Карл VI. Безумный король

Попытка политического убийства

В ночь на 13 июня 1392 года по улице Сен-Поль проезжал небольшая группа всадников. После бурного дня, проведенного в радостном праздновании Дня Святых Даров и возвращения лета, на Париж опустились тишина и мрак. Впереди шли два камердинера с факелами. В центре группы один господин беседовал с оруженосцем. Это был коннетабль Оливье де Клиссон.

Когда группа свернула за угол улицы Сент-Катрин, на нее набросились всадники, сбили с ног факелоносцев и нанесли коннетаблю несколько ранений. От сильного удара он упал с лошади и ударился головой о полуоткрытую дверь булочной. Нападавшие скрылись в темноте улиц. Набежали люди. Перед окровавленным телом при свете исходящем из хлебной печи раздались причитания. Кто-то побежал в Отель Сен-Поль. Королю, который уже находился в спальне, сообщили: "Ваш коннетабль, сир Оливье де Клиссон, убит". "Подайте факелы, — закричал король, — Я хочу пойти посмотреть на него". Факелы были зажжены. Карл надел плащ и туфли. Не дожидаясь своей свиты, с двумя камергерами и несколькими камердинерами, король побежал к булочной. Факелы осветили Клиссона, окровавленного, израненного, но живого:

— Коннетабль, как вы себя чувствуете?

— Дорогой сир, я ранен.

— Кто же напал на вас?

— Сир, Пьер де Краон и его сообщники, вероломно и без предупреждения.

Так Фруассар рассказывает о начале дела Пьера де Краона.

На следующий день эта новость облетела улицы Парижа и стала распространяться по Франции. Через несколько дней она достигла Авиньона. Появились подробности, комментарии, предположения и слухи…

"Парижский прево преследовал убийцу и его сообщников. Это не убийство. Клиссон не мертв. У него рана на голове, это правда, и три раны на ягодицах. В течение двух недель, если повезет, он выздоровеет. Хорошо, но дело серьезное, ведь Клиссон — коннетабль Франции. Он ехал прямо из королевского дворца, где вчера состоялось празднование Дня Святых Даров. Там были поединки и пир. Король любит Клиссона и воспринял нападение на него близко к сердцу. А кто такой этот Краон? Бретонский дворянин, кузен герцога Бретонского. Его дом находится неподалеку, на улице Сен-Жан, в сторону старой улицы дю Тампль и улицы Веррери. В течение некоторого времени там происходили странные вещи. Двери были заперты, никто не выходил, ни женщина ни ребенок, но каждый день приезжали два-три человека. Консьерж привозил провизию… И оружие. Несомненно, хозяин дома собирался что-то предпринять".

Через два дня появились другие новости. В доме Краона был произведен обыск, все его имущество в Париже конфисковано, а двое его слуг обезглавлены, повешены и четвертованы. Это были шестидесятилетний старик-консьерж и четырнадцатилетний паж, которые ничего не знали и даже не пытались бежать.

Король объявил Краона изгнанным и конфисковал все его имущество. И что же он сделал с этим имуществом? Сразу же передал его своему брату Людовику. Людовику, который десятью днями ранее стал герцогом Орлеанским. Большому другу Клиссона, который терпеливо сносил все его выходки. Рассказывали, что однажды ночью, во время вечеринки в доме коннетабля, Людовик разбил лютню о голову менестреля, музыка которого ему не понравилась. Также рассказывали, что Клиссон, услышав цокот лошадей и увидев приближающихся всадников с факелами, решил, что это глупая выходка молодого герцога, и воскликнул: "Монсеньор, клянусь, это неудачная шутка. Но я прощаю вас, ибо вы молоды". Не был ли Краон сторонником принца? Да, но он был уволен. Об этом ходили странные слухи… история в которой была замешана женщина… ревность… колдовство.

После первого изумления добрые люди стали задаваться вопросами. Почему произошло это преступление? Было ли это очередное предательство герцога Бретонского? Неужели англичане хотят посеять смуту во Франции? И как случилось, что Клиссон не был убит? Неужели этот коннетабль и все мармузеты считают себя королями? Ведь сейчас они стали очень богаты, хотя сделали для королевства не так уж много. Общественное мнение было в смятении, но ясно было только одно. Это происшествие будет иметь серьезные последствия. Из Авиньона Датини, 27 июня, написал в Прато: "Я думаем, что скоро последуют важные новости".

Мнения по существу вопроса расходились. Некоторые рассматривали это дело с точки зрения нового публичного права. Клиссон был коннетаблем, высшим офицером короны и перед нападением на него только что покинул королевский дворец. Следовательно, в соответствии с римским правом покушение можно рассматривать как "оскорбление величества". Именно так, по словам его сына, расценивал это дело Жан Жувенель. Как судебный эксперт. Другие же руководствуясь феодальным правом считали, что это лишь один из эпизодов частной войны между бретонцами. Ведь Клиссон был вассалом герцога Бретани. А поскольку он "стал французом", то был не очень верным вассалом и король не должен вмешиваться в эту ссору. Но как бы кто ни относился к этому, дело было явно не однозначное. Частная война? Возможно, так оно и было. Но послал ли Краон, согласно обычаю, свой вызов Клиссону? Преступление в форме "оскорбления величества"? Можно и так повернуть. Но, покидая бал во дворце, находился ли коннетабль при исполнении своих служебных обязанностей, раз уж таково новое понятие, которое применяют судьи в подобных случаях?

Чем больше проходило времени, чем дальше продвигалось расследование, тем более запутанным казалось дело. Выяснились тесные связи между Краоном и покойным герцогом Анжуйским, Краоном и проделками юного принца Людовика, деньгами коннетабля и замками на границах Пуату, хозяином которых был герцог Беррийский, не говоря уже о семейных распрях в Бретани между Монфорами и Пентьеврами… Италия и Великий раскол, Бретань и война с Англией, принцы и их амбиции… все всплыло на поверхность.

Дело Краона стало индикатором, вскрыв ошибки и заблуждения мармузетов, обнажив и усугубив разногласия внутри правительства. В Совете, в резиденции короля и даже в его спальне нарастало напряжение. Уже несколько месяцев атмосфера была накаленной, и каждый день и в любое время Карл слышал разные мнения своих советников, туманные предостережения близких ему людей, аллюзивные диатрибы проповедников.

Оппозиция, Папа и Италия

Напряженность и разногласия вокруг Папы Климента нарастали. Неоспоримым фактом являлось то, что вопрос о единстве Церкви находился в руках французского правительства. Именно французские кардиналы в 1378 году сделали Папой человека находившегося сейчас в Авиньоне. Затем король Франции навязал его своим подданным и заставил замолчать Парижский Университет, когда тот выступил с возражениями. Именно под давлением Франции ее союзники Савойя, Шотландия, Кастилия, а в последствии Арагон и Наварра, встали на сторону климентистов. Сделав так много для Папы Климента и, как некоторые осмеливались утверждать, для раскола христианского мира, не пора ли приложить усилия к единству? Только инициатива со стороны короля Франции могла поставить Церковь на путь воссоединения. Но как это сделать? Это, безусловно, был вопрос политический, но также и вопрос совести, ведь пока государственные деятели в королевском Совете обсуждали свои планы и маневры, проповедники, исповедники и капелланы без колебаний обвиняли в Великом церковном расколе молодого короля. Хотя и между ними далеко не всегда царило согласие.

Единодушие признания Папой Климента никогда не было более чем видимостью. Но теперь не было даже этого. Вновь раздавались голоса со стороны оппозиции. Но нарастала активность и сторонников Климента. В начале 1391 года, когда пошли разговоры о королевской экспедиции в Италию, в Парижском Университете состоялось большое собрание. На нем присутствовало более трехсот ученых докторов. Набравшись смелости, они решили обратиться к Карлу VI. Магистр богословия Жиль де Шам разъяснил, что долг короля — положить конец расколу, а право Университета — предложить ему это сделать. Этот обращение было очень плохо воспринято советниками короля, которые быстро приказали Университету по этому вопросу не высказываться, если они не хотят быть обвиненными в "оскорблении величества".

Однако, Парижский Университет не смирился. Там знали, что уверенность короля в своей правоте была поколеблена. Карл, который не люби длинных речей, однажды, в течение трех часов, выслушал длинную проповедь о единстве Церкви, не проявив ни малейшего признака скуки. Неужели он не обратил внимания на последнюю проповедь Жана Жерсона? Надо сказать, что молодой богослов (ему не было еще и тридцати) тему выбрал очень удачно. Это было Богоявление, праздник, к которому Карл питал особую привязанность, и идеальный день для обращения к королю. Выступая за единство Церкви и против итальянской войны, "насильственного пути", он нашел аргументы, необходимые для того, чтобы затронуть сердце Карла. И конечно это были отсылки к рыцарству: "О! Если бы Карл Великий, если бы Роланд и Оливье…, если бы Людовик Святой и другие государи были живы и видели такое разделение в своем народе и святой Церкви, которую они так заботливо опекали, приумножали и почитали, они бы скорее умерли сто раз, чем позволили бы этому продолжаться, и чтобы из-за их небрежности все было так печально потеряно". Но стоит ли жертвовать жизнями стольких доблестных рыцарей, чтобы добыть преимущества для кучки корыстных прелатов? При желании найти другое решение не так уж сложно. В королевстве есть "тысяча и один добрый и мудрый человек… который нашел бы хорошее средство без сомнительной битвы и жестокого кровопролития". Но есть и такие, которым все безразлично, лишь бы "они были толсты и жирны, и чтобы так и продолжалось, и чтобы они и их друзья имели большие выгоды в Святой Церкви".

Дурными советниками, которых так обличал Жерсон, были не кто иные, как мармузеты, которым пришлось нести двойное бремя за проблемы Церкви и государства. Ла Ривьер, Монтегю, Ле Мерсье и Клиссон имели друзей повсюду, в парижском муниципалитете и авиньонской курии. Для них все складывалось удачно. Разве не они недавно получили разрешение на второй брак для одного из своих протеже, адвоката из парижского Шатле, хотя он был дьяконом и каноническое право позволяло ему заключить только один брак? Все они разбогатели. Они скопили большие деньги, дорогие книги и драгоценности, которые легко было продать. Где все это находится? Да, в Авиньоне. Арно де Корби, неутомимый искатель прибыльных должностей и льгот, получивший из Авиньона дюжину пребенд, управляющий Парламентом с помощью группы преданных советников, больше не имеет ни родственников, ни крестников, ни племянниц, которых нужно пристроить. И разве не кардинал Амьенский, этот дьявольский Жан де Ла Гранж, который пугал Карла в детстве и который так ловко посоветовал Карлу V повысить налоги, был виновником Великого церковного раскола?

Независимо от того, шла ли речь о королевстве или о христианском мире, в адрес объединенной команды действовавшей в Париже и Авиньоне звучала одна и та же критика: на них возлагали ответственность за папские налоги, разорившие французское духовенство, и за неизбежный налог со стороны государства. Осуждалась узко партийность и сеть союзов и родственных связей, которыми эта команда прикрывала управление Церковью и государством. Эти люди заслоняют короля от народа и не дают услышать его жалобы. Недавно они прогнали доброго отшельника, пришедшего издалека, чтобы поговорить с королем о расколе. Король "очень хочет слушать" о воссоединении Церкви. Он охотно прислушался бы к совету мудрых, но его советники против этого. Вот если бы это зависело от короля…

Карл получал точные сведения о Папе и положении дел в Италии, которые мармузеты и не пытались отфильтровывать. Королева Изабелла была родом из страны, лояльной Папе находившемуся в Риме. Семь лет брака и жизни при французском дворе, рождение пятерых детей не заставили молодую королеву потерять свою германскую идентичность, даже если она пожертвовала своими простыми баварскими платьями ради изысканной парижской моды. Хотя она и стала Изабеллой, поскольку ее имя Елизавета было таким образом офранцужено, она осталась принцессой Баварской. При ней были несколько баварских дам и фрейлин, в том числе ее подруга Екатерина Аллеманская. Изабелла оставила при себе няню, которая приехала с ней из Мюнхена. При дворе королевы говорили по-немецки. Из Германии приходили новости и письма, приезжали визитеры.

Изабелла не забыла ни о своей семье, древней династии Виттельсбахов, ни о Висконти, от которых она происходит по матери и которые разделились на две враждующие ветви после того, как Джан Галеаццо предал смерти своего дядю Бернабо, деда Изабеллы. Джан Галеаццо, граф Вертю, стал сеньором Милана. Он угрожал Генуи и нападал на Флоренцию. Он был близок к французскому двору, а его дочь Валентина стала женой герцога Орлеанского. Он ловко лавировал между римским Папой, которого поддерживали флорентийцы, и авиньонским Папой, которого поддерживали французы. Из Мюнхена, где они нашли убежище, потомки Бернабо Висконти, как и Виттельсбахи, громко заявляли о своей верности Папе в Риме.

Изабелла тоже не осталась в стороне от этой борьбы. Присутствие Виттельсбахов в Париже — даже в лице молодой женщины — было важно для международной дипломатии. Иначе зачем бы в 1389 году флорентийская сеньория отправила в Париж посла, поручив ему добиться аудиенции у королевы? Зачем бы Папе Бонифацию IX использовать герцога Баварского в качестве посредника, когда он захотел возобновить связи с французским двором? Герцог Стефан прибыл в Рим для совершения паломничества во время юбилейного 1390 года и получил задание встретиться с королем Карлом, своим зятем, которого он никогда не видел.

Если Изабелла пыталась сблизить Карла с римским Папой, то его дядя Филипп Бургундский старался отдалил его от авиньонского Папы. Герцогу был нужен мир с англичанами, покорность городов Фландрии и союз с Империей.

Можно ли сказать, что Карл разрывался между командой мармузетов, безоговорочных сторонников Климента VII, и группой принцев, пытавшихся любыми средствами восстановить единство Церкви? Нет, потому что у Климента VII были горячие сторонники и среди принцев. Герцог Беррийский, связанный с семьей Булонь-Женевских, был втянут в сеть союзов с кардиналами климентистами. Будучи вовлеченным в дела Юга, он имел возможность при посредничестве авиньонского Папы получить пребенды для прелатов из своих владений. Если бы речь шла только о дяде из Берри, Карл VI не принял бы все так близко к сердцу, но был еще Людовик, с которым Карл делился всем и который в церковном вопросе, начинал от него отдаляться. Реально или нет, но Людовик верил, что в Италии у него есть будущее, и Климент VII ловко подпитывал его надежды или иллюзии, пытаясь объединить миланских Висконти и неаполитанских анжуйцев против Флоренции.

Пьер де Краон был вовлечен в итальянские дела уже давно. Кузен герцога Бретонского и, как утверждалось, родственник короля Франции, он раньше находился на службе у Людовика Анжуйского, брата Карла V. По долгу службы он побывал в Италии, в Милане и Венеции. Там он особой славы не снискал. Зато был обвинен в растрате 90.000 дукатов, которые сеньор Милана попросил его привезти Людовику Анжуйскому, попавшему в 1383 году в затруднительное положение. Следует ли на основании этих обвинений говорить, что он был "безумцем", "потерявшим репутацию", как это делают некоторые историки? В этом нет уверенности. Однако несомненно, что он был вхож к Джан Галеаццо Висконти. Несомненно, что именно по протекции Джан Галеаццо Краон поступил на службу к Людовику Туреньскому, когда к власти пришли мармузеты. В июле 1389 года он был одним из четырех рыцарей, посланных Людовиком встретить свою невесту, когда Валентина прибыла во Францию. Затем Краон сопровождал Карла VI и его брата в Лангедок и присутствовал при встрече короля и Климента VII в Авиньоне. Был ли он осведомлен о проекте великой итальянской экспедиции? Несомненно, поскольку в апреле 1390 года король поручил ему миссию к Клименту VII, а затем к Джан Галеаццо Висконти.

По возвращении из Италии, он был послан к герцогу Беррийскому, мнение которого о своих планах король хотел знать. Затем, летом 1391 года, Краон был внезапно изгнан от двора. Фруассар считал, что в этом была замешена женщина, а парижане — колдовство. Но скорее всего это произошло из-за итальянских дел. Опала Краона случилась сразу после поездки брата короля в Италию. Что говорили в Павии о придворном принца, и что было правдой, а что было клеветой? Мы не знаем. Но мы знаем, что Краон нашел убежище и теплый прием при дворе герцога Бретонского и, несомненно, находился там, когда герцоги Беррийский и Бургундский трудились над заключением мира между Карлом VI и Иоанном IV… Вспомните как Иоанн IV съязвил, на желание Карла положить конец Великому церковному расколу: "Вскоре у него будут другие проблемы!"

Тупик в переговорах с Англией

Герцог Бретонский не ошибался, если считал, что конференция, которая вскоре должна была собрать французов и англичан в Амьене, принесет королю другие заботы и новые разочарования. Карл верил, что мир достижим. Он хотел мира. За проливом Ричард II стремился к тому же. Однако конференция так и не состоялась. На этот раз препятствием стали не враждебность сторон, а сила обстоятельств, о которую разбиваются надежды королей. Именно в этот момент Карл VI и Ричард II начали осознавать, как сильно похожи их судьбы.

Несколько человек работали над этим сближением с осознанной целью — организовать, наконец, защиту христианского мира от турок. Это был Левон Армянский, постоянно переезжавший от одного двора к другому в самые трудные кризисные времена и во всех переговорах помнивший о конечной цели — мире. Именно Филипп де Мезьер поручил четырем посредникам со славным прошлым, которых он назвал "четырьмя евангелистами", набирать рыцарей в Англии и Франции для нового Ордена Страстей Христовых. В результате эти посредники занялись сугубо мирными делами: эвакуацией английских рутьеров, оценкой ущерба и поддержанием связи с такими непростыми союзниками, как шотландцы. Говоря об одном из них, Роберте Отшельнике, Мезьер называет его "специальным посланником Бога и святого Якова к королям Франции и Англии, чтобы заключить мир, положить конец церковному расколу и организовать крестовый поход". Этим посредникам все же удалось установить между двумя королями связь, которая вскоре превратилась в настоящую дружбу.

Ричард II учился, восхищался и подражал установлению Карлом VI единоличного правлления. Он, тоже, отстранил своих опекунов. 3 мая 1389 года в разгар заседания Совета он бросил герцогу Глостеру вызов: "Дорогой дядя, сколько мне лет? — Двадцать три, милорд". Вполне подходящий возраст для выполнения королевских обязанностей и Ричард уволил своих старых советников и высших офицеров. Он сменил чиновников своего деда, снизил налоги и положился на своего дядю, герцога Ланкастера, Джона Гонта, преданного советника и искусного дипломата. Со своей стороны, Карл VI перенял английский обычай ежегодно дарить своим приверженцам ливрею цветов своей политической программы. Когда речь зашла о франко-английской дружбе, Ричард одел свой двор в бело-зеленые одежды — цвета своего французского кузена.

Для достижения мира Карл VI обратился к Ричарду II с предложением о встрече, одной из тех "встреч на высшем уровне", которые стали так модны в конце XVIII века. Дата встречи была назначена на середину лета 1391 года. Затем, поскольку дипломаты не смогли прийти к согласию, осенью было решено, что принцы проведут конференцию в Амьене во время Великого поста 1392 года.

В Амьенском соборе пасхальные колокола должны были возвестить о подписании мира, как это было семь лет назад на свадьбе короля. В надежде на это Карл привез с собой необходимые для ритуала заключения мира предметы, в частности большую позолоченную серебряную каракку для подношения вина и пряностей в знак примирения.

Оба короля направились к границам своих королевства, каждый в сопровождении квартета принцев крови. Ричард остановился в Дувре. Но только Джон Гонт, пересек пролив с обычной свитой графов и прелатов для официальных переговоров, а также клириков и агентов для приватных бесед. Карл покинул Париж 15 марта. Он находился в Амьене с воскресенья в середине Великого поста в сопровождении своего брата и трех дядей. Присутствовали представители союзников, а также Папы Климент VII и Левон Армянский.

В Страстное воскресенье, 31 марта, на первом официальном заседании Джон Гонт изложил условия мира, выдвинутые англичанами: они оставляли за собой Кале, требовали выкуп за короля Иоанна II и присоединения графства Пуату к герцогству Гиень. В обмен на это они предлагали герцогу Беррийскому узуфрукт на Пуату, отказ от претензий на графство Понтье и, что самое важное, признание французского суверенитета над Аквитанией. В ответ герцог Бургундский предложил 1.200.000 золотых франков и целый ряд сеньорий — Ажене, Перигор, Сарласе, Сентонж и графство Ангулем, Керси и Руэрг и графство Бигорр — для расширения герцогства Гиень в направлении, противоположном от Парижа. Но он требовал вернуть Шербур и, прежде всего, Кале. К тому же герцог выдвинул традиционное принципиальное требование: все территории, принадлежащие королю Англии в границах Французского королевства, будут находиться в вассальной зависимости от короля Франции, который сохранит там все свои права юрисдикции и суверенитета. В пересчете на деньги и земли требования англичан казались непомерными, а предложения французов — несоразмерными. Но главное было не в этом. Ключевым вопросом был суверенитет короля Франции. И именно по этому вопросу начались дискуссии.

Герцог Бургундский счел английские предложения неясными. Неявно они содержали отказ Ричарда II от французской короны, но герцог Ланкастер четко не дал этого понять. Он считал, что пошел на достаточные уступки, признав, вопреки договору в Бретиньи, суверенитет Франции над Аквитанией. Но камнем преткновения стал Кале. "Кале, — пишет Фруассар, — это тот город, который больше всего любит английское общество. Ибо пока англичане являются хозяевами Кале, они, таким образом, говорят, что носят на своих поясах ключи от королевства Франции". В Кале уже проживало английское население, были мощные укрепления, компания по продаже шерсти Стейпл (своего рода товарная биржа) и свои деньги. Англичане никогда бы не позволили оставить его под французским суверенитетом, даже если бы он был сведен лишь к формальности. Король Франции, со своей стороны, был полон решимости сохранить за собой все королевство, включая Кале. Он не был готов уступить ни пяди своей юрисдикции и суверенитета. Герцог Бургундский, неофициально, сделал другое и предложение: король мог отдать Кале и внести некоторые изменения в осуществление суверенитета… Но суть дела была такова: королевство есть королевство, и никто ничего не может изменить.

На этом этапе, когда все пошли на максимальные уступки, пришлось признать, что составить текст договора о "добром мире" невозможно. Джон Гонт отправился в Англию, пообещав вскоре вернуться, а Карл покинул Амьен в Страстной понедельник.

Прошли годы, в больших сражениях и мелких стычках было пролито много крови, прежде чем англичане окончательно осознали, что для создания собственного государства им нужен народ, и поэтому они должны покинуть Францию. Только время и неумолимый ход событий могли привести к миру. Личной дружбы королей было недостаточно.

Печальное возвращение из Амьена

Нет мира, нет ни единства Церкви ни крестового похода. Возвращение из Амьена было печальным. Это была не та радостная поездка, когда король возвращался из Фландрии, победоносный, недавно женившийся, с коннетаблем по правую руку. Карл впервые в жизни серьезно заболел. Его пришлось отвезти в Бове, где он пробыл две недели в епископском дворце очень плохо себя чувствуя. Насколько легче было королю развязать войну, чем заключить мир! Оправившись, по крайней мере, физически, Карл провел несколько дней в замке Жизор. Он охотился с гончими в лесу Лион-ла-Форе, который в конце апреля снова зазеленел. В мае он вернулся в Париж, в напряженную атмосферу двора и Совета. Тогда, в ночь на праздник Святых Даров, на Клиссона было совершено покушение.

Дело Краона было передано в суд. Преступление, совершенное на одной из парижских улиц, подпадало под юрисдикцию суда парижского прево. Имущество Краона было передано "под руку короля". 26 августа, по истечении положенных по закону четырех недель, суд приговорил Пьера де Краона, к вечному изгнанию и конфискации имущества. Закон был соблюден. Но пока судебный процесс шел своим чередом, дело Краона приобретало тревожные масштабы. Оно затронуло принцев, герцога Бретонского, мармузетов, приближенных короля, и конечно Клиссона, друга и наставника, сделавшего Карла мужчиной и королем. Оно бросило тень на брата короля, Людовика, в котором Карл, видел второго себя. Дело Краона вызвало кризис в правительстве, который уже давно назревал. Что касается короля, то оно резануло его по сердцу.

Война в Бретани

Вскоре после нападения на коннетабля в Париже распространилась весть о том, что Краон укрылся у герцога Бретонского. Ходили даже слухи, что сам герцог Иоанн IV был в этом замешан, и более того, что именно он подтолкнул Краона к совершению преступления. Годом ранее, будучи изгнанным от двора, Краон отправился жаловаться своему кузену герцогу. "Все зло исходит от Клиссона", — ответил герцог, не преминувший создать коннетаблю еще одного врага. Поэтому, чтобы отомстить и угодить герцогу, который смертельно ненавидел Клиссона, Краон и организовал нападение. Некоторые передавали, что Иоанн Бретонский выговаривал своему кузену: "Вы слабак, если не смогли зарубить человека, которого во всем превосходите. — Милорд, — отвечал Пьер, — это дьявольщина. Я уверен, что все дьяволы ада, к которым он сам принадлежит, охраняли его и избавили от моих рук". Если верить Фруассару, именно так Краон оправдывал за свою неудачу.

Все это были слухи и сплетни, но в них была и доля правды. Настолько, что король и его Ближний Совет, то есть мармузеты, решили написать герцогу, чтобы тот "под честное слово, если этот изменник короны Франции, Пьер де Краон, окажется в Бретани или где-либо еще, где герцог имеет власть, то он должен схватить его и отправить к королю". Иоанн Бретонский, стремившийся сохранить мир в своем герцогстве, поспешил ответить королю, что "ничего не знает и не хочет знать о сире Пьере де Краоне", что частная война между Краоном и Клиссоном не его дело и что он просит короля "его простить".

После этого дело приобрело новое направление. Теперь на Совете обсуждалось не нападение на Клиссона, а "дело Бретани", как выражались хронисты. Достаточно ли было получено извинений от герцога Бретонского? Должны ли они быть приняты или герцога следует считать сообщником Краона? И если да, то как следует квалифицировать его преступление? И как он должен быть наказан? На Ближнем Совете все согласились с тем, что герцог виновен. Король и его брат заявили, что "возмущение было слишком велико" и что "оно слишком сильно задело королевское величество". Оба были полны решимости отомстить за это преступление.

Мармузеты, напротив, рассматривали дело как судебные эксперты, с кодексом в руках. Краон совершил преступление, связанное с изменой, напав на коннетабля, который является высшим офицером короны и главнокомандующим королевской армии. Он должен быть изгнан из королевства. Если герцог Бретонский не выдает Краона, значит, он не выполняет приказ, полученный от короля. Отказ повиноваться королю, является соучастием в преступлении, следовательно герцог Бретонский виновен в измене.

После всех обсуждений на этом ограниченном Совете, где присутствовали только король, его брат и мармузеты, было принято решение. Оно было единодушным: "Король сам отправится в Бретань". Тут же был отдан приказ собрать армию, созвать принцев, баронов и всех вассалов короля.

Гонцы выехали из Парижа, везя с собой королевские указы. Когда весть о решении правительства распространилась, общественное мнение было ошеломлено. Конечно слово герцога Бретонского ничего не стоило. Поскольку это была не первая его измена. Все это знали. Но разве это повод собирать армию? Тратить столько денег, заработанных трудом бедных людей? Чтобы рисковать грабежами в середине августа и одной из тех заразных болезней, которые следуют за проходящими войсками? Рисковать жизнями стольких рыцарей, для которых ни Краон, ни Клиссон ничего не значили? Так думали принцы и народ, не знавший проблем государства, но хорошо знакомый с войной. Самыми "изумленными" — это слово употребил Жувенель дез Юрсен — были дяди короля. Они видели, как король Наваррский изменял и переизменял десять раз, прежде чем король Иоанн II или Карл V решали выступить против него с оружием в руках. Но никогда еще они не видели, чтобы король Франции объявлял войну, не посоветовавшись с принцами.

Пока гонцы короля галопом скакали по городам и весям, выяснилось несколько неприятных истин. Не исключено, что решимость Людовика выступить против Краона была вызвана не только любовью молодого принца к королю и чести короны. Новый герцог Орлеанский сильно изменился с тех времен, когда мармузеты хотели сделать из него образцового принца, полностью преданного делу короля и лишенного собственных территориальных амбиций! Теперь же ему захотелось заполучить конфискованные у Краона владения, в долине Луары, на границе Мэна и Анжу. Он быстро заставил короля передать ему Поршефонтен, Ла-Форте-Мезон-ле-Шартр, Трефур, чтобы создать территориальный коридор на запад, к Ле-Ману и Ла-Ферте-Бернар. И почему бы ему не получить также Сабле и другие места, если армия короля сможет их взять? Возможно, Людовик думал отомстить за честь короля, а возможно, он также хотел потрафить своей собственной.

А что же Клиссон? Клиссон, ради которого король бросил вызов своим дядям и баронам, рисковал своими финансами и любовью подданных. После нападения, когда его жизнь оказалась под угрозой, он составил завещание и разделил свое имущество между двумя дочерьми. Он создал необходимые благочестивые или благотворительные фонды, чтобы не сгореть в аду. Он точно указал, где находятся его золото, драгоценности, серебряные изделия, векселя и облигации… Так стало известно, что только движимого имущества у коннетабля было на 1.700.000 франков… "Это была большая новость", — пишет Фруассар. Друзья Клиссона, а еще больше его враги, недоумевали, как он мог накопить такое богатство. "Как мог коннетабль накопить столько флоринов? У короля Франции столько нет… Не все же досталось ему как честно заработанное". Такие вещи трудно переварить. Но принятое решение осталось неизменным. Мармузеты были уверены в своей правоте, а король и слышать не хотел о помиловании преступника.

Как бы там ни было приказ был отдан и удивленные таким поворотом дел, дворяне и бароны стали готовиться в военному походу.

Но в этот момент на Карла VI стали наседать его дяди. По их мнению совершить "путешествие в Бретань" было чистым безумием, в результате которого король мог сильно пострадать. Им приходилось верить. Разве не были они естественными советниками короля по вопросам войны и дипломатии, а также феодальных взаимоотношений? Разве не их долг, как пэров Франции, защищать корону? Если мармузеты заняты подсчетом денье, маранием пергаментов и наполнением сундуков исками — это их дело. Но между двумя сферами государственной деятельности есть барьер, который нельзя переступать. Есть заповедная область, куда могли войти только те, кто предназначен для этого по рождению. Но мармузетам были не чужды решительные проступки. Они уже пытались разрушить непреодолимые социальные барьеры. Мы видели это во время майских празднеств в Сен-Дени. Мы видели эти странные процессии, где принцы шли под руку с женщинами-буржуа, где юные горожанки первенствовали над принцессами. Сунув ногу не в свое стремя, мармузеты в итоге навлекали беду на королевство и короля. Ведь прошлой зимой именно герцог Беррийский на свой страх и риск отправился в Нант на встречу с герцогом Бретонским и не без труда уговорил его приехать к королю в Тур. И именно герцог Бургундский вел в настоящее время деликатные переговоры о браке дочери короля Жанны Французской с сыном герцога Бретонского.

Филипп Бургундский неоднократно читал королю нотации. Иоанн Беррийский, обескураженный, вернулся в Авиньон, где его ждали дела с графом Фуа и Раймоном де Тюренном. Людовик Бурбонский, обычно столь сдержанный, упрекал короля в "пристрастности", как и мармузетов и кардиналов клементистов, озабоченных лишь расширением сетей своих союзов и дружеских связей.

Обиженный упреками своих дядей, Карл стал объектом пристального преследования со стороны мармузетов. Они хотели войны в Бретани и мести за Клиссона. Поэтому они стояли на страже у дверей короля, опасаясь, что уговоры родственников заставят его изменить свое решение. Король от всего этого устал, сильно нервничал, его мучила лихорадка которой он переболел весной, и от которой еще не оправился. Он плохо спал. Поэтому решили, что ему будет лучше в Сен-Жермене, на свежем воздухе большого леса, где он сможет поохотиться. И посетителей у него не будет слишком много, уж мармузеты об этом позаботятся. И когда Университет прислал своего ректора, чтобы тот поговорил с королем о церковном расколе и привилегиях клириков, он не получил аудиенции. Король был слишком занят "делом Бретани".

Дело о колдовстве

Но летом 1392 года Бретани уже не была тем местом, которое с детства питало мечты Карла. Никакого волшебного леса, никакого волшебного источника, в котором возрождается олень, никакого рыцаря с чистым сердцем… "Бретонское дело" открыло для короля зловещи подробности. Откуда взялась такая ненависть Краона к Клиссону? Почему Людовик был так безжалостен к Пьеру де Краону? Необходимо было докопаться до сути. Постепенно, из доверительных бесед, доносов, ложных слухов и печальных открытий вырисовалась неприглядная правда: Людовик был замешан в колдовстве.

Творцы злых чар во всем признались. Для исполнения своих заклинаний принц тайно нанял трех человек: монаха, оруженосца и слугу. Он дал им задание "зачаровать именем адских демонов" три предмета: меч, баделер (короткий клинок с односторонней заточкой) и кольцо.

Троица отправилась в замок Монже в Бри и оставалась там в течение пяти дней и ночей. Монах, у которого были книги из которых он почерпнул заклинания, несколько раз вызывал демонов. Наконец, однажды ночью они откликнулись. Это была темная ночь, кануна Пасхи. Луна уже зашла, а солнце еще не всходило. Три колдуна находились на вершине холма. Монах начертил на земле круг, снял с себя одежду и воззвал к демонам. На этот раз, с адским шумом, они явились и приняли облик двух мужчин, одетых в одежды коричнево-зеленых цветов , как и подобает жителям пустыни. Их звали Гермас и Аскрамен. Монах передал им меч, баделер и кольцо, которые демоны вернули через полчаса, сказав: "Дело сделано, осталось только вложить кольцо в рот мертвеца, а меч и баделер воткнуть в тело того же мертвеца".

Выполнив рекомендации демонов, монах доставил принцу эти три предмета, а также небольшой мешочек с порошком, приготовленным из останков повешенного. К этому он приложил еще один талисман: веточку кизила, обмакнутую в смесь крови рыжей кошки и белой курицы. Этот талисман должен был помогать владельцу "навязывать свою волю всем женщинам, к которым он прикасался". Но для чего же предназначались остальные зачарованные предметы? Допускались любые предположения, даже самые худшие… Во всяком случае, Людовик несколько дней носил мешочек с порошком, прикрепив его к рукаву рубашки золотой булавкой…

Но какое отношение имел Краон ко всей этой бесовщине? Некоторые говорили — и это были люди, заслуживающие доверия, — что Пьер де Краон, хотел оградить молодого герцога от сомнительных людей, которые вокруг него увивались. Приводились и подробности. Устав безуспешно предупреждать Людовика о дурной славе, распространявшейся о нем, Пьер де Краон во время игры в жё-де-пом сорвал, как бы для забавы, мешочек, который Людовик носил на рукаве, отнес его королю, которому рассказал о природе и происхождении этой вещи, в присутствии канцлера и двух ближних кузенов Карла и Людовика, Анри де Бара и Пьера Наваррского. Друзья Людовика Орлеанского утверждали обратное: из-за молодости принца, за все его выходки ответственны его приближенные, и возможно, Краон…

Какова бы ни была причастность Краона, Клиссон едва не погиб. В свое время Клиссон был для юного Карла тем, кем Краон не смог стать для Людовика. Колдовство было абсолютно чуждо коннетаблю. Когда он клялся, то только Богом, Троицей и всеми святыми бретонского пантеона. И хотя клялся он часто, ему не было нужды обращаться к адским демонам. К тому же он не был настолько глуп, чтобы выставлять на публику выходки своего протеже. Клиссон был настоящим ангелом-хранителем, каких изображают в церквях: в шлеме и доспехах, с огромным мечом наголо, с пылающим копьем в руке. Покушение на Клиссона должно было быть отомщено. Решение короля было бесповоротным.

Ле-Ман, август 1392 года

Со всех концов королевства в Ле-Ман, выбранный местом сбора армии, съезжались дворяне. В свою очередь, король тоже готовился к отъезду из Парижа. Он попрощался с королевой, герцогиней Орлеанской и другими дамами, как и подобает доблестному рыцарю, отправляющемуся на войну. В последний вечер пребывания в столице король и его брат со свитой отправились ужинать в дом Жана де Монтегю, где и заночевали. Утром все отправились на запад. Был ли Карл в состоянии отправиться в дальний путь, еще не оправившись от лихорадки, которую он перенес на Пасху? Врачи не были в том уверены. Но король, желавший возглавить поход, скрывал свое недомогание. Как бы то ни было, путешествие оказалось недолгим. Первый его этап закончился в Оно, где королевская кавалькада остановились на три дня в замке Бюро де Ла Ривьера. На четвертый день все добрались до Шартра, где король вновь воспользовался гостеприимством одного из мармузетов, остановившись во дворце епископа, который был братом Монтегю.

В Ле-Мане король встретился со своей армией. Но он окунулся вовсе не в теплую и дружескую атмосферу военного лагеря, где когда-то отлично себя чувствовал, имея под рукой своего верного коннетабля. На этот раз разлад царил повсюду, и в частности в Совете, где герцог Бургундский, суровый и недовольный, противостоял мармузетам, которых поддерживал герцог Бурбонский, а молодой Людовик, которого не спросили о его мнении, настороженно молчал. Армия же полнилась подозрениями… Многие дворяне родом из Анжу, Пуату и Нормандии, были родственниками Иоанна Бретонского или его союзников. Как они себя поведут в этой ситуации? Следовало опасаться предательства.

Карл испытывал новый приступ лихорадки. Его дяди ссылаясь на рекомендации врачей надеялись найти повод для отказа от экспедиции. Но Карл упорствовал: "Я лучше буду ездить в седле и заниматься делами, чем отдыхать". Совет затянулся до утра, а Карлу "все время хотелось быть во главе совета, чтобы никто не мог помешать ему продолжить путешествие в Бретань". Однако ему, прежде чем вторгнуться в Бретань, пришлось согласиться, как это было принято, на отправку к герцогу посольства. Иоанн Бретонский, испугавшийся армии короля, ответил с величайшей покорностью: "Он предлагал оказать королю любую услугу, как его добрый, истинный и верный вассал и подданный". Но Карл остался глух. Он и слушать не хотел, своего дядю, герцога Бургундского, который ратовал за заключение мира.

Днем и ночью в лагере по Ле-Маном только и было разговоров, что о семьях Пентьевр и Монфор, о Клиссоне и Краоне… А, что Краон? Это не первое его преступное деяние. Однажды король уже помиловал его за убийство рыцаря из Лаона. А, что он делал в Италии? Краон долгое время провел при дворе Висконти, этих тиранов. Должно быть, именно там он научился многим дурным вещам! Ведь он был в Милане, когда Джан Галеаццо расправился с Бернабо? Бернабо был дядей Джан Галеаццо, родным братом его отца, и все же Джан Галеаццо не побоялся лишить его жизни. Это было не просто убийство, это было отцеубийство, самое страшное преступление, которое только можно совершить, самый смертный грех… Но этих итальянцев ничто не останавливает, даже страх перед святотатством.

Появились новости о Краоне. В конце июля Карл, находясь в Ле-Мане, получил письмо от своей ближней кузины Иоланды де Бар, королевы Арагонской. "Она держит в тюрьме, в городе Барселона, рыцаря, которого не знает ни она, ни ее люди. Он не называет своего имени, но предполагается, что это мессир де Краон. Он прибыл в город 5 июля и хотел нанять судно, чтобы отправиться в Неаполь, а оттуда в Иерусалим…".

Это известие могло поколебать решение Карла, поэтому мармузеты и те, кто был связан с Клиссоном, сообщили королю, что письмо является фальшивкой, которая появилась как раз вовремя, чтобы "отвратить его от похода". Карл поверил им или захотел поверить. Герцогу Бургундскому, который попросил его ответить своей кузине, он заявил: "Мой дорогой дядя, я не хочу вас огорчать, но… этот предатель Пьер де Краон находится не в Барселоне и не в тюрьме, а у герцога Бретани; и он, клянусь Сен-Дени, однажды даст нам хороший отчет о нем". Таким образом, все было решено, армия вступала в Бретань.

Утром, 5 августа, армия выстроилась в походный порядок. Одна за другой кавалерийские роты покидали город Ле-Ман. Наконец, двинулась и королевская баталия. Жара нарастала. Было десять часов, когда Карл проехал через городские ворота. Перед ним была дорога, в конце которой его ожидал враг… Но врагом был не турок, а обычный предатель. В конце дороги — Бретань, а не Иерусалим. Где-то там прячется это колдун де Краон. Он хотел убить Клиссона, друга, который вел Карла, как архангел Михаил. Краон был падшим ангелом, который побуждал Людовика заключать договоры с демонами. Зачем Людовику нужны были талисманы? Красивому принцу не нужна кизиловая ветвь, чтобы соблазнять женщин. Что он хотел получить с помощью порошков? Золото? Или корону? Корону короля? В Милане отец Валентины убил деда Изабеллы. Принц может предать своего короля. Младший брат может убить старшего. Достаточно покинуть христианскую страну и попасть в мир без веры и закона, в пустыню.

На горизонте появился лес Ле-Ман.

Приступ безумия в лесу Ле-Ман…, рецидив после Бала объятых пламенем, сменяющийся кризисами и ремиссиями: так в 1392 году начались тридцать лет страданий Карла VI и тридцать лет политических проблем Франции. Связь между несчастьями короля и королевства казалась очевидной и современникам, и историкам. Однако они смотрели на вещи по-разному.

Для современников и историков факты были очевидны: король безумен, его власть ослабла, а феодальные беспорядки, на какое-то время подавленные, вернулись с новой силой. Английское завоевание, гражданская война и позорный договор в Труа были следствием болезни короля. В целом правление Карла VI поставило под угрозу единство и даже само существование Франции. Историки знали, что нельзя рассматривать историю с точки зрения "что было бы если"… И все же, делая исключение, они считали, что если бы король не загорелся на Балу объятых пламенем, то история Франции развивалась бы гораздо более благоприятно. Короче говоря, это лишь печальная случайность в результате которой в ряду французских королей появился Карл Безумный.

Люди Средневековья совсем по-другому связывали безумие короля и кризис королевства. Несчастья, постигшие их, не обошли стороной и их государя. Измученные бедами и войной, они отождествляли себя и своего страдающего короля, а в его болезни видели Страсти Христовы. Они никогда не называли его иначе, чем Карл Возлюбленный. И если мы хотим следовать их понятиям, то должны назвать эту историю не "Безумие короля", а "Страсти короля Карла, Возлюбленного". Кто-то скажет, что это как раз те самые добрые намерения, из которых вытекает дурная политика. Остается только догадываться, нужна ли была Франции, достигшей этого этапа своей истории, сильная суверенная страна или нация, воплощенная в лице своего короля.

Именно это, в конечном счете, и является главным в истории Карла VI и его безумия. Но прежде чем прийти к таким выводам, необходимо ответить на вопросы, которые стоят перед нами и людьми XX века. Во-первых медицинские вопросы: чем был болен король? Каковы были причины болезни и каковы были методы лечения? Во-вторых политические вопросы: кто будет править, и каковы будут последствия болезни короля для королевства и монархии, если политические структуры были таковы, каковы они были?

За тридцать лет правления Карла многое изменилось. Болезнь короля развивалась, менялся и мир вокруг больного. Сначала, в течение пятнадцати лет, считалось, что болезнь вызвана причинами, не связанными с самим королем, и что, если устранить эти зловредные причины, Карл выздоровеет. Это было время надежд и подозрений, причем подозрения преобладали начиная с 1400 года, а кульминацией стало убийство Людовика Орлеанского в 1407 году. Но после смерти Людовика Карл так и не оправился. Его болезнь стала хронической и безысходной. Следующие пятнадцать лет были не более чем медленным увяданием, завершившимся осенью 1422 года траурной процессией, во главе с англичанином.

Король в лесу под Ле-Маном

Были, жаркие летние дни августа. Король был одет в черный бархатный костюм, с алым бархатным шапероном на голове. Принцы и свита ехали позади, чтобы, по их словам, не доставлять ему неудобства пылью поднимаемой копытами лошадей. В одиночестве Карл пересек, по удушливому зною просек, унылые, почти не дававшие тени, леса графства Мэн.

"Когда он ехал таким образом по лесу, некий оборванец, на котором не было никакой другой одежды, кроме белой хламиды, крикнул вслед королю страшным голосом: "Остановись, благородный король! Тебя предали!". Его попытались отогнать, но он пустился вслед за королем и продолжал кричать.

"Был полдень, и король выехал из леса на песчаную равнину, где нещадно палило солнце. Все страдали от жары. Один из пажей, несший королевское копье, задремал в седле, и копье выпавшее из его рук звонко ударило наконечником о шлем другого пажа. Услышав звук стали о сталь король вздрогнул, выхватил меч и, воздев его обеими руками над головой, с криком: "Вперёд, вперёд на предателей! Они хотят напасть!", бросился на герцога Орлеанского. Герцог успел ускакать в лес, но король, прежде чем его смогли схватить, убил одного и ранил еще трех человек. Камергер двора Гийом Мартель вскочил на круп лошади короля и обхватил его сзади. Карла обезоружили и повалили на землю, после чего он впал в забытьё. Глаза его странно закатились, он никого не узнавал и не произносил ни слова".

Так Мишле рассказывает о инциденте в лесу под Ле-Маном. Его рассказ настолько ярок, что вошел в историческое сознание французов. Но не в полном объеме. Ибо один элемент, не ускользнувший от Мишле, остался неясным: кого хотел убить король в своем припадке убийственного безумия? Об этом лучше не знать, и уж во всяком случае не говорить… Мишле, собственно, и не настаивает. Не учитывает он и существенных различий в повествовании разных источников.

Однако каждый автор, в соответствии с имевшимися у него сведениями и личным взглядом на произошедшее, проливает свой свет на эту драму. Непосредственным свидетелем событий был Монах из Сен-Дени. "Я был в лагере в то время", — пишет он. Как всегда, он повествует об этой истории как серьезный человек, стремящийся дать рациональное объяснение самым странным фактам. Будучи официальным историком монархии, он, по возможности, приглушал все, что могло бы опорочить священный образ короля. Жувенель дез Юрсен, сократил рассказ о произошедшей катастрофе, за которую несли большую ответственность мармузеты, покровители его отца, до нескольких строк. Фруассар провел целое расследование и, как обычно, был внимателен к деталям, людям и их словам. Он писал пользуясь полной свободой, поскольку его рассказ не подвергался цензуре, обусловленной необходимостью соблюдать политическое благоразумие. Анонимный автор Хроники первых четырех Валуа (Chronique des quatre premiers Valois) добросовестно записывал отголоски известий в том виде, в каком они до него дошли, почти ничего не искажая, и стараясь в достаточной степени показать мнение простых людей. Наконец, есть рассказ итальянца из Прато, который был невосприимчив к пылкому монархическому культу. Харизма Карла не вызывала у него никакого сочувствия, как и у англичан, потому что он побывал за Ла-Маншем, но никогда не пересекал Рону. Самые жестокие реалии, которые вызывали у французов ужас, этого иностранного автора совершенно не трогали. Тем лучше для нас…

Именно в свете этих различных свидетельств и следует рассматривать каждый эпизод этой истории.

Кем был тот оборванец в лесу под Ле-Маном? Обычным человеком, abjectissimum virum (отверженным), по выражению Монаха из Сен-Дени, и не более того. Не останавливается на этом и Жувенель: "Злой человек, плохо одетый, бедный и гнусный". Фруассар более точен: "Человек босоногий, одетый в бедную белую хламиду, про которого можно сказать, что он скорее безумец, чем мудрец". Это очень странная фигура, возможно, сумасшедший. Но настоящий или поддельный? Настоящий "безумец" или "безумный мудрец"?

У Фруассара на этот счет есть своя гипотеза. Короли и принцы часто пересекались с этими странными персонажами, кающимися или отверженными, отшельниками или просветленными людьми, которые, подобно древним пророкам, бросали им в лицо предупреждения или угрозы. Прогонять их считалось неприличным. Иногда монарх даже держал возле себя такого странного человека, ставшего его личным "безумцем". Такой человек, живя в тени трона, развлекал придворных и говорил то что ему вздумается. Ибо свобода слова это право безумца. Безумец мог сказать королю правду в глаза. Но иногда слова ему нашептывали, и безумец говорил королю или принцу то, что другие не смели ему сказать или не могли заставить его услышать.

Был ли человек кричавший вслед королю тем самым безумцем? Может кто-то заранее подготовил всю эту сцену? Мы считаем, что это именно так. Удивляет быстрое исчезновение этого персонажа. Его никто не задержал, хотя следовало бы допросить, чтобы выяснить, "был ли он от природы безумен или мудр, и кто заставил его говорить эти вещи и откуда они взялись". Фруассар подозревал, что все это было инсценировкой, а безумцем кто-то ловко манипулировал. Автор Хроники первых четырех Валуа также видел в человеке из леса безумца, но совсем другого рода. Он называет его "вестником с обезображенным лицом", "безумцем с обезображенным лицом". Обезображенное лицо? Возможно, это замаскированное лицо… Его черты уже небыли человеческими… Он был похож на зверя… Или на какое-то дикое существо из дикого леса, где таятся темные силы зла.

Все слышали слова, которые этот человек прокричал королю. Свидетели передали их хронистам: "Не езди дальше, благородный король, ибо тебя предали" (Монах из Сен-Дени). "Король, куда ты едешь? Не езди дальше, ибо тебя предали" (Жувенель дез Юрсен). "Король, не езди дальше, возвращайся, ибо тебя предали" (Фруассар). Везде человек напрямую обращаясь к королю, говорит ему "ты", требует не ехать вперед, предупреждает о предательстве. Только в Хронике первых четырех Валуа сохранилось предупреждение о неясной угрозе: "Король, если ты войдешь в лес Ле-Ман, тебя обманут; … если ты поедешь дальше, то погибнешь".

Все авторы сходятся во мнении, что именно эта встреча с безумцем стала причиной инцидента, хотя каждый выдвигает свое объяснение. Монах из Сен-Дени считает, что это стало психологическим шоком: "Это вызвало у него сильный ужас"… "Человек, которого нельзя было прогнать ни уговорами, ни угрозами… кричал страшным голосом", воздействуя ужасом на "расстроенное воображение" короля. По мнению Фруассара, это был политический заговор: "Эти слова вошли в голову ослабленного лихорадкой короля…, его разум затрепетал, а кровь смешалась". С Хроникой первых четырех Валуа мы выходим из области рационального и попадаем в область магии. "Король хотел освободиться от безумца, поразив его мечом… Несмотря на предупреждение, он переступил запретную границу и вошел в лес, где могло случиться все, что угодно…".

Что происходило потом, первые шаги по угрожающему лесу после тревожной встречи, минуты, в течение которых нарастали муки Карла, — на это проливают свет с помощью нескольких деталей только Монах из Сен-Дени и Фруассар. Фруассар, прекрасный репортер, уточняет время и место. Полдень. Проехав через лес, отряд прибывает на поляну: открытое, песчаное, ровное пространство, без единого дерева или тени. Сильно палит солнце. Лошади с трудом шли по песку, который от ударов их копыт превращался в пыль. Королю предоставили возможность проехать немного вперед, в сопровождении нескольких пажей, чтобы избежать пыли. С ним был его брат. В ста метрах позади ехали принцы. Остальные — еще дальше, небольшими группами и в облаках пыли. Карл был одет в черный бархатный камзол, на его голове был простой шаперон из ярко-красной ткани, в руках король держал четки из крупных белых жемчужин, подаренные ему королевой во время прощания. Позади короля ехал один из его молодых пажей с монтобанской капеллиной на голове, "прекрасной, из чистой стали", сверкающей в лучах солнца. За ним следовал другой паж, который нес прекрасное копье, обернутое "шелковыми лентами", с "широким и прекрасным стальным железком (наконечником)". Это был подарок сира де Ла Ривьера, который во время своего пребывания в Тулузе заказал в подарок королю дюжину копий. Второй паж задремал и выскользнувшее у него из рук копье ударило железком о "стальную капеллину" первого пажа. Услышав за спиной звон оружия и ничего не видя в пыли, Карл подумал, что на него напали сзади, и впал в психический припадок.

"Приступ острой мании преследования", — говорят ученые. Приступ "ярости" — пишет Монах из Сен-Дени. Приступ "неистовства" — считает Жувенель дез Юрсен. Король "лишился рассудка" (Монах из Сен-Дени), "сбился с пути", "безумие или отчаяние" (Хроника первых четырех Валуа). "Его разум затрепетал, а кровь смешалась" (Фруассар). "Его мозг перевернулся" (Итальянец из Авиньона). У каждого нашлись свои слова для описания припадка, но, учитывая крики больного короля: "Они хотят предать меня врагам!" "Меня предали" (Итальянец из Авиньона), все были единодушны в отношении содержания маниакального бреда: Карл видел себя окруженным врагами, которые хотят его убить. Он нападал, чтобы защититься. Он наносит удары и убивал.

Более или менее подробные и подвергнутые цензуре по причине почтения, которым подданные обязаны королю, рассказы говорят одно и то же: Карл выхватив меч, скакал от одного спутника к другому, нанося удары, в течение часа, пока конь, измученный и покрытый потом, не встал. Тогда короля окружили, обезоружили, стащили с седла и уложили на землю, после чего он потерял сознание…

Но кто же был тем врагом, тем предателем, которого Карл хотел убить, опасаясь быть убитым самому? Итальянец из Авиньона, то ли цинично, то ли равнодушно, выразился прямо: "Он ударил своего брата по голове и сильно… он бы убил брата…". Французы это знали, но написать такое не могли. Фруассар не скрывает, но обыгрывает это, поясняя на каждом шагу, что король уже никого не узнавал. Читая его рассказ, в этом уже не сомневаешься: король выхватил меч, бросился в атаку с криком "Вперед! Вперед на этих предателей!". Пажи в панике, думая, что они своей неуклюжестью вывели короля из себя, бежали — один сюда, другой туда. Но король атаковал не их. Он бросился к брату с обнаженным мечом. Людовик, испугавшись, бежал, а Карл погнался за ним. Принцы, находившиеся неподалеку, первыми поняли суть происходящего. Услышав крики пажей и испуганное ржание лошадей, герцог Бургундский узнал "короля, который с обнаженным мечом гнался за своим братом", и закричал: "Беги, дорогой племянник Орлеанский, беги, монсеньор хочет тебя зарубить". Герцог бежал, как и рыцари и оруженосцы окружавшие короля. Вдали показались отряды армии, ехавшие на расстоянии, командиры которых подумали, что идет охота на волков или зайцев… Герцогу Орлеанскому удалось от короля скрыться.

Рыцари и воины окружили короля но держались на безопасном расстоянии. Когда он бросался на одного из них, рыцарь уклонялся от удара. Никто активно не защищался. Через час Карл, которого оставили на произвол судьбы, не пытаясь остановить, стал проявлять признаки слабости. Его лошадь также была измотана. Камергер, нормандец Гийом Мартель, которого "король очень любил", подобрался к королю сзади, вскочил на круп лошади позади него и обхватил Карла руками. Тут подоспели остальные, отобрали у короля меч, сняли его с седла, аккуратно положили на землю и сняли с него камзол, чтобы освежить. Подъехали дяди и брат Карла, но он их не узнавал. После этого его глаза закатились, и он лежал не произнеся ни слова. Подогнали повозку, уложили туда бесчувственного короля и повезли в Ле-Ман, а гонцы галопом помчались в каждый отряд королевской армии, чтобы передать приказ о возвращении. На этом "путешествие в Бретань" было закончено.

Весть о случившемся распространилась очень быстро. В течение двух недель она достигла Авиньона. Король сошел с ума. Он очень болен. Он может умереть. В своем припадке безумия король убил четырех человек. Хуже того, он хотел убить своего брата, герцога Орлеанского. Такова была драма в лесу Ле-Ман, столь ужасная и столь загадочная, что хронисты и историки предпочли не слишком сильно о ней распространяться.

Преодоление болезни

Но вечером 5 августа власть имущим пришлось столкнуться с проблемами. Нужно было лечить короля, успокаивать общественное мнение и формировать правительство. Герцог Бургундский взял контроль над ситуацией в свои руки. За два дня он решил самые неотложные вопросы. Карл в полной прострации был доставлен в аббатство Ле-Ман. Король был без сознания, неподвижен, словно мертв. Врачи отметили, что его сердце еще бьется, но ничего не сказали, кроме того, что посоветовали отменить поход в Бретань. Они считали, что король в очень плохом состоянии, но кризис должен был пройти. Оставалось только ждать. В то время, когда не было ни сиделок, ни монахинь, кроме как в Париже в больницах для бедных, уход за больным королем был поручен его камергерам, но не Бюро де Ла Ривьеру, Ле Мерсье, Монтегю… которые позволили Карлу переутомиться после перенесенной им в Амьене болезни. Бургундский дядя немедленно уволил их и заменил четырьмя другими камергерами, добрыми рыцарями из Пикардии и Нормандии, такими как Гийом Мартель, который только что доказал свою преданность.

На следующий день нужно было принимать решения и отдавать приказы. Армия была распущена. Жалование выплачено в полном объеме. Войскам было велено вернуться "по домам не причиняя стране никакого насилия". Затем, опасаясь беспорядков, во все добрые города были посланы гонцы с рекомендацией выставить бдительную охрану. Король, как им сообщили, был "не в духе".

У Филиппа Бургундского и Людовика Орлеанского были веские основания для таких действий, поскольку в Ле-Мане уже ходили слухи, что короля отравили или околдовали. Вечером 5 августа герцоги приказали провести расследование. Фруассар пишет: "Все слышали как в нескольких местах ходили слухи о тех, кто довел короля до такого состояния". Первым делом вызвали и допросили врачей.

— Уважаемые, — спросил герцог Бургундский, — сегодня утром, перед тем как король сел на коня, вы присутствовали при его трапезе?

— Во имя Бога, — ответили врачи, — да.

— А как он ел и пил?

— Очень мало, только о чем-то размышлял…

Затем настала очередь виночерпиев. Двое из них заявили, что "попробовали" вино прежде чем поднести его королю, им предложили еще раз попробовать то, что осталось в бутылках. Так выяснили, что король отравлен не был. Принцы попытались пресечь слухи, которые уже распространились и сеяли тревогу и гнев. Но как пишет Фруассар: "Нельзя было запретить говорить".

Следовало, что-то немедленно предпринять. И первым действием герцога Бургундского и спешно отозванного из Авиньона герцога Беррийского, с одобрения герцогов Орлеанского и Бурбонского, которым, по правде говоря, оставалось только дать согласие, стало устранение из Совета мармузетов. К политическим неудачам их правительства мы еще вернемся. Что касается истории болезни короля, то катастрофа в Ле-Мане была достаточным основанием для их осуждения. Будучи камергерами, отвечавшими за уход за королем, они плохо заботились о его здоровье. Они воспользовались его слабостью после перенесенной в Амьене болезни, чтобы навязать королю экспедицию в Бретань. Это была проверка правительства на прочность, и оно ее провалило. Принцы без колебаний возложили на мармузетов всю вину за произошедшую катастрофу.

Эти пятидесятилетние умудренные жизненным опытом герцоги, не верили ни в какие глупости о отравлении и колдовстве. Все это чепуха для простых людей. "Король был отравлен или околдован только плохим советом". Причиной его болезни было переутомление и беспорядочная жизнь, которую ему позволяли вести. После болезни в Амьене он не восстановил ни сна, ни аппетита. Он был не в том состоянии, чтобы так много работать, сидеть часами в Совете, как это было в Ле-Мане, и тем более отправляться в экспедиции. С тех пор как ему исполнилось двадцать лет и он освободился от отеческой опеки Филиппа Бургундского, молодой государь вел разгульную жизнь, и его дяде было легко обвинить камергеров, "тех, кто имел доступ к королю, и тех, кто поощрял такое беспутное поведение".

Лучшим средством от болезни был отдых. После того как Карл в аббатстве Ле-Ман немного пришел в себя, его короткими переходами доставили в Париж, по пути заехав в Шартр для благодарственного молебна. Дяди поселили его в тишине и свежем воздухе замка в Крей, на реке Уазе. Присматривать за королем назначили его брата, а также дядю, герцога Бурбонского. Но единственной компанией Карла были врачи и четыре рыцаря, выбранные в Ле-Мане Филиппом Бургундским.

Однако в Париже все высказывали свое мнение о болезни короля и давали советы по лечению. Сир де Куси был одним из тех, к кому прислушивались. Когда он пришел поговорить с герцогами об "очень доблестном и мудром враче… которому нет равных нигде", мэтре Гийоме де Арсиньи́, имевшем свое мнение о болезни короля, принцы поспешили вызвать ученого и отправить его к больному.

Мэтр Гийом был весьма примечательной личностью. Он родился в Вервене и не только изучал медицину в университете, но и путешествовал по Италии, Сирии, Палестине, Египту, где эта неука уже была экспериментальной. Вернувшись во Францию, он поселился в городе Лаоне, который в то время был приютом для врачей. Естественно, что он подружился с сеньором здешних мест Ангерраном де Куси, жизнь которого также была наполнена путешествиями и приключениями. Именно ему Гийом и высказал свое мнение: "Эта болезнь настигла короля, потому что он слишком много унаследовал от своей матери". Иными словами, болезнь была одновременно и случайной, и врожденной: Карл унаследовал характер своей матери Жанны Бурбонской, которая, как мы уже видели, страдала психическими заболеваниями, но выздоровела.

Мэтр Гийом отправился осматривать короля. Принцы назначили его главным лекарем и дали ему преимущество перед другими врачами. При первом же посещении короля мэтр Гийом подтвердил свой диагноз и добавил, что болезнь излечима. Он не назначил никаких кровопусканий и лекарств — только покой и отдых. Никаких визитов, кроме разрешенных врачом.

Постепенно Карл выздоравливал. К нему вернулся аппетит и сон. Он вышел из душевного смятения и стал узнавать окружающие предметы и людей, но был очень слаб. Постепенно врачи приучили его к физическим упражнениям, и другим к занятиям, которые ему нравились, к поездкам на лошади и охоте. Прекрасные сентябрьские дни Карл проводил на свежем воздухе, в лесу, в седле в окружении собак. Он охотился на пернатую дичь, следя взглядом за ястребом, преследующим жаворонка. Общение с природой вернуло короля к жизни. Вскоре он захотел видеть свою жену и сына.

Когда его пациент выздоровел, мэтр Гийом передал короля под опеку принцам, но не без серьезных предостережений: "Король еще не очень тверд духом, но постепенно он окрепнет. Он не должен слишком усердствовать, изнуряя себя долгими заседаниями Совета. И прежде всего следует избавить его от гнева и меланхолии".

Все это было разумно. Карл исповедовался, получил отпущение грехов и причастился. Чтобы искупить вину за свое преступление в лесу Ле-Ман, он отслужил мессу в церкви Сен-Жюльен. Примирившись с Богом, он смог вернуться к мирной жизни.

Но общественное мнение успокоилось не так быстро. Опасения оставались. Все знали, что приступ был очень серьезным. Состояние короля не скрывалось, когда в разгар его прострации в Ле-Мане казалось, что он скоро умрет. По древнему обычаю, двери в его комнату были открыты, и любой желающий мог войти, увидеть больного и посочувствовать его страданиям. Острый приступ, потеря сознания, помрачение рассудка — эта череда бед казалась необъяснимой. И хотя врачи говорили, что это излияние черной желчи нарушило рассудок короля, невозможно было поверить, что такое заболевание имеет естественные причины. Если король и не был отравлен, то, что еще хуже, он был околдован. Так говорили бароны и простой народ.

Для многих случившееся несчастье, несомненно, имело сверхъестественные причины. Чем же провинилось королевство, что навлекло на себя такую кару от Бога? И после этого первого наказания, какими еще "жестокими розгами" поразит его Бог? Какая еще чума должна была прийти? Какая война? