, это был Дофин, и "король Англии охотнее имел бы дело с ним, чем с герцогом Бургундским".

Дофин Карл

Как оказалось, (а весной 1418 года этого никто не ожидал) в лице Дофина и его окружения возникла новая политическая сила, гораздо более мощная, чем партия арманьяков. Несмотря на потерю столицы, несмотря на непопулярность арманьяков в Париже, несмотря на зверства, творимые его солдатами, несмотря на молодость, Дофин, столкнувшись в первые месяцы 1419 года с Иоанном Бесстрашным, оказался в весьма сильной позиции.

Свои силы он черпал в провинциях, признавших его власть: Берри и Пуату, землях его апанажа, Оверни и герцогствах Бурбонском, Анжуйском и Орлеанском, владениях верных ему принцев, Турени, из которой он только что изгнал бургундские гарнизоны, Лангедока, который граф Жан де Фуа привлек на его сторону после локальной войны против бургиньона Луи де Шалона, принца Оранского, Лионне и Дофине. Огромное, единое территориальное образование, относительно не тронутое бедами гражданской войны и английского вторжения. Но это еще не все. Сторонники Дофина по-прежнему удерживали земли и города в долинах рек Эсна и Уаза, Компьень, Суассон и графство Гиз. Верные принципу, которого придерживался Карл V, когда он был еще молодым герцогом Нормандским, которому угрожали Жакерия и наваррцы, они не отдали ни Мо, ни Мелён. А поскольку у них еще оставался и Монлери, они контролировали окрестности Парижа.

Но военная сила — это еще не все. В конце-концов города могли капитулировать, армия могла быть разбита или разбежаться из-за отсутствия жалованья. Колесо фортуны могло повернуться и ввергнуть богатых и влиятельных людей в пучину бедствий. Но оно ничего не могло сделать с законом. С этой точки зрения положение Дофина было более прочным, чем положение Иоанна Бесстрашного. Все знали, что воля короля была полностью подавлена. "Мне хорошо известно, что они заставят монсеньора короля делать все, что им заблагорассудится", — заявил Дофин папскому легату в июне 1418 года. И кто, как не единственный сын и наследник короля, мог его заменить? Разве он не был генерал-лейтенантом королевства, наделенным всеми полномочиями 14 июня 1417 года и подтвержденными 6 ноября того же года, по которым молодому принцу поручалось "ведать в отсутствие короля делами королевства"? Вооружившись этими письменными полномочиями, юристы будущего Карла VII присвоили ему с 31 декабря 1418 года титул регента. Отныне его акты будут начинаться словами "Карл, сын короля Франции, регент королевства, Дофин Вьеннуа, герцог Беррийский и Туреньский, граф Пуату…". И Дофин имел на это полное право.

По крайней мере, именно в этом хотели убедить французов советники молодого принца. Начиная с июня в города стали приходить письма от Дофина. В них "добрым подданным" рассказывали о "чудесном спасении", "новостях, пришедших в Париж" и призывали их подчиняться только Дофину: "Ввиду того, что монсеньор король в настоящее время и в результате упомянутой измены находится в руках вышеупомянутых мятежников, непокорных разрушителей этого королевства, и нам, являющимся его единственным сыном, как в силу власти генерал-лейтенанта, которую он нам дал, так и по естественному праву, следует более, чем кому-либо другому, обеспечивать надлежащую охрану и управление его королевством". В других письмах французов также настойчиво призывали "как добрых и верных подданных, в любви и единстве друг с другом служить, помогать и содействовать монсеньору, который является его единственным сыном, наследником и преемником его короны и которому по этой причине и естественному праву надлежит обеспечивать управление и руководство королевством, как тому, кого это дело главным образом затрагивает после короля".

Древний обычай королевства и право во всех его формах, говорили в пользу Дофина. Подданные хотели бы в это верить. Оставалось только убедить их в том, что юный принц уже не ребенок, не просто фигура в руках лидеров партии арманьяков. Ведь в 1418 году ему было всего пятнадцать лет, и были те, кто считал и не стеснялся говорить на площадях городов, что "монсеньор регент — всего лишь ребенок, и, что он может сказать все, что угодно".

Однако уже в первые дни изгнания Карл показал себя здравомыслящим и решительным человеком, гораздо более решительным, чем впоследствии. Он хотел участвовать в военных операциях и приветствовал тех, кто вступал в ряды его сторонников. Как только жители Лиона сообщили ему о своей преданности, он с радостью сказал им: "Вы наши верные люди! Мы очень вам благодарны!" Один из горожан, привезших Дофину письма лионцев, был польщен и отправил в свой город оптимистичный отчет: "Мы удостоверились, что это государь с очень добрым сердцем и что, пообещав что-то, он это выполнит". Напротив, когда командир бургиньонского гарнизона замка Азе-лё-Ридо оскорбил его и его войска сказав: "Этот замок не для маленьких пажей сбежавших из Парижа!", разгневанный юный принц, отдал приказ о штурме, заявив, по словам Жувенеля дез Юрсена, "что он должен обязательно занять это место". И он это сделал.

Все это создало пятнадцатилетнему принцу хорошую репутацию, и его сторонники могли, подобно Жувенелю дез Юрсену, сказать, что "хотя он и был молод, но обладал здравым смыслом и пониманием вещей".

Политическая сила шестнадцатилетнего принца

Таким образом, у бывшей партии арманьяков появился новый лидер, каким бы юным он ни был. У новой партии дофинистов уже появились свои мученики в лице несчастных узников Шатле, которые 12 июня отчаянно боролись с разъяренной толпой когда «поняли, что свои жизни им уже не спасти, они поднялись на вершину башни, где решили защищаться хорошо и доблестно, насколько это было возможно. Они кричали во весь голос: "Да здравствует Дофин!"»

С таким принцем нельзя было обращаться как с ребенком. Умудренный жизненным опытом герцог Бургундский понял это первым. Поэтому король (на самом деле Иоанн Бесстрашный) не спешил принимать решительные меры к своему беглому сыну. Лишь 13 ноября 1418 года были опубликованы письма Карла VI, лишившие Дофина генерал-лейтенантства. В ответ, юному принцу пришлось повсюду объявить, что он запрещает подчиняться таким письмам и приказам, присланным королем "во время его заключения и болезни".

Однако, переговоры не прерывались. Дважды они приводили к своеобразному миру, заключенному между Дофином и герцогом Бургундским: в Сен-Море в сентябре 1418 года, а затем в июле 1419 года в Пуйи. Но первый так и не был принят Дофином, а второй был не более чем притворством, поскольку суть конфликта так и не была решена, поэтому герцогу Бургундскому так и не удалось вернуть юного Карла ко двору, под свой контроль. Собственно, это была единственная цель, которую герцог преследовал. После нескольких месяцев ожидания и нескольких дней переговоров он смог оценить силу, которой теперь обладал шестнадцатилетний принц.

В феврале 1419 года парижане по собственной инициативе начали с Дофином тайные переговоры. Сначала два монаха-августинца привезли в Париж некие таинственные письма, составленные в Бурже и подписанные неизвестно кем. Вскоре фра Жак и фра Тома оказались в Консьержери, а изъятые у них письма были объявлены Парламентом "фальшивыми и ложными". Однако вскоре по решению Большой палаты монахов освободили и отправили в их "приорство и монастырь в Париже", а через несколько дней уже обсуждалось, какой ответ следует дать Дофину. Вскоре на улицах Парижа и в Парламенте только и разговоров было, что о переписке с дофинистами, на этот раз открытой, поскольку, герольд Дофина, теперь входил во дворец Сите с высоко поднятой головой.

Герцог Бургундский, который вместе с королем, королевой и принцессой Екатериной находился в Провене, был неприятно удивлен, увидев письма, которые парижане отправили королю, умоляя его заключить с Дофином мир. Если бы он остался в Париже, Иоанн Бесстрашный, умевший общаться с народом, мог бы изменить мнение парижан и Парламента, но, опасаясь наступления англичан, ему вместе с двором пришлось покинул столицу. А оставленный герцогом капитан Парижа не мог повлиять на мнение почтенных и мудрых господ из Парламента и Университета, а также горожан и эшевенов Парижа. Ведь этот капитан, а также лейтенант короля в Иль-де-Франс, Нормандии и Пикардии, бальяжах Санс, Мо, Мелён и Шартр, Филипп де Сен-Поль, будущий герцог Брабантский, племянник Иоанна Бесстрашного, был всего лишь пятнадцатилетним юношей. Вернее, четырнадцатилетним в день своего назначения…

Душа сопротивления

Дофин был политической и моральной силой. Как никто другой, он олицетворяет монархию и нацию. Это отчетливо проявилось в июне 1419 года во время переговоров в Мёлане с Генрихом V, когда идея национального сопротивления во главе с Дофином заставила Иоанна Бесстрашного отвергнуть английские условия.

