Карл VI. Безумный король

"Путешествие в Германию"

1 ноября 1388 года, в День Всех Святых, Карл VI находился в Реймсе. Он находился там потому, что только что вернулся из "германского путешествия". Карл со своей армией только что совершил поход против герцога Гельдерна.

И снова лето принесло войну. Как и каждый год. В 1386 году, французы чуть не высадились в Англии. Все было готово: огромная армия и самый большой флот в мире. Целый деревянный город с башнями был построен и разобранном виде погружен на корабли, чтобы сразу после высадки создать опорный пункт. Король на два месяца расположился лагерем во Фландрии, ожидая момента, когда можно будет отплыть. Но этот момент так и не наступил. Герцог Бургундский тяжело заболел, и о продолжении экспедиции, без него, не могло быть и речи. Когда в ноябре он выздоровел, было уже поздно. В 1387 году новый проект высадки снова провалился. На этот раз причиной стал коннетабль, которого похитил герцог Бретонский, чтобы угодить англичанам. Освобожденный, Оливье де Клиссон приехал в Париж, и обдумывал планы мести. В то время Франция была слишком занята "бретонским делом", и не могла думать о вторжении в Англию.

В 1388 году цель королевской армии была гораздо скромнее. Герцог Гельдерна Вильгельм фон Юлих, дерзкий и заносчивый молодой принц, объявил себя защитником германских Нидерландов от французской экспансии, в лице герцога Бургундского. С этой целью он заключил союз с королем Англии и послал королю Франции оскорбительный вызов, написанный на латыни. Герцог Бургундский был заинтересован в том, чтобы поставить на место гордого Вильгельма. Не без труда он добился того, что королевский Совет принял решение о вторжении в Гельдерн.

И вот королевская армия отправилась в путь под командованием самого короля, которого сопровождала целая толпа принцев и знатных баронов. Среди них были герцог Бургундский и герцог Беррийский, брат короля Людовик, тогда герцог Туреньский, дядя короля по материнской линии герцог Бурбонский, герцог Лотарингский, герцог Барский и многие другие. Этого было более чем достаточно, чтобы смирить герцога Гельдерна, который в свою очередь мог рассчитывать только на двух союзников. Первый из них, король Англии, был не слишком надежен. Но второй был более серьезен — зима. По словам Фруассара, именно так ответил герцог Гельдерна своему отцу, герцогу Юлиха, который советовал ему без промедления покориться королю Франции:

— Вильгельм, подумай, с кем вместе ты собираешься вести войну и кто возместит ущерб?

— С королем Англии и его армией. И я удивлен, что до сих пор не получил известий о выходе его флота в море. Ведь если бы англичане прибыли, как мне обещали, я бы уже раз или два разгромил французов.

— Вильгельм, неужели ты действительно на это надеешься? Я советую тебе довериться мне и я заключу мир с королем Франции.

— Монсеньор, умоляю вас, позвольте мне это сделать. Я готов защищаться, и мне не страшны их угрозы. Слякоть, холод и дождь будут мне помогать. Не успеет наступить январь и февраль, как они так устанут и измотаются, что самый упорный из них захочет вернуться домой к жене и детям.

И Вильгельм не ошибся. Ему удалось заключить с королем Франции почетный мир, в котором оговаривалось, что герцог сохраняет верность "королю Германии, своему естественному господину", и королю Англии, которому с которым у него союз. Он лишь обязался, что в будущем, если он надумает бросить вызов королю Франции и объявить ему войну, он уведомить его об этом за год.

Это произошло 13 октября 1388 года в Кёрренциге близ Линниха в герцогстве Юлих. Королевская армия, которая в ходе этой кампании сражалась только с германскими партизанами и в рыскала поисках добычи, начала отступление. Как и на пути в Гельдерн, герцог Бургундский лично проложил маршрут отхода. Вместо того чтобы идти по равнине через Брабант и Эно, французская армия повернула на восток и пошла на Люксембург. Филипп хотел избежать разграбления богатых земель Жанны Брабантской, в чем был лично заинтересован. Но французам предстояло пересечь дремучие леса Арденн. Германские отряды, разочарованные тем, что враг уходит без сражения, в которого они надеялись поживиться, устраивали засады на каждом перевале. Реки разбухли от осенних дождей. Их нужно было переходить быстро, не тратя времени на поиск бродов и строительство плотов. Рыцари и солдаты тонули, а повозки с провиантом уносило течением. После скудного успеха и катастрофического отступления возвращение во Францию было бесславным, а политическая атмосфера — напряженной.

Переход Карла VI к личному правлению

На этом мрачном фоне Карл въехал в Реймс. Он не видел этот город со времени своей коронации, состоявшейся восемь лет назад, почти день в день.

Казалось, ничего не изменилось. На паперти собора все так же улыбалась статуя ангела, и, как в тот далекий день, на склонах холмов Шампани заканчивался сбор винограда. Но время шло. Дядя короля Людовик Анжуйский, который претендовал на единоличное регентство и вел себя так, словно был королем, умер в Италии, коронованным королем Сицилии, но потерпевшим поражение и всеми покинутый. Филипп Бургундский, преданный опекун, смело оттеснивший своего старшего брата, чтобы получить первенство, сопровождал юного короля в Реймс и с тех пор о нем заботился, стал первым принцем христианского мира благодаря влиянию, которое он приобрел в Нидерландах. Младший брат короля Людовик, который на церемонии коронации бережно нес меч короля, едва не стал королем Венгрии, но поскольку молодая королева Венгрии вышла замуж за другого принца, он остался при дворе с титулом герцога Туреньского, и, по мнению многих, слишком скудно обеспеченным. Только герцог Беррийский остался прежним, всегда что-нибудь просящим. На этот раз с королем были друг и доверенное лицо Карла V — Бюро де Ла Ривьер, а также Жан Ле Мерсье, кардинал Лаонский и другие советники, которых король специально вызвал в Реймс.

В День Всех Святых в Реймсе находились все государственные мужи Франции: лилейные принцы, великие бароны и просто бароны, кузены короля, командиры армии, члены Совета и высшие офицеры короны. На следующий день все те же отметили День Мертвых.

3 ноября состоялось расширенное заседание королевского Совета, что свидетельствовало о необходимости принятия серьезного решения. На повестке дня стоял вопрос об управлении государством. Кардинал Лаонский Пьер Айселин де Монтегю, бывший советник Карла V, поставил вопрос ребром: достаточно ли король стал взрослым, чтобы обходиться без опекунов? Попросив присутствующих высказать свое мнение, старый прелат заявил, что король теперь должен сам управлять страной. Члены Совета высказались. Архиепископ Реймский и военачальники активно поддержали Монтегю. Совет согласился и решение было принято. Отныне Карл будет править единолично. Никто не упомянул ни герцога Бургундского, ни герцога Беррийского, но в сознании каждого это решение означало их отстранение от власти. И действительно, в конце заседания Карл VI поблагодарил своих дядей "за хлопоты и труды, которые они вложили в его персону и дела королевства". Однако он также напомнил принцам как об их обязанностях, так и о пределах их полномочий: "Во время войны они должны брать в руки оружие ради него".

Герцог Беррийский отправился в Лангедок, которым он по-прежнему управлял в качестве лейтенанта короля. Герцог Бургундский вернулся в свои владения, которые королевская власть помогла ему расширить. Оба были очень "недовольны". Через несколько дней внезапно умер кардинал Лаонский. Говорили, что он был отравлен. Но кем? "Кто знает!, — роптали люди. — Бог по своей милости, призвав его к себе, избавив от ненависти герцогов". Монах из Сен-Дени не замедлил написать об этом. Когда герцоги были отстранены, кто должен был стать ведущей командой в королевском Совете? Коннетабль Оливье де Клиссон, камергер Бюро де Ла Ривьер, Жан ле Мерсье, ставший Великим магистром королевского двора, и Жан де Монтегю. Больше никаких принцев, только четыре государственных чиновника.

Вот и все. Карл VI пришел к личной власти. Поскольку смена людей была столь стремительной, а смена политики — столь тотальной, все это назвали государственным переворотом. Но это слишком громко сказано. Главы правительства уже давно являлись членами Совета. Те, кто был членом Совета при Карле V, оставались им и в первые годы правления Карла VI. Единственным новым человеком стал Монтегю-младший.

Скоро (4 декабря 1388 года) Карлу должно было исполниться двадцать лет. В то время вступление в двадцать первый год жизни означало полное совершеннолетие. И хотя по закону совершеннолетие наступало в четырнадцать лет, общественное мнение считало, что Карл должен дождаться двадцатилетия, чтобы стать способным управлять королевством, как молодой дворянин или молодой буржуа управлять своим фьефом или бизнесом. До этого времени он только царствовал, а с двадцати лет должен был реально править. В этом были уверены все. Это было даже юридически оформлено, поскольку в акте от 16 августа 1388 года, продлившем на шесть лет лейтенантство герцога Беррийского в Лангедоке, есть на это указание: "Указанное лейтенантство должно закончиться и истечь, когда мы достигнем совершенного возраста (то есть совершеннолетия), в который мы вступим на день Святого Андрея в следующем году".

Однако эффект неожиданности был налицо. И постановка в Реймсе удалась. Зачем было выбирать годовщину коронации, архиепископский дворец в Реймсе, если не для того, чтобы поразить воображение подданных, напомнив о надеждах, вызванных молодостью нового короля, и о тревоге, уже вызванной соперничеством между его дядями? Зачем было созывать расширенное заседание Совета, когда все уже было решено, если не для того, чтобы придать принятое решение огласке? Мы видим здесь определенный прием политической пропаганды, которая была очень популярна во времена Карла V. Если захват власти Карлом VI и не был государственным переворотом, то уж точно был переворотом театрализованным.

Перемены

После перехода Карла VI к личному правлению перемены были тотальными. Мир после войны, экономия после масштабных сокращений, покорение сердец подданных после налогового давления: направление французской политики радикально изменилось. При дворцовых переворотах такого не происходит. Отстранение принцев и приход новой команды, если они имели столь важные последствия, также были вызваны движениями, гораздо более глубинными, чем прихоть двадцатилетнего короля.

После смерти Карла V к власти пришли его братья, которые, естественно, продолжили политику, проводившуюся ими при жизни короля. Три герцога всегда были очень активными проводниками войны и агрессивной дипломатии, и продолжали это делать и в дальнейшем. Герцог Бургундский охранял королевство на востоке и севере, укрепляя свои позиции во Фландрии и Нидерландах, приобретая новые владения (Брабант), расширяя свое влияние (Эно) и тем самым влияние Франции. Герцог Беррийский удерживал Юг. Во времена Карла V он охранял границу с Гиенью и испанскими королевствами, а герцог Анжуйский отвечал за Средиземноморье и французскую экспансию в Провансе и Италии. Но после смерти Людовика Анжуйского дела Прованса перешли в ведение Иоанна Беррийского. Проще говоря, перед ним была поставлена деликатная задача — прибрать к рукам Прованс для короля Франции.

В долгосрочной перспективе военная и дипломатическая деятельность принцев должна была оказаться для Франции выгодной. Следует признать, что с 1380 года положение Франции на внешне- политическом фронте значительно улучшилось, но 1385–1388 годы оставили тягостное впечатление неудачи. Англичане отказались от подписания мирного договора. Герцог Гельдерна осмелился бросить королю вызов. Жители Прованса отвергли вмешательство Франции. И ради таких результатов, сколько денег было потрачено и сколько солдат погибло! Общественное мнение роптало.

После восьми лет правления принцев обстановка внутри страны вновь стала опасно напряженной. Конечно, она не была такой критической, как в 1380 году. Экономический подъем был реальным. Умелая девальвация валюты способствовала росту торговли. Прекращение английских шевоше и появление в королевской армии отрядов грозных профессиональных бойцов означало, что большая часть королевства, за исключением злополучной Фландрии, больше не воюет, и позволяло восстанавливать сельское хозяйство. Однако правительство воспользовалось этим новым процветанием для увеличения налогового бремени. После восстания 1382 года налоги отмененные Карлом V были восстановлены. Более того, каждая военная кампания приводила к введению чрезвычайного налога — так называемой тальи. В 1384 году началась эпоха Великих талий. Как и современные ураганы, каждая из них имела свое название. Были введены тальи "на морской поход", "на укрепление границ" или "на путешествие в Германию". Война и налоги — такое сочетание было очень тяжело переносить.

В частности, итоги экспедиции в Гельдерн, были восприняты очень плохо. Без крупных сражений, очевидных результатов и реального обоснования, она привела к слишком большому числу жертв. В предыдущем году эпидемия унесла много жизней французов. Общество очень нервничало по поводу смертности, чутко реагировало на прорехи в своих рядах и не желало мириться с бессмысленными потерями. Герцога Бургундского упрекали в том, что он втянул королевскую армию в эту войну только из своих личных интересов. Это не совсем верно, поскольку в то время интересы Франции и герцога Бургундского совпадали.

И вновь города Лангедойля поднялись на борьбу. Произошло восстание во Фландрии. А что уж говорить о Лангедоке! В это время его терроризировали гарнизоны рутьеров окопавшиеся в пограничье с Гиенью, а также отряды грабителей пришедшие из Испании. Задавленный налогами, задолжавший по крупным штрафам, наложенным после великого восстания 1382 года, этот регион также не избежал Великих талий. Герцог Беррийский, управлявший Лангедоком, не был его сеньором, а всего лишь лейтенантом короля. Поэтому он не был заинтересован ни в сохранении экономики страны, ни в завоевании сердец ее жителей. И он их не щадил. Его офицеры были высокомерны, жестоки и вели себя как тираны. Однако верность жителей Юга королю не ослабевала. Злому принцу, Иоанну Беррийскому, они противопоставили короля.

Через восемь лет после смерти Карла V королевство остро нуждалось во взвешенной внутренней политике. Но это было уже не проблемой принцев. Война и дипломатия, повторимся, входили в их компетенцию, и, если судить по всему, их деятельность в этой области была положительной. Но "надлежащее состояние и управление королевством", "надлежащая охрана порядка" — словом, внутренние дела — это была не их забота. На самом деле, королям очень долго не приходилось об этом беспокоиться — почти столетие. Долгое время престижа короля и лояльности его подданных было достаточно для поддержания порядка в королевстве. Теперь же требовалось нечто большее. Нужны были судьи, которые судили бы быстро и справедливо, нотариусы и сержанты, которые работали бы эффективно, и финансисты, которые действительно приносили бы деньги, но не провоцировали бунты. Как налогоплательщики, подданные требовали хорошего управления компетентными людьми.

В канцелярии короля этим новыми проблемами могли заниматься только новые люди. Это были Бюро де Ла Ривьер, Жан Ле Мерсье и другие, словом, государственные чиновники. Так было и во времена Карла V: война и дипломатия были оставлены принцам, его братьям, а внутренняя политика — чиновникам по выбору короля.

Вполне естественно, что первенство перешло от одной команды к другой. Общественное мнение колебалось между этими двумя полюсами притяжения. Когда война делала налоги непосильными, а враг не проявлял активности, оно требовало мира и заботы о внутренних делах, но когда враг нападал, оно требовало, чтобы король вышвырнул его вон и соглашалось на налоги, необходимые для ведения войны.

Это одинаково относится и к Франции и к Англии. С 1383 по 1386 год во главе правительства молодого Ричарда II стоял государственный муж, канцлер Майкл де Ла Поль. Лишенный армии, де Ла Поль был вынужден проводить политику полного отстранения от дел на континенте. Но этот абсолютный пацифизм вскоре привел к катастрофическим последствиям: Нидерланды перешли к герцогу Бургундскому, французский экспедиционный отряд высадился в Шотландии, и, что самое страшное, над самой Англией нависла серьезная угроза вторжения. Тогда вспыхнуло народное восстание, которое в 1386 году вернуло к власти аристократическую и воинственную партию, возглавляемую дядями короля. Положение Ричарда II можно сравнить с положением Карла VI. Ричард был на два года старше своего французского кузена. В 1377 году став королем в возрасте десяти лет, он четыре года спустя столкнулся с крестьянским восстанием, незадолго до того, как Карл VI столкнулся с восстанием майонетов. В его Совете власть колебалась между принцами, его дядями, Джоном, герцогом Ланкастером, Эдмундом, герцогом Йорком, Томасом, герцогом Глостером, и государственными чиновниками, которых общественное мнение считало фаворитами, а позднее — "приспешниками" (mignons).

Такое сходство не случайно. В то время судьбы Франции и Англии были тесно связаны не только войной, которую они вели друг против друга, но и столкновением их интересов во Фландрии, Бретани и Гиени, постоянным притоком людей и идей и, наконец, идентичностью их политических структур. Таким образом, в обоих королевствах колебания между партией войны и партией "доброго правительства", между принцами и государственными чиновниками были не прихотью судьбы, а тенденцией, имевшей глубокие корни.

Поэтому то, поворот колеса фортуны, не стал неожиданностью. Но кто-то должен был привести его в движение. Кто же это был? Король? Но под чьим влиянием? Современники долго гадали об этом, как и историки. Поскольку они знали чем все закончилось, знали, что через четыре года Карл заболеет психическим расстройством и так и не выздоровеет, они отказывали ему в инициативе. Они видели в нем легкомысленного молодого человека, любившего турниры, балы и красивых женщин. Надо сказать, что им средневековый государь представлялся как человек с "холодной" голову на обрюзгшем теле и кривых ногах, облаченный в длинную старомодную мантию, и что политические решения можно обдумывать только в строгой тиши кабинетов. Поскольку Карл не соответствовал этому образу, его представляли марионеткой, за ниточки которой дергали бывшие министры его отца. А если они и признавали какого-либо принца, то это непременно был Людовик, младший брат короля, "нетерпеливый к своей политической роли", которому тогда было… шестнадцать лет.

Подобные интерпретации не подтверждаются ни сведениями из источников, ни даже простым осмыслением событий. В 1388 году Карл хотел избавиться от опеки своих дядей и поставить внутреннюю политику выше внешней. И то, что мы знаем о его личности в двадцатилетнем возрасте, делает это вполне правдоподобным.

Карл VI и его дяди

Чтобы понять стремление двадцатилетнего молодого человека к самостоятельности, не обязательно разбираться в психологии. Однако вполне правомерно задаться вопросом о взаимоотношениях Карла с его дядями. Источники на достоверные сведения скупы. Хронисты не всегда надежны. У нас нет ни дневников, ни частных писем, поэтому снова приходится довольствоваться отчетами, то есть записями о поездках принцев, упоминаниями об отправленных и полученных письмах, которые мы никогда не сможем прочитать. Видим ли мы в королевской семье признаки разногласий и нетерпимость Карла по отношению к своим дядям?

Если верить Фруассару, Карл часто подшучивал над герцогом Беррийским. Он дразнил его по поводу его матримониальных планов. В 1388 году Иоанн Беррийский приближался к своему сорока восьмилетию. Недавно потеряв жену, Жанну д'Арманьяк, он искал выгодную партию, говоря всем, "что дом ничего не стоит без хозяйки, а мужчина — без жены". И поскольку Иоанн выбирал для себя жену только из молоденьких девушек, то заслужил от короля подтрунивания. Ему понравилась дочь герцога Ланкастера. Но когда двор был в Гельдерне, стало известно, что она только что вышла замуж за наследника короля Кастилии. "Король, — рассказывает Фруассар, — попрекнул Иоанна Беррийского: "Дядюшка, вы не выполнили своего намерения! — Государь, если я потерпел неудачу там, я попробую в другом месте". И правда, герцог нашел себе еще более юную принцессу, Жанну де Булонь де Овернь, на которой в конце концов и женился. Король, по словам Фруассара, очень смеялся: "Милый дядюшка, что вы собираетесь делать с такой маленькой девочкой? Ей всего двенадцать лет, а вам уже шестьдесят. По моему убеждению, это безумие — думать о таком. Пусть кто-нибудь расскажет об этом Жану, моему дорогому кузену, вашему сыну, который еще молод и у него все впереди. Эта юная дама больше подходит ему, чем вам. — Государь, если Жанна молода, я три-четыре года ее пощажу, лишь бы она была образованной женщиной. — Хорошо, — сказал король, — но пощадит ли она вас".

Герцог Беррийский, надо полагать, не был в восторге от шутки своего племянника, но, по словам Фруассара, королевская семья много над этим смеялась. Кроме этого подтрунивания, между племянником и его дядей, над которым немного посмеивались и другие, напряженности не было. Иоанн Беррийский часто появлялся в свите Карла, и его политическая роль была неоспорима. Но ничто не указывает на то, что отношения между ним и племянником были похожи на отношения между отцом и сыном.

Для Карла отцом был Филипп Бургундский. После смерти Карла V Филиппу была доверена особа короля и его брата. И он выполнял это поручение с величайшей заботой. Его часто можно было видеть в королевской резиденции вместе с племянником, он заботился о его быте, охотился и играл с ним, дарил ему книги. Когда герцог был в отъезде, то часто писал Карлу и всегда проявлял внимание и давал ценные советы. Мы видели какое участие он принял в деле женитьбы короля. Он также заботился и об Изабелле. Для ее обучения он выбрал герцогиню Орлеанскую, принцессу из королевской семьи, которая пользовалась не только большим уважением благодаря своей принадлежности к роду Капетингов, но и славилась своими человеческими качествами. Именно герцог Бургундский, чтобы научить Изабеллу ремеслу королевы, посоветовал ее читать Большие французские хроники. Однако он был не только очень внимательным, но и очень требовательным. Для Карла он был примером для подражания, но и тем, от кого нужно было отдалиться, если он хотел стать самостоятельным мужчиной.

В те времена переход к взрослой жизни давался королю нелегко. В роду Валуа разрыв между отцом-королем и сыном-подданным, будущим королем, всегда был жестким. Карл, несомненно, знал, а его дяди тем более, что для их отца этот разрыв был трагическим событием. Человек, в котором историки видели такого мудрого короля, в восемнадцать лет довел бунтарство юности почти до измены. Отец сделал его герцогом Нормандии, что было очень важно во время войны с Англией, когда Карл Злой, король Наварры, имел большое влияние. Карл Злой, зять и заклятый враг Иоанна II Доброго, установил тесную связь со своим молодым шурином, и они вместе готовили заговор, когда 5 апреля 1356 года король Иоанн, неожиданно появившись в разгар пира, устроенного в честь двух принцев в замке Руана, приказал обезглавить четырех друзей короля Наваррского, а его самого бросить в тюрьму. Сам же Иоанн Добрый в возрасте двадцати семи лет, в 1346 году, серьезно поссорился со своим отцом Филиппом VI. Позднее Карл VII и Людовик XI также проведут свои молодые годы в бунтах и заговорах.

У Карла VI ситуация была иной, поскольку королем был молодой человек, а подданным — его дядя-отец. Разрыв был менее драматичным, но все же болезненным.

Политические устремления Карла VI

Для проведения политики, отличной от политики своих дядей, у Карла были не только психологические причины. Желание перемен объясняло далеко не все. Новый курс правительства, отвечавший требованиям общественного мнения в 1388 году, несомненно, отражал и личный выбор короля. Конечно, трудно говорить о политических устремлениях Карла VI в двадцатилетнем возрасте, но его поведение в качестве короля явно свидетельствует об определенном политическом мировоззрении, к 1388 году уже прочно укоренившемся.

Его выбор в пользу "доброго правления", а не войны, и чиновников, а не принцев, прямо этому соответствует. Хотя Карл хотел править лично, он не был жаден до власти. Он хотел завоевать сердца подданных. Он знал — потому что его так учили, — что монархия зависит от согласия с народом. Кардинал Лаонский в своей знаменитой речи от 3 ноября повторил это еще раз: "Вся сила власти заключается в повиновении подданных". Для Карла инструментом этой силы было не принуждение, а милость.

И милость вполне устраивала этого двадцатилетнего короля. К тому же он был очень чувствителен к общественному мнению. Именно в этом заключается его политическое чутье, хотя он еще только царствовал, но не правил. И это отличало его от дядей, от Филиппа Бургундского, жесткого с восставшими во Франции, хотя и способного по необходимости щадить фламандцев, и прежде всего от Иоанна Беррийского, который не заботится о том, чтобы его любили и сам никого не любил. Гораздо лучше, чем его дяди, Карл видел пределы, которые должны быть положены угнетению народа в интересах самого государства.

Он также знал, поскольку был человеком своего времени и читал правильные книги, что король должен заботиться об общественном благе, если он хочет, чтобы Бог благословил его и его потомство. Итак, в ноябре 1388 года у Карла из детей была только маленькая дочь, родившаяся раньше срока и очень болезненная. Его сын, тоже Карл, родившийся в сентябре 1386 года, прожил всего три месяца. Он умер в День Святых Невинноубиенных, и этот факт будоражил народное воображение, всегда готовое увидеть в датах событий проявление божественной воли. Карл и Изабелла, конечно, не были бесплодной парой, но как слабы были дети в те времена! Екатерина, младшая сестра короля, умерла в возрасте всего десяти лет.

В середине июня, через несколько дней после рождения дочери Жанны, Карлу доложили о странном визитере. К нему на прием просится бедный старик с Юга, своего рода кающийся или отшельник. Он сказал, что принес королю божественное послание, которое ему открыли ангелы во время видения. Принцы советовали его прогнать. Но Карл сказал, что хочет его выслушать. И тогда старик открыл ему свое послание: если король не снизит налоги, которыми обременены его подданные, то Бог разгневается на него и накажет. Его дети будут нежизнеспособны. В подтверждение отшельник показал королю свою правую руку, отмеченную красным крестом, что по его словам, было знаком его миссии.

Этого было достаточно, чтобы потрясти Карла до глубины души как человека и как короля. Этого было достаточно, чтобы произвести впечатление и на тех, кто при этом присутствовал и кто позже рассказывал об этом событии, настолько, что их можно было бы заподозрить в преувеличении, если бы каким-то чудом история, которая обычно забывает о бедных людях, сохранила след старого отшельника далеко от короля и Парижа.

7 мая, накануне дня Вознесения, в город Монпелье вошел пешком Гуго Надин де Савардия, бедный пастух из Монреаля, что близ Каркассона, которому было от семидесяти до восьмидесяти лет. Он сказал, что по велению Бога идет на встречу с королем Франции. Эту миссию он получил в марте прошлого года от явившихся ему в видении трех ангелов: Святого Михаила, Святого Гавриила и Святого Рафаила. Встретившим его консулам города старик рассказал о своем послании и показал им руку, отмеченную крестным крестом. Рано утром следующего дня он отправился по дороге в Нотр-Дам-дю-Пюи, через который проходит путь каждого паломника. Прошло несколько недель. 21 июля Гуго вернулся из Парижа в Монпелье. Он поприветствовал консулов, переночевал в городе одну ночь, а на следующий день отправился на родину.

Старый паломник не напрасно проделал этот долгий путь. Король принял его ласково и выслушав одарил. А главное, он задумался над посланием, в котором резко выражался факт, который уже нельзя было игнорировать: все королевство страдает от налогового гнета, а Лангедок больше не может терпеть притеснений. Когда-нибудь, в Лангедоке или где-то еще, так или иначе, что-то взорвется. Принцы ничего не желали слушать. "Этот отшельник просто старый глупец, и не следует обращать внимания на то, что он тут наговорил", — ответили они королю.

С таким мнением не согласились некоторые советники Карла VI. Партия "доброго правления", мира и экономии, внутренней политики и учета общественного мнения состояла из нескольких королевских советников. Некоторые из них были очень близки к королю. Филипп де Мезьер, наставник юного Карла VI, хотел бы, чтобы король исключил из правительства всех приближенных; по его мнению, король должен проявлять себя только в величии, соразмеряя свои дела и, тем более, слова. По окончании рабочего дня он должен был уединяться и молча молиться. Филипп был исключительной личностью и наверняка смог бы навязать себе такой самоконтроль, столь чуждый средневековому менталитету.

Но Карл был человеком своего времени и человеком молодым. Как и у его отца, у него были друзья. Это были люди его двора. Он разговаривал с ними и вслух при них размышлял, как это в те времена делали многие. Вечером, когда во дворце все стихало и он удалялся в свои покои готовиться ко сну, Карл, как и его отец, подолгу беседовал со своими приближенными. В этой интимной обстановке обдумывались многие политические решения и действия. Бюро де Ла Ривьер, человек, которому Карл V полностью доверял, был его камергером и оставался камергером его сына. Жан Ле Мерсье, ставший Великим магистром королевского двора, разделял эту компанию, тем более, что воспитывался вместе с Карлом. К этим людям прибавились те кто сблизился с королем во время военных действий. Пять кампаний, проведенных вместе, объясняют то влияние, которое Оливье де Клиссон приобрел на своего молодого короля.

Оливье де Клиссон

Среди приближенных короля Оливье V де Клиссон может показаться живым парадоксом, если вы не знакомы с XIV веком, столь богатым на кажущиеся противоречия. Этот поборник "доброго правления" был знаменитым военачальником своего времени, а о его жестокости ходили легенды. Этот защитник государства от принцев сам был великим бароном. Этот защитник французского королевства провел детство в Англии, а юность — на службе у Эдуарда III, ведя войну против Карла V и его союзников.

Надо сказать, что родом Оливье был из Бретани. И ни одна земля королевства не разрывалась так сильно между герцогами и королями, сушей и морем, войной и миром, как Бретань. В XIII веке Оливье II де Клиссон, прадед коннетабля, умерший в возрасте семидесяти одного года, был в герцогстве Бретань сторонником короля Франции и в качестве такового принимал в своем замке Людовика Святого и его супругу Маргариту Прованскую.

В следующем веке Война за Бретонское наследство между Жаном де Монфором, которого поддерживали англичане, и Карлом де Блуа, которого поддерживал король Франции, привела к расколу среди бретонских баронов. Но они не разделились на два лагеря с четкими границами, а переходили из одного в другой, как того требовала текущая ситуация. Потребовались годы, чтобы наиболее сообразительные из них под давлением своих подданных пришли к выводу о единственно возможном пути Бретани в войне между королем Франции и королем Англии — нейтралитете, который только и мог принести мир в их страну, разоренную гражданской войной. Как и другие бароны, Оливье IV де Клиссон, отец коннетабля, перешел на правильную, как ему казалось, сторону. Он был на стороне короля Франции, когда его, обвиненного в заговоре с другими бретонскими дворянами, арестовали в Париже в разгар рыцарского турнира, отвели на рыночную площадь и обезглавили.

Это произошло в 1343 году. Оливье V, будущему коннетаблю, тогда было семь лет. Смерть отца на несколько месяцев ввергла его в пучину приключений. Его мать, Жанна де Бельвиль, взяла в руки оружие, напала на бретонские замки, принадлежавшие королю Франции, затем участвовала в сражении с французскими кораблями, когда на ее собственный корабль напали, и в конце-концов ей пришлось с двумя сыновьями сесть в лодку и шесть дней оставаться в море без еды. Младший сын умер от голода и холода. Наконец Жанна и Оливье добрались до Англии и присоединились к семье Монфор. Эдуард III оказал им теплый прием. Оливье воспитывался при английском дворе вместе с будущим герцогом Бретани Иоанном IV, который был его ровесником. В английской армии он постигал военное искусство и извлек из этих уроков большую пользу. В битве при Оре в 1364 году, в которой был разбит и погиб Карл де Блуа, Оливье де Клиссон, сражавшийся за Монфора против французов, в том числе и Бертрана Дю Геклена, потерял глаз.

В то время ему уже было около тридцати лет. Погрузившись в бретонские дела, Оливье был вынужден отстраниться от англичан и семейных обид. В это же время Карл V проводил масштабную кампанию по сплочению армии. Его целью было вернуть в партию короля Франции политических мыслителей, военачальников и влиятельных баронов, которые еще недавно были его врагами, сторонниками короля Наваррского, Черного принца или английского короля. Среди них, как и Николя Орезмский и Жан де Ла Гранж, был и Оливье де Клиссон.

Клиссон был интересен Карлу V не только своим политическим влиянием как крупный бретонский барон, кузен Эдуарда III и герцога Бретани, но прежде всего своими военными качествами безошибочного тактика. Более того, он уже был популярен в Бретани. В те времена хорошими солдатами были только бретонцы. Чтобы командовать армией, состоящей из наемников, нужен был именно бретонец. Так Бертран Дю Геклен, простой капитан, стал коннетаблем Франции. В 1370 году Клиссон подписал с королем Франции союзный договор, которому оставался верен до самой смерти. Через три месяца он подписал еще один договор, на этот раз с Дю Гекленом. Бертран Дю Геклен умер незадолго до Карла V, а Оливье де Клиссон на коронации Карла VI получил меч коннетабля.

Если его военное мастерство и яркая личность всегда подчеркивались, то его политические идеи не часто привлекали внимание. Однако они четко прослеживаются в его действиях. Клиссон выбрал государство а не принцев. Это не устраивало герцога Бретонского, который стремился укрепить свое герцогство и, оказавшись между Францией и Англией, вел двойную игру. Герцог Иоанн IV не простил Клиссону, своему самому влиятельному вассалу, то что тот поставил верность королю выше верности герцогу.

В начале лета 1387 года герцог Бретонский заманил Клиссона в ловушку. Он вызвал его — вместе со всей бретонской знатью — на заседание "Парламента" (своего рода герцогского Совета) в Ванне, пригласил на ужин и "выпил с ним вина" в знак дружбы. Затем герцог попросил Клиссона осмотреть замок Эрмин, новую крепость, которую он достраивал у городских стен. Под предлогом получения его экспертного заключения Иоанн повел Клиссона в большую башню, где приближенные герцога схватили коннетабля и бросили его в темницу. Клиссон выбрался оттуда только уплатив 100.000 франков и заключив с герцогом очень не выгодный для себя договор. Герцог Иоанн IV считал, что поступил в соответствии со своим правом сеньора. Но то как он это сделал было далеко не в его пользу. Он надеялся добиться трех целей: обогатиться за счет своего вассала, удовлетворить своих английских друзей, задержав французского коннетабля накануне кампании против Англии, и, наконец, угодить герцогам Беррийскому и Бургундскому, которые были недовольны растущим влиянием коннетабля.

И в самом деле, когда Клиссон освободившись из тюрьмы, обратился к королю за правосудием, Карл встал на сторону коннетабля, но дяди короля оказали бретонцу плохой прием. "Коннетабль, — сказал ему герцог Бургундский, по словам Фруассара, — я думаю, что вы более хитры, чем хотите казаться". Принцы явно не понимали, что нападение на первого офицера короны является преступлением оскорбления величества. К тому же, им было понятно поведение герцога Бретонского, такого же принца, как и они сами, и даже его неоднократные измены, которые они неустанно призывали короля простить.

С годами коннетабль все больше убеждался в том, что в Бретани, как и в других местах, необходимо снижать налоги, щадить подданных и считаться с их мнением, поэтому его популярность постоянно росла. Его похищение едва не вызвало восстание. Герцог не решался разъезжать по своей стране, опасаясь попасть в засаду. В Пуату, где коннетабль владел огромными сеньориями, возник конфликт между ним и герцогом Беррийским, который был также графом Пуату. Иоанн Беррийский получил от Карла V право собирать и оставлять себе военные налоги, полученные от этой провинции. Клиссон отказался разрешить взимать этот налог со своих подданных в Пуату. Получив от короля право самому собирать налоги, он фактически их не взимал, поэтому в его города съезжались купцы и все те, кто "считал себя его подданным" и вывешивал на дверях своих домов его герб. Помимо личного интереса, который отчасти побуждал констебля к таким действиям, здесь находил реальное применение смысл "доброго правления". То же самое относилось и к государству: налоги должны идти государю, а не принцам.

Это чувство приоритета государства проявлялось и в других обстоятельствах. Клиссон был богат. Неоднократно он помогал королю ссужая деньги на военные походы. В 1385 году, когда ощущалась нехватка золота и общественное мнение становилось опасно напряженным, он отправил свои золотые слитки на королевские монетные дворы. Сам по себе Клиссон не мог ни иметь таких идей, ни воплотить их в жизнь. Но его позиция была частью политической тенденции, направленной на укрепление государства. У него были и надежные союзники при дворе: Бюро де Ла Ривьера, Жан Ле Мерсье. Кроме того, коннетабль пользовался доверием и дружбой молодого короля.

Недаром французы увидели в политических переменах произошедших в День Всех Святых 1388 года руку коннетабля. Дяди короля, искавшие козла отпущения, на которого можно свалить вину за свой позор, нашли этому доказательство. Проведя дознание, Иоанн Беррийский отправил по этому поводу своему брату Филиппу подробное письмо. В этом письме говорилось, что племянник коннетабля, Жан де Арпеденн, который был вассалом герцога Беррийского по своей сеньории в Пуату, пришел и сказал ему так: «Мне достоверно известно, что он (его дядя Клиссон) и его приближенные уже очень давно замышляют отстранить вас и монсеньора Бургундского от опеки над королем и управления королевством, и я слышал, как они несколько раз собирались на совет и говорили королю: "Сир, вам осталось томиться шесть лет, а в другой раз — пять лет, и так каждый год, по мере приближения срока"».

А поскольку у герцога Беррийского везде были уши, он также сообщил своему брату о разговоре Клиссона с камергером герцога Ланкастера в октябре 1389 года. "Что вы думаете о нашем короле?" — спросил коннетабль у англичанина, которого он отозвал в сторону. "Это я сделал его настоящим королем и повелителем своего королевства и вырвал его из-под власти его дядей, и я клянусь вам, что когда он стал править самостоятельно, у него в казне было всего два франка. А теперь он богат, сыт, и имеет великое изобилие, и если с тех пор он приобрел миллион франков, то все это благодаря моей заботе; ибо он оставался бы в плачевном состоянии, в каком он был, если бы меня не было рядом".

Так говорил коннетабль де Клиссон, гордый тем, что возглавил освободительное восстание Карла против его ближайших родственников. В рыцарских романах человек, играющий такую роль, имел свой ранг: он был дядькой-наставником. Именно этот персонаж вел юношу по пути рыцарских приключений, в конце которого тот должен был обрести себя. Такова была роль Клиссона. Филипп Бургундский стал для молодого короля вторым отцом, а Оливье де Клиссон — дядькой, в этом приключении юности, в результате которого Карл стал мужчиной и королем.

Карл VI в двадцать лет

Двадцатилетний король нравился Клиссону, который в частном письме, сохранившемся благодаря редкой случайности, написал другому бретонцу, которого приглашал ко двору: "Желательно, чтобы вы покинули монсеньора (герцога Бретонского), который очень несчастлив, и приехали к монсеньору королю Франции, который очень приятен, в хорошем расположении духа и является молодым и веселым государем".

Этот краткий портрет короля в возрасте двадцати лет в точности соответствует тому, который Монах из Сен-Дени нарисовал в своей хронике, за исключением витиеватого стиля, использованного ученым бенедиктинцем. Но черты те же: Карл высок и широкоплеч, у него приятный цвет лица, яркие глаза, светлые волосы, он крепкий и атлетически сложенный, меткий стрелок и хороший наездник. Пять военных кампаний приучили его к жизни на природе. Он не боялся ни непогоды, ни бурного моря. Фруассар вспоминает, что у него были привычки моряка, и, что он хвастался об этом Клиссону в лагере под Слейсом: "Коннетабль, я уже побывал на своем корабле, он мне очень понравился, и я думаю, что буду хорошим моряком: море меня не пугает". Что касается морального облика, то Монах из Сен-Дени отметил, что король очень приветлив и с ним легко разговаривать. Он хорошо запоминает лица и имена. Он помнит и хорошее, и плохое, что ему сделали. Он редко сердится, говорит мягко и сдержанно. Монах из Сен-Дени лишь выражал сожаление по поводу его чрезмерного интереса к женщинам, но добавлял, что своими похождениями король никогда не вызывал скандалов и обид.

К образу отраженному Фруассаром, мы можем добавить, что Карл прекрасно владел языком дипломатии и сталкиваясь с герцогом Бретонским или герцогом Гельдернским, явившимися к нему не по своей воле, умел показать свое королевское величие.

Более подробные черты характера дает портрет Карла, проявившийся на страницах Сна старого пилигрима, написанного Филиппом де Мезьер в 1388–1389 годах, когда королю было уже двадцать лет. Карл был "красив, здоров, статен, крепок, прям и светел". Он обладал хорошей памятью и здравым умом. Он не сквернословил, но все же позволял своим друзьям слишком грубо выражаться в его присутствии "без сдержанности и стыда". Это, по-видимому касалось коннетабля. Его мало интересовали астрология, колдовство и магия, но он относился к этому снисходительно. Это намек на Людовик, брата короля. Карла можно было упрекнуть в том, что после тяжелого трудового дня он всю ночь проводил в развлечениях и танцах и не высыпался, хотя и так страдал от бессонницы. А тут еще и женщины. Филипп советовал ему "пить воду из собственного источника" и "довольствоваться прекрасной Изабеллой", но Карлу слишком нравилось общество других, "красивых женщин", и старый наставник был вынужден постоянно повторять ему, что в этом деликатном деле "лучше бежать, чем победить".

Но Карл был молод и задорен. Таким, каким он был, он французам нравился. Они были в восторге, когда он пришел к власти. Гораздо больше, чем в день его восшествия на престол, в день его двадцатилетия они были готовы кричать: "Новый король, новый закон, новая радость!"

В переходе к личному правлению, осенью 1388 года, Карл VI опирался и на поддержку своего младшего брата Людовика, будущего герцога Орлеанского, который на данный момент являлся герцогом Туреньским. Будущее младшего брата было предначертано: он должен был поддерживать монархию. Но будет ли у него такая же блестящая судьба, как у его дядей по отцовской линии, владельцев богатых апанажей, или он станет принцем нового типа, скудно наделенным земельными владениями и осуществляющим власть только от имени короля? Принцем, служащим государству?

Людовик в шестнадцать лет

В 1388 году Людовику было шестнадцать лет. Уже два года как он миновал четырнадцатилетие, которое знаменовало собой начало освоения рыцарской науки для юных оруженосцев и начало придворной карьеры для принцев. Людовик заседал в Совете, и даже занимал там первое место. Он присутствовал на важных ассамблеях и приемах принцев и послов. Когда Карл принимал союзника или вассала, приехавшего с просьбой или принести оммаж, Людовик всегда был рядом. И когда король, прежде чем сделать что-то или сказать гостю свое слово, согласно ритуалу, совещался со своим Советом, он в первую очередь встречается глазами с Людовиком. В 1386 году Людовику была поручена важная миссия. Когда Карл покинул Париж, чтобы отправиться во Фландрию для подготовки "путешествия в Англию", Людовик сопровождал его до Лилля. Затем принц вернулся в столицу, чтобы во время отсутствия короля отправлять должность генерального лейтенанта королевства. Юный принц уехал из Лилля с новым титулом герцога Туреньского, который ему только что присвоил его брат. Людовику исполнилось пятнадцать лет.

Он родился 13 марта 1372 года, во время бдений Страстного воскресенья и в праздник Святого Григория Великого, первого великого Папы Средневековья, что было всеми отмечено. В это время король и его Совет, выбирая новорожденному имя, крестных родителей и совершая церковные обряды, относились к ребенку как к реальному политическому проекту. Принц, родившийся в ночь на субботу 13 марта 1372 года, был назван Людовиком. Людовиком, как и его дядя по отцовской линии, Людовик Анжуйский, и дядя по материнской линии, Людовик Бурбонский. Людовиком, как Людовик Святой, как и подобает принцу, унаследовавшему от отца и матери кровь Капетингов.

Людовик был крещен на следующий день после своего рождения. Его крестным отцом был герцог Анжуйский, от имени которого граф Этампский и коннетабль Бертран Дю Геклен держали ребенка у купели. Один хронист даже добавил имя Оливье де Клиссона, что неверно, но в это он, видимо, верил из-за покровительства, которое коннетабль впоследствии оказывал юному принцу. Рассказывали также, что Дю Геклен крестил Людовика по-своему, по-бретонские, чесноком и крепким словцом, а прикоснувшись к его маленькой ручке своим мечом и сказал: "Монсеньор, я даю вам этот меч, вкладываю его в вашу руку и молю Бога, чтобы он дал вам доброе сердце, что вы оставались таким же доблестным и славным рыцарем, каким когда-либо был король Франции, носивший меч". Все это происходило в самый разгар войны. И предполагалось, что брат будущего короля должен стать полководцем, как его дяди, три брата его отца и брат его матери, герцог Бурбонский Людовик II Добрый.

Так произошло и на коронации Карла VI. В этот день Людовик, которому было восемь лет, шел перед королем, неся меч Карла Великого. Но недаром судьбу называют злодейкой. Людовику так и не суждено было увидеть поля сражений. Его не взяли во Фландрию в 1382 году "из опасения, что род короля Карла, его отца может, погибнуть", если король будет убит. Людовик не увидел Роозбек. Не увидел он и плотины, шлюза или корабли на английском море. Его первым военным опытом стал тяжелый поход на Гельдерн. По крайней мере, он показал себя с хорошей стороны. Принц шел в авангарде королевской армии, а его баталия насчитывала триста копий, что было несколько меньше, чем у герцога Бурбонского, который командовал четырьмя сотнями.

Людовик Туреньский в то время едва вышел из подросткового возраста, но его личность уже сформировалась. Мы не знаем, какие воспоминания остались у него о матери, которая умерла, когда ему было шесть лет, и об отце, который умер, когда ему было восемь лет. Но если верить Кристине Пизанской, его воспитывали в строгости. Карл V, столь нежный по отношению к своему старшему сыну, хотел приучить младших детей — то есть именно Людовика, поскольку младшие сестры были слишком малы — к строгому послушанию, "под страхом и приучению к порядку".

Людовик, как его брат, не отличался спортивными подвигами. Он был в противоположность брату низкого роста, зато от отца унаследовал исключительные интеллектуальные способности. Он любил книги, хорошо разбирался в политике и дипломатии, блестяще и легко изъяснялся. Как и его брат, он обладал хорошей памятью и устойчивым вниманием. Но вместо того, чтобы обращать внимание на лица и имена, наблюдать за людьми, он прекрасно запоминал идеи. В дискуссии на Совете он мог ответить по пунктам на длинную речь и с блеском поучаствовать в сумбурном споре. Как и его брат, он умел сохранять холодную голову и спокойную речь там, где другие сорвались бы на крик. Людовик, несомненно, был политиком.

Было только одно темное пятно: тревожная склонность к магии, колдовству, оккультным наукам, астрологии и прочим дьявольским штучкам. Об этом громко и отчетливо будет сказано позже, после безумия Карла VI и убийства Людовика. Но уже в 1388 году на каждой странице Сна старого пилигрима взволнованное перо Филиппа де Мезьера предупреждало короля о его брате…

О судьбе младшего сына

Каковы были планы Карла V, Карла VI, его дядей и Совета в отношении этого принца? Сначала отец думал использовать его, чтобы завладеть Провансом. Затем рассматривалась возможность посадить его на какой-либо европейский трон, а затем все вернулось к обычной судьбе лилейного принца, который должен быть прежде всего главным советником и помощником короля. Но возможно ли это было в настоящее время? Какими бы ни были планы в отношении Людовика, следует отметить, что ни король Франции, ни отец, ни брат, ни его советники, дяди и прочие, никогда не предусматривали для него судьбы за счет короны. Речь шла лишь о том, чтобы найти ему место зятя в каком-либо королевстве.

Будущий король Венгрии?

В возрасте двух лет Людовик оказался помолвлен с принцессой которую еще качали в люльке. Это был эпизод, связанный с амбициями короны насчет Прованса, являвшегося частью запутанной преемственности первого Анжуйского дома, который спустя столетие после своего основания пришел в упадок. Напомним факты. Карл, брат Людовика IX Святого, ставший по воле отца графом Анжуйским, женился на Беатрисе, наследнице графства Прованс. Не без труда он утвердился в Сицилийском королевстве, а затем потеряв остров Сицилия, остался королем в Южной Италии со столицей в Неаполе. Его сын Карл II Хромой женился на принцессе Марии Венгерской. Престиж Капетингов не пропал даром. Между сыновьями и внуками Карла II и Марии Венгерской произошел раздел владений. Старшая линия их потомков унаследовала корону Венгрии, а младшая — корону Неаполя.

Все усложнилось, когда наследство стало переходить к дочерям. Когда королевой Неаполя стала Иоанна I, все же удалось договориться. Иоанна вышла замуж за своего двоюродного брата Андрея, брата Людовика I Венгерского из старшей ветви династии. Но Андрей был жестоко убит, и его брат Людовик, убежденный в том, что королева Иоанна причастна к его смерти, поклялся за него отомстить. Чтобы не забыть о своей клятве и не дать утихнуть гневу, он заказал художнику полотно, на котором был изображен несчастный Андре с веревкой на шее, и повесил этот зловещий портрет в комнате, где обедал и ужинал. Если бы у Людовика были сыновья, он мог бы натравить одного из них на свою кузину и заявить о своих правах на Неаполитанское королевство. Но этот король Венгрии, женатый на польской принцессе и положивший глаз на неаполитанский трон, был богаче коронами, чем сыновьями. У Людовика было только три дочери — Екатерина, Мария и Ядвига. Против Иоанны Неаполитанской он мог выставить только зятьев.

Поэтому он обратился к королю Франции, который был самым могущественным государем в Западной Европе и к тому же сторонником авиньонского Папы. Кропотливые переговоры привели к тому, что в 1374 году Людовик был обручен с Екатериной Венгерской, и договор был должным образом подписан и ратифицирован всеми заинтересованными лицами. В качестве приданого Людовик Венгерский передал своей дочери Неаполитанское и Сицилийское королевства, а также графства Прованс, Форкалькье и Пьемонт. Как муж Екатерины, Людовик должен был стать королем Венгрии. А пока у Карла V появились заманчивые перспективы добраться до скалистых берегов Средиземноморья с его прекрасными городами и глубокими гаванями.

Можно было бы сказать, что Людовик Венгерский, отдавая дочери земли, которых у него не было, вряд ли урезал свое реальное наследство. Но Карл V заплатил ему тем же. Со своей стороны он заверил, что отказывается от предложения императора о польской короне для Людовика! Более того, Карл обещал оказать давление на Папу Григория XI, чтобы тот признал права Людовика на Неаполитанское наследство.

Все эти сложные обещания вскоре рухнули. 1 сентября 1376 года под давлением неаполитанской королевы, от которой Папа ожидал помощи в Италии, Григорий XI опубликовал злополучный отказ Людовику в устремлениях его отца. Император Карл IV быстро этим воспользовался и добился разрешения на брак своего младшего сына Сигизмунда Богемского с дочерью венгерского короля, которых у того было три. Но одна была обещана в качестве королевы полякам, а Екатерина, что стало катастрофой для франко-венгерской дипломатии, умерла.

Людовик, получивший к тому времени титул графа Валуа и достигший четырехлетнего возраста, оказался без невесты и короны. Король Франции увидев, что Прованс от него ускользнул был сильно расстроен. Григорий XI счел благоразумным устраниться от этой проблемы, и его опасения явно повлияли на поспешный отъезд в Рим, 3 сентября 1376 года. Великий церковный раскол произошедший в 1378 году еще больше запутал ситуацию. А поскольку Прованс для Франции был очень важен, дипломатический поворот привел к сближению французского двора с Иоанной Неаполитанской, которая в 1380 году усыновила Людовика Анжуйского и объявила его своим наследником. Таким образом дядя вытеснил племянника. Если представитель королевского рода и утвердился бы в Провансе, то это был бы не Людовик де Валуа.

О короле Венгрии, его дочерях и венграх, во Франции больше не говорили. Но теперь, спустя девять лет после поворота, инициированного Григорием XI, этот вопрос вновь встал на повестку дня. Тем временем умер король Людовик Венгерский, и его вдова, Елизавета Польская, пыталась справиться с беспокойной венгерской и польской знатью. И тут она вспомнила о короле Франции и помолвке одной из своих дочерей. Какой именно? Для Людовика де Валуа это значения не имело. Переговоры возобновились. После женитьбы своего брата Карла, летом 1385 года, Людовик в нескольких актах стал называть себя королем Венгрии. 3 сентября, когда осада Дамме только закончилась, Карл VI принял венгерское посольство. Решение было принято быстро. 17 сентября числа Людовик покинул Париж и направился на восток. Но едва он добрался до Труа, а венгерские послы еще не успели покинуть Париж, как до него дошла весть о том, что все снова разладилось. Мария Венгерская, осажденная вместе с матерью в своем замке другим женихом, Сигизмундом Богемским, вынуждена была, вернее, ее мать от ее имени, пообещать ему свою руку.

Таким образом Людовик так и не увидел берегов Дуная. Он был вынужден вернуться назад, не имея больше ни невесты, ни короны. Вернувшись в Париж, он застал своего старшего брата, вернувшегося из Фландрии, победителем и счастливым мужем. Никто не знает, как был разочарован и обижен принц, вступивший в пору отрочества. Во Франции, однако, вздохнули с облегчением. Принцы, прикрываясь возрождением одного из проектов своего брата Карла V, конечно, были не прочь распространить французское влияние на берега Дуная, утвердив там племянника без особых затрат, не лишая его пенсий и сеньорий, и возможно, даже отправив этого потенциального конкурента подальше от себя.

Но не все при французском дворе разделяли их интересы и их мнение. Многих беспокоил отъезд единственного брата молодого короля. Что делать, если он понадобится во Франции? Сколько времени ему понадобится, чтобы добраться сюда из такой далекой страны, до которой самый быстрый курьер доезжал только за двадцать дней? Фруассар говорит, что в последующие несколько недель существовал какой-то план женить Людовика на "дочери Ланкастера" и посадить его на трон Кастилии вместо Хуана I, этого "нечестивого короля", настолько неверного союзу с Францией, что ему припомнили, что он всего лишь отпрыск "внебрачного сына". Хронист даже сообщает, что герцог Беррийский, который всегда преследовал только личные интересы и любил маленьких девочек, предложил занять место своего племянника, но это можно назвать скорее сплетнями, чем реальными переговорами.

Второй герцог Орлеанский?

Людовик решительно не собирался становиться королем и не хотел принимать эстафету у первого Анжуйского дома. Стали поговаривать о другой его перспективе: после своего двоюродного деда Филиппа он станет новым герцогом Орлеанским. Так думали в то время. Молодому принцу предлагалось пойти по стопам принца из прошлого.

Судьба Филиппа, младшего брата короля Иоанна, была продиктована династическими интересами дома Валуа. Он был женат на Бланке Французской, дочери короля Карла IV (самого младшего сына короля Филиппа IV Красивого) и Жанны д'Эврё, чтобы влить последние капли крови Капетингов в род Валуа. Герцогская чета была бездетной. Филипп мог стать князем Империи, но его отец, король Филипп VI, уговорил Умберта II, дофина Вьеннуа (Дофине), передать свои владения старшему сыну будущего короля Иоанна Доброго. Взамен Филипп получил в апанаж Орлеанне, возведенное в герцогство-пэрство. Блестящему герцогу Туреньскому его дядями была уготована судьба хранителя королевской крови и карьера, горизонты которой ограничивались недостатком средств.

Женитьба Людовика

Оставалось только его женить. Королевской семье нужна была свежая кровь и деньги. Ученые люди XIV века, хоть и не имевшие профильного образования, имели представления о наследственности. Здравый смысл обязывал их признавать, что ребенок "берет пример" с отца и матери. Но они знали об этом не больше, чем повитухи. Наследственными, по их мнению, были не только физические качества, но и моральные, например, доблесть и добродетель молодого дворянина. И, прежде всего, социальные качества, умение командовать и управлять, которые человек получал или не получал при рождении. Германцы были уверены, что у их вождей в крови королевская власть. Такого же мнения придерживались потомки короля франков Хлодвига, короли Франции и их двор. С их точки зрения, это было нечто такое, заложенное в крови, и, поскольку в ребенке смешивались отцовская и материнская кровь, женщина могла передать королевские достоинства своему сыну.

Осенью 1385 года, во время переговоров с венграми, Людовик все еще оставался наследником престола. Но Карл только что женился на Изабелле и надежды принца на корону стали стремительно исчезать. Что касается материального состояния, то в отсутствие короны или богатого апанажа не было ничего лучше хороших денег.

Валентина Висконти

Где Италия, там и деньги. Об этом подумали еще двадцать пять лет назад. После заключения мирного договора в Бретиньи (1360 год) нужно было заплатить англичанам первую часть выкупа за короля Иоанна — 600.000 флоринов, но в казне не было ни денье. Где же найти такие деньги? У короля Иоанна их не было, но у него были дети. Тиран (правитель) богатого города Милана Галеаццо II Висконти предложил женить своего сына Джан Галеаццо на одной из дочерей короля. За это он пообещал так необходимые Францию 600.000 флоринов. Сундуки с золотом отправились в Лондон, король Иоанн вернулся в Париж, а Изабелла Французская, которой было одиннадцать лет, отправилась в Италию. Король выделил дочери в качестве приданного графство Вертю в Шампани, что позволило сыну миланского правителя стать графом и вассалом короля Франции. Каковы же были последствия этого брака к 1385 году? Изабелла умерла при родах в 1372 году. Из четырех ее детей выжила только дочь Валентина, которой тогда было четырнадцать или пятнадцать лет. А на ломбардской равнине миланский тиран носил титул графа Вертю.

Несомненно, что французский двор, судьбу Валентины, двоюродной сестры короля из виду не упускал. Он не мог допустить, чтобы дочь французской принцессы была выдана замуж неизвестно за кого. Планы Джан Галеаццо Висконти насчет дочери известны не были, но французские шпионы при его дворе были начеку. Первый план замужества Валентины во Франции отклика не нашел, поскольку предполагал ей в мужья ее двоюродного дядю Карло, сына отвратительного тирана Бернабо Висконти. К тому же разрешение на брак было получено от римского Папы Урбана VI. Таким образом этот брак не состоялся, но тут же был намечен другой, более подходящий по рангу. Женихом стал Иоганн, герцог Гёрлицкий, сын императора Карла IV и младший брат Венцеля Пьяницы. Го перспектива поселить германского принца в центре Шампани французскому двору не понравилась.

И вот теперь семья Висконти оказалась в центре внимания. Джан Галеаццо Висконти, граф Вертю, будучи еще только сеньором Павии, 6 мая 1385 года сверг своего дядю Бернабо, тирана Милана, и заточил его и двух его сыновей в замке Треццо. Третий сын Бернабо, Карло, бежал в Баварию. В декабре Бернабо умер в своей темнице, бог знает от чего. Но итальянцы, немцы и французы знали, чья это была рука… Джан Галеаццо занял Милан и стал сеньором всей Ломбардии, объединенной под его единоличным владычеством. Что касается подозрительной смерти Бернабо, то она избавила Италию от ненавистного тирана. Объяснялось, что это было избавлением для его подданных. Поговаривали о тираноубийстве… Появился прецедент, который не был забыт…

Все это было хорошо известно во Франции, тем более что в это время велись переговоры о браке короля с Елизаветой Баварской, родной внучкой Бернабо по ее матери Таддее Висконти. Связи между Ломбардией и Баварией были тесными, Альпы не были непроходимыми, а Милан находился ближе к Мюнхену, чем Экс-ан-Прованс или Дижон.

В Париже вспомнили о Валентине. Давно пора было вернуть Франции дочь королевской принцессы, да и графство Вертю заодно. Еще в июле 1385 году герцог Беррийский предложил титулярной королеве Сицилии Марии де Блуа женить на Валентине ее старшего сына Людовика II Анжуйского. Однако после того как Бернабо был свержен, а Джан Галеаццо стал сеньором всей богатой Ломбардии, эта партия стала очень интересной, и дяди короля решили ее своему анжуйскому племяннику не оставлять. В результате одной из обычных замен в матримониальной стратегии того времени Людовик Туреньский занял место Людовика Анжуйского. А вот Сицилийскую королеву даже не удосужились поставить в известность. Весной ее канцлер все еще верил в брак молодого Людовика Анжуйского с Валентиной. По злому стечению обстоятельств 18 мая 1386 года канцлер столкнулся с французским посольством в Лионе, направлявшимся в Милан для заключения брачного договора. Посольство не замедлило выдворить канцлера, который "поселился в гостинице Красная шляпа" и должен был переехать в "Яблоко"!

Несмотря на огромное расстояние между Миланом и Парижем дело продвигалось необычайно быстро. В конце августа все статьи брачного договора были согласованы и зафиксированы. Приданым Валентины стало графство Вертю (Франция) и графство Асти (Италия), за которые Людовик, сын короля Франции, не был обязан оммажем итальянскому тирану, становившемуся его тестем. Одна из статей, на текущий момент крайне важная, предусматривала денежное приданое в размере 450.000 флоринов, выплачиваемое несколькими частями. Другая статья, которая привела к войнам в Италии в следующем веке, обязывала Джан Галеаццо завещать все свои владения дочери, если у него не будет другого наследника. В ноябре от Папы Климента VII было получено каноническое разрешение, необходимое для заключения брака между двоюродными братом и сестрой, что явилось ловкой уступкой Джан Галеаццо Франции признававшей авиньонского Папу. Однако он не пошел в этом вопросе дальше и, устроив свою дочь, стал лавировать между двумя Папами, итальянскими городами, их тиранами и кондотьерами. 27 января 1387 года договор был торжественно подписан в Париже в присутствии короля и его дядей, и Людовик обменялся обещаниями о браке с представителем Валентинины. 8 апреля в Павии, во дворце своей бабушки Бланки Савойской, Валентина тоже дала аналогичное обещание.

Но с этого момента все пошло наперекосяк. Почему же так произошло? Историки предполагают, что беременность второй жены Джан Галеаццо могла ослабить "надежды" Валентины. На самом деле трудности, скорее всего, были связаны с выплатой приданого. И мы с этим согласны. В Средние века каждая из заинтересованных сторон точно знала, какова сумма, прописанная в договоре, а также сроки ее выплаты… И поскольку возникли, требования о увеличении суммы и сокращении сроков ее выплаты, было ясно, что кто-то очень влиятельный желает отложить свадьбу. Кому же это было выгодно? Только двум дядям короля, которые, мягко говоря, не стремились к тому, чтобы их племянник Людовик стал независимым принцем?

Карл уже месяц как правил лично, когда все трудности были улажены, и курьеры с королевскими письмами от 2 декабря 1388 года, в которых излагались последние изменения в брачном договоре, галопом помчались в Милан. Отец Валентины должен был предварительно внести 200.000 флоринов. Остальное приданое выплачивалось в рассрочку. Теперь Джан Галеаццо не нужно было требовать клятву от своих офицеров о признании Валентины и ее детей единственными наследниками после его смерти. Сеньору Милана оставалось только обеспечить дочь приданным, отпраздновать ее отъезд и подготовить к долгому путешествию во Францию.

Если Карл и торопил брак Людовика, как только мог, то не только для того, чтобы угодить любимому младшему брату. Свою роль в его решении сыграли государственные интересы. Наступали перемены. Людовик должен был утвердиться и обрести достаточный вес — в статусе и состоянии — чтобы занять место, отведенное ему в новом государственном устройстве: месте на котором он не будет разрываться между верностью королю и долгом перед своими подданными. Безземельный принц, имеющий только ренты и деньги, он будет жить в Париже, а монархия в случае необходимости обеспечит все его нужды. Он не станет командовать армиями в войнах с соседями, а будет хранил свой меч для единственной справедливой войны — крестового похода. Став политиком, он будет первым принцем, трудящимся над установлением "доброго правления" в королевстве.

Именно такой путь был намечен для брата короля командой, пришедшей к власти в 1388 году. Это была также важнейшая часть программы, которую те, кого стали называть мармузетами (marmousets) или маленькими людьми (es petites gens), будут пытаться реализовать в течение следующих четырех лет. Но могла ли она в конце XIV века быть реально реализована?

С Дня Всех Святых 1388 года до конца лета 1392 года, со дня начала личного правлления Карла VI и до дня, когда он сошел с ума в лесу Ле-Ман, прошло четыре года. Четыре года длительных перемен во внутренней политике, испытаний и неудач во внешних отношениях. Майские праздники в Сен-Дени, въезд королевы Изабеллы в Париж, масштабная поездка в Лангедок, крестовый поход герцога Бурбонского, встреча на высшем уровне в Амьене… и многое другое, законы и законы, миссии и посольства… Четыре напряженных года. Но затем короля поразило безумие, его советники были отстранены, новая политика потерпела крах.

Историки рассматривают эти четыре года как паузу на пути к катастрофе, на котором находилась Франция и ее народ. Они дали этому периоду название: время мармузетов. И они нашли простое объяснение политике этих четырех лет и ее окончательному провалу. Кого же они понимали под мармузетами? "Старых" министров Карла V, "отстраненных" его дядями в 1380 году, которых молодой король "вспомнил" по совету своего брата, которому, не будем забывать, было всего шестнадцать лет. Они вернулись к "мудрой" политике мира, экономии и централизации, проводившейся покойным короля. Если у них и была свобода действий, то только потому, что произошло четкое разделение власти между ними, с одной стороны, и Карлом и его братом, с другой. Для короля и принца была оставлена придворная жизнь, приемы, путешествия, дорогие и бессмысленные. Для министров — "утомительные задачи управления". Завещание Карла V, по крайней мере, пока оно было в силе, их поддерживало. Но когда оно было отброшено, они пали.

Для человека, знакомого с менталитетом XIV века, эта простота не может объяснить ни политику Карла VI, ни оригинальность мармузетов, ни их окончательное падение. Что же остается сказать? Какие нити мы можем протянуть через историю этих четырех лет, чтобы прийти к финалу драмы безумия короля?

Карл VI и власть

Прежде всего, Карл был королем до самой глубины своей души. В его личности невозможно отделить человека от короля, в его драме сплелось личное и политическое. Среди людей своего времени лишь немногие, мыслители и, более того, англичане, начали представлять себе разделение королевской личности на публичного и частного человека. Во Франции даже в конце XVIII века такого не было. И только после смерти безумного короля в 1422 году похороны, организованные английским губернатором, впервые отделили личность от функции и доставили его бедное исстрадавшееся тело в Сен-Дени, заключенное в гроб с изваянием на крышке, наряженным в королевские регалии. "Dignitas numquam périt" ("Величество никогда не исчезнет"). Король умер, да здравствует король!

Но тридцатью годами ранее у двадцатилетнего Карла, короля с детства, не было личной жизни. Все в нем было связано с властью: одежда и распорядок дня, дни и ночи, все его личные отношения. Его жена была источником королевской крови, и если он спал с ней — не каждую ночь, как советовал Филипп де Мезьер, поскольку король должен был сохранять силы для "государственных дел", — это означало, что он должен был подарить династии детей. Оливье де Клиссон, который был старшим другом, инициатором и проводником короля во взрослую жизнь, стал главнокомандующим его армии и первым советником. А главным сторонником короля в этих переменах был его младший брат Людовик, его товарищ детства. В таких условиях каждое политическое событие отражалось на личной жизни Карла. Каждая программа становилась надеждой, а каждая неудача — разочарованием.

Мармузеты

Перемены 1388 года сулили стремление к обновлению. Государственные деятели, пришедшие к власти в это время, не были гротескными стариками, которых Жюль Мишле, возможно, первый, назвал мармузетами.

Мармузеты — это слово понравилось Мишле, который вычитал его у Фруассара в диалоге между заговорщиками, замышляющими против коннетабля: "Клиссон мертв, мало-помалу все мармузеты короля будут уничтожены, то есть мессир Ла Ривьер, мессир Жан Ле Мерсье, Монтегю… и все другие в королевской палате". Что же подразумевал Фруассар под этим словом? В XIV веке оно имело два значения. В Англии, Фландрии и на севере Франции некоторые виды мартышек назывались мармозетками. Также мармозетками, или магометками называли статуэтки языческих богов, в поклонении которым по странному невежеству обвиняли мусульман. С тех пор, когда фигурки диких людей вошли в моду в декоративном искусстве, их стали называть мармузетами и повсюду размещать: на крышах домов, на мебели, на изделиях ювелиров и серебряных дел мастеров. А marmouset-mahomet, что означает "кумир", являлось прозвищем фаворита монарха, того, кто имел к нему беспрепятственный доступ, кто обретался в "покоях короля". Филипп де Мезьер, находившийся под влиянием культуры Востока, говорил о магометках, а Фруассар, называл мармузетами всех приближенных короля.

Однако ни один из них, ни один автор их времени не называл советников молодого Карла VI мармузетами. Но раз уж Мишле дал им это прозвище, под которым они вошли в народную память, оставим его им. Оно не причинит нашей истории никакого вреда.

Новые министры

Мармузеты — только что почивший кардинал де Монтегю, Оливье де Клиссон, Бюро де Ла Ривьер, Жан ле Мерсье, Жан де Монтегю и другие — не были маленькими людьми, как считал Мишле. Но они не были и принцами, рожденными для управления. Не были они и государственными чиновниками, прошедшими cursus honorum королевской администрации, находясь вдали от двора, на службе у государства. Они были людьми "из покоев короля", имели доступ к его персоне, и именно эта близость привела их к власти.

Современников поражала эта черта, но еще больше поражала другая: сплоченность, которая их объединяла. Перед государственным переворотом они переписывались друг с другом, сообщая новости о короле и правительстве, держали в курсе дел кардинала де Ла Гранжа и кардинала де Монтегю, находившихся в Авиньоне. У них, несомненно, был секретный код, для переписки, который они передавали своим союзникам. Придя к власти, они дали понять, что их объединяет "договор о союзе и дружбе", скрепленный клятвой. Монах из Сен-Дени, самый внимательный наблюдатель своего времени, заметил: "Они дали клятву поддерживать друг друга всеми силами и иметь в благополучии и в несчастье один и тот же дух, одну и ту же волю, одну и ту же цель. Обидевший одного из них должен был навлечь на себя недовольство остальных, и любое решение, принятое одним из них, должно было соблюдаться остальными".

Вокруг этих людей собралась группа верных последователей: Этьен де Ла Гранж, брат кардинала, умерший в тот же год, когда произошел государственный переворот, Николя дю Боск, Арно де Корби, Жан де Фоллевиль и Жан Жувенель, Тибо Элоси, Нантерры, у каждого из которых была своя команда родственников, друзей и союзников. Все они были связаны между собой тесной сетью родства и дружбы, союза и верности. Все существовавшие в то время формы отношений между людьми были поставлены на службу их солидарности.

Братья и сыновья вливались в коллектив. Наличие большого количества племянников было ценным резервом. Дядя, оплативший образование молодого племянника, обучивший его и помогший с началом карьеры, получал верную поддержку. Когда все племянники были устроены, оставались родители, крестники и земляки. Дочери, сестры и племянницы также были задействованы, поскольку браки цементировали эту группу. Кардинал де Ла Гранж нашел своим братьям и сестрам супругов в среде мармузетов, Этьен женился на Мари дю Боск, племяннице Николя, а Жаклин вышла замуж за Жана де Монтегю. Жан Ле Мерсье, заметив качества Жувенеля, принял его в свою команду и выдал за него замуж свою племянницу Мишель де Витри. Духовное родство еще больше укрепило связи между этими товарищами. Все чиновники королевской администрации носившие имя Бюро были крестниками сира де Ла Ривьера, который, по обычаю того времени, давал им свое имя.

Политическая программа

И так была команда. Но была и программа. Глядя на деятельность мармузетов, нельзя не поразиться ее слаженности и широте поставленных задач. Очевидно, что в ее основе лежало очень зрелое политическое мышление. Те, кто участвовал в преобразованиях 1388 года, пришли к власти не с пустыми руками. Они знали, куда и зачем движутся.

В долгосрочной перспективе их целью было централизованное государство, административные основы которого они хотели укрепить, воздействуя на кадры управленцев. Монархическое государство, на которое они намерены были опираться, чтобы заручиться согласием всего народа, дворянства, без поддержки которого не обойтись, Парижа, отступничество которого опасно, и даже далекого Лангедока. Они сделали государство настоящим идеалом, почти мистическим символом, который они выражали на языке своего времени, который был не только устным и письменным словом, но и жестом, цветом и эмблемой. В текущем моменте у них была и четкая цель внешних сношений: мир между христианскими государями, единство Церкви и, наконец, единственная справедливая война — крестовый поход.

Эти люди, эти идеи, эта команда, эта программа не возникли напрямую из наследия Карла V, как считалось до сих пор. На самом деле они имели свои истоки в Авиньоне. При папском дворе политическое сообщество было структурировано более жестко, чем при дворе короля Франции. Кардинальские партии, фракции или клики, формировались и действовали не только во время конклавов, но и повседневно, и основными сферами их деятельности были дипломатия и политика.

Существовали лимузенская, итальянская и французская партии. Но прежде всего самая могущественная из них — партия кардинала Булонского, князя-прелата, родственника короля Франции и короля Наварры Карла Злого, который умер в 1373 году, оставив после себя солидную по людям и идеям группировку. Ги, кардинал Булонский, сумел привлечь к себе лучших сторонников наваррцев, тех, кто, выступив против монархии, впоследствии перешел на сторону Карла V. Это был передовой край политической мысли того времени. Но после смерти кардинала кто же стал лидерами этой партии? Во-первых, Жан де Ла Гранж, Пьер Аме, сосланный в свое жалкое архиепископство Амбрён, Жиль Айселин де Монтегю, овернец, двоюродный брат Ги, происходивший из рода графов Оверни и ставший епископом Теруана (Па-де-Кале).

Именно эти люди, эти кардиналы и их союзники, стали настоящими авторами Великого церковного раскола 1378 года. Когда Урбан VI захотел нарушить равновесие, существовавшее на протяжении столетия между Папой и кардиналами, они перешли Рубикон и выступили с инициативой отделения. Они, избравшие Урбана VI, несколькими неделями ранее, избрали в пику ему нового Папу, Климента VII. Таким образом, они сделали Папой лидера своей партии, Роберта Женевского, кузена короля Франции и племянника Ги Булонского. Несомненно, они считали, что действуют в интересах Церкви, поскольку, по их мнению, Церковь не могла быть абсолютной монархией, управляемой самодержавным лидером. Это была соборная монархия, где власть осуществлялась коллегиально, Папой и кардиналами.

Оставалось только убедить в этом короля Франции. Это удалось сделать довольно быстро. Булонская партия не испытывала недостатка в средствах воздействия. В Париже, как и в Авиньоне, у нее было множество преданных и компетентных людей. В Париже булонцы имели достаточно тесную и разветвленную сеть, чтобы охватить все центры принятия решений: королевский двор, Парламент и епископат. Слуги кардиналов и офицеры короля, в Авиньоне и Париже — братья, дяди, племянники, кузены и протеже: Корби и Нантеры, Ла Гранжи и их племянник Буази, Гарнье Геру и Тибо Оси, Жан Табари и Жан Андре.

В этом коротком списке есть и несколько мармузетов. Как уже можно догадаться, партия мармузетов была просто парижским филиалом могущественной булонской партии, ставшей партией Климента VII, авиньонского Папы.

Мармузеты переняли непоколебимую прочность партии кардинала, ее структуру как сети родственных связей, союзов и дружбы, ее методы получения информации и доступа к центрам принятия решений, даже ее переписку и секретный код. Они же переняли и его политическое мышление. Мышление партии кардиналов имело блестящее прошлое, так как было связано с наваррскими мыслителями, поддерживавшими Карла V. Но испытание 1378 года еще больше его стимулировало. Авиньонцы консолидировали свою политическую теорию и оформили ее в систему. И прежде всего, они позаботились о распространении своих идей. Они стремились сделать их доступными для людей своего времени и оставить после себя более долговечные свидетельства, чем опусы и речи. Памятники, которые они возводили, начиная со своих гробниц, и для которых сами выбирали декоративные украшения, были настоящими политическими манифестами. Государству в них отводилось роль не меньшая, чем Церкви. Приближенные короля сумели это понять и извлечь для себя пользу.

Новый тип принца: Людовик Бурбонский

Третья нить проходящая через историю четырех лет, предшествовавших безумию короля, касается принцев, которые в те годы оказались для государства камнем преткновения. К моменту правления Карла V между монархией и апанажами установилось хрупкое равновесие. Но вскоре оно начало рушиться и молодость Карла VI была далеко не единственной причиной этого. Скорее, дело было в политических структурах, достигших переломного момента в своем развитии. Мармузеты этот факт осознавали. Вместо того чтобы находиться в глухой оппозиции герцогам, они стремились создать идеальный тип лилейного принца.

Недостатка в кандидатах не было. Но на данный момент была одна действующая модель: Людовик, герцог Бурбонский, дядя короля по материнской линии. Еще был Людовик, герцог Туреньский, брат короля, но должен был стать образцом принца будущего. Людовик Бурбонский в 1388 году не попал в опалу как двое других дядей короля. Он сохранил рядом с племянником ту роль, которую играл с 1380 года, — роль незаметную, но, тем не менее, жизненно важную и вполне соответствующую тому идеальному принцу, о котором мечтали мармузеты.

После заключения мира в Бретиньи мира Людовик Бурбонский провел шесть лет в Англии в качестве заложника. Это был конец лучших лет его молодости, между двадцатью четырьмя и тридцатью годами. Будучи человеком уже опытным он смог подметить перемены в стране, все еще очень близкой к Франции, но опережающей ее в некоторых аспектах общественного и политического развития. Так он заметил, как английские принцы и знатные бароны окружают себя клиентами, набранными из дворянства, связывают их контрактами, раздают пенсии и ливреи своих цветов, объединяют их вокруг девизов и гербов, а иногда и в новые рыцарские ордена.

Вернувшись в свое герцогство на Рождество 1366 года, Людовик обнаружил, что его власть в значительной степени перешла к подвассальным сеньорам. Герцог не стал подавлять дворянство (да и не мог это сделать), но постарался сплотить его вокруг себя. Накануне Рождества он собрал своих главных вассалов при дворе и заявил им: "Я надеюсь, что буду править опираясь на ваши добрые советы в делах, которые касаются моих земель и блага этого королевства, и молюсь, чтобы вы помогли мне наверстать упущенное время". В светлый рождественский день это была литургия примирения.

Но Людовик сделал больше, чем просто простил своих вассалов. Неделю спустя, в Новый год, традиционный придворный праздник, следующий за литургическим Рождеством, он отпраздновал создание нового рыцарского ордена — Ордена Золотого Щита с девизом Надежда, приняв в него цвет своего дворянства. В тот же день Великий прево Бурбоне, как тогда называли этого доблестного чиновника, прибыл к герцогу с большой книгой под мышкой. Этот честный прево заполнил большую книгу высотой в полфута всеми проступками дворян во время отсутствие принца и пришел показать ее своему господину, желая в душе посрамить высокомерных сеньоров. Видимо он не знал, что управлять — это одно, а править — совсем другое. Герцог бросил книгу в огонь, обвинив прево в том, что он хочет "уничтожить мое рыцарство и благородство моей страны".

Такой дядя был больше по душе Карлу, который, несомненно, лучше ладил с ним, чем с Иоанном Беррийским. Дядя и племянник регулярно виделись. Герцог, участвовавший в каждой военной кампании, был рядом с Карлом в решающие моменты королевского отрочества: при Роозбеке, при Дамме, под Слейсом и во время тяжелого возвращения из Гельдерна. Людовик познакомил своего племянника с символическим выражением рыцарского идеала.

В первую годовщину своего восшествия на престол Карл в романтических традициях, как мы уже видели, взял в качестве своей личной эмблемы крылатого белого оленя, в качестве девиза слово Никогда и в качестве цветов — зеленый и белый. Олень издавна был символом дома Бурбонов, матери и дяди молодого короля по материнской линии. Таким образом, крылатый олень триумфально вошел в символику королевской власти. В течение многих лет его можно было увидеть повсюду: на знаменах и вымпелах, гобеленах и посуде — от драпировок королевской опочивальни до нарядов Изабеллы. До 1515 года королевским гербом оставался флер-де-лис. А вот олень был новинкой.

Еще одним новшеством стало то, что ежегодно к майским праздникам и великим праздникам литургического года Карл очень широко практиковал раздачу ливрей, одежды своих цветов и со своим девизом, среди придворных, вассалов, дворян и их слуг. Этот обычай, распространенный в Англии, где он стал наглядным знаком новых структур дворянства, ранее во Франции никогда не практиковался. Похоже, что эта идея также исходила от герцога Бурбонского. В 1387–1392 годах король несколько раз надевал мантии с вышитым золотой нитью девизом Espérance (Надежда), который в Англии называли Espérance de Bourbon (Надежда Бурбонов).

Карл, который, подобно своему дяде и под его влиянием, считал необходимым сплотить дворянство, говоря на их языке, вступил в Ордена Золотого щита. В 1392 году его с рыцарями ордена изобразили на картине, которая до сих пор хранится в церкви кармелитов в Тулузе, одетым в черный плащ-накидку и подпоясанным зеленым поясом "с орденом и девизом Бурбонов".

Обычным местом службы Людовика Бурбонского была армия короля. При трех государях он принимал на себя военное командование. Он воевал против англичан, компаний рутьеров, фламандцев и немцев и бездействовал только когда был заложником в Англии. Герцог занимал место и имел влияние в королевском Совете, но он никогда не был на стороне какой-либо партии или группировки. Этот кадровый офицер не играл в политику. Он верно служил короне.

На протяжении трех столетий Бурбоны были непоколебимыми сторонниками монархии. Это была их политика. Это был и единственный источник их власти и богатства. Именно так они возвысились до герцогов. В XII веке древние владения дома Бурбонов-Аршамбо перешел в руки Матильды, дамы де Бурбон. Король Франции, как добрый сеньор, выбрал для своей дамы-вассала мужа в лице Ги де Дампьера, сеньора из Шампани, который, попрощавшись со двором, отправился к своей жене и ее землям с миссией создания центра капетингского влияния в центре королевства.

Сто лет спустя произошло то же самое, но на этот раз героем стал один из сыновей самого короля. Линия Бурбон-Дампьеров по мужской линии пресеклась. Последним ее отпрыском была Беатриса, дама де Бурбон. Но Капетинги держали в резерве целую толпу младших сыновей, особенно Людовик Святой, у которого их было шесть. Роберт, шестой и последний сын короля, был, как и подобает младшему сыну, наделен мизерным графством Клермон-ан-Бовези. Но удачно женившись на Беатрисе, он стал еще и сеньором де Бурбон.

С этого момента политическая позиция Бурбонов была ясна: они должны были служить в армии короля, поддерживать монархию в трудные времена и в обмен на это рассчитывать на ее финансовую поддержку. Эта позиция заставляла их держаться вдали от долины реки Алье, в Париже или в других местах. Таким образом, Бурбоне управлялось в основном дамами этой семьи, к их большому благу.

Первого сына Беатрисы и Роберта, как и подобает, назвали Людовиком. Он служил в армии Филиппа IV Красивого, который сделал его наследственным Великим камергером. Затем наступил кризис престолонаследия. Людовик I Бурбонский, который был сторонником монархической преемственности больше, чем капетингской крови, помог Филиппу V, Карлу IV, а затем Филиппу VI стать королями. В результате чего сам стал герцогом. Сеньория Бурбон стала герцогством и пэрством. Кроме того, он получил графство Ла-Марш в качестве владения для своего младшего сына. Людовик умер в 1342 году, и его преемником стал старший сын, которого звали Пьер.

Пьер I, как и его отец, служил в королевской армии, вместе с младшим братом Жаком, графом Ла Марш, умершим от ран после великой битвы с рутьерами при Бринье. Жак де Бурбон был коннетаблем Франции и прямым предком короля Генриха IV. Это было еще одной традицией Бурбонов и их ближайших родственников, которые, часто носили меч коннетабля. В награду за поддержку Филипп VI выдал свою младшую единокровную сестру Изабеллу де Валуа замуж за Пьера I. Она стала матерью Жанны Бурбонской, вышедшей замуж за Карла V, и бабушкой Карла VI. Изабелла была той герцогиней Бурбонской, которую взяли в заложники рутьеры и находившейся у них в плену в течение многих месяцев. Пьер I погиб в 1356 году в битве при Пуатье. Как видно, Бурбоны тоже платили налог кровью.

В 1388 году герцог Бурбонский мог похвастаться прекрасным послужным списком, он был щедро вознагражден королем пенсией и неизменной поддержки при любой возможности расширить герцогство за счет выгодных покупок, браков и вымороченного наследства. Неблагодарность тогда была не входу. Без короля герцог Бурбонский был бы никем. Не с городом Клермон-ан-Бовези, не с куском Лимани, едва достигавшим размеров нынешнего департамента Алье, не с влажными пастбищами Ла Марш, и небольшим Форе, принц мог мечтать о независимости. Людовик Бурбонский служил государству и использовал его. Такая позиция устраивала и мармузетов.

И именно ее они предложили Людовику, брату короля. Но мог ли сын короля и брат короля, довольствоваться скромной ролью слуги государства?

Сон старого пилигрима

В 1388 году в это верили, на это надеялись. Филипп де Мезьер, теоретик мармузетов, делился политическими откровениями с молодым королем, "коронованным белым крылатым оленем, с позолоченными рогами и копытами", и его братом, "добрым молодым ястребом с белыми крыльями", в Сне старого пилигрима — восхитительной политической аллегории, в которой старый рыцарь предлагал молодому государю свои знания и надежды.

Это был не первый случай прихода к власти команды, настроенной на реализацию последовательной программы, начиная с монетного двора и заканчивая отношениями с Папой и императором. Вопреки распространенному мнению, Средневековье не гнушалось переменами. Просто оно называло это "реформами". Еще менее склонно оно было к теоретизированию. Напротив, его политические цели всегда были очень возвышенными. По крайней мере, они устремлялись если не к луне и солнцу, то к великим вершинам всего христианства, как они любили называть светскую власть и власть церковную. Новым здесь являлось то, что Филипп де Мезьер написал Сон старого пилигрима в тот же год, когда к власти пришла команда мармузетов, чтобы опубликовать и объяснить свою программу, как в ее квазимистической конечной цели, так и в наиболее ее мельчайших реалистичных деталях.

Связи Филиппа де Мезьера с мармузетами и партией кардинала Булонского были столь же давними, сколь и очевидными. Уже в 1354 году он воевал под командованием Арнуля д'Одрегема, маршала Франции, ставленника Булонской семьи и покровителя будущих мармузетов. Один из его многочисленных братьев (в семье было двенадцать детей) был епископом Арраса, затем Теруана и, наконец, Камбре — в то время мест бесспорного булонского послушания. Мог ли он здесь познакомился с Бюро де Ла Ривьер? Мы не знаем. Но у этих двух людей было слишком много общего, чтобы не завязалась тесная дружба. Филипп называл Бюро "мой отец", а Маргариту, его жену, "моя мать" — типичное выражение булонской привязанности.

Именно Бюро де Ла Ривьеру и его жене Филипп посвятил свои ранние политические трактаты. Смерть Карла V вынудила Филиппа удалиться в монастырь целестинцев, в то время как Бюро подвергся преследованиям и угрозам. Чтобы занять свой вынужденный досуг и утешить друга, Филипп написал для него книгу: Мемуары (Mémoires), рассказывающую о приключениях его юности, паломничестве в Иерусалим, и других путешествиях, а затем описывающую последнюю поездку, по королевской дороге, которая привела доброго рыцаря в рай. Это "путешествие бедного пилигрима и утешение его отца и матери" до нас не дошло, как и другая книга, более оптимистичная по замыслу, которую Филипп в 1384 году посвятил Бюро де Ла Ривьеру, когда тот, будучи камергером, вновь завоевал расположение молодого короля и получил доступ к его уху. В этом Маленьком путешествии бедного пилигрима Филипп хотел передать королю через Бюро все свои знания и политический опыт, а также предостеречь "молодого крылатого оленя" от трех пороков "Tyre, Myre et Bouf", то есть от скупости, похоти и гордыни.

Но к 1388 году все изменилось. Карлу исполнилось двадцать лет. Теперь он был "крылатым оленем". Наконец-то он стал "властелином великой страны", "капитаном французского корабля". Для своего народа молодой король предстал как ясный свет, как переводится его имя Karolus с латыни, "так сказать сказать clara lux (яркий свет)". Наступило время надежд, а также время усилий. Вот почему пришла пора Филиппу стать добрым слугой, восхваляемым Евангелием в притче о талантах, и максимально использовать данный ему Богом талант, свои политические знания и опыт, предложив их своему государю. Поэтому он излагает их Карлу не в виде ученого трактата, а в виде аллегории, иногда неясной и немного странной, но представленной так, "как склонны понимать современные люди, и особенно великие государи". Карл любит модные книги, романы и длинные поэмы наполненные символизмом, сложным, как дворянский герб. Поэтому прочитал и Сон старого пилигрима.

Советники Карла V уже выпустили большую книгу по политологии — Мечта о фруктовом саде (Le Songe du Verger), но это была тяжеловесная энциклопедия, а не изящная конструкция придворной литературы, в которой характеры, сцены и действия переданы настолько точно, что на ее основе можно было бы поставить одну из мистерий, столь модных в те годы. К тому же Мечта о фруктовом саде состоит из отдельных статей, тогда как Сон старого пилигрима построен на фундаментальной религиозно-нравственной идее монархии: история и политическая география показывают, что королевство существует лишь до тех пор, пока существует добродетель королей. Монархия во Франции могла быть сохранена и реформирована только на основе тройственного договора между Богом, королем и его подданными.

Это заложило теоретические основы практической программы, которую и предстояло реализовать мармузетам: в области финансов необходимо было сократить государственные расходы, снизить налоги и восстановить королевскую собственность, чтобы король мог получать от нее достаточный доход и "жить на свои", не угнетая производительную силу своих подданных с помощью дестимулирующих налогов. К государственной администрации предъявлялись два требования: эффективность и централизация. Персонал должен был подбираться на основе компетентности, путем экзаменов, контролироваться инспекциями и контактировать с Парижем путем отправки ежемесячных отчетов. Наконец, во внешних сношениях должны были быть поставлены во главу угла мир между христианами и крестовый поход, а также создан постоянный дипломатический корпус.

Но Филипп смотрел еще дальше того, что планировалось сделать. На горизонте будущего он видел политические опасности: опасную новизну союзов между магнатами, которые сплачивали вокруг себя кланы верных приверженцев и сторонников, которые помогали им поддерживать друг друга. Опасной была и угроза абсолютного государства. Государственные интересы не должны были превалировать над королевой Истиной. На каждой странице Филипп де Мезьер предостерегает короля от тирании. Он напоминает ему об основополагающем договоре, связывающем его с подданными. Никакой власти не может быть без согласия подданных. И почему король поддается новой моде называть себя "мой самый грозный господин"? Это титул, подобает тирану, но не королю свободного народа Франции.

Что касается настоящего времени, то Филипп де Мезьер, хорошо знавший Восток, Италию и влюбленный в Венецию, свою "даму вод", остро чувствовал экономические трудности. Как и все теоретики его времени, он проповедовал "сильные деньги", точнее, денежную стабильность, но, в отличие от других, видел в ней не экономические, а политические преимущества, хотя не обошел вниманием и ее недостатки. Первый из них заключался в том, что при нехватке или недостаточном количестве в обращении наличных денег могла произойти парализация торговли. Поэтому Филипп предложил Карлу VI открыть государственный банк по итальянскому образцу, который был бы своего рода ломбардом, но прежде всего, кредитным учреждением, где, для всеобщего блага, открыто практиковались бы процентные ссуды. В его глазах предприимчивость была важнее собственности, когда речь шла о богатстве королевства. Не считая, как многие в его время, что "пахота и выпас — две груди Франции" и что внешняя торговля обедняет королевство, он с меркантилистской настойчивостью возвращался к вопросу о выгоде, которую государство, для общественного блага, извлекает из активного товарообмена.

Наконец, даже королю не запрещено мечтать. Однажды Карл V, в компании Филиппа де Мезьера, ехал по дороге в Мелён. Что может быть более благоприятным для мечтаний, чем равномерный ритм движения лошадей по ровной дороге? На протяжении двух лье король мечтал вслух, рядом со своим молчаливым другом.

Война на время закончилась, а Великий церковный раскол еще не произошел. Карл V видел вокруг себя зло и несчастье. Будучи человеком доброй воли, но человек своего времени, какое еще средство он мог придумать, кроме "всеобщей реформы", прежде всего моральной и религиозной? Так он и поступил. Но вот что было новым: для окончательного достижения мира и союза между христианами он должен был созвать "Великий Собор и Генеральный Парламент из выборных лиц от трех сословий каждого королевства христиан-католиков". Делегатов будет немного, например, от Франции достаточно тридцати, треть из которых от церкви, треть от дворянства и треть от "жирных людей", то есть городской буржуазии. Они будут иметь достаточные полномочия от королей, принцев, коммун и сеньорий, которые их пошлют, чтобы иметь возможность брать на себя обязательства от их имени. Местом сбора этого сообщества наций станет "большой город, ранее управлявшийся как община". Несомненно, это будет итальянский город, и несомненно, дорогая сердцу Филиппа, Венеция. Этот Великий Собор установит прочный мир между всеми воюющими сторонами того времени. А в них недостатка не было: французы и англичане, гвельфы и гибеллины, португальцы и испанцы, фуа и арманьяки… Он также примет конкретные меры для внутренних реформ в государствах. И здесь Карл V (поскольку его юристы были далеко) даже пошел на то, чтобы на время отказаться от своего суверенитета в пользу этой общей реформы. Он должен был первым подчиниться реформаторам и исполнить распоряжение Великого Собора.

Мечты короля почти сбылись. Вскоре разразился Великий церковный раскол. И уже в 1388 году заговорили о созыве Вселенского Собора для восстановления единства Церкви. Но это будет делом клириков. А соборы XV века похоронят реформу Церкви в океане интеллектуальной болтовни.

Филипп де Мезьер хотел бы большего. Он мечтал об ученых клириках, справедливых рыцарях, честных буржуа которые вместе реформировали бы Церковь и государства. Он не смирился с инерцией общества и творящимся вокруг злом. Его мечта осталась чистой, и он предложил ее своему молодому королю взамен рухнувшей мечты о рыцаре на троне.

Первые акты перемен

Мечты мечтами, но пора было приступать к работе. Первой задачей было установление мира. Мира с Англией. Всем было хорошо известно, что такой вопрос за один день не решить. Поэтому не стоило медлить. Да и момент был благоприятным. Перемирие было подписано 18 августа 1388 года дядями короля, за что можно было поблагодарить предыдущее правительство. В Нидерландах было установлено французское, то есть бургундское, господство. На Пиренейском полуострове ситуация стабилизировалась, Кастилия вернулась к союзу с Францией. Герцог Бретонский, примирившийся со своим сюзереном, королем Франции, был слишком слаб, чтобы возобновить свои шашни с Англией. Тем более что англичане больше и слышать о войне не хотели. И о налогах. Общественное мнение было настроено на мир. Как и король Ричард II, избавившийся от агрессивных дядюшек. На пути стремления нового правительства к миру препятствий не было.

Но будет ли это стремление к миру со стороны двух противников достаточным для преодоления проблем между двумя государствами или оно натолкнется на сопротивление отдельных людей и политических структур? На данный момент ни Франция, ни Англия таким вопросом не задавались. Настроение было оптимистичным. Никогда еще конфликтующие стороны не чувствовали себя так близко к достижению мира. И именно с такой уверенностью оба молодых короля подписали инструкции и охранные грамоты для послов, собравшихся в декабре в Лелингеме для установления "доброго мира".

Затем были расставлены по местам люди, которые должны были осуществить намеченные перемены. Начиная с главы, то есть брата короля, Людовика, герцога Туреньского. Цель заключалась в том, чтобы предоставить молодому принцу самостоятельность, подобающую второму лицу в государстве. Подготовка к женитьбе была ускорена. 9 декабря 1388 года Карл назначил брату пенсию в размере 1.000 франков в месяц и, что еще более важно, предоставил ему право свободно распоряжаться этим немалым доходом. 15 февраля 1389 года Людовик, которому еще был месяц до семнадцатилетия, стал фактически совершеннолетним: отныне он мог сам управлять своим апанажем, назначать чиновников, собирать и распоряжался доходами. Вокруг него уже выкристаллизовывалось ядро советников — зародыш будущей орлеанской партии. А Людовик, присутствовавший в королевском Совете с 16 февраля, теперь стал его постоянным членом.

Далее мармузеты взяли под контроль центры принятия решений, причем начинали всегда с самого верха, поставив в них новых руководителей, все из которых были членами их партии. Королевский двор, ключевой центр разработки и проведения королевской политики, перешел под руководство Жана Ле Мерсье, получившего титул Великого магистра двора. Другим важнейшим центром была королевская Канцелярия, ведавшая дипломатией, королевским правосудием и, посредством составления королевских писем, ведавшая распространением государственных актов и идей — словом, тем, что мы называем информацией. Новым канцлером стал замечательный Арно де Корби, выходец из наваррцев и булонцев, несомненно, величайший государственный деятель своего времени. Арно де Корби, чтобы занять пост хранителя королевской печати, отказался от должности первого президента Парламента, еще одной командной должности, которую получил преданный член команды мармузетов, парижанин Гийом де Санс. Наконец, королевские финансы перешли в ведение Жана де Монтегю, причем для этого финансового департамента правительства не существовало специального учреждения или названия.

После смены руководителей настала очередь чиновников государственного аппарата. Верные своей практике, унаследованной от кардинальской партии, мармузеты занялись всей королевской администрацией. Но это уже другой вопрос, лежащий в основе их программы: реформа государства.

Государственный аппарат

Реформа государства, действительно, являлась первой целью мармузетов. Но эти люди были мудры. Они не стали слепо бросаться в реформирование, которое могло бы обрушить все еще хрупкую конструкцию королевской администрации. Они взяли три месяца на размышление. Свою осведомленность о положении дел в стране — которая и так была неплохой, ведь шпионы не зря ели свой хлеб — они дополнили вполне официальными дознаниями. Только после тщательной подготовки они, в 1389 году, провели всеобщую реформу. Длинные и очень подробные ордонансы следовали один за другим. Ничто не ускользало от их внимания. Правосудие и финансы, чеканка монеты, водное и лесное хозяйство, королевский домен и налоги, Парламент, Канцелярия, Счетная палата — весь государственный аппарат подвергался тщательному изучению, реформированию и совершенствованию.

Но не стоит заблуждаться. Государственный аппарат — это очень емкое понятие, когда речь идет о реальности монархических институтов XIV века. Чтобы это себе представить, мы должны забыть о том государстве, которое мы знаем в XXI веке, и отказаться от привычных институциональных категорий. Ни одна организационная схема не сможет представить их без анахронизма. Лучше всего позволить государственному деятелю XV века сказать самому за себя: "Государство Королевства Франции укладывается в пять пунктов: правительство и дипломатия — война — правосудие — расходы королевского двора — дарения и пенсии, выкупы, рельефы, штрафы и другие вещи касающиеся королевского домена — прощении проступков, преступлений и правонарушений".

И так. С одной стороны — правительство; внешние сношения; правосудие; финансы; расходы на войну и двор, а с другой — доходы, в отношении которых налоги были обойдены молчанием, поскольку это чрезвычайные меры, к тому же в четвертом пункте упоминался только домен, с перечислением древних феодальные права; и, наконец, милосердие. Все центральные институты власти присутствовали одновременно: Большой Совет; Парламент; Казначейство; Счетная палата и Денежная палата, ведавшая доходами домена; Канцелярия. Вот и все.

Что касается административного персонала, то было бы неправильно представлять его в виде постоянно увеличивающейся бюрократии. Если ограничиться центральным, обычным аппаратом, не считая королевского двора и налогового персонала, который всегда был временным, то можно быстро подсчитать: Парламент — около ста человек, Канцелярия — сорок, Счетная палата — двадцать четыре, Казначейство — десять, плюс для этих двух учреждений несколько приставов и клерков. В Денежной палате — восемь человек, в Департаменте водных и лесных ресурсов — шесть. Число генеральных мэтров или советников монетных дворов варьировалось от трех до пятнадцати. Кроме того, два военных казначея и пять мэтров петиций двора. В общей сложности вряд ли более двухсот человек. Вот и весь центральный административный аппарат на 1388 год. И таким он оставался до середины XV века.

В это время происходила коренная перестройка государственного механизма. Вспоминались старые законы и постановления. Не обошлось и без жалоб, как и подобает реформаторскому ордонансу. Ах, как было бы здорово, если бы судьи по утрам вовремя приходили на свои места и не прерывали заседание на на трапезу. Ах, как было бы хорошо, если бы бальи, едва приехав в город, не спешили отдать сержантские должности своим бедным крестникам и мужьям своих служанок. Но были введены и более серьезные новшества. Во-первых, созданы новые структуры, которых раньше так не хватало: два финансовых суда — суд Казначейства и суд по налогам, которые освобождали финансовую администрацию от споров с горожанами. Во-вторых, каждое учреждение получило четкие правила, которых у него никогда не было и которые должны были надолго улучшить его работу.

Закон о государственной службе

Влияние мармузетов на государство было значительным, даже если бы оно ограничилось этой законотворческой деятельностью. Но они пошли дальше и тем самым решительно укрепили основы государства. Если им удалось это сделать, значит, они руководствовались конкретной идеей и были движимы определенным духом.

Идея заключалась в том, чтобы укоренить государственную службу в обществе, наделив офицеров, чиновников и королевских агентов набором юридических привилегий, связанных не с их личностью, а с их функциями. Мармузеты создали первый во Франции настоящий корпус государственных служащих и определили подлинный статут государственной службы. Мы видим это в законах. Мы видим это и на фактах, поскольку ордонансы 1389 года вызвали достаточно судебных разбирательств, чтобы мы могли обнаружить следы этих удивительных нововведений в источниках. Общественность должна была смириться с тем, что королевские офицеры — это не такие люди, как все остальные. Мы уже видели, что они находились под королевской защитой, и, что обрывание бород, избиение слуг или изнасилование служанок сурово каралось или, по крайней мере, влекло за собой штрафы для нарушителя.

Но вот что было новым: теперь судьи различали в государственном служащем, публичного человека и частного, если он подвергался насилию. Находился ли судья в зале суда? Сидел ли нотариус за своим письменным столом? Направлялся сержант для вручения повестки? Если да, то это было делом серьезным, совершенно не похожим на обычное преступление. Ведь, как теперь говорили судьи, королевские чиновники "представляют личность короля".

На слушаниях стали звучать новые слова: "при исполнении своих служебных обязанностей". Но как узнать офицера "при исполнении им своих обязанностей"? По его костюму? Да, если только он был в нем. Постепенно офицеры привыкли носить свою служебную форму и были обязаны это делать. Пример подавался сверху, самыми высокопоставленными государственными служащими, связанными с мармузетами, которые совершенно сознательно заставляли себя появляться в форме, позировать в таком виде для своих портретов, на витражах своих часовен и, наконец, на надгробных плитах, которые все рассматривали на досуге, во время длинных гомилий высоких месс. Первым это сделал Гийом де Санс, в 1389 году назначенный Карлом VI первым президентом Парламента. На его надгробии Гийом изображен в длинной мантии, шубе из горностая, распахнутой с правого плеча, и меховом шапероне. Мантия была алого цвета, а на каждом плече по три золотые косички, обозначавшие его звание первого президента.

Еще одним новшеством стало то, что до этого момента люди, недовольные административным решением, могли обратиться в суд на чиновника, который его исполнял, даже если он не имел к принятию этого решения никакого отношения. Однако в этом случае чиновника сразу отстраняли от должности, хотя он были "простыми исполнителями" и не нес "ответственности". Неприкосновенность государственных служащих "при исполнении ими служебных обязанностей" — так теперь выглядело положение о государственной службе.

Иерархия и единство корпуса государственных служащих

Государственные чиновники тоже сделали для себя открытия, и не всегда приятные. Неожиданные проверки проводились в отношении каждого из них. В провинциях бальи и сенешали, получавшие приказы из Парижа, увеличили число дознаний в отношении чиновников на местах. К их огромному удивлению, в суд вызывались государственные служащие, на которых не было подано ни одной жалобы, проверялась вся их профессиональная деятельность.

И результаты были поразительными: вот приемщик доходов, чьи операции с деньгами были фальшивыми. Вот конный сержант, у которого тридцать лет не было лошади. Вот табельон (нотариус), который не вел учет писем, которые он составлял. Вот тюремщик, чьи темницы пусты, потому что заключенные, подкупив его гуляют на свободе. В таком случае тюремщик занимал место заключенных. Других проштрафившихся переводили на другие места или увольняли.

Горожане, в основном на такую халатность чиновников, не жаловались, но эффективность работы королевской администрации страдала. Однако мармузеты проводили планомерную политику "доброго" управления служащими. Они были технократами. Государственные чиновники быстро привыкли к новому положению вещей, а уж юристы — тем более. С 1389 года только и разговоров было, что о компетентности чиновников, с употреблением понятий "достаточный", "подходящий и соответствующий", "смелый и грамотный", "прилежный и ответственный в своей должности".

Кроме того, чиновники должны были учиться дисциплине. Еще одной целью мармузетов было укрепление, а зачастую и установление иерархии власти на государственной службе. Они учили местных чиновников, которые не были этим озабочены, что над ними есть вышестоящий начальник — так называемый "суверен" — и что они подчиняются его власти. Никогда ранее "неповиновение" не преследовалось по закону. Но если на уровне государственных служащих не было невозможным грубо убедить прево или приемщика доходов понять смысл иерархии и централизации, то на более высоких должностях иерархия власти вызывала обоснованное сопротивление. Когда король захотел подчинить советников Парламента власти первого президента, он встретил однозначный отказ. Аргументам мармузетов об увеличении эффективности, Парламент противопоставил свою esprit de corps (корпоративную солидарность), основанную на равенстве его членов между собой: "Президенты — это только члены двора, как и советники… Советников надо держать в большом почтении и чести, не обращаться с ними пренебрежительно и не смещать их, как школьников, сервов или слуг".

Выборы должностных лиц

На подчинении Парламента не настаивали. Столь смелое выражение esprit de corps соответствовало мнению мармузетов, которые старались опираться на эту первую великую корпорацию государственных служащих. Идея мармузетов заключалась в том, чтобы укоренить государство в обществе, позволив чиновникам объединяться в корпорации и освободить их от деликатной задачи подбора кадров.

Именно поэтому они приняли, распространили и поощряли принцип выборности. Историки прошлого, ярые сторонники сильной централизации, видели в выборах государственных служащих прискорбную практику кооптации, вызванную слабостью королевской власти, а идеалом считали жесткий приоритет короля на назначение своих чиновников. Люди XIV века смотрели на это иначе. Они противопоставляли избрание предоставлению должности по королевской милости, поскольку слишком хорошо знали, как получаются такие милости. После мессы короля осаждали нищие, просившие должность сержанта или заведующего солехранилищем, и он делал назначение, не зная ни достоинств кандидата, ни даже того, действительно ли должность была вакантной.

Во времена Карла VI увидеть одного из таких "назначенцев" в действии было еще достаточно обычным делом: Дени Пайзан мечтал стать королевским сержантом в Труа. Эпидемия в Шампани дала ему шанс. Заболел сержант по имени Мартен. Дени с надеждой следил за развитием болезни и, узнав, что больной почти при смерти, попросил короля предоставить ему эту должность. Вернувшись домой с приказом о назначении, он узнал, что Мартен еще жив, но другой сержант, по фамилии Перрино, умер. Не растерявшись и сославшись на ошибку, Дени приказал изменить фамилию Мартен на Перрино. К сожалению, Перрино умер после вечерни, а приказ были датированы восемью часами утра. Этим воспользовался конкурент Дени, который тут же подал на него в суд…

Кроме малозначимых должностей, государственные деятели больше не хотели, чтобы их назначали "по мольбам и просьбам просителей". Им нужны были "выборы". Уже при Карле V на заседаниях Большого Совета, после долгих обсуждений и тщательного обдумывания, торжественно избирались путем голосования высокопоставленные коронные офицеры, коннетабль и канцлер. Парламент с 1366 года тоже избирал своих президентов, но более сдержанно. С 1388 года мармузеты расширили эту практику. Под их влиянием выборы перестали быть событием и превратились в институт. Их ордонансы предписывали выборы советников Парламента, сенешалей, бальи, прево и так далее. Список выборных должностей постоянно расширялся. Чтобы выбрать наиболее компетентного чиновника, король опирался на тех, кто лучше других мог оценить потребности службы и способности кандидата. Выборы позволяли королю сделать назначение на основе взвешенного мнения компетентных людей.

Государственная служба в идеале

Для реформы государственной службы одних идей и даже законов было недостаточно. Нужны были люди, причем люди с определенным мировоззрением, которое мармузеты прекрасно понимали и сумели привить. В 1389 году с момента стабилизации основных институтов королевской администрации в середине XIV века прошло уже целое поколение. К тому времени уже сложилось небольшое ядро семей, посвятивших себя служению государству и обязанных ему всем. За сорок лет эта группа выросла, развилась и структурировалась настолько, что образовала настоящую страту. Реформы мармузетов оставили на ней решающий след, укрепив ее самостоятельность и превратив в идеал служения государству.

Волна обновления прокатилась по всему высшему руководству. Речь шла не о чистке кадров, а об их пополнении. Новым было то, что выбирали молодых людей. Средний возраст советников, избранных в Парламент в период с 1389 по 1392 год, составлял тридцать четыре года. Во времена правления принцев — сорок. Современники вряд ли обратили на это внимание. Зато они видели тесную связь между мармузетами, их командой и верными последователями, разумно распределенными по всей вертикали королевской администрации. Монах из Сен-Дени сокрушался по этому поводу: "Люди попадали на должности, лишь пообещав им [мармузетам] неизменную преданность и дружбу". Что же это? Непотизм, унаследованный от авиньонских Пап? Фаворитизм? Такие объяснения слишком недальновидны. Когда речь шла о государстве, мармузеты смотрели дальше интересов своих кузенов и крестников. И они были правы.

От них не ускользнуло, что в течение восьми лет правление принцев привело королевскую администрацию на скользкую дорожку. Каждый принц назначал на значимые должности своих верных сторонников, выходцев из его владений, привязанных к его персоне и настроенных защищать прежде всего его интересы. Если бы эта тенденция продолжилась, то государственные служащие потеряли бы из виду общее благо королевства, а центральные институты стали бы лишь закрытым полем для партикулярной оппозиции.

Мармузеты положили конец этой тенденции. Они собирали со всей Франции перспективных людей, не привязанных к какому-либо принцу. Более того, мармузеты поняли, что бороться с одной формой солидарности можно только противопоставив ей другую. Именно поэтому они объединили новичков в группу, сплоченную узами, которые были сильны тем, что их солидарность не имела территориальных корней и основывалась исключительно на привязанности к государственной службе. Сформированные таким образом связи продержались дольше, чем сами мармузеты, и завершили объединение государственных служащих в крупные автономные корпорации, выступавшие против правительства и враждующих партий.

Мармузеты твердо знали, что "без души нет и тела". Идя дальше легистов Филиппа Красивого, для которых чувство государства было руководящей идеей, они превратили государственную службу в почти мистический идеал.

Мы видим их верность этому новому мировоззрению, которое их вдохновляло, и когда они были у власти, слугами молодого короля, окруженными молодыми последователями, и в то время, когда все надежды рухнули, в час смерти, громко провозглашающими то, что было идеалом их золотых лет. В то время как их современники учреждали в завещаниях мессы для своих родственников, друзей и благодетелей, эти люди заказывали молитвы за короля. Причем не только о упокоении его души, но и о благе его правления. Один человек просил молиться за всех королей Франции, другой — за всю династию, "короля Карла, который ныне живет и царствует, королеву, его супругу, их детей и потомков и других людей его крови", а третьи, просили молиться за правительство, за королевский Совет и Парламент, за государство. А поскольку новый идеал нуждался в ярком воплощении, кардинал де Ла Гранж воплотил его в жизнь, во времена мармузетов, в одной из церквей Авиньона.

Жан де Ла Гранж, монах-бенедиктинец, ставший политиком, чтобы служить Карлу Злому, был одним из тех великих умов, которые перешли из наваррской партии на сторону короля Карла V. Ярый защитник идеи единого государства и разжигатель Великого церковного раскола, кардинал де Ла Гранж всю жизнь руководствовался в своих политических устремлениях теоретическими размышлениями. Человек действия, больше заботившийся о практическом воплощении и распространении своих идей, чем об их письменном изложении, он не оставил ни книг, ни трактатов, лишь завещание и надгробие, над которым он долго размышлял, остались как свидетельство того, что было главной линией его жизни.

После смерти кардинала в 1388 году церковь бенедиктинского колледжа Сен-Мартиаль осталась недостроенной. Жан де Ла Гранж возвел апсиду, и сразу же приступил к работе над своей гробницей. В обоих случаях оформление было действительно делом рук самого кардинала, вдохновленного символизмом, столь же красочным, как и аллегории Филиппа де Мезьера, и зачастую лишь немного менее туманным. Однако в 1789 году общий смысл декора, прославляющий Церковь и государство, был еще достаточно ясен, чтобы привлечь разрушительный пыл революционеров, и флер-де-лис были выбиты так же безжалостно, как ключи Святого Петра. Рисунок XVII века и терпеливое собирание разрозненных остатков — единственная возможность восстановить произведение и идею, которую оно должно было провозгласить.

Декор апсиды выражает эту идею через геральдику. Внутри на кронштейнах, поддерживающих арки свода, изображены гербы Этьена де Ла Гранжа, брата кардинала — президента Парламента, который никогда не выносил не взвешенных решений, гербы клюнийского аббатства — духовной семьи этого бенедиктинца, гербы Пап Климента VI и Григория XI — церковных благодетелей прелата. Краеугольный камень с одной стороны украшен гербами Этьена и Жана де Ла Гранж. На другой стороне дельфины чередуются с флер-де-лис. Смысл понятен: для государства и Церкви семья, посвятившая себя служению им, являлась краеугольным камнем. Политическое здание держится только на семейной солидарности, которая является силой слуг государства.

Монументальная гробница кардинала более сложна. Внизу — трансепт, над которым возвышаются семь голов с исхудавшими в смерти лицами — епископов, кардиналов, Пап и королей, взывающих к зрителям, как в сказке Трое мертвых и трех живых (Trois morts et des trois vifs): "Вы будете теми, кто мы есть сейчас". Надгробное алебастровое изваяние представляет кардинала в одеянии соответствующее его должности — безмятежный образ достоинства, которое не исчезнет и после смерти. Далее, по традиции, следуют сюжеты из жизни апостолов.

За традиционным следует к новое: пять наложенных друг на друга ярусов, на каждом из которых находится скульптурная группа. Примечательно, что смена подчеркивается геральдическим фризом, на котором чередуются герб кардинала и крылатый олень — эмблема, выбранная молодым Карлом VI. Сюжеты пяти групп изваяний новы и уникальны поскольку кардинал де Ла Гранж разработал их сам. В каждой группе сопоставляются сюжеты одного из праздников посвященных Богородице и фигура персонажа, в образе святого. На каждом ярусе представлено по три сюжета. На самом нижнем изображен кардинал преклонивший колени в молитве, которого держит за плечо неизвестный святой и, сцена Рождества Богородицы. Выше, представленный апостолом, брат Карла VI Людовик и сцена Благовещения. На третьем ярусе справа сцена Рождества Христова, слева — Карл VI перед Святым Иаковом Алфеевым. Еще выше Карл V и Сретение. И наконец, на самом верху — Папа Климент, Христос и венчание Богородицы.

От рождения до венчания Богородицы — порядок ясен. Все усложняется по мере продвижения от Жана де Ла Гранжа к Клименту VII, через Людовика, Карла VI и Карла V. Соблюдалась определенная иерархия, которая следовала порядку канона мессы в ее первой молитве Te igitur... В Средние века все знали ее наизусть, так же как расположение Богородицы, апостолов и мучеников, всех святых, вызывало в памяти текст следующей молитвы Communicantes… С точки зрения причастия святых тайн, это расположение было идеальным.

Но в государстве порядок был иным: есть только один король, тот, кто живет и царствует, и который во всех перечислениях стоит впереди своего покойного отца и всех своих предков. Умный кардинал придумал вот что: все праздники Богородицы отходят на второй план по сравнению с рождением Христа. И именно с ним был связан Карл VI. Молодой король молился перед Младенцем Иисусом. Он молился вместе с волхвами, приобщаясь к празднику Богоявления, который в какой-то степени был его собственным и к которому он, как мы видели, питал особую преданность. Кроме того, следует отметить, как это наверняка делали люди XV века, что святой, сопровождающий этого короля рыцарей, — это святой Иаков Алфеев, день которого Церковь празднует 1 мая — в тот самый день, который в то время был рыцарским праздником. Следует добавить, что в те годы ходили слухи о пророчестве, согласно которому молодой король станет освободителем Иерусалима, и что именно явление Святого Иакова стало тому подтверждением… Все это очень символично.

Мармузеты страстно желали изменить государство через законы и идеи, а еще больше сердца его слуг. И если, родившись слишком рано, они в этом не преуспели, то, по крайней мере, создав государственную службу, они заложили фундамент, на котором государство держится до сих пор.

Завоевание сердец подданных было еще одной целью мармузетов. Государство не может существовать без согласия подданных. Мармузеты и их предшественники прекрасно понимали это еще во времена Карла V, когда, столкнувшись с отступничеством элиты, методично пытались склонить на сторону короля дворянство и интеллигенцию. Но власть имущие и ученые не составляли всей нации: были еще рыцари и городская буржуазия, парижане и Лангедок. И если о них забывали, то восстания в начале царствования жестоко напомнили об их существовании. Если королевская пропаганда, столь активная во времена покойного короля, оставила их равнодушными, то лишь потому, что не нашла у них отклика, что не для всех социальных групп одинаково. Мармузеты об этом тоже помнили, когда ставили перед собой задачу завоевать сердца подданных.

Деньги буржуазии и золото короля

Буржуазия, ремесленники и торговцы были ценны своим кошельком, точнее, крупными суммами экю, которые они хранили в своих сундуках. Продолжая политику герцога Бургундского, оживившего торговлю одним движением руки, мармузеты в 1389 году приняли ряд эффективных и высоко оцененных населением монетарных мер. Жан Ле Мерсье, не только государственный деятель, но и деловой человек, немного "ослабил" серебряную монету, чтобы высвободить драгоценный металл, необходимый для чеканки су и бланков, которые всегда были в дефиците. Что касается золотых монет, то их пришлось вернуть на королевские монетные дворы в связи с технической реформой, согласно которой каждый монетный двор должен был маркировать выпускаемые им монеты специальным знаком — "монетным клеймом". В результате в монетные дворы потек драгоценный металл, оживилась чеканка и денежное обращение возобновилось. В торговле, испытывавшей острую нехватку кредитных и наличных средств, этого небольшого толчка оказалось достаточно, чтобы оживить бизнес. Причем к полному удовлетворению купечества.

Еще одно проблемой, в равной степени как политической, так и экономической были налоги. Плохо распределенные, плохо воспринимаемые и плохо собираемые, они только приводили население в ярость, не обогащая государство. Но у мармузетов была своя теория и по поводу налогов. И они, во многом опередившие свое время, выглядят в этом отношении странно отсталыми. "Король должен жить на свои" — этот старый принцип взяла на вооружение и команда, вставшая у власти. Король должен довольствоваться доходами от своего домена. Налог это чрезвычайная мера, связанная с исключительными обстоятельствами, например, войной. Завтра или послезавтра он будет отменен. А пока нет необходимости в постоянных налоговых институтах. Противоречие во взглядах мармузетов на этот вопрос очевидно: расходы современного им государства не могли быть обеспечены ресурсами сеньориального характера. Государственные финансы несовместимы с семейным бюджетом. Но общественному мнению все это было безразлично. Ученые теории простым людям не интересны. Ряд справедливых по их мнению мер, вдохновленных ложными принципами, их вполне устраивал.

Поэтому народ был рад жестким мерам и тщательным дознаниям, составлявшим основу великого наступления на коррупцию. На всю финансовую бюрократию, скандально обогатившуюся за счет короля и налогоплательщиков, обрушилась грозная команда дознавателей-реформаторов. Посыпались санкции: для одних — переводы на другие посты, для других — штрафы. Суды заседали без устали, потому что, поскольку правосудие полагалось всем, от нерадивого чиновника до жуликоватого финансиста, то ни один государственный служащий не мог быть уволен без вердикта суда.

Кроме того, принимались энергичные меры для получения больших доходов от королевского домена за счет более эффективного им управления. Наконец, король больше не должен был хранить в Венсенских хранилищах сокровища, вырванные у подданных. Из переплавленного драгоценного металла предполагалось изготовить большого золотого оленя, такого же большого, как изваяние, что находилось во дворце между двумя колоннами. Не откладывая, начали с головы, затем взялись за шею. Но на этом дело встало. Процветание короля и королевства, вовсе, не требовало огромной массы драгоценного металла выведенного из оборота, из которого хотели сделать этого нового золотого тельца. Однако символ был прекрасен: согласие подданных создает государство. Королевский олень, эмблема монархии, мог быть изготовлен только из золота, пожертвованного подданными. Значение этого жеста было скорее политическим, чем финансовым. И он попал прямо в цель. Государственная казна наполнилась. Общественное мнение было удовлетворено. На этот раз демагогия не стоила ничего и даже принесла свои плоды.

Торжество новой политики

Завоевать сердца дворян-рыцарей стоило гораздо дороже. Ведь именно это было поставлено на карту во время майских празднеств в Сен-Дени. Со времен первых франкских королей май был временем, когда свободные воины собирались вокруг своего предводителя. В период феодальной раздробленности бароны и шателены подхватили эту традицию и ежегодно собирали своих вассалов и рыцарей при дворе на светскую майскую литургию. Некоторое возрождение рыцарства в XV веке вернуло эти праздники молодости и силы, любви и радости, проводившиеся в лесах, покрытых молодой листвой. Именно этот праздник теперь олицетворял месяц май на страницах часословов, иллюминированных художниками-миниатюристами для принцев-меценатов того времени.

1 мая 1389 года король и его двор переехали в аббатство Сен-Дени. Начались торжества. Посвящение в рыцари молодых принцев Анжуйских, рыцарский турнир, всевозможные развлечения и, наконец, в четверг 6 мая — заупокойная служба по коннетаблю Бертрану Дю Геклену. Однако в истории эти празднества оставили дурную славу. Один из очевидцев, Монах из Сен-Дени, был в ужасе, увидев в своем монастыре труппу весельчаков и дерзких девиц, каких еще не видели старые стены аббатства и которые, мягко говоря, не слишком строго следовали христианской морали.

Наивные историки XIX века пришли к выводу, что это был всплеск разврата. От этого было совсем недалеко до того, чтобы предположить, что королева Изабелла в эти ночи затеяла интрижку со своим молодым шурином, будущим герцогом Орлеанским, и Мишле с радостью это сделал. Более приземленные его преемники подсчитывали и пересчитывали деньги, потраченные на эти развлечения, утверждая, что лучше бы они пошли на ремонт крепостей, как будто есть лучший оплот для государства, чем согласие народа. И все же именно с этой точки зрения следует рассматривать историю празднеств в Сен-Дени, как радостную, так и скорбную. Именно с этой точки зрения они тщательно подготавливались, а организаторы обращались к воспоминаниям бывалых рыцарей, престарелых принцесс, блюстителей протокола, пыльным архивам, чтобы возродить традиционные рыцарские обряды в сочетании с символикой королевской власти, формами и красками народной культуры. Выбор Сен-Дени определял и программу празднеств. Молодой король должен был прославлять рыцарство у гробниц своих предков, в стенах, где была написана История Франции. В древней базилике франков он должен был собрать рыцарство своего королевства, как это сделал бы Карл Великий, а также рыцарей из Англии и Германии, куда были направлены приглашения, поскольку престиж короля Франции распространялся на весь латинский христианский мир. Празднества, определенно, носили политический характер.

Цвета короля

Празднества также были наполнены символизмом. Все было выдержано в цветах короля. Карл VI, следуя новому обычаю, определил "девиз" или "душу" праздника (так тогда назывался набор из трех элементов — слова, узора и цвета) и распространил его на весь праздничный декор. Еще более беспрецедентным нововведением стал пошив одежды цветов короля с его девизом и ее широкая раздача, в качестве ливрей, принцам, баронам, рыцарям, дамам и всем тем, кто будет принимать участие в празднествах. Наблюдая за шествием актеров этого грандиозного спектакля, глядя на разноцветные полотна, покрывавшие двор аббатства и превращавшие его в пиршественный зал, или разглядывая ленты и подвески ливрей, приготовленные для турнира, зритель видел игру красок и символов, смысл которых не должен был от него ускользнуть (но мог ускользнуть от нас, если бы не восхитительные исследования К. Бона), а если некоторые элементы этого сложного символизма его заинтригуют, то он мог обратиться к доброжелательному соседу, который все объяснит. Мармузеты ничего не оставляли на волю случая.

— Как издалека отличить короля, в процессиях, на балу, среди этой толпы, единообразно одетой в зеленое-белое-зеленое, украшенное золотыми веточками дрока? Хотел ли король слиться с толпой рыцарей?

— Во времена короля Артура все было именно так. Вокруг Круглого стола, где король сидел среди равных ему рыцарей, не было никакого старшинства. — Но рыцарское равенство не означало, что король — не король. — Присмотритесь внимательнее. Все носят зелено-бело-зеленое, это правда. Но одеяния короля, королевы и принцев были пошиты из атласа и подбиты тафтой, у рыцарей из бархата или тонкого сукна, у оруженосцев из простого сукна. Веточки дрока на королевских одеждах были вышиты золотом, на одежде рыцарей и дам — золотом с красной нитью, у оруженосцев и девиц — серебром с зеленой нитью. Иерархия в одежде была очень похожа на иерархию политического общества.

— А дрок, который был повсюду, в виде маленьких веточек, вышитых по краям пурпуэнов[17] и сюрко[18], в ожерельях на шее, на фистонах, свисающих с шаперонов?

— Когда-то веточки дрока были эмблемой Карла V, унаследовавшего их от своего предка, святого короля Людовика, который в свое время основал рыцарский орден эмблемой которого был дрок. Хотел ли молодой король возродить традиции своего мудрого отца и славного пращура?

Цвета, крылатого оленя, эмблемы молодого короля с первого года его правления, и девиза Никогда вышитого золотыми буквами по шелку, для добрых людей были не совсем понятны. Требовались пояснения знатоков символических изысков, которые, к счастью, в то время были не редкостью.

— Олень с белыми крыльями? Сразу на ум приходит золотая легенда о Святом Губерте Льежском. А раз уж все собрались в Сен-Дени, можно вспомнить о Святом Евстафии, чьи мощи находились в аббатстве и которому парижане посвятили одну из своих церквей. Монахи рассказывали его историю достаточно часто, чтобы пролить свет на королевскую эмблему — крылатого оленя. Евстафии был добрым рыцарем, победоносным полководцем и мagíster mílitum при императоре Траяне. Он охотился в лесу, когда явление оленя в странном ореоле заставило его спешиться. Он последовал за чудным оленем на луг, где в мистическом видении Евстафию открылось то, что должно было изменить его жизнь — Христос. Олень стал символом бессмертия. Омывшись в чудесном источнике, к которому его вела жажда, как душа стремится к Богу, очищенный и возрожденный, он снова возвращался к жизни. Олень никогда не умирал. Как Христос. Как король, смертный как человек, но бессмертный как государь.

— Девиз Никогда. Следовательно, король никогда не умирает, как и олень из легенды о Святом Евстафии.

— Да, но это слово происходит из другой истории. Не из легенды, рассказанной клириками или монахами, а из любимой рыцарями книги Ланселот и поиски Святого Грааля (Lancelot et de la Quête du Saint Graal). Рассмотрим приключение благочестивых рыцарей. Персеваль, Галахад и Борс едут по лесу и встречают белого оленя, который приводит их к часовне, где отшельник читает мессу. Затем олень превращается в короля, восседающего на своем троне, и улетает окруженный мистическим ореолом. Очарованным рыцарям отшельник объяснял, что это образ Воскресения Христова. Никогда, — заключил он, — его не увидит никто другой. Никогда — это слово, означающее бессмертие.

— А цвета?

— Это снова легенда о Граале. Галахад плывет на чудесном корабле, сделанном из древесины райского дерева. В земном Раю дерево было белым. Оно стало зеленым при рождении Авеля и красным, когда кровь Авеля, убитого его братом Каином, первым сыном человеческим, возвестила о будущей смерти Христа. Именно поэтому Галахад принял красно-зеленый герб с белым оленем.

Король во время празднеств

Во время майских празднеств Карл играл свою роль с упоением. Этот красочный фестиваль был его личным мероприятием. Цвета и девизы — его личным выбором. Все это, во многом зависело от полученного им образования. Конечно, только опытные и эрудированные государственные деятели могли продумать все политические подтексты. Но это был его выбор, и он отражал то, что ему ближе всего. Девиз, крылатый олень, зелено-бело-зеленые цвета — все это было его детскими мечтами. Лес, место легенд об оленях и чудесных источниках, где затерянные тропинки приводят к отшельнику и приключениям, были его любимыми историями. Из великолепно иллюминированных охотничьих книг, которые рассматривал маленький Карл, он узнал, что олени — прекрасные животные, что раненые или состарившиеся они возвращаются к жизни, искупавшись в чудесном источнике, что они живут столетия и столетия, и что Александр Великий, зная это, велел надевать на шею каждому пойманному оленю золотой ошейник.

Когда 17 сентября 1381 года, в первую годовщину своего восшествия на престол, король-ребенок увидел в Компьенском лесу оленя, эта встреча показалась ему невероятной. Как мы видели, он велел пометить оленя флер-де-лис и отпустил его на свободу, как поступил бы Александр Великий. Такова легенда, засвидетельствованная королевской историей. Воображение хронистов подхватило ее и превратило в чудесную сказку, а Карл взял крылатого оленя в качестве своей эмблемы.

Когда Карл перешел из возраста слушанья сказок в возраст чтения книг, в одной из них он вновь встретил своего оленя. Это была совершенно новая книга, бестселлер 1380-х годов, Книга короля Модуса и королевы Ратио (Livre du roi Modus et de la reine Ratio), хранившаяся в Королевской библиотеке, авторство которой принадлежала Шарлю де Три, графу де Даммартен, его крестному отцу. В Книге Модуса и Ратио, представляющей собой аллегорический рассказ об охоте, развивается религиозная символика оленя — образа Христа, победителя смерти. В 1382 году Карл прочитал о приключениях Персеваля в романе Поиски святого Грааля (Queste del saint Graal). Он взял ее в Королевской библиотеке в январе и до июля не возвращал. Оставаясь верным своим детским вкусам, в 1388 году он приказал отреставрировать книгу о Ланселот, принадлежавшую его матери и подарил ее Изабелле.

Молодой белокрылый олень, образ воскресшего Христа, победившего зло и смерть, символ государства, которое существует вечно, — такие образы почерпнул для себя обладавший живым воображением Карл из рассказов, чтения книг и бесед со своим наставником Филиппом де Мезьером. Можно сказать, что этого было достаточно, чтобы вскружить голову молодому человеку, который пожелал устроить великолепное представление, в котором сам был главным действующим лицом.

Посвящение в рыцари принцев Анжуйских

Майские празднества начались с посвящения в рыцари принцев Анжуйских. Эти двое детей были двоюродными братьями короля, сыновьями Людовика, герцога Анжуйского, короля Сицилии и Неаполя, умершего в 1384 году при попытке захвата своей столицы, в которую он так и не вошел. Матерью молодых принцев была энергичная Мария де Блуа, дочь претендента на герцогство Бретань, имевшая, как говорили в те времена, "сердце мужчины" и, более того, ум государственного деятеля. Старшему из принцев, Людовику, было одиннадцать лет. Он носил титул короля Сицилии, Людовика II. Младший, Карл, был принцем Таранто и графом дю Мэн.

До этого времени королевское правительство постоянно игнорировало интересы этих принцев, под всеми предлогами отвергая просьбы королевы Сицилии о субсидиях и стремилось отнять у них Прованс, наиболее доступную часть их наследства. Но политические ветры переменились, изменив и судьбу принцев. Мудрая королева Мария, несмотря на то, что герцог Беррийский всячески оттирал ее от королевского двора, позаботилась о личных контактах своих детей с королем, их кузеном. Когда Людовику было семь лет, он навестил Карла, который пригласил его отобедать с ним наедине. Чтобы отвлечь сыновей от траура по отцу, королева Сицилии поручила посланникам короля, приехавшим к ней в Авиньон, сопроводить принцев на свадьбу Карла и Изабеллы.

Преданность, молодость и почти полная зависимость от короля — все это указывало на то, что Людовик Анжуйский и его брат, после Людовика Бурбонского и Людовика Туреньского, станут принцами нового времени, образцами, которые будут предложены всему рыцарству, чтобы сплотить его на службе государству. Так считали мармузеты.

Карл, со своей стороны, был готов стать проводником своих юных кузенов на пути рыцарских приключений. Именно поэтому было решено, что Карл, на открытии майских празднеств, собственной рукой посвятит двух принцев Анжуйских в рыцари. Марии де Блуа хотелось бы иного. Она приехала в Париж в надежде получить солидную армию для завоевания Неаполя и королевской короны для своего сына. Карл же предложил ей только золотые рыцарские шпоры для сыновей. Между принцами и королем произошло недопонимание. Но это выяснится позже.

А пока были празднества. В первый день мая, в субботу, король прибыл в Сен-Дени на закате. Сразу же начались рыцарские обряды. Вычитанные из старых книг, они были, как писал Монах из Сен-Дени: "странными и экзотическими в глазах тех, кто был несведущ в старых обычаях". Другими словами, всем предстояло увидеть нечто древнее.

Вскоре после короля верхом на лошадях прибыли и принцы, одетые в длинные коричнево-серые одеяния, без каких-либо украшений. Только одеяла, свернутые в рулон и притороченные к седлам, лежали на крестцах их лошадей. Причина этого — напоминание о древнем рыцарском обряде. Согласно тому же обряду, принцы приняли ванну, чтобы очистить свое тело. Затем они одели новые, опять-таки необычные наряды: красные шелковые туники и длинные плащи "в форме императорской хламиды". Это была королевская униформа, та самая, которую в те годы на публике стали носить государственные служащие.

В таком виде Людовик и Карл Анжуйские были препровождены самим королем в церковь аббатства для краткой молитвы. Затем их провели в большой зал для ужина, который был коротким, и чисто протокольным: справа от короля сидели королева Сицилии, герцоги Бургундский, Туреньский и король Армении; слева — принцы Анжуйские. Далее располагались дамы и демуазели, каждая "согласно своему званию и рождению". Это была наглядная иерархия аристократического общества. Далее, согласно традиции, будущие рыцари должны были провести ночь в молитвенном бдении. Однако в связи с юным возрастом принцев их от этого освободили. Но религиозные обряды рыцарства полностью забыты не были: Людовик и Карл после ужина ненадолго зашли в церковь.

Они вернулись на рассвете следующего утра, исповедовались, прослушали мессу и причастились. После мессы юные принцы в сопровождении герцогов, баронов и рыцарей предстали перед королем, который вошел в церковь в сопровождении двух оруженосцев, несущих обнаженные мечи с золотыми шпорами на острие. Рыцари и оруженосцы окружили двух неофитов, обнажив мечи. Принцы опустились на колени, воздели руки к королю и сказали: "Да будет вам угодно удостоить нас чести и сделать нас новыми рыцарями!" Карл привел принцев к присяге и коснулся своим мечом их плеч, сказав: "Будьте добрыми рыцарями!", после чего подарил им поцелуй мира. На новоиспеченных рыцарей надели золотые шпоры, после чего они дали клятву соблюдать права Церкви и получили благословение от епископа, совершившего мессу. День завершился шикарным пиром и балом.

Все обряды были соблюдены. Но это не было равенством Круглого стола короля Артура. Все в церемонии исходило от короля. Юные принцы Анжуйские были посвящены в рыцари не старшим товарищем, а своим государем.

Три турнира

За посвящением рыцари последовали трехдневные турнирные поединки, иначе говоря, дуэли между двумя конными бойцами, сражающимися на копьях. В первый день в поединках участвовали 22 рыцаря, во второй — 22 оруженосца, а в последний день рыцари и оруженосцы сражались все вместе. Придворный поэт Эсташ Дешан рассказал об этом в одной из своих баллад (ballades amoureuses):

Хронисты оставили восторженные рассказы о поединках, написанные с большим количеством подробностей. Бойцы выходили на ристалище в зеленых сюрко, цвета молодости и красоты, любви и ликования, подобающих месяцу маю. На трибунах сидело множество дам, прекрасных и богато одетых, ибо какой смысл совершать подвиги, если нет дам, чтобы ими любоваться?

В первый день, в три часа дня, появились рыцари "на конях с золотыми плюмажами, в доспехах, сверкающих золотом, с зелеными щитами, на которых был начертан девиз короля". "Чтобы подражать галантности древних", они дождались дам, которые прибыли все в тех же "зеленых нарядах, усыпанных золотом и драгоценностями". В торжественном шествие каждая дама вела за собой рыцаря. Король шел последним, его вела графиня де Сен-Поль. Поединки продолжались до захода солнца. После вечернего пира дамы вручали призы лучшим рыцарям. Кто победил, нам неизвестно. В течение следующих двух дней шествия, поединки и пиры проходили в том же порядке. Иоанн, граф Неверский, старший сын герцога Бургундского, юный восемнадцатилетний принц, исполнял роль предводителя в отряде оруженосцев, а король в отряде рыцарей.

В мрачные годы царствования Карла VI Эсташ Дешан разочарованно писал, вспоминая майскую процессию дам и рыцарей: "Все в этом мире бренно".

Это можно понять, если вспомнить, какая печальная участь ожидала в будущем тех, кому в то время было двадцать лет. Эсташ Дешан умер до того, как Иоанн Бесстрашный, первый из оруженосцев 1389 года, убил своего кузена Людовика Орлеанского, второго после короля рыцаря праздника, и до того, как несколько рыцарей заплатили налог кровью, одни при Танненберге (Грюнвальдская битва), другие при Азенкуре. Однако он прожил достаточно долго, чтобы увидеть некоторых из участников празднеств героями будущих трагедий: Пьера де Краона, пытавшегося убить коннетабля, членов эскорта Карла в лесу Ле-Ман, четырех рыцарей, которым было поручено охранять безумного короля, танцоров на Балу объятых пламенем… Печальное шествие!

Королевская помпезность, мечты о рыцарстве, острые ощущения жизни, где смешиваются насилие и любовь, — об этих поединках сказано все, кроме очевидного намерения мармузетов продемонстрировать потрясения, которые они собирались произвести в политическом сообществе. В то время все имело значение, все было иерархично. Поэтому зрители наблюдая за шествием рыцарей и дам, оруженосцев и камеристок, внимательно следили за политической программой нового правительства. Кто кого выбрал? Как формировались пары? Было о чем поговорить.

Среди участников турнира, кроме короля, было всего пять принцев крови. Четверо были совсем молодыми людьми: брат короля, Людовик Туреньский, и трое ближних кузенов: Иоанн Неверский, Пьер Наваррский, граф Мортен, младший сын Карла Злого, но, в отличие от отца, непоколебимо преданный короне, и, наконец, Анри де Бар. Герцог Бурбонский, образец принца, по мнению мармузетов, занимал среди рыцарей третье место после короля и его брата. За ним шел коннетабль Оливье де Клиссон. Кроме оруженосцев герцогов Бургундского и Бурбонского, а также коннетабля, остальные участники были представителями королевского двора, его слугами и камергерами, оруженосцами и конюшими, лучшими бойцами королевской армии. Все они были люди военными. Никто из них не был выходцем из знатного дома. Все те, о ком впоследствии скажут: "Он хорошо и верно служил королю в его войнах". Наглядным уроком: быть благородным — значит служить.

Что касается дам, то "мадам де Сен-Поль", которая вела короля, была единоутробной сестрой короля Ричарда II Английского, Мод Холланд, чей брак с Валераном Люксембургом, графом де Сен-Поль, несколько лет назад, во время коронации Карла VI, вызвал большой переполох и привел к тому, что графа заподозрили в измене. Сейчас король хотел мира и его выбор дамы это провозглашал. Более того, король желал дружбы с Люксембургом и князьями германского пограничья. И чтобы ни у кого в этом не оставалось сомнений, он поместил мадемуазель де Люксембург, сестру Валерана, во вторую шеренгу фрейлин, а Людовика Туреньского сопровождала "мадам де Куси", не кто иная, как Изабелла, дочь герцога Лотарингского, на которой его когда-то думали женить.

Но самое удивительное заключается в том, что социальная иерархия благодаря дамам была перевернута с ног на голову. Шесть дам и шесть юных барышень были, так сказать, мармузетками, женами, дочерьми и кузинами людей находившихся в данный момент у власти. Среди них были дочери настоящих буржуа, даже не аноблированных или совсем недавно аноблированных королевскими грамотами. В понедельник зрители увидели, как герцога Бурбонского ведет за собой мадам де Прео, признанная его двоюродной сестрой, поскольку она вторым браком вышла замуж за Жака де Бурбона, но являвшаяся вдовой Жана де Ла Ривьера, брата Бюро. Шедшая за ней мадам де Ла Ривьер, жена Бюро, и ведшая коннетабля, вызывала меньшее удивление. В конце концов, Клиссон не был потомком Людовика Святого. Но на следующий день было еще круче: графа Неверского, старшего сына герцога Бургундского, вела дочь Бюро де Ла Ривьера, которая таким образом получила преимущество перед мадемуазель де Люксембург.

Шли годы. В 1419 году Иоанн Бесстрашный был убит людьми Дофина Карла на мосту Монтеро. В это же время Пьеретта де Ла Ривьер, оставив все свои владения, вместе с детьми присоединилась к будущему Карлу VII и стала одним из лидеров партии дофинистов. Время и война сделали врагами двух молодых людей, которые тридцать лет назад были героями майских празднеств.

Мармузеты разрушили непреодолимые социальные барьеры женщинами из своих семей. Несомненно, из честолюбия, а также чтобы продемонстрировать обновление политического класса, государственные деятели этой партии стали поступать так все чаше. Жан де Монтень и его жена Жаклин де Ла Гранж, сестра кардинала, женили своего сына на мадемуазель д'Альбре, одну из своих дочерей выдали за сира де Краона, а двух других — за Бурбонов. Это было уже слишком. Общественное мнение прямо упрекало их в том, что они пошли на этот шаг вопреки установленному Богом порядку. А когда обезглавили Жана де Монтегю, говорили о колесе фортуны, которое опускает вниз тех, кто поднялся слишком высоко, и считали, что все было сделано правильно.

Однако во время майских празднеств толпа рукоплескала этим нововведениям. В этом была немалая личная заслуга Карла VI. Разве мог кого-то заявить, что общественный порядок перевернулся с ног на голову, когда король вступал в поединки с другими участниками турнира, ничуть не утратив своего королевского достоинства? Все видели его с копьем в руке, равным рыцарям в бою, таким же искусным и смелым, как и многие другие, чуть выше ростом, чуть светлее лицом, чуть более именитым, уверенным в победе, в этом ложном рыцарском равенстве, потому что он — король.

Пышное чествование коннетабля Бертрана Дю Геклена

В третьей части празднеств зрителям снова предстояло увидеть необычное зрелище: Реквием коннетабля Дю Геклена. Бертран Дю Геклен, умерший в 1380 году, уже удостоился самых пышных похоронных почестей от Карла V, который выделил ему место (удивительное новшество) в королевской усыпальнице. В мае 1389 года, когда дворяне собрались в Сен-Дени, было сочтено уместным еще раз почтить его память "по-королевски", писал Монах из Сен-Дени.

Как и в случае с посвящением в рыцари принцев Анжуйских и рыцарским турниром, "королевская затея" должна была быть вписана в традиционные рамки, добавив достаточно новизны, чтобы изменить их смысл. Разница заключалась в том, что эти рамки — похороны дворянина — не имели тогда почтенной древности. Специальный погребальный обряд дворянства появился только во второй половине XV века. Этому новому дворянскому обычаю предстояло придать новый смысл. Это была идея о том, что рыцарство находится на службе у государства. Майские празднества в третий раз воплотили эту идею в жизнь.

Согласно сложившейся практике, похороны дворянина, совершаемые в церкви, состояли из трех частей: церковной службы, подношения и заупокойной речи. Погребальный обряд требовал и соответствующих украшений: герб покойного вывешивался на дверях и колоннах церкви, свечи расставлялись по хорам и нефу, а главное — это chapelle ardente — деревянная конструкция, сооружаемая на хорах, перед главным алтарем, украшенная драпировками и щитами с гербами родителей, дедов и прадедов покойного, в строгом порядке.

К изумлению монахов, которые еще не знали об этом новом рыцарском ритуале, такой декор был установлен и в церкви аббатства. Щиты были размещены на дверях и колоннах. В часовне был установлен гроб Дю Геклена, покрытый золотой тканью и его оружием. Вокруг него были размещены щиты четырех родов, четыре большие свечи, а затем множество свечей и факелов.

Заупокойная служба состоялась 6 мая. В качестве скорбящих обычно выступали ближайшие родственники покойного, а затем остальные представители рода. В этот день король, принцы, двор, бароны и дамы оделись в черное. Все дворянство оплакивало коннетабля, как родного. А кто возглавлял траурную церемонию? Конечно, граф де Лонгвиль, брат Дю Геклена, но перед ним стояли маршалы во главе с коннетаблем Франции Оливье де Клиссоном.

На следующий день было совершено жертвоприношение — военный обряд, который аббатство Сен-Дени видело впервые. Епископ Осерский совершил мессу офферто́рий (приношение даров). Затем вместе с королем он перешел ко входу на хоры, чтобы принять подношение. В последнее время подношение превратилось в сложную церемонию, когда все военное снаряжение покойного передавалось в дар церкви процессией, состоящей из рыцарей рода, подносящих щит, затем оруженосцев, подносящих шлем, меч, нагрудник и боевого коня.

Подношение оружия коннетабля, по традиции, открывали главы родственных домов, внесших четыре щита со своими гербами, каждый из которых был окружен тринадцатью свечами. Перед вручением почетных знаков, которое обычно следовало за этим, совершался особый обряд: четыре меча были предложены Людовиком Туреньским, Иоанном Неверским, Пьером Наваррским и Анри Барским. Принесшие их четыре молодых человека были ближайшими родственниками короля. Именно государство дарило Церкви мечи коннетабля Франции. За ним последовало остальное вооружение Бертрана Дю Геклена. Должность почиталась раньше человека, которому, тем не менее, оказывалась большая честь. Четыре сержанта внесли вооружение коннетабля в церковь. Далее меч, нагрудник и шлемы с плюмажами понесли четыре оруженосца, каждого из которых сопровождали два высокопоставленных сеньора, а замыкали шествие герцоги Бургундский и Бурбонский. В те времена подобных обрядов удостаивались только принцы и знатные бароны, о чем свидетельствует Монах из Сен-Дени. Чествовать таким образом Бертрана Дю Геклена было небывалым новшеством. Но он того заслуживал.

Чтобы никто не сомневался, епископ Осерский, который приходился дядей Жану де Монтегю, сделал это темой погребальной оратории, которую он произнес после подношения. Слова, обращенные им к рыцарям, зафиксированы Монахом из Сен-Дени, в его хронике: "Рыцарство было учреждено ради общественного блага"… "Нельзя брать в руки оружие без разрешения его сюзерена"… Следуя этим принципам, добрый рыцарь обретет честь при жизни и спасение после смерти. Поэтому следует молиться о том, чтобы "Бог принял душу вернейшего рыцаря Бертрана в когорту своих святых". Этими словами майские празднества были завершены, как завершается моралью сказки.

Мармузеты преподали рыцарям урок, но только благодаря Карлу, в котором королевская власть и рыцарство соединились в самой глубине его души. Рыцари никогда бы не склонились перед властью государства, представленного суровыми лицами его чиновников. Но государство обрадовало их, явившись в лице этого короля, который хотел быть одним из них, молодым, благочестивым и галантным, и возглавил их шествие как истинный майский рыцарь.

Париж

На мероприятия, припасы и подарки розданные в последний день празднеств было потрачено 2.877 парижских ливров, что равнялось шестнадцатилетнему жалованью советника Парламента или зарплате за 23.360 дней работы каменщика. Историки резко осудили такие щедрые траты. Парижские буржуа, напротив, с удовольствием пополняли свои книги заказов. После смены власти дела в стране, безусловно, пошли в гору.

И вот в январе 1389 года умирает прево Парижа Одуэн Шоверон. Для мармузетов это была возможность оказать парижанам услугу. Сначала они выбрали нового прево — Жана де Фольвиля, который в молодости был протеже Арнуля д'Одрегема, маршала Франции, кстати под его началом служил и Филипп де Мезьер. Фольвилю было пятьдесят лет. Он был прост и аскетичен, принадлежал к знатному роду из Пикардии и ранее заседал в Парламенте. В общем был человеком закона, и человеком справедливым. Парижане были довольны.

Еще больше они обрадовались другой мере: назначению "опекуна купеческого превотства". После подавления бунта майонетов 1383 года в Париже не было ни эшевенов, ни купеческого прево, ни ратуши, ни муниципалитета. В январе 1389 года мармузеты решили не восстанавливать должность купеческого прево, а назначить представителя короля, который бы выполнял в прежнем качестве обязанности городского советника. Этот королевский чиновник не обладал тем же объемом полномочий, что и Этьен Марсель. В его обязанности входило только выполнение распоряжений короля по управлению городскими делами. Однако он имел статус бывшего купеческого прево. Жить он должен был Доме с пилястрами (Отель-де-Виль), который когда-то купил для города Этьен Марсель и который теперь принадлежит королю. Горожане должны были смириться с тем, что он займет место их бывшего прево, но при этом он должен будет действовать от имени короля. Роль эта была деликатной. От выбранного человека зависел политический успех акции.

Но у Жана Ле Мерсье был нужный человек: тридцатилетний Жан Жувенель, энергичный юрист Парламента, эрудированный и трудолюбивый. Ле Мерсье обратил внимание на этого молодого человека когда он был еще юношей, и заканчивал юридический факультет в Орлеане, где технократы того времени проходили обучение в школе римского права. Жувенель был сыном торговца тканями из Труа, и по словам его сына, был в некотором родстве с Бюро де Ла Ривьером. Верный методам мармузетов, Жан Ле Мерсье ввел его в команду, женив в 1386 году на своей племяннице Мишель де Витри, принадлежавшей к многочисленной семье парижских буржуа, поступивших на службу к королю и заведовавших его финансами. В следующем году Жувенель укрепил свои парижские связи, выбрав крестным отцом своего первого сына Жана де Флери, последнего купеческого прево.

Жувенель должен был стать человеком не только буржуа, но и мармузетов. Сразу же после вступления в должность он начал жесткое наступление на купцов Руана и жителей побережья Марны, стремясь вернуть парижанам монополию на судоходство по Сене… Парижская торговля должна была пойти в гору.

Праздник дам

Пока же мармузеты дали Парижу то, что ему было нужно: праздник. И что это был за праздник! Величайшее политическое зрелище, которое совместно могли позволить себе король и город: королевский въезд в столицу. Церемония первого торжественного въезда короля в город с недавних пор заняла важное место в пышном церемониале монархии. Карл VI уже въезжал в столицу 11 ноября 1380 года, в первое воскресенье после своей коронации. Но магический эффект был умален возвращением после Роозбека и зловещим шествием короля и его войск с оружием в руках по безмолвным улицам.

В 1389 году правительство хотело стереть это неприятное воспоминание. Король, конечно, не мог снова войти в Париж. Поэтому настала очередь королевы. Правда, парижане ее уже видели. Но Изабелла еще не была коронована. И Парижу предстояло представить новое лицо — Валентину, которая должна была выйти замуж за брата короля. Сразу после свадьбы, королева и герцогиня Туреньская должны были вместе совершить свой "радостный въезд" в столицу, после чего предстояла церемония коронации. В Париже намечался дамский праздник.

Даты совпадали идеально: Валентина прибывала в середине августа, свадьба была назначена на 17-е число, въезд королевы — на следующее воскресенье, а празднества по этому поводу должны были занять всю неделю с 22 по 27 августа. День Людовика Святого, отмечаемый 25 августа, выпадал на середину этой недели. Это было идеальное время для возвеличивания династии в лице беременной королевы, ее будущего ребенка (который должен был родиться менее чем через три месяца) и Валентины, которая была одновременно женой брата короля, столь тесно связанного с троном, и дочерью принцессы Франции.

Театр

Фестиваль обещал быть красочным зрелищным. В соответствии с гением того времени, он должен был воплотить политические идеи в образы. Но это должно было стать, по словам историка Йохана Хёйзинги, "актом коллективной радости". Ведь это не было, как в Сен-Дени, придворным праздником, где зеленые одеяния отделяли актеров, дам и рыцарей, одетых в цвета короля, от толпы, сведенной к пассивной роли зрителей. В Париже намечался праздник для всех.

Волшебное действо превратило весь город в театр. Улицы стали декорациями. Под шелковыми тканями, гобеленами и золотыми полотнищами, развешанными на фасадах домов, унылое окружение повседневности перестало быть узнаваемым. Городское пространство преобразилось. Парижане хорошо подготовились. Подмостки, на которых будут разыгрываться мистерии, возведены. Актеры закончили репетиции. Толпы горожан заполнили улицы. Но можно ли было называть их толпой? Парижане тоже претерпели метаморфозу, превратившись в общину. В качестве "знака радости" король помиловал всех изгнанных, они смогли вернуться в город и вновь занять свое место в обществе, которое в большинстве своем потеряли шесть лет назад во время восстания майонетов. Это примирение было необходимо для того, чтобы общество почувствовало радость — единственное моральное и духовное состояние, подходящее для королевского вступления в город. Каждое вступление должно быть "радостным".

Кульминацией коллективного веселья должен был стать королевский въезд в город — грандиозное театрализованное представление. На улицах, по которым должна была шествовать процессия, устанавливались помосты, на которых планировалось разыграть последовательные сцены из одной и той же "мистерии". Процессия, проходя по улицам, могла остановиться перед каждой сценой, посмотреть, и сыграть свою роль, как и толпа, которая в нужный момент должна была кричать: Ноэль! Но только в нужный момент. Каждый является и актером, и зрителем. Этот спектакль должен был стать не просто развлечением для буржуа, которые станут зрителями, но и для принцев, которые станут актерами. Это общественный акт, своего рода коллективная психодрама, играющая "для группы людей ту же роль, которую сны играют для индивида" (Анри Рей-Фло). В этот день праздничные сновидения должны были носить политический характер. Из подробных сцен мы увидим, как удалось на короткое время летнего воскресенья превратить шумное парижское общество в славный Град Божий.

Въезд королевы Изабеллы в Париж

22 августа, в первый день празднеств, состоялся въезд королевы в Париж. Как и положено, это было воскресенье. Королевская процессия сформировалась у Сен-Дени. Ее организовала королева Бланка, вдова Филиппа VI, которой Карл доверил проведение этого мероприятия. Королева Бланка тщательно изучила хроники Сен-Дени в надежде почерпнуть вдохновение из древних рассказов о коронациях королев. И, ничего не нашла. Но поскольку Бланка была живой памятью королевского двора во всем, что касалось генеалогии и протокола, она не растерялась и смогла придать процессии ожидаемый символический смысл.

Изабелла была одета в королевское платье из синего бархата, расшитое золотыми лилиями, купленное специально для этого случая у герцогини Бланки Орлеанской, дочери последнего Капетинга Карла IV, за непомерно высокую цену в 485 ливров. Ее усадили в крытую коляску. Вокруг расположились лилейные принцы: во главе — герцог Туреньский и герцог Бурбонский, представители мужской линий королевской семьи; в середине — дяди короля, герцоги Беррийский и Бургундский; за ними — Пьер Наваррский, граф Мортен, прямой потомок Филиппа IV Красивого, и Вильгельм Баварский, граф Остреван, представлявший семью королевы.

В полдень процессия покинула Сен-Дени. За королевой следовали принцессы, герцогиня Туреньская, верхом на лошади, чтобы все могли ее видеть, затем в разукрашенных паланкинах или в конных экипажах — герцогини Беррийская и Бургундская, графиня Неверская — Маргарита Баварская, жена будущего Иоанна Бесстрашного, герцогиня Барская — Мария Французская, дочь короля Иоанна II, мадам де Куси, мадемуазель д'Аркур и длинная свита дам и демуазелей.

После выезда из Сен-Дени первая остановка была сделана на перекрестке Ла Шапель, где прибывшие с востока князья Империи во главе с герцогом Лотарингским приветствовали королеву и присоединились к процессии. Сразу же после этого, прибывшая с юга, двойная процессия, состоящая из парижан и королевской свиты, образовала почетный коридор справа и слева от дороги. С одной стороны, одетые в зеленое, — купеческий прево, эшевены и горожане. С другой, в розовых одеждах, — придворные короля. По обе стороны — тесная и шумная толпа народа.

Шествие носило ярко выраженный ритуальный характер. Протокол церемонии въезда короля в город сложился только в XV веке, а первые подробные рассказы, дошедшие до нас, относятся к 1389 году, но новшества XV века лишь обогатили древний обряд, устойчивость отдельных элементов которого свидетельствует о его древности. Король по-прежнему приезжал с севера, как и подобает франкскому королю, горожане встречали его у городских стен. У ворот король на некоторое время останавливался. Затем процессия выходила на улицу Сен-Дени, по которой следовала до Сены, пересекала реку по Большому мосту, затем двигалась по узким улочкам Сите и, наконец, по широкой улице Нотр-Дам прибывала на площадь перед собором, где короля приветствовало духовенство. Церемония прохода через ворота, фонтаны бьющие вином, песни в исполнении детских хоров, остановки в значимых местах повторялись во время каждого въезда короля в Париж. Но каждое поколение добавляло что-то свое.

По традиции, процессия остановилась, перед парижскими воротами Сен-Дени, в городской стене построенной при Карле V. Первым обрядом после въезда в ворота был проход королевы под "небом" — навесом из голубой ткани расшитой золотыми звездами. Позже для королевских въездов "небо", удерживаемое четырьмя шестами, станет так называемым балдахином. При въезде Изабеллы этого еще не было. На "небе" были изображены гербы Франции и Баварии, а также сияющее золотое солнце. Рядом стояли поющие дети, одетые как маленькие ангелочки.

Все это символизировало Рай. Молодая девушка играла роль Богородицы, держащей на руках младенца Иисуса. Ребенок играл с вертушкой, сделанной из большого грецкого ореха. Почему именно эта деталь, была так тщательно подмечена Фруассаром? Да потому, что орех символизировал Христа: ядро — его божественную природу, зеленая скорлупа — человеческую, а древесная скорлупа между ними напоминала о древе Креста. Не было ни одного прихожанина, который бы не слышал этого в то или иное воскресенье в проповеди своего приходского священника. Присутствие Богородицы указывало, на то что это точно Рай. Это уже не просто ворота Сен-Дени, а ворота в рай.

как поется в гимне Ave maris Stella.

Так процессия вошла в рай, в землю обетованную, где ручьями течет молоко и вино. И здесь, в ста шагах от ворот, находится фонтан. Но это был уже не просто фонтан, его покрытые зеленым мхом камни были задрапированы лазурным полотном с вышитыми флер-де-лис, а из отверстий струились чудесные вина. Молодые девушки в золотых шляпках, напевая подносили вино в золотых кубках. Золотой век вернулся.

Франция и французы — святая земля и избранный народ. Кто, как не ее рыцари, защищают христианский мир от неверных? Кто, если не короли Франции, возглавляли крестовые походы? Со времен Карла V советники короля достаточно часто повторяли это в своих речах. Парижская буржуазия превратила это в "мистерию", которая была разыграна перед госпиталем Троицы, штаб-квартирой Братства Страстей Христовых. В этом месте улица Сен-Дени расширяется и пересекает улицу Сен-Совер, образуя перекресток, достаточно большой для создания прекрасной сценической площадки.

Декорации изображали замок с большой башней. На вершине башни находился король Франции в окружении двенадцати пэров. Внизу, с одной стороны, рыцари третьего крестового похода под предводительством Филиппа Августа и Ричарда Львиное Сердце, среди которых по гербам можно было узнать самых известных крестоносцев, с другой стороны сарацины во главе с Саладином. С появлением Изабеллы эта группа актеров ожила. Предводитель христианского отряда, в котором можно было узнать доблестного короля Англии Ричарда Львиное Сердце, обратился к королю Франции Филиппу Августу с просьбой разрешить ему сразиться с сарацинами. Король дал разрешение. Ричард и его соратники немедленно бросились в бой. Неверные храбро защищались. Это была долгая битва, за которой с восторгом наблюдали зрители.

Продолжив свой путь процессия вскоре подошла к старым воротам Сен-Дени, в стене построенной еще Филиппом II Августом. Как и первые ворота, они были превращены в лазурный небесный свод со звездами и поющими ангелочками. Над ними возвышался Бог в трех лицах: Отец, Сын и Святой Дух. На этот раз это уже были не ворота в Рай, а в его наивысшее место, Небеса, которые Троица допускает созерцать только избранным. Когда Изабелла проезжала под воротами, Рай открылся. Появились два ангела. В руках у них была корона из золота и драгоценных камней. Они протягивали ее королеве, и пелит:

На самом деле их поднимала на Небеса специальная машина. Когда процессия продолжила свой путь, зазвучала музыка — райская музыка. Перед госпиталем Сен-Жак на помосте была устроена комната, где мужчины играли на органе. Дальше по улице Сен-Дени живых картин не было, можно было только любоваться гобеленами украшавшими фасады домов. Процессия проследовала мимо аббатства Сен-Маглуар и кладбища Невинных. После церкви Сент-Оппортун улица слегка изгибалась к югу. Впереди, закрывая горизонт, появилась крепость Шатле. Пройдя по узкому переулку, процессия, наконец, оказалась перед воротами Шатле, обращенными к Большому мосту.

Это было кульминационным моментом представления. Здесь были сооружены декорации изображающие деревянный замок, у каждой бойницы которого стоял воин. Над замком — ложе, покрытое голубым гобеленом с золотыми флер-де-лис. Это было ложе правосудия, задрапированное как кресло короля в зале Парламент. На этом ложе возлежала "святая мадам Анна". Ее окружала дикая природа: лес, где бегали кролики и летали птицы. Из леса выбежал огромный белый олень — конечно же, символизировавший короля… За ним гнались орел и лев, а олень подскочил к ложу правосудия. В этот момент из леса появились двенадцать дев в золотых шляпках, с обнаженными мечами в руках. Они угрожающе бросились наперерез орлу и льву, защищая белого оленя и ложе, короля и его правосудие.

Король в толпе

Орел и лев были механическими автоматами, как и белый олень, такой же большой, как во дворце, с золотыми рогами и золотым ошейником на шее, с которой свисал лазоревый щит с тремя золотыми флер-де-лис. Хронист Жувенель дез Юрсен сообщает, по воспоминаниям своего отца, что "человек, которого нельзя было видеть, заставлял его двигать глазами, рогами, ртом и всеми конечностями". Здесь мы снова видим любимый символ короля и любимое представление для толпы.

Карл не мог оставаться от всего этого в стороне. Из дворца, где он ожидал прибытия королевы в обществе своих старых родственниц, королевы Бланки и герцогини Орлеанской, он не мог следить за разворачивающимися празднествами. Королю сообщили описание только что установленного оленя: в качестве испытания его заставили поднять лежащий обнаженный меч и поднять его вверх. Карл не мог спокойно пропустить это зрелище и обратился к своему камергеру: "Савуази, прошу тебя, давай, пока есть возможность, оденемся так, чтобы нас не узнали, садись на доброго коня, а я последую за тобой, и поедем смотреть на въезд моей жены!" Савуази пытался отговорить короля, но безрезультатно. Тогда он смирился, переоделся, как мог, и сел на коня, а король последовал за ним. Они покинули дворец и переправились на правый берег. Карл захотел увидеть представление у Шатле во время проезда королевы. Савуази сделал все, что мог. Но сержанты, охранявшие ложе правосудия, неукоснительно выполняли свой долг и активно работали палками по обеим сторонам улицы, сдерживая толпу. Подъехали король и Савуази. Сержанты не узнали ни того ни другого и тоже набросились на них палками. При этом Карл получил несколько чувствительных ударов по плечам.

Вечером, за ужином, король поведал эту историю сотрапезникам. Дамы смеялись, а король еще больше, "смеялся над полученными ударами". Рыцари наслаждались этим приключением, и оно казалось им последним писком галантности… Десять лет спустя Людовик II Анжуйский, король Сицилийский, которого Карл посвятил в рыцари в Сен-Дени, повторил это приключение. Он ждал в Монпелье приезда Иоланды Арагонской, на которой должен был жениться и тоже смешался с толпой, переодевшись простым рыцарем, чтобы посмотреть на шествие процессии своей невесты…

Во время представления у Шатле солнце уже садилось, поэтому процессия пересекла Большой мост уже под звездным небом. По улицам острова Сите она двигалась когда уже почти стемнело. И тут, было устроено последнее зрелище дня, на канате, натянутом между башней собора Нотр-Дам и самым высоким домом на мосту Сен-Мишель, появился канатоходец. Он держал в руках два горящих факела, пел и выполнял множество трюков. Два огня в ночном небе дали знать всему городу и округе на расстоянии до трех лье, что королева прибыла в Нотр-Дам.

Коронация и освящение королевы

Епископ Парижский и капитул, как и положено, ожидали королеву на крыльце собора. Изабелла со свитой вошла в церковь и последовала за процессией священнослужителей, которые пели соответствующие гимны. Перед главным алтарем королеву короновали. Два главы правительства, Бюро де Ла Ривьер и Жан Ле Мерсье, поднесли корону. Епископ принял ее и с помощью четырех герцогов возложил на голову королевы. Выйдя из собора, процессия при свете факелов направилась к королевскому дворцу. Король вместе с королевой Бланкой и герцогиней Орлеанской, старшими представительницами королевской семьи, приветствовали Изабеллу так же, как духовенство у Нотр-Дам. Пышный пир и бал завершили этот длинный день.

На следующий день состоялось освещение королевы, за которым, как и положено, последовал пир. Во время высокой мессы король вошел в Сент-Шапель, одетый в королевские одеяния: красную тунику, далматик и плащ. Вскоре после этого появилась королева, также одетая в королевский пурпур, ее волосы были распущены. Она прошла к алтарю, преклонила колени для краткой молитвы, встала, поприветствовала короля, а затем поднялась на высокий помост, покрытый золотой тканью. Таким образом, все могли видеть, как происходят обряды освящения.

После мессы все перешли в Большой зал дворца, который быстро заполнился гостями, слугами и толпой. Вскоре начался бешеный ажиотаж: парижане хотели увидеть королеву в золотой короне, сидящую за мраморным столом между Карлом и королем Армении, герцогиню Туреньскую, которую еще никто не знал, Жанну Булонскую, двенадцатилетнюю герцогиню, только что вышедшую замуж за толстого Иоанна Беррийского, прелатов, герцогов и принцесс….

Королевский стол был отгорожен от толпы деревянным барьером, который охраняли вооруженные до зубов сержанты. Но остальные столы были зажаты толпой. Один из них с грохотом опрокинулся, и дамы, схватившись за свои наряды, упали в обморок. Королеве мешала жара, и пришлось разбить над ней стеклянную крышу, чтобы дать ей немного воздуха…

Но эти неудобства не помешали ей насладиться десертом — главным блюдом любого королевского пира. В этот день, как и подобает династическому торжеству, в центре внимания оказалась живая сцена из времен Троянской войны. Деревянный замок высотой сорок футов был установлен на колеса. Четыре башни по углам изображали город, а более высокая центральная башня — дворец Илиона. Рядом с замком находилась палатка, представляющая лагерь греков, и корабль — их флот. Скрытые механизмы приводили эти декорации в движение. Из греческого лагеря и корабля высыпала толпа бойцов. Они напали на Трою, которая мужественно защищалась…

Толпа росла, накал страстей тоже. Наступило пять часов. Король и королева поднялись из-за стола и разными путями двинулись к Отелю Сен-Поль. Карл, избавил Изабеллу от еще одного проезда по улицам, отправив ее на лодке по Сене. В Отеле Сен-Поль состоялся еще один пир и бал, но королева на нем не появилась. Легко предположить, что ей требовался отдых.

Подарки от парижан

Во вторник возобновились светские церемонии. Парижане собрались у Отеля Сен-Поль, чтобы преподнести королю, королеве и герцогине Туреньской праздничные подарки. Они принесли изделия ювелиров и серебряных дел мастеров, которые должны были порадовать принцев-коллекционеров и продемонстрировать таланты парижских ремесленников будущим заказчикам. Подношение парижан стало еще одним поводом для инсценировки. Подарки были размещены на трех разукрашенных литаврах. Каждая из них сопровождалась процессией из сорока буржуа. И чтобы создать эффект контраста с утонченностью драгоценных изделий, носильщики выступали в одеяниях языческого и дикарского мира. Дарители короля были одеты как дикари, дарители королевы — в медведей и единорогов, а дарители Валентины — в "сарацина или татарина", одетых по-восточному, с белыми тюрбанами на головах. Возможно, эта идея возникла благодаря украшениям на сосудах, фужерах и ханапах, которые предлагались в подарок, поскольку парижские ювелиры того времени с удовольствием использовали эти экзотические мотивы.

Карл VI по достоинству оценил подарки. Он величественно поблагодарил парижан: "Большое спасибо, добрые люди, они очень красивы и богаты". Но как только буржуа удалились, он поспешил подробно рассмотреть дары, сказав своим камергерам: "Давайте посмотрим поближе". Карл был ценителем искусства. Валентина, хорошо воспитанная своей савойской бабушкой, нашла нужные слова, чтобы поблагодарить буржуа и город Париж. Что касается Изабеллы, то она не сказала ничего. Было ли это невоспитанностью или незнанием языка? Или это злой умысел слегка шовинистически настроенного хрониста, написавшего, что учтивость выражений, это качество, присущее только французскому королевскому роду.

Рыцарский турнир

Во второй половине дня начался рыцарский турнир. Во вторник состязались тридцать рыцарей, в среду — тридцать оруженосцев, а в четверг — все участники турнира. Эмблемой этих дней стало золотое солнце. Его уже носил Карл V. Карл VI с радостью сделал тоже самое. Золотое солнце тогда олицетворяло суверенитет, так что Людовик XIV был не первым королем-солнцем… Карл участвовал в поединках, как и в Сен-Дени, с пылом двадцатилетнего человека. Он даже получил приз, по мнению дам и герольдов, "как лучший из всех поединщиков". Хронисты, сообщающие об этом событии, не все разделяли энтузиазм дам и герольдов. Одни не хотели видеть, как король-священник старых времен превращается в короля-рыцаря новых времен. Другие считали, что король просто бессмысленно рискует своей жизнью, и, что это просто безумие. Но двор и народ рукоплескали, и Карл был счастлив и доволен своей ролью короля-рыцаря.

Заключительный пир

В пятницу вечером Карл дал заключительный пир для дам и фрейлин. В этот день десертов не было, но зато рыцари сражались в самом пиршественном зале на глазах у гостей, которые, как знатоки, наблюдали за поединками и считали хорошие удары. Затем все подошли поприветствовать короля и королеву. Пир был окончен.

Для мармузетов это был успех. Их идеи находили отклик. Во время праздника Париж дал свое безоговорочное согласие на обновленную монархию. Буржуазия своих денег не жалела. И ее щедрость себя оправдала официальным признанием особого места, отведенного государством для их состоятельных персон. Радостная толпа парижан вновь смогла лицезреть радостное лицо своего двадцатилетнего короля. Об Изабелле, героине праздника, сказать ничего нельзя. Мы видели, как она проехала в своей коляске, нарядная, коронованная и... безмолвная. В молчании она шла, преклоняла колени, делала глубокий поклон и усаживалась на трон. Ни один хронист не передал ни одного сказанного ею слова. В этот день, как и в день свадьбы, она сыграла ту роль, которая была уготована ей на протяжении всей ее долгой и печальной жизни, — роль величественной но немой фигуры.

Образ короля, оставленный нам праздником, гораздо богаче. Мы видим Карла в величественном облике. Мы видим его на турнире. Мы также видим его в узком кругу друзей или среди дам, с его любезностью, смехом и той величественной позой, которую он в одно мгновение оставлял, как только официальные делегации уходили.

Если присмотреться внимательней, то в этих различных появлениях можно обнаружить раздвоение его личности. Как мы уже видели, Карл до глубины души был захвачен своими королевскими обязанностями, которые сопровождали каждую минуту его жизни. Но в некоторые моменты, во время пребывания в Париже он, казалось, сбрасывал маску. Но когда он это делал? В тот ли момент, когда покинув дворец инкогнито ехал за Савуази? Или, наоборот, когда он, молчаливый и величественный, появился в Сент-Шапель в королевском одеянии? Это был Карл-человек? Или Карл-король? Есть только один момент, который, кажется, идеально объединяет две стороны его личности, — когда он галопом скачет по ристалищу с копьем в руке навстречу другому закованному в железо всаднику, в тишине, нарушаемой только восклицаниями о его победе. Но мог ли Карл быть этим победоносным, прославленным королем, этим галопирующим на коне королем-рыцарем каждый день своего правления?

Через неделю после заключительного пира Карл VI отправился в путь. Он выехал — с прекрасной свитой, но без королевы — навестить своих подданных на юге Франции. После майских празднеств и торжественного въезда Изабеллы в Париж "путешествие в Лангедок" стало еще одним ярким событием начинающегося личного правления. Король покинул Париж 2 сентября, Мелён, где был сформирован его эскорт, — 13 сентября, но добрался до Бокера только после Дня Всех Святых. Королевская кавалькада преодолевала за день не более шести-семи лье, несколько раз останавливаясь по пути: неделя в Невере, почти столько же в Лионе с торжественным въездом в город и четыре дня в Авиньоне для официальной встречи с Папой. В ноябре королевская кавалькада наконец-то добралась до Лангедока. Почти целый месяц ушел на путешествие по провинции, поскольку каждый город требовал нескольких дней королевского присутствия: Ним, Монпелье, Безье, Нарбон, Каркассон… Наконец, Тулуза, где король пробыл шесть недель. Визит к Гастону Фебу в его графство Фуа, затем опять Каркассон, Нарбон, Безье, Монпелье и Ним. Еще несколько дней с Папой в Авиньоне, затем долина Роны и Дижон с роскошным приемом, устроенным герцогом Бургундским. После этого Шатийон, где снова увидели Сену. В Баре произошло пари между Карлом и его братом и сумасшедшая гонка в Париж. 23 февраля 1390 года король вернулся в столицу.

Путешествие длилось почти шесть месяцев. Столь длительное отсутствие короля в столице могло быть оправдано только очень вескими причинами. Современники не стали их долго искать: король отправился умиротворять своих подданных на Юге, положить конец тирании, от которой страдали жители Лангедока, и сместить герцога Беррийского. Историки приветствовали это "возвращение силы королевской власти на Юге" с якобинским одобрением, но, будучи большими почитателями Фруассара, они рассматривали личный визит короля не более чем повод для "головокружительных празднеств" и прискорбных растрат. Но политическое значение поездки в Лангедок было гораздо глубже.

Оно выходило за рамки эпизода, связанного с окончанием опеки, которой в то время исполнился год. Вряд ли стоит удивляться тому, что король хотел дистанцироваться от своего дяди Иоанна Беррийского, которого южане люто ненавидели. Но если Иоанн Беррийский 1 сентября 1389 года сложил с себя полномочия лейтенанта короля в Лангедоке, то этот акт нельзя рассматривать как наказание неспособного и непопулярного правителя. Все было несколько проще. Король собирался лично посетить Лангедок, и лейтенанту больше не было смысла представлять его там. Вполне естественно, что король вернул себе делегированные герцогу полномочия. Это был акт суверенитета, а не жест независимости. Что касается Филиппа Бургундского, также как Иоанна Беррийского, то он не сопровождал короля в его путешествии. Однако, что бы ни говорил Фруассар, это неправда, что, прибыв в Авиньон, Карл резко отстранил их обоих от власти. Филипп в это время находился в своих графствах Артуа и Фландрия, которые очень в нем нуждались. А Карл был далек от того, чтобы отстраняться от Бургундского дома. Первой остановкой в его путешествии стало графство Невер, где он пробыл девять дней, у молодого графа Иоанна, старшего сына герцога Бургундского, которому в то время было восемнадцать лет. Визит молодого короля к молодому принцу очень подходит к этому путешествию юности.

Ведь если из своих дядей король оставил при власти только герцога Бурбонского, то с собой он взял своего брата герцога Туреньского и двоюродных братьев Анри де Бара и Пьера де Мортена, двадцатилетних принцев, почти не имевших земель, состояния и власти, которые вместе с королем были надеждой новой монархии.

Въезд короля в крупные города стал поводом для церемониальных празднеств, а граф Фуа, Гастон Феб, хотел показать этим принцам с севера, что такое южное гостеприимство, поэтому Фруассар писал, что Карл и Людовик с их свитой провели несколько ночей, "танцуя, веселясь и резвясь" с прекрасными дамами Авиньона, на "пирах и балах", а поездка на Юг была показана им как череда праздников, безрассудств, способных вывести из равновесия хрупкий ум молодого короля. Однако трудно усмотреть бесшабашный разврат в посещении Клюни и Сент-Антуан в Дофине, а веселье в строгих встречах с авиньонскими кардиналами и сложных переговорах с адвокатами графа Фуа, не говоря уже о долгих аудиенциях с многословными консулами городов или даже монотонных прогулках серым зимним утром.

Приготовления

Путешествие в Лангедок не разорило ни Францию, ни короля. Подданные которых король посетил оплатили все расходы, как, например, город Лион, а Штаты Лангедока согласились на субсидию в размере пяти франков с очага. По традиции города и епископы должны были предоставить королю жилье на время его прибывания в их стены: вино, овес, овец и волов или деньги. Бремя было посильным. Правда, на дорогу и содержание эскорта пришлось взять из королевской казны 103.000 франков… Историки, для которых накопление резервов является золотым правило государственных финансов, винят в этом мудрых мармузетов. Только в том году они заложили 300.000 франков золотом в хранилище Венсенского замка и двадцать кожаных мешков по 5.000 франков в подвалы замка Мелёна…

Сколько же на самом деле стоила поездка в Лангедок? Расходы королевского двора говорят сами за себя: вместо 6.000 ― 7.000 франков в месяц в среднем тратилось 14.000. При этом не было никаких признаков расточительства: то, что оставалось от запасов вина и овса, заготовленных для каждого этапа путешествия, без промедления продавалось. Король и его свита в городах, где они останавливались, ничего не покупали. Великолепные товары итальянцев в Авиньоне этих господ не прельщали. Разочарованный Датини ди Прато[19] обвинил их в скупости. И это вполне понятно, поскольку ему удалось продать им лишь несколько молотков и клещей, на 20 франков… Таковы были "безумные расходы" в Авиньоне. При подготовке к поездке, политическое воображение мармузетов работало на полную катушку. Расписание, маршрут, визиты — все имело смысл, все было продумано до мельчайших деталей, потому что в этой поездке на карту было поставлено все: интересы христианского мира и королевства.

Долгое отсутствие короля стало для новой монархии испытанием, как для правительства, так и для администрация. Правительство тоже отправилось в путь. Оливье де Клиссон и Бюро де Ла Ривьер сопровождали короля. Государственные чиновники остались в Париже. Жан Ле Мерсье следил за финансами. Канцлер был на своем посту. Все органы власти функционировали самостоятельно. За все годы существования государственной бюрократии король ни разу не покидал свою столицу на столько месяцев, не оставляя вместо себя принца или хотя бы королеву. В это время Изабелла находилась на сносях. Ни она, ни Валентина не были посвящены в дела королевства. В Париже государственными органами власти были те, кто представлял короля.

В городах королевства государственная власть была объектом культа, литургию которого мармузеты подготовили с той же тщательностью, с которой готовили майские празднества и въезд королевы в Париж. Не случайно во время путешествия был трижды проведен новый королевский ритуал — в Лионе, Монпелье и Безье: впервые король Франции въезжал в город под балдахином из золотой ткани, который несли над ним на шестах четыре "прекрасные дамуазели" в Лионе, и лично консулы в Монпелье и Безье. В июне городские советники Лиона закупили драгоценные шелка, необходимые для изготовления такого балдахина. Именно с этого началась подготовка к празднику въезда короля, что свидетельствует о его важности, а также, возможно, о прямом приказе, полученном из Парижа. Новый ритуал королевского въезда в города по образцу шествия на праздник Тела и Крови Христовых (Corpus Christi) был исполнен в чистейшем мармузетском стиле.

Маршрут на Юг

Что касается маршрута, то это была исключительно политическая программа. Конечной целью путешествия была Тулуза, поэтому не могло быть и речи о том, чтобы идти прямо на юг. Шартр и Орлеан, короля уже видели. Еще дальше находились места где все еще обитали гарнизоны англичан и рутьеров. Приближаться к границе в этот не очень спокойный период перемирия было просто опасно. Показывать светлый лик короля жителям деревень Лимузена или пастухам Оверни, ничего не значащим в политическом сообществе того времени, не было никакого смысла.

На востоке страны все было иначе: торговые пути, бургундский винный маршрут, долина Роны, равнина Лангедока, очень политизированные большие и малые города, Авиньон, Папа, а далее — княжества Империи… Сердца, которые нужно завоевать, земли, которые нужно покорить. Король должен был проехать через восток Франции.

Мелён, Немур, несколько дней в Монтаржи. Похоже здесь король заболел, поскольку он послал за своим врачом оставшимся в Париже. Далее река Луара. 23 сентября в Ла-Шарите-сюр-Луар вынужденная остановка. Появились слухи, что в Невере эпидемия. Ночью галопом примчался гонец с известием, что тревога ложная. В пятницу король оставался в Ла-Шарите. Перед тем как отправиться на охоту со своим кузеном из Бургундии, Карл послал за собаками в соседнее Берри. Наконец, Невер, где королевская кавалькада на некоторое время задержалась. Из Невера Карл написал Изабелле. 3 октября король снова отправился в путь, в долину реки Алье и Мулен, город герцога Бурбонского. Затем кавалькада покинула равнину, чтобы пересечь горы и сделать остановки в местах паломничества в Паре-ле-Моньяль, Шароле и Клюни. Затем снова равнина, река Сона и город Макон…

Лион продемонстрировал свой статус столицы восточной части королевства, устроив королю торжественный въезд по старинному ритуалу, обогащенному новшествами мармузетов. Буржуа, одетые в праздничные одежды, выехали навстречу королю процессией. При его появлении они опустились на колени и отдали себя и свое имущество на его благоволение. При въезде в город "четыре прекрасные девушки" держали над королем золотой балдахин и сопровождали его процессией во дворец архиепископа. Улицы, задрапированные дорогими тканями и усыпанные цветами, фонтаны, бьющие молоком и вином, детские хоры, поющие королю славословия, драгоценности, подносимые королю людьми в костюмах дикарей, театрализованные представления и музыка — здесь царила та же атмосфера политического торжества, что и в Париже двумя месяцами ранее. И намерения у обеих сторон были одинаковые: завоевать расположение короля и получить согласие подданных. По рассказам некоторых горожан, кларет лился рекой, а подарки раздавались со смыслом…

Как только покинули Лион и пересекли Рону (перешли границу королевства), характер и важность проблем изменились. Территория, по которой предстояло проехать, была небезопасна. Рутьеры, состоящие на службе той или иной стороны, часто спускались с гор, переходили Рону и грабили равнины Валентинуа, Конта-Венессен и Прованса. Наиболее опасным из их нанимателей был Раймон-Роже, виконт де Тюренн, внучатый племянник Папы Климента VI и племянник Григория XI, который вел трехстороннюю частную войну против Луи де Пуатье, графа Валентинуа, и Жана, епископа Валансьенского, Папы Климента VII и Сицилийского короля. Конечно, Раймон де Тюренн был союзником короля Франции, и его рутьеры никогда не пересекали границу Дофине. Но встречи с ними лучше было избежать.

Дальше, на равнинах Лангедока, опасность представляли вооруженные банды находящиеся на службе у какого-либо сеньора или вообще никому не подчинявшиеся, поэтому дорога должна была быть от них очищена. С лета сенешальства Юга перешли на военное положение. Сенешаль Бокера отвечал за охрану долины Роны. От Эг-Морта до Турнона ни одна компания рутьеров не могла пересечь реку. Когда 21 октября король добрался до Вьенны, оттуда выехали гонцы с приказами сенешалям Каркассона и Тулузы очистить окрестности от банд вооруженных людей.

Пока сенешали с помощью угроз и взяток устанавливали в регионе временную безопасность, Карл прибыл в Дофине. Король посетил Вьенну, Сен-Валье, Романс-сюр-Изер и совершил паломничество в Сент-Антуан. 24 октября из Романс-сюр-Изер он отправил гонца к королеве с сообщением, что посетил те места, где сорок лет назад останавливался его отец. Именно в Тен-л'Эрмитаж Карл V, тогда первый Дофин из французского королевского дома, женился на Жанне Бурбонской.

Карлу VI понадобилось всего несколько дней, чтобы заручиться лояльностью жителей Дофине. Ситуация была намного яснее, чем в молодые годы его отца. На руках у короля имелась Золотая булла, которой его покойный дядя император Карл IV сделал его императорским викарием в королевстве Арль и которую через несколько дней должен был подтвердить и Папа. Что касается жителей Дофине, то от них не ускользнул тот факт, что из-за страха перед королем Франции рутьеры так и остались на южном берегу реки Дром, избавив тем самым районы Нижнего Валанса и Конта-Венессен от грабежа и насилия.

Не задержавшись на долго в Дофине, Карл вернулся в долину Роны. Он проехал через замок Монтелимар, где располагалась штаб-квартира папских войск воевавших против Раймона де Тюренна и вскоре добрался до Пон-Сен-Эспри, с его единственным мостом через Рону между Вьенном и Авиньоном. Именно через этот город, расположившийся под черными скалами Ардеша, Карл вступил в свои южные владения.

Авиньон

В Пон-Сен-Эспри король был проездом. Следующей целью его путешествия был Авиньон и встреча на высшем уровне с Папой. Поэтому Карл отправился на правый берег Роны и поехал тем же путем, которым до него ездили в папский город его отец, дед и прадед, поскольку король Франции мог попасть в Авиньон только по мосту, прямо из своего королевства в папский дворец. После остановки в королевском замке Рокмор, по петляющей по равнине дороге король добрался до Вильнев-ле-Авиньон. Карл проехал мимо нового картезианского монастыря, обошел форт Сент-Андре, построенным еще королями Иоанном II и Карлом V, и достиг башни Филиппа IV Красивого, которая охраняла вход на последний в королевстве мост через Рону.

Узкий и бесконечно длинный (почти 900 м) мост Сен-Бенезе, упирался в крепостные стены, скалы Роше-де-Дом и дворец, где жил Климент VII. Встреча на высшем уровне, обставленная обязательным дипломатическим ритуалом по сути была переговорами, результатом которых должны были стать важные решения на будущее. Кроме того, это была первая встреча короля с жителями крупного города Юга.

Одетый в алый подбитый горностаем плащ, с маской достоинства на лице, которую бы очень одобрил Филипп де Мезьер, Карл пересек мост, переполненный радостно приветствующими его людьми. По свидетельству хронистов, ликовал весь Авиньон, от простого народа до Папы, включая кардиналов и итальянских купцов, потому что на Юге, как и везде, радость — это душевное состояние, соответствующее случаю. При первом визите в город нового короля должны были встречать радостные лица. Начало нового правления, молодость и радость шли рука об руку. В то время все об этом знали и держали в уме псалом Суди меня, Боже:

На берегу Роны прибывших приветствовали представители Папы. Процессия прошла через открытые ворота в крепостной стене и поднялась во дворец, где в большом зале для аудиенций — копии парижского Дворца Сите — состоялась встреча, больше похожая на литургию. Когда король вошел, все кардиналы встали. Карл подошел к креслу, где сидел Климент VII, опустился на колени и поцеловал туфлю, перстень и уста Папы. Папа взял Карла за правую руку и заставляет его сесть на кресло рядом со своим, но пониже. Последовали положенные по протоколу слова. Карл предложил себя на службу Папе и Церкви. Климент провозгласил Карла, "правой руке Церкви, истинным защитником и христианнейшим королем". Французское правительство не без удовольствия услышало, как звучат все эти титулы под сводами папского дворца. Далее состоялась личная беседа короля и Папы. После обязательный пир. На том первый день закончился.

Следующий день, День Всех Святых, был выбран для проведения еще одной королевской литургии — коронации Людовика, короля Сицилии. Юный принц, в знак невинности, одетый в белый атлас, занял свое место в дворцовой часовне. Поскольку ему было всего двенадцать лет, а его мать, Мария де Блуа, была великим государственным деятелем, она находилась рядом с ним. Перед этим Людовик, стоя перед алтарем, произнес форму оммажа Папе, которую приносили короли Сицилии, вассалы Святого Престола. Французы, не привыкшие к подобной покорности трона алтарю, обратили на это внимание. Затем последовало миропомазание, вручение мантии с флер-де-лис и королевских знаков отличия, причащение хлебом и вином — все это напоминало Реймс девятью годами ранее. Затем Карл взял с алтаря корону и возложил ее на голову Людовика.

В первый день мая он посвятил своего юного кузена в рыцари, а в первый день ноября сделал его королем. Все видели и понимали, что Людовик II стал королем Сицилии только по милости короля Франции. Более того, на последовавшем за этим пиру новый король сидел только на втором месте, рядом со своим кузеном Карлом, который занимал более почетное место. Людовик принимал оммажи от своих провансальских и неаполитанских баронов тоже в присутствии своего могущественного старшего родственника.

Встречу короля и Папы ознаменовали и другие торжественные мероприятия. 2 ноября, в День Поминовения Усопших, Пьер д'Альи, канцлер Парижского Университета, произнес панегирик кардиналу Люксембургу. В этот же день Карл принимал подарки от Климента VII и преподнес Папе свой официальный подарок: синий бархатный копер, расшитый жемчугом и украшенный ангелами, флер-де-лис и звездами, точную копию того, который Карл V когда-то подарил целестинцам в Париже. Подарки и отдарки, счастливые лица, хорошие манеры и добрые слова — это была лишь лицевая сторона медали. Другой, обратной стороной стала реальность переговоров.

Авиньон очень нуждался в дипломатической и военной поддержке короля Франции и был полон решимости не уступать Анжуйской династии в Неаполе ни в итальянском ни в провансальском вопросах. Французы же просили многого и мечтали о большем. В результате этих обменов мнениями были приняты важные решения, затрагивающие высшую политику и весь христианский мир: отныне Карл VI будет поддерживать молодого сицилийского короля. Во-первых, он больше не будет пытаться отобрать у него Прованс — по крайней мере, не сейчас. Во-вторых, он должен будет приструнить Раймона де Тюренна. В практическом плане король выделил Марии де Блуа крупную сумму денег и отправил посольства в Геную, Милан, Флоренцию и Пизу, чтобы подготовить почву. Был разработан план итальянской экспедиции с целью захвата Рима для Климента VII и Неаполя для Людовика II.

Были набросаны и другие, менее четкие планы: Папа должен был отдать часть завоеванных земель брату Карла VI, создать для него королевство в Северной Италии и, возможно, императорскую корону для самого Карла VI. Не обманываясь и все же рассчитывая на будущую помощь, король Франции покинул Авиньон не с пустыми руками: Климент VII предоставил ему право назначить обладателей семисот пятидесяти церковных бенефиций. Таким образом, семьсот пятьдесят клириков получили от короля средства на существование, достаточные для того, чтобы воспитывать племянников, выдавать замуж племянниц и окружать себя кругом ревностных родственников. Таким образом, королевская власть получила возможность вознаградить семьсот пятьдесят верноподданных, не развязывая своего кошелька. Ценность такого способа управления была хорошо известна в Париже. В этот день в ноябре 1389 года власть короля над Галликанской Церковью совершила качественный скачок вперед.

В Авиньоне Карл не терял времени даром, хотя и не завоевал сердца жителей Прованса. Датини ди Прато, слишком реалистично мыслящий, чтобы обманываться, предвидел самые ощутимые результаты встречи: "Кажется, что он хочет отправиться в поход… Но симония его остановит. Симония все устроит…". Более того, обаяние этого короля с севера не произвело на итальянца никакого эффекта. "Никогда еще повелитель не был так холоден", — писал он своему адресату. Властная серьезность, которую французский обычай накладывал на молодое лицо Карла, не понравилась жителям Юга, невосприимчивым к монархическому культу. Вернувшись в свое королевство, Карл должен был об этом помнить.

Жалобы Лангедока

Когда Карл покинул Авиньон, королевство встретило его жестоким ветром, проливным дождем, бурей, подобной той, что приносит ноябрь в Средиземноморье. Королевская кавалькада не смогла добраться до Бокера и была вынуждена заночевать между Роной и болотами, на размокшей равнине Арамона. Сродни погоде были и настроение подданных в Лангедоке.

Уже летом, когда посланцы мармузетов собирали ассамблеи для подготовки к приезду короля, они получили больше жалоб, чем денег. Духовенство, созванное архиепископом Нарбонским, подготовило список своих претензий, но без обещания подарков. Прелаты даже не потрудились лично присутствовать на заседании, а прислали со своими претензиями представителей. Генеральные Штаты Лангедока, собравшаяся в Ниме, согласилась предоставить эды "новому пришествию короля в Лангедок", но со всевозможными условиями и оговорками. С лета каждая община стала уточнять свои претензии. В крупных городах, Монпелье и Безье, по решению правительства, был организован "королевский въезд" по новому образцу: золотой балдахин, флер-де-лис, шествия и песни и так далее. Но в Безье были поданы официальные жалобы на Бетизака, вигье, секретаря и доверенное лицо герцога Беррийского.

Не сидели сложа руки и чиновники прибывшие в составе королевского эскорта. Метр по счетам и его сотрудники затребовали и изучали бухгалтерские книги, устраивали слушания. Комиссары проводили дознания. Дела накапливались.

Приехав в Тулузу, чиновная братия погрузилась в интенсивную работу на шесть недель. В первую очередь проверялись меры по укреплению безопасности. Считалось что "очистить" страну от рутьеров, можно было только одним способом: скупать их крепости одну за другой. Но для этого нужно было составить списки, рассчитать цифры, собрать деньги, распределить их и проследить, чтобы не слишком много их оказалось в кармане откупщика или капитана, ожидающего когда представители короны уедут. Потом было собрано досье на местных офицеров власти. Оно оказалось огромно. Практически все королевские офицеры в Лангедоке были в чем-то виноваты. Начиная с самих генерал-лейтенантов, сначала покойного монсеньора Анжуйского, а затем герцога Беррийского.

Пока все жалобы рассматривались одна за другой, было решено кого-то примерно наказать. Народный гнев быстро назвал имя козла отпущения. Им стал Бетизак. В течение месяца он был предан суду, осужден и казнен, путем сожжения на костре, в Тулузе 22 декабря. Суд над ним мог затянуться надолго, поскольку он был правой рукой герцога Беррийского и участвовал во всех его делах. Более того, как государственного служащего, его прикрывал начальник, в данном случае все тот же могущественный герцог Беррийский. Преступления Бетизака были очевидны, но можно ли было его наказать? Под какой закон подпадали его преступления? Поиск ответов на эти непростые вопросы мог стать затяжным и трудным, но тут возникло подозрение обвиняемого в ереси, поскольку Бетизак был уличен в содомии. В недавнем прошлом катарского Юга такой случай "попахивал ересью". Для того чтобы довести дело до казни, Бетизак должен был признаться в своем преступлении, и Фруассар передает, как хитростью у него это признание вымогали: один провокатор посоветовал ему признаться в ереси, чтобы его передали Церкви, а церковный суд назначив епитимью его освободит. Так Бетизак, по словам Фруассара, попался в ловушку.

Другие источники, менее романтичные, настаивают на законности методов ведения дела. Жертвы Бетизака были освобождены из тюрьмы. Они не были помилованы, но их дела были рассмотрены должным образом, и суды признали их невиновными. Таковы были жители Юга. Королевского помилования для них было недостаточно. Они требовали справедливости, какой бы медленной и дорогостоящей она ни была. От этого зависело восстановление внутреннего мира в Лангедоке.

Во всем этом не было ничего, что могло бы заставить короля играть активную роль. Его задача состояла в том, чтобы принимать послов. Они прибывали из Арагона, Генуи и других мест, чтобы приветствовать Карла как своего соседа. В остальное время Карл играл в шахматы со своим дядей Людовиком Бурбонским и изучал незнакомую страну, в частности ее охотничью дичь. Однажды он выехал на соколиную охоту, в другой раз на охоту с гончими… И Карл с нетерпением ждал встречи со знаменитым Гастоном Фебом.

Гастон Феб, граф Фуа

Гастон Феб регулярно участвовал в войнах. В молодости он даже совершил "путешествие в Пруссию". Карл знал об этом и читал книги графа де Фуа об охоте. Прекрасно владеющий оружием, искусный охотник, славный и победоносный, Гастон Феб являл собой образец принца-рыцаря. Но рыцарство — это одно, а политика — совсем другое. Прежде чем Карл смог увидеть знаменитого героя воочию, необходимо было решить сложные и ответственные вопросы между ними как графом Фуа и королем Франции.

Дипломаты работали над этим больше года. Руководство этой деликатной миссией правительство возложило на маршала Луи де Сансера. Незадолго до Рождества 1388 года маршал, только что принявший в Тулузе командование в качестве генерал-капитана Лангедока, отправился в Ортез для встречи с графом Фуа. Переговоры преследовали вполне конкретную, но отдаленную цель: восстановить мир в Лангедоке, а в ближайшей перспективе — две связанные с этим задачи: получить согласие Гастона Феба, опекавшего юную графиню Булонскую, на брак девочки с герцогом Беррийским и организовать встречу на высшем уровне между королем Франции и графом Фуа.

Гастон Феб слыл жестким в делах, но его можно было привлечь на свою сторону деньгами. И действительно, 9 марта 1389 года брак был заключен. Очень быстро маленькая Жанна Булонская была передана представителям герцога Беррийского и после поездки в Авиньон, где ее кузен Папа Климент VII принял ее с большой помпой, вышла замуж за пожилого Иоанна Беррийского в Риоме. Шокирующий брак, который в другой обстановке вызвал бы шумный скандал. Невеста была еще ребенком. А ее опекуна обвинили в том, что он ее продал. После ожесточенных споров о нарядах и драгоценностях Гастон Феб договорился даже о расходах на воспитание кузины, и в конце концов ему было предложено 25.000 франков. Для герцога Беррийского это была небольшая цена за то, чтобы вместе с двенадцатилетней девочкой получить Булонское графство и неоспоримые права на Овернь. Что касается юной герцогини, то о ее чувствах мы знаем только одно: она была чрезвычайно благодарна Бюро де Ла Ривьеру, устроившему ее брак с благословения Папы и булонской партии.

Благополучно продав свою подопечную, Гастон Феб торг не закончил. Ему еще предстояли переговоры о его наследстве. Дело в том, что него не было сына. Вернее, у него его больше не было, если говорить о сыновьях рожденных в законном браке. Будучи пиренейским принцем, граф Фуа имел сходство с жестокими королями, свирепствовавшими в то время на Пиренейском полуострове. Незадолго до этого в темнице он собственными руками убил своего законного сына, заподозрив его в попытке отравления. И вот, когда Гастон Феб умрет, его княжество, такое сильное и сплоченное, может исчезнуть, поглощенное другими феодальными домами и возможно, разделенное на части. Старый граф не мог этого допустить. У него был внебрачный сын Жан и Гастон хотел, чтобы тот стал его наследником. Но как обойти непреклонный закон, не допускающий бастардов к наследованию? Гастон Феб, который всю жизнь был хитрым лисом, решил схитрить в последний раз. Он хотел используя политические обстоятельства, сблизиться с англичанами против французов, затем добиться дружбы Карла VI да еще и получить с него деньги.

Гастон Феб мог рассчитывать на своих многочисленных и верных союзников, баронов и рыцарей, которых он смог крепко привязать к себе, обменяв их оммаж на ежегодную пенсию. Но им надо было регулярно платить. Деньги и союзники — такова была сила графа де Фуа. Об этом хорошо выразился Жувенель дез Юрсен: "Граф был очень стар, но человек богатый и могущественный в смысле денег и людей". В прошлом Гастон Феб зарабатывал деньги острием меча, каждая победа приносила ему "жирные барыши" в виде выкупов. В старости он зарабатывал на дипломатии. Такая жадность к наживе была расценена как старческая скупость. Но если граф де Фуа хотел дать своему княжеству шанс выжить и передать его хоть и внебрачному но своему родному сыну, не должен ли он был оставить ему сокровища, с помощью которых покупается и сохраняется верность?

В будущем устоявшиеся обычаи помешали расчетам графа де Фуа. После долгих споров его владения перешли к его племяннику и законному наследнику. Но в конце 1389 года Гастон Феб, еще считая себя выше обычая, вел с посланниками короля мучительные переговоры. Наконец, 5 января 1390 года соглашение было достигнуто. Король Франции передал графу де Фуа пожизненные права на графство Бигорр и выделил ему 100.000 франков. В обмен (но это осталось тайной) Гастон Феб обещал завещать свои владения королю, если он сам умрет, не имея законных наследников.

Можно было бы сказать, что это сделка для дураков, если не понимать, что Гастон Феб хотел сделать с такой суммой денег, и если считать французских дипломатов настолько наивными, чтобы надеяться без труда получить наследство Фуа. Но пункты договора не следует воспринимать буквально. Карл VI, как наследник графства Фуа, в конечном итоге передаст его своему законному наследнику, но это произойдет как по его милости, так и по закону. Таким образом, король мог оказать давление на грозных пиренейских князей.

Наконец был достигнут неожиданный успех, успех ослепительный, поразительный для всех: граф Фуа согласился заключить мир с графом Арманьяком. Война, которую они вели в течение многих лет, вносила еще больший вклад в бедственное положение на Юге, чем война с англичанами. Если бы оба графа действительно заключили мир, то одна из целей королевского визита в Лангедок была бы достигнута.

Но Гастон Феб обещал заключить мир только в присутствии Карла VI. Поэтому встал другой вопрос: приедет ли он, чтобы предстать перед своим государем? Граф Фуа не имел привычки ездить к королям. Много лет назад он использовал все предлоги, чтобы не отвечать на вызов сына короля Англии, последний из которых заключался в том, что у него болят ноги, на что принц Эдуард ответил, что пришлет ему врача. Как и Черный принц в былые времена, король Франции ждал. Гонцы курсировали между Тулузой и Мазером. Карл начинал беспокоиться. Наконец, когда король играл в шахматы, прибыл очередной гонец. Карл резко встал, оставил своего партнера по игре и спросил: "Какие новости?"

Граф де Фуа уже стар и болен и если молодой король соизволит его посетить, то Гастон Феб примет его со всеми почестями, но почестями по обычаям Юга. Не будет ни торжественного въезда, никакой литургии, ни религиозных песен, просто южный придворный праздник, прекрасная демонстрация культуры Лангедока, которую так игнорируют во "Франции".

Дезориентированные и немного шокированные, король и его свита смеялись, потому что ничего не понимали. Когда король прибыл в графские земли, там не было ни процессий, ни гимнов. Карл увидел стадо тучных овец, сотню волов и двенадцать коней с серебряными колокольчиками. Их вела сотня рыцарей, переодетых пастухами и пастушками. Карл и его спутники, никогда прежде не видевшие стада овец, разразились хохотом. Еще больше они расхохотались, когда увидели, как посреди пира в честь короля появились те же "пастухи", поющие под аккомпанемент местных музыкальных инструментов и одетые в плащи, усыпанные золотыми лилиями. Гастон Феб должен был объяснить этому королю Севера смысл басни: "Вот ваши покорные слуги, готовые повиноваться вам, как пастухи хозяину дома".

На следующий день начались игры. Карл о них тоже мало что знал, но в спорте он чувствовал себя более уверенно, чем в буколиках. Это было соревнование по метанию дротика, призом за победу в котором была золотая корона. Карл, который в детстве развлекался тем, что перебрасывал тонкие прутики через крыши Отеля Сен-Поль, выиграл корону, которую тут же преподнес рыцарям графа. Последний день был посвящен торжественным церемониям. Гастон Феб в присутствии своих баронов восхвалял короля и его физические способности, прежде чем принести ему оммаж в подобающей манере, преклонив колено и вложив свои руки в руки короля. Это произошло 10 января 1390 года в Мазере. В тот же день в присутствии короля граф Фуа поклялся жить в мире с графом Арманьяком, а 20 января посланники отправились в Ош, чтобы принять присягу Жана д'Арманьяка.

Возвращение

Теперь Карл VI мог уезжать со спокойной душой, миссия была выполнена. Великие бароны Аквитании примирились, а Лангедок умиротворен. В конце января в южных сенешальствах были объявлены примирительные меры: всеобщее помилование и налоговые льготы. Были назначены три генеральных дознавателя-реформатора, из мармузетов, первой задачей которых стал выкуп крепостей занятых рутьерами.

Затем король по дороге в Париж, снова посетил Каркассон, Нарбон, Безье, Монпелье и Ним. Но добравшись 27 января до Авиньона король узнал, что возникла серьезная международная проблема: 15 октября умер Урбан VI, Папа в Риме. Не теряя времени, верные ему кардиналы, 2 ноября, избрали нового Папу — Бонифация IX. Церковный раскол не только не прекратился, но еще и расширился. И король Франции ничего не мог с этим поделать. Его кавалькада двинулись вверх по долине Роны — Монтелимар, Валанс, Романс-сюр-Изер, а с 6 по 9 февраля провела три дня в Лионе. Король принял флорентийских послов и договорился с ними о более детальной встрече в Париже. Далее маршрут кроля пролегал через Макон, Турню, Шалон и Дижон. Четыре дня было проведено в празднествах в столице герцогов Бургундии, где Филипп Смелый устроил племяннику пышную встречу. Наконец, показалась долина Сены.

В Баре молодость вновь взяла верх. Карл и Людовик заключают пари: кто первым доберется до Парижа? Братья поскакали галопом. 23 февраля Людовик придя первым победил. Карл, будучи честным спортсменом, заставил брата пересчитать выигранные им деньги.

Впервые в своей юной жизни Людовик одолел старшего брата. На этой ноте тревожного соперничества и закончилась поездка в Лангедок.

Мармузеты могли быть довольны. За один год их правления великие восстания начала царствования канули в Лету. От севера до юга сердца подданных были завоеваны. Но смогут ли они добиться такого же успеха во внешней политике? Именно внешняя политика в 1390 году заняла центральное место.

Карл VI представлял международные отношения не как ряд проблем, которые нужно решать методично, разумно, трезво. Война, Церковь, раскол христианского мира, сарацины и турки — для него это были не проблемы, а элементы внутреннего мира, в котором он существовал. Для его советников это был идеал, служивший ориентиром для политики, но для Карла VI это была мечта, повлиявшая на его личность.

В детстве его мечтой была война, которую он считал увлекательной и радостной. Разочаровавшись в неудачной кампании против доблестного Вильгельма Гельдернского, Карл повзрослел и вдохнул новую жизнь в мечту своей юности. Он мечтал о войне, но войне справедливой: крестовом походе. Он говорил об этом всем и каждому: "Сир, мы видим, что у Вас очень сильная набожность и воображение, и Вы желаете отправиться за море, чтобы победить неверных и отвоевать Святую землю. Это правда, — отвечал король. Все мои мысли, днем и ночью, склоняются в эту сторону".

Так случилось, что в те годы мечты короля и политика его Совет, в кои-то веки совпали. С 1384 года государственные деятели, вдохновленные словами и трудами Филиппа де Мезьера, понимали, что вся международная политика в христианском мире зависит от трех неразрывных проблем: мира между Францией и Англией, прекращения Великого церковного раскола и крестового похода против турок. В зависимости от обстоятельств на первый план выходила то одна, то другая проблема, но всегда оказывалось, что ни одна из них не может быть решена в отдельности, пока не решены другие. Иными словами, ситуация была неразрешимой, и главы государств и дипломаты чаще встречали подводные камни и упирались в тупики, чем обретали дорогу к миру. Подозрительные, благоразумные и терпеливые, старые придворные и коварные кардиналы возобновили встречи и переговоры, не питая иллюзий, но и не отчаиваясь. Во времена мармузетов они нередко вынуждены были поворачивать назад, когда казалось, что цель уже достигнута, но неустанно предпринимали новые усилия. Молодой король не обладал таким упорством. Со временем он увидел, как его надежды разбиваются о суровую реальность. За три года личного правления его мечты рухнули.

Берберский крестовый поход

Но начиналось все хорошо: еще до окончания путешествия по Лангедоку шла подготовка к крестовому походу. Через полгода небольшая армия французских и английских крестоносцев с союзниками-генуэзцами отплыла из Марселя, чтобы осадить город Махдия в Тунисе. Осенью 1390 года она, или, по крайней мере, то, что от нее осталось, вернулась назад ничего не добившись. Эта экспедиция получила название Берберский крестовый поход.

В начале 1390 года в Париж прибыли послы из Генуи, с просьбой о помощи в организации крестового похода, против африканского логова сарацин, которые совершали набеги на европейское побережье, острова и торговые суда. Неудивительно, что Карл и мармузеты такую помощь пообещали. На первый взгляд, быстрота их согласия может вызвать удивление. Зачем наносить удар в Средиземноморье, когда турки наступали на Балканах, вышли на Дунайскую равнину и оказались у границ Священной Римской империи?

Однако генуэзцы были уверены в том, что они делают. Сложившаяся международная обстановка не позволяла быстро собрать большую армию, против турецкого султана Баязида I Молниеносного, который после победы над сербами на Косовом Поле объявил о намерении вести свою армию во Францию и при этом сделать из собора Святого Петра в Риме конюшню. Однако королю пришлось срочно организовывать "заморский поход" и генуэзские послы прибыли как раз вовремя. Перемирие между Англией и Францией, примирение графов Фуа и Арманьяка оставили без работы множество солдат. В Лангедоке крепости одна за другой "опустошались" от грозных гарнизонов рутьеров. Крестовый поход должен был избавить королевство от этих опасных "французских" или "английских" воинов, а точнее, бретонских, валлийских или гасконских.

Ричард II, не желавший возвращения этих людей в Англию, согласился поучаствовать в организации крестового похода. Английский король, как и Карл VI, прекрасно осознавал, что пропасть между французами и англичанами становится все шире. Пятьдесят лет войны и двенадцать лет церковного раскола разрушали древнюю солидарность, которая раньше всегда объединяла рыцарство двух стран. Постепенно устанавливались границы, рождались нации, а вместе с ними и ксенофобия. Во время перемирия оба короля увеличивали число рыцарских турниров, чтобы возродить древнее братство по оружию. Крестовый поход был как раз кстати.

Генуэзцы хотели, чтобы предводителем крестового похода стал принц королевской крови, желательно младший брат короля. Но вместо Людовика Туреньского, которого берегли для более крупных авантюр, и предложили герцога Бурбонского, дядю короля. Поговаривали, что можно было найти и лучшего командующего. Но как символ герцог был идеален. Людовик Бурбонский был прямым потомком Людовика Святого, и носил тоже имя. Ему было уже за пятьдесят, как и его прапрадеду во время Седьмого крестового похода. Герцог объявил, что, следуя по стопам своего предка, хочет повести свой последний поход в Тунис. Это частично оправдывает спорный выбор Туниса в качестве цели похода.

Герцог Бурбонский занялся сбором людей, оружия и провианта. Он вел сложные переговоры с генуэзцами, которые были настроены на авантюру с наименьшими затратами и хотели, чтобы Франция поставила хлеб и вино… Сбор армии был назначен на 1 июля в Марселе. В город толпами прибывали рыцари, оруженосцы, пажи, французы, англичане и прочие люди всех рангов и положения. Всех собравшихся предстояло рассортировать, потому что генуэзцы решили брать на борт своих кораблей только настоящих бойцов, причем платежеспособных. Их галеры пришли в Марсель, чтобы забрать отряд из 1.500 человек и перевезти их в окрестности Генуи, не пуская в город. В Марсель поспешили и генуэзские купцы, чтобы выгодно сбыть свои товары. Крестоносцы позарившись на заморские диковинки продавали лошадей себе в убыток… Много денег было потрачено на "пряности, дамасские сливы, сиропы и прочие ликере, полезные и утешительные".

Наконец, флот снялся с якоря. "Это была великая красота, — говорит Фруассар, — знамена и вымпелы развевались на ветру, а доспехи сверкали на солнце". Но корабли, радостно отплывшие под знаком Креста, не оставили на берегу все разногласия. Командующие войсками были за авиньонского Папу, адмирал и матросы — за римского, а бойцы тоже разделились на две партии… Был отдан приказ не упоминать о расколе и объединиться "против нехристей, в защиту католической веры". Но кто будет благословлять крестоносцев в час отплытия — климентисты или урбанисты? После недолгих препирательств было решено, что традиционное благословение дадут по два священника от каждой партии.

Флот прошел вдоль Корсики и Сардинии и, наконец, прибыл к африканскому побережью. Открывшийся крестоносцами город Махдия находился на выступающем в море мысе длиной 1.500 и шириной 500 метров. С материком его соединяет узкий перешеек. Будучи логовом пиратов в пустынном районе, город был хорошо укреплен. Гавань вырублена в скалах. Перешеек перегорожен стеной. Городские стены имели несколько башен. Дома, иногда высеченные в скале, тесно прижимались друг к другу, крышами образуя террасы, по которым можно было проехать даже верхом на лошади. Предупрежденные о прибытии христиан, сарацины закрыли ворота и установили на стенах и башнях бомбарды и камнеметы. На самой высокой башне стояла машина, готовая обстреливать нападающих "большими ядрами". Немногочисленные проходы в стенах, выходящие к морю, были закрыты толстыми железными щитами, не пробиваемыми для стрел.

Крестоносцы высадились на берег. Не сумев взять столь сильно укрепленный город первым штурмом, они приступили к осаде. Был разгар лета. Христиане расположились лагерем на песке, им не хватало чистой воды и свежих продуктов, роями клубились мухи. Сарацины же ожидали под прохладой своих высоких стен.

Начался обмен посланниками. Обе стороны с любопытством приглядывались друг к другу. Сарацины долго смеялись, когда один из посланников сообщил им, что христиане ненавидят их за то, что они распяли Иисуса. Как можно было принять мусульман за евреев? Христиане были очень удивлены, когда услышали мусульманский символ веры: "Нет Бога, кроме Аллаха…", которое Монах из Сен-Дени перевел на латынь как Deum altissimum solum credo… (Я верю только в Бога единого). Для французских баронов это было открытием монотеизма, о котором они и не подозревали.

Осада продолжалась девять недель. Крестоносцы предприняли еще одну попытку штурма. Но деревянная башня, подведенная ими к стенам города, была подожжена зажигательными снарядами которые бросали в нее осажденные. Генуэзцы вступили в переговоры с сарацинскими вождями, которые предложили взятку, чтобы те оставили их в покое.

Для итальянцев экспедиция была успешной, поскольку заставила сарацинских пиратов приостановить свои набеги. Французы же не обрели ни славы, которую искали, ни единства. По словам Жувенеля дез Юрсена, некоторые из них присоединились к крестовому походу, чтобы сбежать от двора, где, по их мнению, назревали опасные разногласия. Но тоже самое происходило и в Берберии, где герцог Бурбонский, упиваясь властью, которую ему предоставило правительство мармузетов, относился к своим соратникам с вызывающей надменностью. Сидя в кресле перед своим шатром, он требовал от рыцарей реверансов, разговаривал с ними только через посредников и быстро терял популярность, которую так стремилась завоевать корона.

Путешествие в Рим?

Возвращение армии осенью 1390 года было бесславным. Но уже были инициированы другие проекты, призванные возродить обманутые надежды. С лета гонцы галопом скакали на север и на юг, чтобы спешно вызвать к королю герцогов Бургундского и Беррийского. Другие ездили туда-сюда из Авиньона в Париж. В конце года стало известно, что весной король Карл VI отправится в Италию, чтобы возвести Климента VII на престол Святого Петра. Вместе с королем в поход должны были отправиться его брат герцог Туреньский, три его дяди, герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский, французские и иностранные бароны, сир де Куси, граф де Сен-Поль, граф Савойский и прочие. Армия в которую планировалось привлечь 12.000 человек, должна была собраться в Лионе 15 марта, и двинуться по долине Роны за Папой Климентом.

В мечтах Карла это "путешествие в Рим" заменяло крестовый поход. Рим, конечно, не был Иерусалимом. Но и другие великие короли снискали славу, возведя на престол какого-либо Папу: Пипин Короткий, Карл Великий… Кстати, Карл Великий был вознагражден императорской короной. Карл VI мог бы тоже ее получить. Ведь в Священной Римской империи в настоящее время не было императора. Более того, Людовик Туреньский приобрел бы королевство в Италии, составленное из церковных владений. Это было обещано Папой. Молодой II Людовик Анжуйский получил бы расширенное Неаполитанское королевство. Дяди короля также будут вознаграждены. Климент VII, во время второго визита Карла VI в Авиньон, постарался сделать так, чтобы глаза молодого короля заблестели, когда они оба говорили о смерти Урбана VI.

Мармузеты, Жан Ле Мерсье и Бюро де Ла Ривьер в свою очередь, заявили:

— Сир, мы видим, что у Вас очень сильная набожность и воображение, и Вы желаете отправиться за море, чтобы победить неверных и отвоевать Святую землю.

— Это правда. Все мои мысли, днем и ночью, склоняются в эту сторону.

— Сир, Вы не можете с чистой совестью совершить это путешествие, если Церковь не будет едина. Поэтому начните с головы, и Ваше предприятие будет иметь хорошее завершение.

— С чего вы хотите, чтобы я начал?

— Сир, пока что Вы ни чем не заняты. У вас с англичанами давно заключено перемирие. Так что Вы можете совершить прекрасное путешествие, если захотите. И мы не можем придумать для Вас ничего более прекрасного и разумного, чем отправиться в Рим с большим отрядом воинов и уничтожить этого антипапу Бонифация, которого римляне силой и по ошибке выбрали и посадили на кафедру Святого Петра в Риме. Если Вы захотите, Вы все это очень хорошо выполните, и Вы не могли бы лучше использовать это время. И мы надеемся, что если этот антипапа и его кардиналы узнают, что Вы собираетесь идти на них с большим войском, они сдадутся на вашу милость сами и все остальное сдадут.

Как видим мечтал не только Карл. Его дядя герцог Беррийский готовил экспедицию как крестовый поход. Перед отъездом он выделил жене личные владения, заказал множество молитв о спасении ее души, а в Авиньоне умудрился получить от Папы Золотую розу в знак почтения и верности.

Молодой король Неаполитанский Людовик II Анжуйский отбыл в Италию раньше своего кузена. 20 июля 1390 года он отплыл из Марселя на своей королевской галере, благословленной кардиналом-легатом: "Господи, благослови этот корабль и всех, кто на нем, как ты благословил ковчег Ноя во время потопа… Протяни им руку, как Ты протянул ее Святому Петру, когда он упал в воду…". Из Неаполя, где Людовик совершил королевский въезд во французском стиле под балдахином, новости были хорошими. В начале февраля 1391 года Людовик Туреньский, в сопровождении герцога Бургундского, также перешел через Альпы. Тем временем в Авиньонском дворце папские слуги собирали вещи, покупали мулов, сундуки и кофры… Но 11 марта 1391 года к Клименту VII прибыл королевский гонец Перрине с письмом, в котором содержался отказ от уже почти подготовленной экспедиции.

Почему это произошло? Когда мармузеты принимали решение вести Климента VII в Рим, они полагали, что один только вид французской армии разгонит деморализованных урбанистов. Их ошибка заключалась в том, что они считали, что римское папство вот-вот рухнет почти само собой. Правда, последние месяцы понтификата Урбана VI могли породить такую иллюзию, поскольку римскому Папе удалось настроить против себя самых преданных итальянцев и даже город Флоренцию. Но избрание Бонифация IX, вдохнуло новую жизнь в римскую партию не только в Италии, но и во всем христианском мире, и особенно в Англии. И именно на это английское препятствие натолкнулся французский проект.

Не могло быть и речи о том, чтобы король, его армия и рыцарство покинули Францию, если бы возникла английская угроза. Правительство Ричарда II, в котором снова доминировала партия войны, не хотело отдавать Рим авиньонскому Папе, а тем более Италию французскому королю. Если французская армия перейдет Альпы, то английская армия переплывет Ла-Манш. Так Лондон намекнул Парижу. Хронисты перевели эти угрозы на язык двора. Король, читаем мы, видя, что его послы не могут заключить мир с Англией, решил лично встретиться с Ричардом II, и, конечно, по этой причине ему пришлось отказаться от итальянской экспедиции. Фактически 24 февраля 1391 года Карл VI принял идею встречи на высшем уровне.

В качестве прелюдии к большому крестовому походу "путешествие в Рим" было отменено. Ведь для преодоление церковного раскола существовало необходимое условие: мир с Англией. Весной 1391 года выбор был сделан. Какой бы ни была цена, война с Англией должна был быть предотвращена, а Великий церковный раскол — завершен. Такова была реальность. Крестовый поход оказался лишь мечтой.

Война — это некрасиво

Одна за другой иллюзии развеивались. Разве "путешествие в Рим" было крестовым походом? Нет. Это не более чем неправомерное применение силы в церковных делах, в которые не было места насилию. Это не более чем вульгарное "нападение". Вот что осмелился сказать Парижский Университет, которому долгое время не давали покоя. И Карл VI со своим мнением, оставшись при дворе в одиночестве, согласился выслушать и подвергнуть сомнению свои глубочайшие убеждения…

А как же война? Карл хотел заменить все ее ужасы славным и благородным поединком нескольких доблестных рыцарей. Ричард II тоже разделял эту иллюзию. Оба они верили, что находятся на пути к миру, когда организовывали "великие поединки" между английскими и французскими чемпионами рыцарских турниров. Историки стараются не замечать множество страниц, которые хроники того времени посвятили рассказам о поединках. Бесконечные списки английских рыцарей с именами покалеченных, скрупулезные описания копий и мечей, ожидаемые отзывы о доблести участников поединков кажутся столь же лишенными исторического интереса, сколь и литературного. И все же в них верили.

Карл VI верил в "поединки Сент-Энглевер". В марте 1390 года три молодых рыцаря, Рено де Руа, сир де Семпи и Жан II ле Менгр Бусико-младший, решили бросить вызов рыцарям всего христианского мира во славу французского рыцарства и королевства. Выбор места для поединка совсем недалеко от Кале, в Сент-Энглевер (департамент Па-де-Кале), был всем понятен, и расценен как вызов англичанам. Месяц празднеств и сражений собрал цвет дворянства Франции и Англии. Многие английские рыцари, подружившись с французами на турнире, решили отправиться в Берберский поход вместе со своими новыми друзьями. В ответ Ричард II в октябре организовал в Лондоне собственный турнир. На турнирах, пирах и балах участники общались между собой. Поэты воспевали подвиги молодого Жана Бусико. Художники воплощали их в портретах. Долгое время спальня Карла VI была украшена гобеленами со сценами турнира в Сент-Энглевер. Ведь война — это так красиво!

Увы, суровая реальность, быстро разрушила эту мечту. Война ведется не горсткой рыцарей, учтивых и благородных. Воюют роты наемников, которые умеют только убивать и грабить. В мирное время у них нет ни денег, ни провизии, и, поскольку им надо что-то есть, они живут за счет страны, имеющей несчастье их приютить, ведя войну за свой счет.

В 1390 году такой страной был Лангедок. Перемирие с Англией и примирение графов Фуа и Арманьяк привели к тому, что крепости лишились своих постоянных гарнизонов. Оставившие их солдаты разоряли сельскую местность. В конце октября пришло известие, что Жан д'Арманьяк собрал всех этих рутьеров и собирается пересечь Рону и Альпы, чтобы увести их в Италию. В другое время это показалось бы чудесным решением. Но на этот раз ситуация складывалась не лучшим образом. Жан д'Арманьяк хотел наняться со своими гасконцами на службу к Флоренции против Милана. В то же время король Франции готовил итальянскую экспедицию против римского Папы, главным сторонником которого была Флоренция, и рассчитывал на поддержку Милана. Хуже того, компании рутьеров уже собирались у Роны. В канун Рождества Жан д'Арманьяк и его брат вошли в Авиньон.

Правительство поспешило отправить к Папе герцога Беррийского, чтобы уладить "дело гасконцев". Герцогу Бургундскому, находившемуся в Авиньоне в апреле 1391 года, пришлось вновь заняться этим вопросом. Оба пытались купить отъезд капитанов рутьеров, сумев переманить нескольких бретонцев и отвлечь на другие цели нескольких гасконцев. Распущенные солдаты несостоявшегося королевского похода в Италию и рутьеры Арманьяка вступили друг с другом в сражение при Пон-Сен-Эспри, и сеяли ужас по всему Конта-Венессен, пока летом Жан д'Арманьяк не перешел Альпы и не отправился умирать под стены Алессандрии. Это и была настоящая война.

Принцы есть принцы

Принцы тоже были разочарованы. Их политические устремления, кроме возвеличивания короля, как мечтали мармузеты и Карл VI, имели и другие цели. Их верность и преданность не подвергались сомнению. Сопротивление оказывали их подданные и один принц не мог противостоять воле своего народа.

Фламандцы, например, не слишком заботились о Папе римском, но раз уж его нужно было признать, они выбрали римского Папу, потому что Рим — это Рим, а не Авиньон. Филипп Смелый, герцог Бургундский, и его жена Маргарита, графиня Фландрская, надеялись их переубедить. И смерть Урбана VI представлялась благоприятной возможностью. В течение 1390 и 1391 годов они использовали все средства убеждения. Некоторые прелаты были готовы "перейти на сторону Климента VII". Но на стенах фламандских городов герб Бонифация IX, нарисованный мелом или углем "простыми людьми", напоминал о верности Фландрии Риму. Гент, как утверждали, не упустит такой удачной возможности восстать против своего графа. «Большое количество мужчин и женщин, — писал один из хронистов, — с развернутыми знаменами прошли по улицам Гента, крича "Да здравствует Папа Бонифаций!" Затем они пришли на рыночную площадь и спросили у правителей Гента: "Какому Папе вы верите? И те ответили: "Папе, которому верите вы". Тогда они убили тех, кого подозревали в принадлежности к климентистам».

Против такого решения никто не устоял. Герцог Бургундский и его супруга уступили воле фламандцев и решили "оставить их в мире". Столкнувшись с Великим церковным расколом, французский двор больше не представлял единого фронта.

Амбиции герцога Туреньского

Герцога Туреньского его подданные не беспокоили. На первый взгляд, ничто не мешало ему быть идеальным принцем, каким его представляли себе мармузеты, принцем-субъектом, полностью подчиненным своему брату. Однако такое положение оказалось несостоятельным. По финансовым причинам Людовик не мог при имеющихся в его распоряжении средствах справляться с двойными обязанностями — принца и брата короля. Как первый советник короны, он должен был сопровождать Карла VI в его поездках, принимать посольства и содержать в Париже собственный двор. Как принц, он должен был иметь свой Совет и сам оплачивать задуманные предприятия в Италию. При всех этих расходах его доходы были недостаточными. Его апанаж приносил очень мало. Графство Асти — приданое его жены — было убыточным. Большая часть золота и драгоценностей, привезенных Валентиной из Милана, была потрачена или заложена. Король часто делал ей подарки, но они носили чисто декоративный характер. Владение солидным княжеством, а еще лучше королевством в богатой Италии, решило бы все проблемы принца.

В начале 1391 года Людовик отправился с миссией в Ломбардию, чтобы побудить перейти на сторону Климента VII своего тестя Джан Галеаццо Висконти. Целью принца было заручиться поддержкой Милана в экспедиции против римского Папы, которая должна была принести ему королевство в качестве награды за победу. Но к тому времени Париж отказался от этого проекта, и если Людовик и мог его продолжить, то только за свой счет. Потихоньку Людовик уже переставал быть беспрекословным слугой монархии.

Между устремлениями короля и устремлениями принца образовалась трещина. Она еще более расширилась, когда осенью 1391 года Людовик использовал деньги, привезенные из Италии как часть приданого Валентины, для покупки графств Блуа и Дюнуа. Графства не была ни очень большими, ни очень богатыми. Они обошлись принцу очень дорого и до 1397 года не приносили ни денье. Однако важен был сам факт этого приобретения: стало ясно, что Людовик начинает создавать собственное территориальное княжество. Он уже не был принцем, служащим государству.

Измена герцога Бретонского

Ни Карл VI, ни его советники не питали иллюзий в отношении герцога Бретонского. Но политика мармузетов проводимая в отношении его, породила реальную опасность. Ее единственным результатом стало обострение конфликта между королем и герцогом, выявление его истинных политических устремлений и неуступчивого характера. При французском дворе было хорошо известно, что на покорность и даже лояльность герцога Иоанна Бретонского рассчитывать не приходится. Если бы его интересы — точнее, интересы бретонцев — толкали его в сторону Англии, он бы быстро забыл, что король Франции — его сюзерен. Хотя он и так не хотел признавать короля Франции своим сюзереном.

Ошибка мармузетов заключалась в том, что они пытались заставить его это признать. В июле 1388 года герцог Бретонский заключил с Оливье де Клиссоном мир. При этом он намеревался обращаться с ним как с вассалом, а не как с коннетаблем Франции. Однако в декабре 1390 года, поскольку в предыдущем месяце герцог конфисковал замок, находившийся под охраной Клиссона, король отправил к нему посольство из трех чиновников, включая члена Парламента. Они задержались в герцогстве, обсудили вопрос с Советом герцога, поговорили о передаче дела в суд… и скорее ухудшили, чем улучшили ситуацию.

Вскоре после этого Карл VI предложил герцогу встать на сторону Климента VII и присоединиться к планируемой экспедиции в Италию. До этого момента Иоанн Бретонский признавал авиньонского Папу, но умудрился избегнуть гнева Папы римского и не разрывал отношений с Англией. Просить его о большем было неразумно, поскольку он намеревался сохранять максимально возможный нейтралитет и в любом случае контролировать свою политику. Фруассар рассказывает о гневе герцога, когда он получил королевские письма, предписывающие ему присоединиться к королевской армии и устанавливающие численность бретонского контингента в 2.000 человек. "Посмотрите и послушайте, — сказал герцог сидящему рядом с ним барону, — что пишет мне монсеньор. Он обязуется выехать в марте и отправиться в Рим, чтобы силой оружия уничтожить Папу Бонифация и кардиналов. Слава Богу и всем святым, он ничего подобного не сделает. Вскоре у него будут другие проблемы…".

Герцог не ошибся. Вскоре у Карла VI появились другие проблемы, требующие немедленного решения. Даже не упоминая о той роли, которую он играл в отношениях между Францией и Англией, герцог Бретонский на протяжении всего 1391 года старался держать французское правительство в напряжении. В ответ на миссию, направленную мармузетами, он отправил своих послов к Карлу VI. Их послание было таково: герцог просил своего кузена Карла предоставить ему отсрочку по суду Парламента. Парижские законоведы имели наглость вызвать его в Парламент как обычного подданного короля. В то же время он просил короля Франции подтвердить права и свободы, которыми герцог и бретонцы пользовались с тех пор, как Бретань стала Бретанью, то есть с сотворения мира или около того.

В Париже считали, что ситуацию может разрешить "встреча на высшем уровне". Герцогу Бретонскому сообщили, что король вскоре пригласит его предстать перед ним, но уже не в Париже, а в Туре, почти у самых границ герцогства. На эту встречу в Туре Карл собрал всех принцев крови. Людовик Туреньский и Людовик Бурбонский сопровождали его, как всегда, начиная с Дня Всех Святых 1388 года, но король также вызвал своего дядю Иоанна Беррийского и послал в сентябре в Дижон своего брата, чтобы тот привез и герцога Бургундского. Возможно, Карл хотел придать встрече с бретонцем более торжественный характер. Но, скорее всего, предвиделись трудности, которые могли разрешить только принцы высокого статуса, старшего возраста и большего опыта. Герцог Бретонский, несомненно, не скрывал, что не намерен обсуждать дела с королем Франции при посредничестве простых чиновников. Не присылайте к нему больше ни секретарей короля, ни епископов, даже если они бретонцы, ни тем более советников Парламента. Он бросит их в башню.

Именно об этом говорят последующие события. Карл покинул Париж 17 октября. В Тур он прибыл 10 ноября. Иоанн Бретонский сообщил ему, что простого королевского придворного недостаточно, чтобы пригласить его предстать перед королем. 26 ноября Карл отправил из Тура к герцогу Бретонскому, своего дядю Иоанна Беррийского. Филипп Бургундский еще не прибыл. 15 декабря Иоанн Беррийский вернулся в Тур, чтобы собрать эскорт для герцога Бретонского. Наконец в Тур прибыл сам герцог. Он должным образом поприветствовал короля, но согласился обсуждать спорные вопросы только с герцогами Беррийским и Бургундским, отказавшись от собеседников более низкого ранга.

Наконец, 26 января 1392 года на торжественной встрече было скреплено соглашение, достигнутое между королем и герцогом. Иоанн Бретонский вновь заключил мир с Клиссоном и семьей Пентьевров. Был заключен брак между старшим сыном герцога Бретонского и Жанной Французской, младшей дочерью Карла VI, хотя невесте исполнился только год. Однако, как это нередко случалось в ту эпоху, брак состоялся спустя несколько лет и Жанна Французская умерла герцогиней Бретани.

Что касается существа проблемы, то здесь ничего так и не было решено. Переговоры, в той мере, в какой они прояснили детали, только обострили конфликт между монархией и герцогством. Герцог Бретонский отвергал все аспекты королевского суверенитета в том виде, в каком он определялся политическими событиями конца XV века. Будучи герцогом в своем герцогстве, он осуществлял свои суверенные права и, несмотря на всех королей мира, чеканил собственную монету. Как сюзерен, он требовал оммаж от всех своих вассалов вопреки всем, включая короля Франции. И, наконец, что самое серьезное, он отказывался признавать суверенное королевское правосудие и не признавал апелляции в Парижский Парламент.

Когда в первых числах февраля 1392 года Карл VI вернулся в Париж, время мармузетов еще не истекло. Но их правительство уже потерпело крах из-за ряда дипломатических провалов: ни мира с Англией, ни урегулирования церковного раскола, ни крестового похода против турок. За исключением герцога Бурбонского, который мало что мог сделать, все принцы стали действовать в пользу своих интересов. Возвышенные амбиции этих идеалистов мармузетов разбились о суровую реальность.

Но историю делают не только Папы и короли, турки и англичане. Успех мармузетов заключался в том, что они расставили по местам людей, которые знали, как сделать государственную власть сносной. Этот результат их деятельности, даже если он не нашел отражения на страницах хроник, продержался дольше самих мармузетов, дольше Карла VI и даже дольше французской монархии.

Для последней престолонаследие было обеспечено сыном, которого королева Изабелла родила 6 февраля 1392 года. Карл, в свою очередь, в те годы, когда он был еще молод и рассудителен, сумел завоевать сердца своих подданных и установить тесную связь между народом и монархией. Это тоже было важно для будущего страны.