Фактически ценой была уступка, помимо Гиени и Кале, всех земель, признанных за английским королем по договору в Бретиньи, к которым добавлялось герцогство Нормандия, причем с полным суверенитетом. Этот вопрос заслуживал обсуждения, что и было сделано в Совете в форме дискуссии, когда один оратор выступал за, а другой против принятия английских условий. Бургундец Николя Ролен, выступая за мир, привел ряд косвенных аргументов, завершив речь тенденциозной апелляцией к прошлому: "В прошлом англичане владели те же, чем и сейчас, и королевство и его подданные были богаты и находились в мире и спокойствии". Но парижанин Жан Рапю, президент Парламента, поддержал отказ от английских условий аргументами, почерпнутыми из публичного права. Король не имел права отчуждать свои владения, и "он поклялся при коронации ничего никому не отдавать". Более того, "учитывая его болезнь, он более не был в состоянии управлять чем-либо, тем более отчуждать что-либо". И даже если бы они согласились на сделку с англичанами, "им все равно потребовалось бы согласие вассалов, держателей и владельцев части земель, которые те хотели получить". Пришлось согласиться с его мнением и отвергнуть условия мир, предложенные Генрихом V. Жан Рапю не сказал, что стало причиной такого решения, но королева Изабелла позже, 20 сентября, писала королю Англии: "Если бы мы и наш кузен приняли и заключили (мир), то все бароны, рыцари и добрые города монсеньора короля покинули бы и оставили нас и (присоединились бы) к нашему сыну, с которым началась бы величайшая война".

Встреча в Монтеро

Не питая иллюзий относительно позиции правоведов и мнения своих подданных, Иоанн Бесстрашный был вынужден довольствоваться тем, что есть. На встрече в Пуйи-ле-Фор он и его юный двоюродный племянник заключили новый договор, но если договор в Сен-Мор ставил двух принцев в равное положение, то по договору в Пуйи герцог Бургундский становился подданным и вассалом, обещавшим служить и повиноваться своему будущему королю.

Через пятнадцать месяцев после вступления бургиньонов в Париж Иоанн Бесстрашный был как никогда далек от победы над своими противниками. Препятствие, как он точно знал, заключалось в личности Дофина, которого он должен был захватить любой ценой. Действовать нужно было быстро. Время поджимало. Англичане наступали. В ответ на провал переговоров в Мёлане они захватили Понтуаз. Их разъезды уже подбирались к стенам Парижа. Всего несколько лье отделяло английскую армию от королевского кортежа убегавшего на восток. Сундуки с королевским бельем были захвачены одной из английских рот. Прибыв в Труа, камергеры не нашли ни рубашек, ни обуви, ни брэ[30], чтобы прилично одеть своего господина. Но чтобы продолжить переговоры с англичанами, нужно было избавиться от Дофина. Поэтому, хоть и с большим трудом, встреча Дофина Карла и Иоанна Бесстрашного была назначена на 10 сентября в Монтеро.

Советники Дофина, организовавшие встречу, оставили замок Монтеро бургиньонам, а сами дофинисты заняли город. На мосту, где должна была состояться встреча принцев, были возведены палисады. Въезды на мост, со стороны города и со стороны замка, был были перекрыты заборами. На самом мосту, ближе к городу, плотниками был сооружен деревянный "парк", в который можно было попасть с обоих сторон через запирающиеся двери.

Убийство герцога Бургундского

10 сентября было воскресеньем. В пять часов утра Иоанн Бесстрашный в сопровождении десяти человек прошел по мосту и вступил в "парк", где его ждали Дофин и десять человек его свиты. Двери "парка" закрыли. Некоторое время все было тихо. Затем раздались крики "Убей! Убей!" С обеих сторон прибыло подкрепление. Завязался бой.

Быстро распространилась весть: монсеньор Бургундский мертв. Два сеньора, пытавшиеся его защитить, — Аршамбо де Навель, брат графа Фуа, и Жан, сир де Вержи, — были смертельно ранены. Остальные были взяты в плен людьми Дофина.

Свидетельство арманьяков

Трудно судить о том, что на самом деле произошло. Свидетельства очевидцев редки и разнятся. Сохранились два письма Дофина Карла, одно из которых было написано добрым городам 11 сентября, а другое — новому герцогу Бургундии Филиппу Доброму 15 сентября. В первом письме говорится, что герцог Иоанн попытался выхватить меч и схватить Дофина. Началась схватка во время которой он и был убит. Сам Дофин к этому ни в коей мере не причастен. Во втором письме рассказ значительно отличается: то ли Аршамбо де Навель-Фуа первым выхватил меч, нанес первые удары и начал драку, то ли Иоанн Бесстрашный погиб случайно. Надо сказать, что в промежутке между этими двумя письмами Аршамбо скончался от ран, что делает второй вариант весьма подозрительным…

Дофинисты придерживались этой версии событий, не пытаясь прояснить многие неясные моменты или пойти дальше в установлении точных фактов. Ни сразу, ни позже не было назначено никакого расследования, ни судебного, ни какого-либо другого.

Официальная версия

И вот на основе этих скудных данных французские историки создали версию, которая, не скрывая пробелов и противоречий в информации, полностью оправдывает Дофина. Король Франции не мог быть убийцей. Королевские лилии не могли быть запятнаны кровью. Сопротивление, которое в конце концов победило, не могло быть порождено преступлением.

Рассказывали, что Иоанн Бесстрашный вошел в "парк", снял черный бархатный шаперон, опустился на колено перед Дофином, который протянул герцогу руку и с улыбкой поднял его с колен. Начался разговор, сначала вежливый, затем все более напряженный. Ситуация быстро накалялась. В ход сначала пошли оскорбления, а затем все взялись за оружие. Возможно, Танги дю Шатель защищал Дофина, которого хотел захватить его дядя. Последовали удары мечей и топоров. Иоанн Бесстрашный, с раскроенным черепом, пал, убитый неизвестно как и неизвестно кем на мосту в Монтеро.

Жан Жувенель дез Юрсен первым изложил версию событий, изложенную выше, правда не без колебаний: одни говорили одно, другие — другое, и неясно, где правда, "потому что все произошло слишком внезапно". Несомненно только одно, что Дофин невиновен: "Никто никогда не обвинял монсеньора Дофина в том, что он хотел, и что перед тем, как войти в парк, он обдумывал это, и что кто-то из тех, кто вошел вместе с ним, имел желание сделать то, что было сделано". Народная память сохранила этот рассказ, подтвержденный и развитый Гастоном дю Френ де Бокуром, автором Истории Карла VII (Histoire de Charles VII), первый том которой вышел в 1881 году.

Свидетельство бургиньонов

К сожалению, показания других очевидцев ставят эти гипотезы под серьезное сомнение. Это свидетельства Жана Сегина, секретаря герцога Бургундского, и трех бургундских рыцарей: Гийома де Вьенна, сеньора де Сен-Жорж и Сен-Круа, Антуана де Вержи, сеньора де Шамплит и де Риньи, и Ги де Понтайе, сеньора де Тальме. Все они присутствовали на мосту Монтеро и дали свои показания в начале 1421 года. Кроме того, независимые свидетельства были даны в Дижоне 14 сентября 1419 года двумя слугами Аршамбо де Навель-Фуа, которые пришли помочь своему умирающему хозяину и пересказали историю, рассказанную им перед смертью. Это фрагментарные рассказы, которые иногда сосредотачиваются на какой-либо детали, фигуре, возгласе, которые врезались в память, но которые в целом звучат правдиво.

Все сходятся в одном: как только Иоанн Бесстрашный вошел в "парк", дверь за ним быстро закрыли люди Дофина. Секретарь свидетельствует, что сам не должен был входить, но Танги дю Шатель втянул его за рукав в "парк" и запер дверь на засов. Все видели Иоанна Бесстрашного с непокрытой головой преклонившего колено перед Дофином. Все слышали крики: "Убей! Убей!" Некоторые утверждали, что видели, как Танги дю Шатель ударил герцога топором по голове, когда тот поднимался с колен, и что этот удар послужил сигналом к началу резни. В общем все свидетели сходятся в одном: все произошло очень быстро, и между Дофином и герцогом Бургундским не было ни малейшего разговора.

Преднамеренное убийство?

Эти свидетельства позволяют предположить, что "парк" на мосту Монтеро был задуман как ловушка, и, что убийство было преднамеренным. Эту гипотезу, неутешительную для Карла VII, подкрепляет документ, о котором честный историк Гастон дю Френ де Бокур узнал только после того, как написал свой рассказ об убийстве в Монтеро, и который он опубликовал в качестве дополнения во втором томе своей Истории Карла VII, хотя он свидетельствует против и его тезиса, и его героя.

Это заверенные копии четырех документов 1425 и 1426 годов: письма Карла VII, письма Танги дю Шателя и Жана Луве, президента Прованса, двух приближенных короля, и показания нотариуса Жана де Пуатье, епископа Валансьенского. Все четыре документа должны были подтвердить, что Роберт Ле Масон, бывший канцлер Дофина, не был "посвященным, соучастником или виновным" в смерти Иоанна Бесстрашного.

Это уничтожающее обвинение слуг Дофина, которые почти не скрывали, что организовали засаду. Достаточно почитать Танги дю Шателя: Мы "подтверждаем перед всеми, верой, клятвой и честью, которой мы обязаны рыцарству, и проклятием нашей души, что ни разу упомянутый Роберт Ле Масон, сеньор де Трир, не присутствовал и не был на Совете по поводу смерти монсеньора Бургундского, и к этому непричастен, а президент (Жан Луве) не хотел, чтобы его каким-либо образом привлекали, опасаясь, что он помешает", поскольку Жан Луве уже хотел убить Иоанна Бесстрашного на встрече в Пуйи, а Роберт Ле Масон был против этого. Наконец, Танги дю Шатель добавляет, что "во время заседания Совета, на котором рассматривалось вышеупомянутое дело (об убийстве Иоанна Бесстрашного), вышеупомянутый Роберт отсутствовал". Поэтому убийство герцога Бургундского обсуждалось и была решено на Совете Дофина…

Жан де Пуатье, в свою очередь, рассказал подробности: сам он прибыл в Монтеро только в субботу вечером сопровождая Роберта Ле Масона, которого король не вызвал раньше, несомненно, "из-за причинам, которые тогда были известны", и потому, что от него хотели "избавиться". Собираясь покинуть дом в Монтеро, где он поселился, чтобы отправиться к мосту, Дофин позвал с собой Роберта Ле Масона, своего канцлера и «велел ему идти, ничего не говоря и держаться поодаль. По поведению сеньора де Трир было видно, что он хотел помешать королю, поговорить с ним более подробно и, как нам показалось, оспаривал слова короля. Перед тем как уйти король два или три раза позвал сеньора де Трир пойти с ним, но тот не пожелал идти, а остался в комнате, и я остался с ним как и еще несколько человек. И мы увидели, что как только король, тогда еще регент, ушел, сеньор де Трир позволил себе упасть на кровать лицом вниз. Мы подошли к нему и спросили, что с ним, и сеньор де Трир ответил нам и сказал такие слова: "Хотел бы я, монсеньор Валансьен, чтобы я был в Иерусалиме, без денье в кошельке, и чтобы я никогда не видел монсеньора Дофина, ибо я очень боюсь, что он поступил неразумно, и, что сегодня он сделает нечто, что приведет к гибели его и это королевство"».

И так, это было преднамеренным убийством, совершенным на глазах у Дофина. Суровая правда для историков верным национальным и монархическим идеалам. Но есть нечто еще более страшное для историков-рационалистов французского единства, тех, кто формировал национальное сознание с конца прошлого века. Убийство в Монтеро было не только преступлением, но и фатальной ошибкой.

Ученые-позитивисты охотно оправдали бы это убийство, навязанное государственными интересами, или приняли бы преступление, инспирированное интересами какой-либо партии, при условии, что оно было бы правильным. Но надо сказать, что это убийство не было результатом политического расчета. Невозможно утверждать, что Танги дю Шатель таким образом пресек попытку похищения Дофина. Захват молодого принца, безусловно, входил в интересы и намерения Иоанна Бесстрашного. Однако условия на мосту в Монтеро не располагал к похищению: двери в ограждении "парка", заборы на въезде на мост, расстояние, которое нужно было преодолеть (большее с бургундской стороны), чтобы добраться до берега реки, а затем до замка, где оставался эскорт герцога Бургундского, не говоря уже о пушках Дофина, направленных на противников…

С другой стороны, советники Дофина, участвовавшие в деле, Танги дю Шатель, Жан Луве, Гийом, виконт Нарбонский, племянник коннетабля Арманьяка, не были легистами, принадлежавшими к определенному политическому течению и последовавшими за молодым принцем в изгнание. Это были люди Людовика Орлеанского и Бернара д'Арманьяка, их свиты, их дворов.

Они предали смерти убийцу Людовика Орлеанского, они отомстили за смерть принца, убитого на парижской улице, за смерть коннетабля д'Арманьяка, растерзанного в тюрьме, а также за оскорбление, нанесенное его телу. Око за око, зуб за зуб. В XV веке политика — это не только законы и речи, но и кровь.

Как всегда, последнее слово остается за Жюлем Мишле: "Как бы ни был преступен герцог Бургундский, его смерть нанесла огромный вред делу Дофина".

Самым серьезным последствием убийства в Монтеро стало заключение 21 мая 1420 года договора в Труа, вошедшего в народную память под названием "позорного договора в Труа" и отнесенного к разряду великих бедствий и великих измен, за которыми, к счастью, последовали великие победы.

Всем известны его пункты: Карл VI отрекся от своего единственного сына, Дофина Карла, и лишил его наследства. Свою дочь Екатерину он выдал замуж за Генриха V, короля Англии, который, таким образом, стал его "сыном", наследником короны и регентом королевства. Всем известен и миф о том, что Францию англичанам передала Изабелла Баварская, прелюбодейка и отвратительная мать, при содействии герцога Бургундского, предателя своего короля и страны. Как можно было заключить мир на таких условиях? Как могли королева и герцог Бургундский на него согласиться? Как могли Парламент, Университет и парижане принять его и присягнуть ему на верность? Как могли мудрые, трезвомыслящие, а порой и честные люди поверить в будущее "двойной монархии"?

Прежде всего, необходимо установить, а точнее, восстановить факты, слишком часто искажаемые мифами. Во-первых, неверно утверждать, что королева Изабелла и герцог Филипп бросились в объятия англичан сразу после убийства Иоанна Бесстрашного. Переговоры были долгими и трудными. Однако уже на следующий день после убийства в Монтеро Генрих V был настроен, вполне оправданно, оптимистично. "Большой урон, — сказал он, — нанесен герцогу Бургундскому, он был добрым и верным рыцарем и принцем чести; но благодаря его смерти, с помощью Бога и Святого Георгия, мы превзойдем наше желание; если получим, несмотря на сопротивление французов, мадам Екатерину, которую так многие желали". Хронист Жан де Ваврен[31] был слишком учтив, чтобы добавить, что вместе с мадам Екатериной Генрих V получит и ее наследство. И в самом деле, не успел пройти сентябрь, как английский король уже получил известия от тех, кому предстояло на ближайшие восемь месяцев стать его партнерами по переговорам: Парижа, королевы и нового герцога Бургундского Филиппа Доброго.

Генрих V, претендент на корону Франции

Парижане первыми отправили посольство к Генриху V, который в это время находился в Жизоре. Они же первыми, затаив дыхание, выслушали новые условия мира, выдвинутые английским королем. Он потребовал не что иное как корону Франции. Но добрые люди несколько успокоились выслушав, что заявили послы Генриха V королевскому Совету, собравшемуся в Париже 27 сентября: "Намерение короля состоит в том, чтобы милостью Божьей получить корону и королевство Франции, которые принадлежат ему по наследственному праву; он ни в коем случае не желает подчинить корону, королевство или народ Франции короне или королевству Англии и не хочет, чтобы жители королевства Франции стали или назывались англичанами, но чтобы они были верными ему французами. Что касается персоны светлейшего принца, его кузена из Франции, то его намерение — оказать ему честь, тем более что он желает взять в жены мадам Екатерину и, следовательно, почитать своего светлейшего кузена из Франции и жену своего кузена как отца и мать".

В ходе дебатов, последовавших за этим странным предложением мира, был выдвинут аргумент, который поддержали все парижане: они никогда не откажутся от верности своему несчастному королю. "Ни один благоразумный человек не захочет обсуждать или соглашаться на то, чтобы король, наш государь, которого так любят его подданные и который так долго владел и владеет этим королевством, был отстранен от власти…". Они также впервые выдвинули аргумент, который должен был лечь в основу договора в Труа: из-за участия в убийстве Иоанна Бесстрашного Дофин не может стать королем. "Ввиду преступления, совершенного против покойного монсеньора Бургундского, все участники, виновные в этом и их сторонники лишаются права на любое сеньориальное владение"… Вывод, который они сделали, англичан не обрадовал: "Корона после короля должна принадлежать монсеньору де Шароле (Филиппу Доброму) как следующему наследнику". Эту часть рассуждений послы Генриха V принять не могли.

Союз Генриха V и Филиппа Доброго

Они дали понять бургундским послам, что если Филипп будет претендовать на корону, то король Англии "будет вести против него войну на смерть". Он предпочел бы отдать предпочтение герцогу Орлеанскому, своему пленнику, который, "как говорят, имеет на корону больше прав, чем милорд Бургундский". С точки зрения традиционного права это было так. Но играло ли право большую роль в сложных переговорах бургиньонов с англичанами?

Послы герцога Филиппа, как и те, что находились в Париже, наверняка слышали о поразительных условиях выдвинутых Генрихом V. Глава посольства, ученый богослов Мартин Поре, епископ Аррасский, пытался выиграть время: "Дела были столь трудны и велики, что он едва мог их себе представить". Но англичане требовали ответа "да" или "нет". И перед днем Святого Мартина, пришлось уступить и смириться с меньшим злом.

Именно поэтому 2 декабря 1419 года Филипп Добрый торжественно согласился с условиями Генриха V перед представителями английского короля, прибывшими с посольством в Аррас, и дал клятву, что они будут приняты королем и королевой.

Это не было само собой разумеющимся. Королева и герцог Бургундский, как уже не раз говорилось, были далеко не в дружеских отношениях. После смерти Иоанна Бесстрашного Филипп не появлялся при дворе в Труа и получил отказ в должности генерал-лейтенанта королевства, принадлежавшей его отцу. Однако сразу после заключения Аррасских соглашений Филипп Добрый отправил в Труа гонца, чтобы тайно сообщить королеве Изабелле о взятых на себя обязательствах: он сообщил ей, что "монсеньор, только от своего имени, согласился на условия короля Англии и обещал обеспечить выполнение их королем и королевой". "Монсеньор сообщил это по секрету, хотя и не упоминал об этом королю, и на то были веские причины". Опасался ли герцог, что Карл VI воспротивится? Во всяком случае, Филипп просил королеву "подумать и посоветоваться по этому вопросу, как лучше и мудрее поступить". Королева колебалась.

Но бургиньоны в Руане продолжали успешно вести переговоры с англичанами и 24 декабря добились заключения общего перемирия, исключавшего только арманьяков и приостанавливавшего военные действия на два месяца. В результате блокада Парижа была снята. Баржи снова могли ходить по Сене. Продовольствие и товары первой необходимости вновь стали поступать на городские рынки. Парижане не остались глухи к подобным доводам.

На следующий день, на Рождество, Генрих V пообещал Филиппу Доброму военную помощь против Дофина, убийцы Иоанна Бесстрашного, и фьеф с доходом в 20.000 ливров для него самого, его жены Мишель Французской и их потомков по мужской линии! Такова была цена англо-бургундского союза.

Дофин лишен своих прав

В обмен на это Филипп Добрый, верный обещанию, данному Генриху V, обрабатывал двор в Труа. Входившие в королевский Совет бургиньоны, а также дамы, рыцари и камергеры, служившие при дворе королевы, возглавляемые вдовствующей герцогиней Бургундской, буквально взяли Изабеллу в осаду. Они не давали ей покоя несколько дней. Наконец, решение было принято. 17 января 1420 года королевский ордонанс провозгласил разрыв с Дофином, действия которого подверглись осуждению. Герцог Бургундский и заключенный им с англичанами договор получили полное одобрение.

Ранее выдвинутый аргумент постоянно использовался против Дофина: участием в убийстве в Монтеро, он "сделал себя отцеубийцей, преступником, душегубом и врагом общественного блага, нарушителем закона Моисея, веры, Евангелий, канонического права, установлений апостолов и всех законов, стал врагом Бога и справедливости, причем настолько, что проклятый своей семьи закрыл путь к поиску мира для себя и своих сообщников". Таким образом, Дофин оказался недостоин королевского трона и "всякой другой чести и достоинства". Указ должен был быть опубликован по всему королевству и провозглашаться в обычных местах "каждую неделю в базарный день".

Одобрив договор, заключенный Филиппом Добрым с Генрихом V, Карл VI в том же указе объявил, что король Англии станет его "сын по брачному договору между ним и нашей дочерью, по которому мы надеемся, что между королевствами Франции и Англии наступит прочный мир, безопасность и общее спокойствие, если мы полностью сохраним наш суверенитет, честь и прерогативы".

Итог гражданской войны и катастрофы под Азенкуром, убийства Людовика Орлеанского и убийства в Монтеро — в этом поступке короля, лишенного разума и воли, отказавшего своему сыну в наследовании короны королей, правивших Францией со времен Хлодвига.

Остальное — посольства и переговоры, торги и торжественные церемонии — было лишь вопросом времени.

Заключение мира

Заключение мира заняло четыре месяца, в течение которых бургиньоны, получив от союза с англичанами реальную выгоду, при поддержке армии Генриха V, вели беспощадную войну с дофинистами. Города и замки подвергались осадам, деревни и села разорялась солдатами, в общем Лангедойль был далек от обещанной ему "сладости мира". Однако мир политический, мир на пергаменте, хоть и медленно, но продвигался вперед.

23 марта Филипп Добрый прибыл в Труа. На следующий день он занял свое место в королевском Совете. В начале апреля собрание знати в Труа выслушало, как канцлер Бургундии зачитал проект договора. Реакция была холодной. Чтобы собрание согласилось с ним потребовалось несколько заседаний под председательством несчастного короля, который, как писал Монстреле, был "счастлив соглашаться и вести дела со всеми сословиями в соответствии с мнением тех, кто находился при нем, как в ущерб себе, так и в ущерб другим". 8 апреля король выдал королеве Изабелле и герцогу Филиппу доверенность на заключение мира и брака Екатерины и короля Генриха.

Прошло еще несколько недель, и 20 мая Генрих V въехал в Труа, сопровождаемый блестящим эскортом баронов и рыцарей, а также армией, находящейся в боевой готовности. Как пишет Монстреле: "Он (Генрих V) и его английские приближенные выступили в этот день с длинными и напыщенными речами, как если бы теперь он был королем всего мира". На следующий день, во вторник 21 мая 1420 года, в соборе Труа была принесена клятва соблюдать условия мирного договора. Через несколько дней состоялась свадьба. Жувенель дез Юрсен отмечал, что король Англии "хотел, чтобы торжество прошло полностью по французскому обычаю". Генрих V положил на алтарь тринадцать серебряных монет, "по обычаю были приготовлены винные супы и благословлено брачное ложе".

1 декабря Карл VI и Генрих V, бок о бок, торжественно въехали в Париж, король Франции ехал справа от своего зятя. Небольшое собрание представителей трех сословий поклялось соблюдать мир. Университет уже дал клятву в июне. За ним волей-неволей должны были последовать другие. Парижане давали клятву не в первый раз. И не в последний.

Тройной договор и двуединая монархия

О договоре в Труа было сказано и написано так много неточностей и тенденциозных слов, что важно напомнить его подлинное содержание, в его собственных терминах. Текст договора весьма краток: тридцать одна статья, семь из которых определяют существование, настоящее и будущее, двуединой монархии.

Статья 1. Своим согласием на брак дочери Карл VI объявляет, что "король Генрих… становится нашим сыном и сыном нашей самой дорогой и любимой спутницы королевы".

Статья 2. Карл VI и Изабелла остаются королем и королевой Франции пожизненно.

Статья 6: После смерти Карла VI "корона и королевство Франции… прейдет и будут вечно находиться в руках нашего сына короля Генриха и его наследников".

Статья 7: Отныне регентство и управление королевством переходит к королю Генриху: "Так как мы большую часть времени находимся под опекой и не имеем возможности лично исполнять королевские обязанности, то право и возможность управлять и распоряжаться государственными делами королевства переходит и останется на всю жизнь нашему сыну королю Генриху".

Две последние статьи регламентировали судьбу самого несчастного короля: "Наш сын, король Генрих, по совету нашего дражайшего сына Филиппа, герцога Бургундского, и других вельмож королевства… обеспечит опеку над нашей персоной безопасным, правильным и честным образом, в соответствии с требованиями нашего государства и королевского достоинства". И как все должно быть устроено: "Все лица, как дворяне, так и другие, которые будут находиться при нас для службы… будут теми, кто родились в королевстве Франция или в местах, где говорят по-французски". И наконец: "Мы будем лично оставаться и проживать в известном принадлежащем нам месте, а не где-либо еще".

Наконец, в статье 29 подтверждается лишение Дофина всех наследственных прав и владений, поэтому он поименован как "так называемый Дофин": "Принимая во внимание ужасные и огромные преступления и проступки, совершенные в королевстве Франция Карлом, так называемым дофином Вьеннуа, решено, что ни мы, ни наш сын, король Генрих, ни также наш дорогой сын Филипп, герцог Бургундский, не будем иметь никаких дел с упомянутым Карлом… иначе как по совету и с согласия каждого из нас троих и трех сословий двух королевств" Франции и Англии.

Чтобы обеспечить власть короля Генриха, регента королевства, отныне подданные Карла VI должны были приносить ему клятву в повиновении и верности (статья 13). Будучи регентом, а впоследствии королем, Генрих V должен будет поддерживать "власть и суверенитет" суда Парламента над всем королевством (статья 8). Он должен будет защищать и сохранять "права, обычаи, вольности и привилегии пэров, дворян, городов, общин и частных лиц" всего королевства (статья 9) и особенно Церкви, духовенства и университетов (статьи 16 и 17). Несколько статей касались Нормандии, которую Генрих V сохранял в качестве апанажа. Сеньоры и клирики, владеющие там фьефами или бенефициями, сохранят их при условии, что они поклянутся соблюдать условия договора в Труа. В настоящем же король Генрих будет вести войну с теми, кто "не подчиняется нам и бунтует, занимая часть нашего королевства… обычно называемых Дофином и арманьяками".

А в будущем, после смерти Карла VI, обе короны Франции и Англии "будут принадлежать одному лицу" — королю Генриху, а затем его наследникам, который будет "королем и суверенным повелителем обоих королевств", сохраняя за каждым из них "права, вольности или обычаи, нравы и законы" и не подчиняя "одно из указанных королевств другому" (статья 24).

Таков договор Труа. Как же могли французы принять его и, более того, поверить в его будущее?

Согласие парижан

Парижане дали согласие без энтузиазма. Но они хотели мира и прекращения войны, из-за которой они годами жили в ужасе и голоде. Они ненавидели арманьяков, которые, по словам Парижского Буржуа, пришли как "развязанные дьяволы" и "убивали, грабили, насиловали, сжигали церкви и людей в них, беременных женщин и детей, короче говоря, делали все зло в тирании и жестокости, которое может совершить дьявол или человек". Виновником стольких бед был их предводитель, Дофин, и как сожалел Парижский Буржуа: "Увы, я не верю, что со времен короля Хлодвига, который был первым христианским королем, Франция была так опустошена и разделена, как сегодня, потому что Дофин не склонен делать ничего другого, как губить всю страну своего отца огнем и кровью". "Вот почему, — заключает он, — мы согласились, имели дело с королем Англии, который был старым врагом Франции".

Следует добавить, что участники переговоров по заключению договора позаботились о том, чтобы сторонниками мира оказались все, кто имел право голоса: офицеры короны сохраняли свои должности и привилегии, королевские и муниципальные учреждения не были затронуты какими-либо переменами. И, прежде всего, Университет, его магистры и студенты не потеряли ни одной из своих привилегий. Они позаботились о том, чтобы в договоре были подтверждены все льготы нормандцев. За такую цену можно было смириться со сменой короля, не так ли? Поэтому, когда 29 апреля на Большом Совете канцлер попросил жителей Парижа сказать, хотят ли они придерживаться проекта договора, они "устами многих в очень большом количестве ответили, что согласны".

Колебания герцога Бургундского

Вопреки утверждениям, Филипп Добрый сразу после смерти своего отца вовсе не бросился в объятия англичан. Он также не принял на себя тайный союз между Иоанном Бесстрашным и Генрихом V — союз, которого в любом случае не существовало. Более того, герцог Филипп колебался, прежде чем принять английские условия, в которых он мог потерять столько же, сколько и приобрести. Филипп размышлял и прислушивался к советам. Ведь герцог Бургундский не принимает столь важного решения, не посоветовавшись с собранием самых знатных людей из своих владений. Бургундский герцог — не тиран, он — добрый сеньор.

Именно в конце октября 1419 года в Аррасе и состоялось это собрание. Обсуждение тщательно готовилось: повестка дня была изложена в письменном виде, то есть, должен ли герцог принять условия Генриха V. Далее следовали аргументы "против", затем аргументы "за", четко перечисленные постатейно. К счастью, этот интереснейший документ, проливающий свет не только на причины выбора Филиппа Доброго, но и на глубинные мотивы его политики, сохранился до наших дней.

Первые аргументы против соглашения с англичанами касались сути политической проблемы того времени: положения территориального принца в королевстве. Будучи "первым вассалом и пэром короны Франции", герцог не мог "без боя" согласиться на передачу короны другому человеку, которому она не принадлежала и который был "врагом его сюзерена". Если он это сделает, то "весь его род" будут вечно упрекать в измене и преступлении против величества. Кроме того, в этом случае он рискует быть "зарезанным и убитым подосланными шпионами", поскольку любой вассал или подданный сюзерена, лишенного короны и королевства, имеет право убить любого, кто предал своего господина. Кроме того, будучи главой пэров, герцог не мог принять столь серьезное решение, не узнав мнение пэров Франции и трех сословий. В противном случае он лишился бы своего пэрского достоинства.

После этих основополагающих аргументов следовали аргументы, вызванные текущими обстоятельствами. Ничто не считал, что король, то есть правительство в Труа, которое уже отказало герцогу в должности генерал-лейтенанта королевства, уполномочит его вести дела с англичанами. Тогда герцог был бы вынужден из-за союза с Генрихом V начать войну против "своего короля и государя, который никогда не делал ему зла, будь то по недостатку справедливости или по иным причинам". Герцог только приобретал новых врагов, а "монсеньору не было нужды иметь еще больше врагов". В этом случае следовало опасаться, что "те из Труа", "по наущению королевы, как и других", позволят королю перейти в руки Дофина "либо тайно, путем побега под предлогом поездки на охоту, либо иным способом", а вместе с ним и королеве. Наконец, не было никаких признаков того, что король Англии станет оказывать герцогу Бургундскому столько услуг, а скорее отдаст предпочтение своим братьям.

Первым аргументом в пользу мира с Англией был довод о меньшем зле: "Из двух зол следует выбирать меньшее". Остальное вытекало из четкого анализа сложившейся ситуации: если герцог отвергнет его предложения о мире, это не помешает Генриху V получить корону. Но он завоюет ее "силой оружия", а "дворяне, духовенство и народ королевства, города, деревни и крепости будут уничтожены, обезлюдеют, перебиты, захвачены, опустошены и так далее". Напротив, восстановление мира будет благоприятно "для дел Франции, и дворяне, духовенство и купцы двух королевств будут общаться друг с другом дружелюбно и любезно". Если мир будет заключен без активного участия герцога, то он сам может пострадать, а если Генрих V увидит в Филиппе претендента на корону Франции, он сделает все, чтобы "уничтожить его любыми средствами". Генрих V обещал относиться к королю и королеве "как к отцу и матери" и позволить ему пользоваться "титулом и честью". "Если же король Англии получит корону силой, то он свергнет короля и королеву и предаст всех мечу, дворян и прочих, и приведет в королевство баронов, рыцарей и прочих людей, и уничтожит весь народ Франции".

В конце была приведена причина, которая, несомненно, имела наибольший вес: если после смерти Карла VI Дофин станет королем, то "для монсеньора будет очевидной гибелью иметь своим сюзереном своего смертельного врага". Если же королем станет герцог Орлеанский или один из его братьев, то также начнется война, в победе в которой монсеньор вовсе не уверен.

В общем, соглашение с англичанами было наименее худшим для герцога и наилучшим для короля и королевы. "Он не поступится ни честью, ни преданностью".

В этих последних словах, помимо соображений по текущим обстоятельствам, кроется ключ к пониманию отношения Филиппа к соглашению. Как вассал короля и только короля, Филипп был обязан Карлу, и только Карлу, честью и верностью. Он не должен был нарушать эту верность, так как рисковал потерять власть и саму свою жизнь, ведь вассалы не будут обязаны быть ему верными, если он сам не верен своему сюзерену. Филипп Добрый сам был феодалом и все это прекрасно понимал.

Его мать, Маргарита Баварская, вдовствующая герцогиня Бургундская, была дамой старых традиций. Сразу после смерти мужа она отправила от его имени гонцов к Папе, императору, королю Наварры, графу Фуа, герцогам Барскому, Савойскому и Лотарингскому, князьям Империи с просьбой о помощи и совете, в осуществлении мести и справедливости, напомнив, что "они и все прочие дворяне" обязаны помогать вдовам и мстить за "нанесенные ей оскорбления, злодейства и бесчестье". Это обращение осталось практически без внимания. Однако в нем четко прослеживается понятие, которому следовали принцы Бургундского дома — иллюзорному единству рыцарства невзирая на границы. Однако по характеру своей власти в различных владениях, ничем не объединенных, кроме личности самого герцога, не были ли эти понятия, в своей основе, чисто феодальными?

Роль королевы Изабеллы

В процессе рассмотрения договора в Труа главным обвиняемым был не герцог Бургундский, а королева Изабелла Баварская, иностранка, немка. Что же ей инкриминировали? Она передала Францию врагу и за деньги отдала свою дочь и отреклась от сына, признав тем самым, что так называемый Дофин — не кто иной, как бастард. Это если говорить кратко. Кроме того, это давало королеве власть, которой она далеко не обладала.

После убийства Иоанна Бесстрашного, находясь в Труа, она пользовалась лишь номинальной властью. Новый герцог Бургундский, женатый на Мишель Французской и являвшийся зятем Изабеллы, не смог получить должности генерал-лейтенанта королевства, которой владел его отец. Королева не замедлила через послов напомнить герцогу о необходимости повиноваться: "Он должен помогать и подчиняться желаниям и намерениям мадам королевы, которая является его тещей и суверенной государыней, женой и супругой его суверенного господина". Но все это было лишь блефом. Реальная власть находилась в руках бургиньонов а не королевы. В королевском Совете в Труа многие его члены были людьми герцога Бургундского, его слугами, его верными приверженцами, его подданными, родившимися в его землях, владевшими его фьефами и получавшими от него пенсии. У королевы не было ни партии, ни земель, ни клиентуры. У нее не было ни одного из рычагов влияния.

Но несмотря ни на что, Изабелла не приняла без оговорок ни английских условий мира, ни соглашения между Генрихом V и Филиппом Добрым. Но постоянное давление бургиньонов окончательно сломило ее сопротивление. Вдовствующая герцогиня Маргарита Баварская с одобрения сына присматривала за своей дорогой кузиной Изабеллой и позаботилась о том, чтобы короля, королеву и принцессу Екатерину всегда сопровождали "добрые и надежные люди", под которыми она подразумевала верных бургиньонов. Ведь могло произойти многое: побег, похищение или, не впадая в страшную крайность, возобновление контактов с Дофином.

Более того, у герцогини Маргариты на руках был самый убедительный аргумент: у нее были деньги, которых так не хватало Изабелле. В январе 1420 года из общих доходов королевства в казне уже не было ни денье, чтобы потратить его на содержание двора. Пришлось обратиться за помощью к бургундским финансам. Маргарита Баварская не отказала кузине в этой помощи… как только та дала согласие на ордонанс от 17 января, который, подтверждая разрыв с Дофином, одобрял все действия Филиппа Доброго, включая союз с англичанами. Таким образом, финансовые нужды Изабеллы перевесили ее колебания и заставили согласиться с решениями Филиппа Доброго.

Можно ли в таком случае утверждать, как это делает Эдуард Перруа, что королева была "лучшим помощником" герцога в переговорах о заключении договора в Труа? И можем ли мы, поскольку Генрих V назначил Изабелле содержание в 2.000 франков в месяц взятых из доходов с монетного двора в Труа, повторять вслед за Мишле, что "за эту цену она отреклась от сына и отдала дочь"?

Имеем ли мы право говорить, как это делает Эдуард Перруа, что королевой Изабеллой двигала "зверская ненависть" к сыну? В политике нет места личным чувствам. А финансовые и дипломатические документы, как правило, не фиксируют признаки неприязни или нежности. Поэтому следует с повышенным вниманием относиться к пережившим века свидетельствам такого рода. Одно из них, датируемое концом 1419 года, показывает нам королеву, как и все матери, внимательную к своему последнему оставшемуся в живых сыну.

Это письмо, написанное из Буржа королеве ее бывшим казначеем Аймоном Рагье, многодетным отцом, имевшим двух сыновей, ровесников Дофина. Среди политических соображений Рагье не забыл сообщить королеве, что ее сын здоров и сильно вырос: "Вам приятно будет узнать, моя суверенная госпожа, что монсеньор регент, ваш сын, по милости Господа нашего, находится в добром здравии и сильно вырос с тех пор, как вы видели его в последний раз…". Разве можно писать такое заблудшей матери? Более того, и это самое главное, данное письмо входит в серию документов, свидетельствующих об возобновлении контактов между королевой и Дофином к концу 1419 года. Важно отметить, что инициатива принадлежала именно Изабелле. Давление со стороны бургиньонов прервало эти контакты, что, по крайней мере, свидетельствует о том, что Изабелла не отрекалась от сына ни по собственной инициативе, ни по своей воле.

Обвинения в незаконнорожденности

Остается еще обвинение в незаконнорожденности. Эдуард Перруа, вслед за другими, формулирует его так: «Этот "так называемый Дофин" (был), по собственному признанию матери, надо сказать, несколько запоздалому, всего лишь бастардом, плодом супружеской измены, хотя имя настоящего отца не раскрывалось». Это безапелляционное утверждение не имеет оснований ни в договоре в Труа, ни в различных актах, осуждающих Дофина, как до, так и после заключения мира.

Король Англии претендовал на корону Франции в силу своих наследственных прав, "права наследования". Дофин был лишен титула из-за соучастия в преступлении, которое сделало его "непригодным ни для какого правления". В приговоре, вынесенном в декабре 1420 года, было четко сказано: те, кто предал смерти Иоанна Бесстрашного, виновны в измене. Они "лишались жизни и имущества" и были отстранены от всякого наследования, как сами, так и их потомки. Именно поэтому Карла стали называть "так называемым Дофином". Во всем этом не было ничего, что указывало бы на то, что он не был по рождению сыном Карла VI. В то время никто, даже его злейшие враги, об этом не говорил. Лишь позднее, как убедительно доказывает бельгийский историк Поль Боненфан, слухи об этом стали распространяться. Нет никакой загадки в происхождении этой клеветы, механизм которой Боненфан замечательно разобрал: Дофин был отстранен от наследования как незаконнорожденный, разве не это имеет в виду хронист Шатлен, когда пишет, что он был "отвержен как бастард"? От утверждения, что он был бастардом, до игры на этой лжи — один шаг. Возможно, англичане намеренно распространяли эти слухи, оправдывая договор в Труа уже после его подписания, в опасное для них время, когда звезда Дофина только восходила. Отсюда слухи и сомнения, которые терзали Карла VII вплоть до появления Жанны д'Арк.

Гуманист Энеа Сильвио Пикколомини, будущий Папа Пий II, включил этот скандальный слух в свою книгу О великих людях (De viris illustribus), а затем и в Комментарии (Commentarii), свалив всю вину на неверную распутницу Изабеллу, муж которой, Карл VI, был "безумным и импотентом". По его словам, король Генрих использовал этот аргумент для того, чтобы добиться союза с Филиппом Добрым после смерти Иоанна Бесстрашного. Надо ли говорить, что эти утверждения сделаны без малейших доказательств и не имеют иного источника, кроме блестящего воображения будущего Папы?

Под видом Франции

За то, что мир заключенный 1420 году стал источником этих недостоверных и бесчестных слухов, он вполне заслужил название "позорного договора в Труа". Не заслуживает ли он этого названия еще больше за то, что был основан на удивительной политической двусмысленности? Как можно было заставить подданных Карла VI поверить в то, что Генрих V управляет Францией как регент, а не как завоеватель, что он или его сын, став королем Франции и Англии, будет вести себя по отношению к своим французским подданным как их естественный государь? Речи политиков, юристов и ученых, мощно аргументированные и умело сформулированные, смогли изложить преимущества "двойной монархии". Но убедили они лишь тех, кто хотел в это верить, и немногих историков, принявших этот парадокс. Для остальных король Генрих был королем Англии. Безусловно, хорошим королем. Для англичан. Во Франции он был иностранцем. И, несмотря на свои прекрасные обещания и отличное управление, он не относился к французам так, как следовало бы.

В войне, которую он вел против Дофина, его люди не щадили никого. Жувенель дез Юрсен вспоминает, что во время страшной осады Мо жители соседних земель подавали ему "большие жалобы… говоря, что он ведет смертельную войну и что его люди сжигают все дотла". В ответ они получили совсем не тот ответ, который ожидали от милостивого короля: "Что касается пожаров, которые, как говорят, полыхают в сельской местности, то король ответил, что это лишь военный обычай, и что война без огня не более действительна, чем мясо без соуса".

Представители Парижского Университета были встречены не лучше. На следующий день, после въезда в Париж Карл VI и Генрих V, они пришли просить английского короля о новых налоговых льготах. Новый регент ответил отказом, а когда те стали настаивать, он пригрозил бросить их в тюрьму.

И герцог Беррийский, и герцог Орлеанский в свое время тоже не очень хорошо обращались со строптивыми магистрами Университета. Но случались вещи и похуже. Даже дворяне перестали понимать друг друга. Мы видим это во время осады Санса, о которой рассказывает Пьер де Фенин. Измотанный после десяти дней тяжелейшей осады, доблестный гарнизон, удерживавший город от имени Дофина, 12 июня попросил о заключении договора о почетной капитуляции. Король Генрих послал своего герольда на переговоры. Возле городских ворот его встретил "сеньор с длинной и спутанной бородой; но когда герольд увидел его, он сказал, что не будет с ним разговаривать, если у тот не расчешет бороду, и что это не в манере и обычаях англичан". Сеньор должен был пойти и расчесать бороду, прежде чем вести переговоры о капитуляции. Он должен был подчиниться английским обычаям.

Осмелился бы король Франции читать нотации, словно пажу, маршалу Франции, отважному сиру де Л'Иль-Адаму, который в 1418 году ворвался в Париж с криком "Нотр-Дам! Да здравствует Бургундия и да здравствует король!" Однако, возвращаясь после осады Санса, Генрих V, не задумываясь нанес маршалу это оскорбление. Пьер де Фенин так рассказывает об этом инциденте: "Когда он пришел к королю Генриху, то был одет в серо-белую мантию". Назовем это, говоря языком нашего времени, простым боевым облачением. «После того как король поприветствовал его и поговорил с ним, он спросил его: "Л'Иль-Адам, это ли одеяние достойное маршала Франции?" И сир де Л'Иль-Адам ответил: "Монсеньор, я надел это, чтобы приплыть на лодке из Санса сюда". И когда он это говорил, то посмотрел в глаза королю Генриху, который в это время сидел в своем кресле. И король сказал ему: "Как ты смеешь так смотреть в глаза королю?" А сир де Л'Иль-Адам ответил: "Монсеньор, это обычай Франции, и если кто-то не смеет взглянуть на того, с кем говорит, его считают дурным человеком и предателем". На что король ответил: "Это мне не по вкусу"».

Как пишет Монах из Сен-Дени, в 1420 году многие французы кричали бы: "Да здравствует любой король, лишь бы он даровал нам мир". Но, не дождавшись обещанного мира, они вспомнили о чести Франции. И что монсеньор Дофин был сыном короля. И что во Франции может быть только один король, потомок королей Франции и естественный господин королевства. Англичанам оставалось только вернуться в Англию, в свою страну, и пить пиво. Французы также помнили, что с тех пор, как Генрих V выступил со своими странными мирными предложениями, Дофин ни разу не согласился заключить с ним никакой договор. Все это они вспомнили через несколько страшных лет, в течение которых дело Дофина не раз казалось проигранным. Но это уже другая история, история Карла VII.

История же Карла VI закончилась в день подписания договора в Труа.

Лето 1422 года было особенно прекрасным. Парижский Буржуа был в восторге: "В этот год в июне и июле было замечательно жарко, и только один раз прошел дождь. Урожай был прекрасным. Фрукты уродились весьма дружно, и были столь хороши, сколь то соответствовало требованиям и желаниям, в то время как пшеница также уродилась весьма хорошо и дружно". К сожалению не все было так хорошо: "Вина было так мало, что со двух арпанов можно было собрать только один бочонок вина, или малую бочку в самом лучшем случае". К еще большему сожалению, из-за жары разразилась страшная эпидемия кори. Многие маленькие дети умерли, а другие ослепли. Умерло и много англичан, "и говорили, что король Англии получил свою долю". Действительно, в августовскую жару король Генрих лежал больной в замке в Венсене. Он умер 31 августа. Ему было всего тридцать четыре года.

С мая Генрих находился в Париже вместе со своей супругой Екатериной Французской, королевой Англии. Они отпраздновали Пятидесятницу среди парижан, которые "из любви к королю Англии и королеве" устроили для них и двора в Нельском Отеле представление на тему Страстей Святого Георгия. Потом король Генрих заболел. Что это было, лихорадка или эпидемия? Врачи сказать не могли. Король мучился. Находившийся рядом с ним английский капеллан читал семь покаянных псалмов. После слов капеллана "Воздвигните стены Иерусалима", Генрих открыл глаза. "Боже мой, — сказал он, — ты знаешь, что моим желанием было воздвигнуть стены Иерусалима". Это были его последние слова. Неужели ради этой мечты он хотел завоевать Францию, вернуть себе Нормандское герцогство и те земли, из которых Ричард Львиное Сердце, его предок, когда-то отправился добывать славу в Святой Земле?

Тело короля было доставлено в Сен-Дени, минуя Париж. Но его не стали хоронить в королевской усыпальнице. Там была отслужена лишь панихида. Затем процессия английских лордов проводила его через Понтуаз в Нормандию. В Руанском соборе была отслужена еще одна панихида, после чего траурный кортеж через Абвиль, Эден, Булонь, Кале отправился за море… 12 ноября корабль с телом короля прибыл в Лондон. Генрих V был похоронен в Вестминстерском аббатстве, как и подобает английскому королю.

Карл VI прожил достаточно долго, чтобы узнать о смерти Генриха V. За восемь месяцев до этого он узнал о рождении в Виндзорском замке сына своей любимой дочери Екатерины. Ребенок появился на свет 6 декабря, в день Святого Николая. Его назвали не Карлом, как деда, а Генрихом, как кардинала Бофорта, который держал его у купели. И как его отца. От имени нового короля Англии, младенца Генриха VI, регентство должен был осуществлять брат Генриха V, Джон, герцог Бедфорд. Бедфорд был мудрым принцем и к тому же зятем Филиппа Доброго, на сестре которого Анне, прекрасной даме, которая очень нравилась парижанам, был женат. Договор в Труа был реализован.

Он был подтвержден Карлом VI в последний раз, когда тот находился на смертном одре 16 октября следующего года. В города от имени короля были разосланы письма, в которых сообщалось о сборе войск герцога Бретонского и скором возвращении в Париж герцога Бургундского. Вот-вот должен был прибыть с английской армией герцог Бедфорд. Был объявлен арьер-бан[32]. И эта мощная армия под командованием нового регента готовилась, как сказали умирающему королю, "опустошить наших врагов". А во главе этих "врагов" стоял Карл, "так называемый Дофин", мятежный сын. Король умер, так его и не помиловав.

Последние дни короля

Многие историки считали, что Карл VI умер всеми брошенный и почти в нищете. Послушаем Луи Тодьера, преподавателя Императорского лицея в Дижоне, написавшего в 1863 году биографию Карла VI, которую долгое время вручали школьникам в качестве призов: "Несчастный Карл VI, долгое время живший заброшенным и почти забытым всеми в этом самом Отеле Сен-Поль, испустил свой последний дух в присутствии нескольких безвестных слуг". Тодьер был введен в заблуждение хронистами того времени, которые были возмущены тем, что Генрих V под предлогом регентства занял в Париже место, принадлежавшее их королю. Монстреле был одним из них, рассказывая о рождественских празднествах 1420 года: "Короля Франции плохо обслуживали и содержали по сравнению с тем благородным и могущественным государством, которым он владел". На Рождество к нему пришло мало гостей, всего несколько старых слуг и людей весьма низкого статуса, "что, должно быть, возмущало сердца всех истинных французов". Напротив, "никто не может рассказать, с каким размахом, помпой и пышностью проходил этот день в Отеле короля Генриха". Туда явились все знатные придворные. Вот это было обидно для "настоящих французов".

На самом деле короля окружало приличное количество служащих, слуг и камердинеров. Ордонанс 1422 года, в котором перечислены домашние слуги короля, показывает их значительное количество, от капелланов до поваров. Королевские резиденции по-прежнему были обставлены мебелью, снабжены столовой серебряной посудой, гобеленами и книгами. Сохранились описи, составленные англичанами, видимо рассчитывавшими вступить во владение всем этим имуществом. Счета королевского двора показывают, что деньги на содержание короля выплачивались регулярно, а расходы покрывались без труда. Но теперь король мало в чем нуждался.

Что доставляло ему удовольствие? Игра в жё-де-пом со своими пажами, Робине де Руасси и Серизе. Стрельба из арбалета, в которой он не утратил мастерства. Игра в шахматы. И всегда выезды природу, охота, собаки. К кому он был привязан? Несомненно к дочери Екатерине, которая писала ему письма и прислала в подарок, то что он любил, борзых и охотничий рог, которые король получил в сентябре в Санлисе. И, насколько нам известно, к "маленькой королеве", Одетте де Шандивер и ее дочери Маргарите де Валуа, которым герцог Бургундский в мае прислал 100 ливров, "чтобы они навещали короля". И наконец, к никогда не подводившим его парижанам. В сентябре 1422 года Карл VI и Изабелла, которые с начала июня находились в Санлисе, вернулись в Париж. «Жители Парижа обрадовались их приезду, — пишет Парижский Буржуа, — и на улицах, по которым они проезжали, громко кричали: "Ноэль!", давая понять, что преданно любят своего государя».

Подозревали ли они, что короля скоро не станет? Этот физически крепкий человек, который, если не считать проблем с психикой, никогда серьезно не болел, в 1421 году подхватил лихорадку. В то время ему было пятьдесят три года. Врачи определили, что Карл "страдает жаром" и "настоятельно рекомендовали ему употреблять яблоки, апельсины и гранаты". К сожалению, в те тяжелые времена эти экзотические апельсины и гранаты в Париже достать было нельзя. Поэтому Филиппу Доброму было направлено письмо с просьбой организовать доставку этих фруктов в его страну — Фландрию. Ведь Брюгге был центром международной торговли, а итальянские купцы могли привезти все что угодно. Герцог Филипп, который "очень хотел обеспечить телесное здоровье монсеньора", времени даром не терял. Очень быстро в Париж были доставлены "хорошо упакованные пять четвертей плодов апельсина и тридцать плодов гранат".

Но на следующий год, находясь в Санлисе, Карл снова заболел. Его ноги распухли. Три пары его обуви пришлось "расширить". Королю было трудно ходить. Он использовал костыль, вошедший в опись его драгоценностей: "Деревянная палка с серебряным навершием, чтобы поддерживать человека которому трудно ходить". Тем не менее Карл поправился и вернулся в Париж. О его последней болезни ничего не известно. "В те самые дни, — пишет наиболее осведомленный Монстреле, — король Франции Карл болел и лежал в своей постели в парижском Отеле Сен-Поль".

Карл VI умер 21 октября, около шести часов утра, в день поминовения Одиннадцати тысяч дев. "И были при его смерти только его канцлер, его первый камергер, его духовник и капеллан с некоторыми из его офицеров и слуг в небольшом количестве". Об Изабелле не упоминается. Королевы Франции не было у постели умирающего короля. Король Франции Карл VI умер, как и жил, среди своего народа, среди людей.

Как только глашатаи объявляли о смерти короля на перекрестках улиц и в других публичных местах, любой мог прийти и увидеть его. Камердинеры открыли двери в покои короля в Отеле Сен-Поль. И началось шествие: члены королевского Совета и Парламента, в полном составе, сотрудники Счетной палаты, магистры Университета, парижский прево, купеческий прево и эшевены, а затем буржуа и простые парижане… Как и посетивший покойного короля Монах из Сен-Дени, они увидели, что король "сохранил цвет лица и было похоже, что он еще жив, но только спит". Тело короля скрывало расшитое золотом покрывало. В изножье смертного ложа находилось золотое распятие с частицей истинного креста.

На следующий день тело было забальзамировано, сердце помещено в церкви монастыря целестинцев, а стены Отеля Сен-Поль завешаны черными полотнищами. В воскресенье, 24 октября, камердинеры перенесли гроб с телом короля в часовню Отеля Сен-Поль. Так начался ритуал похорон. На алтаре и по четырем углам гроба горели свечи, одна месса сменяла другую. Духовник короля, прихожане его капеллы и монахи четырех орденов поочередно, не прерываясь, читали заупокойные молитвы и псалмы за душу Карла.

Похороны короля

Тот, кто был окружен таким трауром и таким количеством молитв, был королем Франции. Его похороны были важным, хотя и редким, обрядом в монархическом культе. Это было дело государственным. Прошло столько времени с тех пор, как последний король Франции был предан земле, а обычаи настолько изменились, что многие не знали как все должно происходить. Были "большие споры и много разных мнений. Ведь в то время мало кто помнил, как было принято в прошлом предавать погребению королей Франции и в каком порядке должны идти люди, каждый в соответствии со своим статусом. Ведь такие вещи случаются нечасто, и о них ничего не написано", — говорится в отчете о похоронах Карла VI, который так тонко прокомментировал историк Жан Грандо. В отсутствие членов королевской семьи которые бы помнили все требования этикета пришлось прибегнуть к "мнению рыцарей, оруженосцев, клириков и мудрых людей, старейшин и знатных особ, которые неоднократно сталкивались с подобными задачами".

После того как протокол был составлен, к работе приступили мастера ремесленники. Нужно было изготовить драгоценные ткани и гобелены, вышить сотни золотых лилий, отлить свечи, написать картины, вправить в оправу драгоценные камни… За двадцать дней работы было потрачено более 26.000 ливров. Пока шли эти приготовления, нужно было решить очень важный вопрос: кто будет возглавлять траурную процессию? Кто будет представлять городские квартала на похоронах первого лица королевства? Все это, конечно, заняло больше времени, чем изготовление катафалка и надгробного изваяния короля.

В итоге траурную процессию возглавил герцог Бедфорд. Разве не он был регентом королевства и родным дядей нового короля, Генриха VI, короля Франции и Англии? В результате Филипп Добрый на похороны так и не приехал. Он остался в Аррасе. Он не смог без стыда и, возможно, даже без позора пройти по улицам Парижа, чтобы предать тело своего государя земле, позади английского принца. Зять покойного короля, герцог Бретонский, также не приехал. Остальные лилейные принцы находились в плену в Англии или в изгнании. А война с "так называемым Дофином" продолжалась…

В первых числах ноября по улицам Парижа, останавливаясь на перекрестках и площадях, пронеслись глашатаи с колокольцами, возвещая о том, что тело Карла, короля Франции, будет погребено в Сен-Дени 9 ноября.

Этот понедельник стал для Парижа великим и траурным днем. Всякая деятельность приостановилась, и люди вышли на улицы, "бесконечный народ, — писал Жувенель дез Юрсен, — скорбящий, плачущий и рыдающий, и не без причины". В этот день были закрыты все рынки и лавки. "Очень жалко было слышать горестные причитания людей". По правде говоря, сам Жувенель дез Юрсен не слышал этих причитаний, поскольку находился в это время в Пуатье, на другом конце страны. Но Парижский Буржуа, находившийся в городе, вторит ему: "Все люди на улицах и у окон плакали и кричали, как будто каждый видел, как умирает то, что он любил". "Мы чувствовали себя, как сыны Израиля, когда их уводили в рабство в Вавилонию", — добавляет он.

Около четырех часов дня за телом короля прибыл кортеж, чтобы отвезти его в Нотр-Дам. Во дворе Отеля Сен-Поль был приготовлен катафалк, а у входа ожидал епископ Парижский. Рыцари королевского двора вынесли на плечах гроб из часовни. Епископ дал благословение. Гроб водрузили на катафалк, и траурная процессия отправилась в путь. Двадцать четыре глашатая, "звоня в колокольцы", возвестили о начале похоронного ритуала.

С наступлением сумерек процессию возглавили двести пятьдесят факелоносцев. За ними шли церковники, сначала монахи нищенствующих орденов, затем монастырей. За монахами следовали главы собора Нотр-Дам и церкви Сент-Шапель-дю-Пале, занимая правую сторону улицы, а по противоположной левой стороне, несмотря на ранее выраженный протест, представители Университета. Далее шествовала группа прелатов, епископов и аббатов. За церковниками двигались служащие королевского двора — камергеры, оруженосцы и дворецкие, в одеждах с изображением флер-де-лис на груди.

По обычаю гроб с телом короля на катафалке был покрыт расшитым золотом покрывалом. Но было и новшество в виде изваяния короля установленного над гробом. Это манекен был тщательно изготовлен мастером-художником. По слепку, сделанному сразу после смерти Карла, он изготовил маску из вываренной кожи имевшую точное сходство с лицом покойного. Манекен был одет в королевский наряд: горностаевую мантию и туфли из синего бархата с вышитыми золотом флер-де-лис. В руках, покрытых белыми вышитыми золотом перчатками, манекен держал скипетр и Десницу правосудия. На голове сверкала золотая корона. Над всем этим возвышался балдахин, "небо", из синего бархата, поддерживаемый восемью копьями, украшенными золотыми флер-де-лис. За катафалком шли члены Парламента, одетые в свои торжественные одежды, красные мантии для мирян, пурпурные для клириков и подбитые мехом шапероны. Четыре президента Парламента несли факелы. Купеческий прево и эшевены "несли балдахин, как принято в процессиях Тела Христова".

Далее следовал первый камергер короля, а за ним — пажи. И, наконец, в гордом одиночестве, герцог Бедфорд. На несколько шагов отставая от него шел канцлер, а далее Великий магистр двора, секретари короля, буржуа и простой народ.

Процессия проследовала по улице Сент-Антуан, пересекла по мосту Сену и под звон колоколов прошла через остров Сите остановившись у главного портала собора Нотр-Дам, башни которого были украшены щитами с гербом Франции: тремя большими золотыми флер-де-лис на синем поле. Зазвучали трубы. Тело короля внесли в собор, украшенный внутри полотнищами с вышитыми флер-де-лис. Состоялась торжественная заупокойная служба.

Наступила ночь, и процессия при свете факелов отправилась по дороге, ведущей в Сен-Дени. На этот раз герцог Бедфорд ехал верхом на коне. В церкви аббатства монахи отслужили молебен. Тело было оставлено под присмотром капелланов, читавших молитвы, на хорах.

На следующий день траурные торжества завершились заупокойной мессой. На похоронах дворян по уже укоренившейся традиции, кульминацией мессы было подношение, когда близкие родственники покойного поочередно возлагали на алтарь его парадное оружие. В Сен-Дени еще не забыли тот майский день 1389 года, когда король возглавлял эту рыцарскую церемонию в честь коннетабля Дю Геклена. Но в тот день подношение на алтарь в честь короля Франции сделал только Джон Бедфорд, английский принц.

Король умер! Да здравствует король!

Рабочие открыли гробницу, в которой Карл должен был быть похоронен "рядом со своими отцом и матерью", как выразился Парижский Буржуа. Последнее благословение, и вот уже все взоры обратились к королевским герольдам, которые окружали гробницу, держа в руках жезлы с навершием в виде с флер-де-лис, являвшиеся символом их должности. В тишине королевской усыпальницы они сломали свои жезлы и бросили их в могилу. Выждав несколько мгновений герольд Берри возвестил: "Господи, помилуй и возблагодари душу высочайшего и превосходнейшего государя Карла, короля Франции, шестого по счету, нашего природного и суверенного господина!" Наступила тишина. Наконец вновь раздался голос герольда: "Даруй Господи долгую жизнь Генриху, милостью Божьей, королю Франции и Англии, нашему суверенному господину!". Тогда рыцари двора встали во весь рост и в один голос закричали: "Да здравствует король!".

Французам было тяжело слышать, как под сводами Сен-Дени Генрих провозглашается королем Франции и Англии. И, более того, шестым по счету, поскольку во Франции ранее был только один король носивший имя Генрих. Парижанам было тяжело видеть, как перед возвращавшимся с похорон англичанином Бедфордом, несут обнаженный меч короля Франции в знак его власти как регента. Еще более тяжелым для них было отсутствие герцога Бургундского, герцога Бретонского и всех лилейных принцев. Парижский Буржуа процитировал Плач Иеремии: "Как одиноко сидит город, некогда многолюдный! Он стал, как вдова!" Жизнь Карла VI закончилась катастрофой для монархии и нации и его похороны стали ярким тому подтверждением.

И все же, как это ни парадоксально, но печальные похороны Карла VI свидетельствуют о прогрессе королевской власти. Прогрессе глубинном, в идеях, чувствах и образах. Не только с точки зрения политического успеха, но и с точки зрения того, как монархия укоренялась в умах и сердцах людей. Именно в этот печальный день ноября 1422 года впервые состоялся ритуал королевских похорон в том виде, в котором он стал соблюдаться с тех пор. Отчет о похоронах Карла VI был записан в пособии для Канцелярии Франции, переписывался и перепечатывался в тех сборниках традиций и обычаев, которые составляли письменную память монархии и ее слуг. Он был напечатан в 1619 году под названием: "Порядок, который следует соблюдать на торжественных церемониях королей Франции, который до сих пор определен церемонией отпевания короля Карла VI".

В этом отчете, точнее, в этих протоколах, тщательно отмечены появившиеся в тот день новшества, отвечавшие духу времени: балдахин, который уже использовался при въезде короля в город во время парижских празднеств 1389 года. Возвышаясь над телом короля подобно "небу", которое в день шествия Тела Христова возвышается над статуей Христа, он показывал всем, что король — это подобие Бога на земле и священная персона. Еще более поразительным символом является изваяние короля, помещенное над гробом. Король, считали теоретики монархического культа, имеет два тела: смертное, подверженное болезням, как это было с несчастным Карла VI и мистическое, нетленное тело, знак непрерывности монархии, выходящей за рамки человеческой жизни государей. Король никогда не умирает! Вот почему в похоронной процессии был использован это реалистичное изваяние короля, облаченное в его собственные одежды. Вот почему над могилой прокричали: "Король умер! Да здравствует король!"

"Карл Возлюбленный"

Узнав о смерти своего отца, Дофин, по словам Монстреле, "имел большую печаль в сердце и очень сильно плакал". Жувенель дез Юрсен добавляет: "Он отслужил службы, молебны и вознес молитвы за своего отца так торжественно, как только мог. И с тех пор, поскольку это было его правом, он стал называть себя королем Франции. И он им, несомненно, был".

Тем временем в Париже скульптор Пьер де Тюри завершал работу над статуей Карла VI. Под его руководством она была установлена в большом зале дворца Сите в череде статуй предыдущих королей Франции, а художник Франсуа Орлеанский, раскрасил ее в надлежащие цвета. Таким образом, Карл VI занял свое место в галерее королей Франции как и в памяти французов. "В свое время, — писал Жувенель дез Юрсен, — он был милосерден, мягок и добр к своему народу, слугой и любимцем Бога". А Пьер де Фенин подытоживает мнение современников, говоря: "Он был очень любим своим народом на протяжении всей своей жизни, и за это его обычно называли Карлом Возлюбленным".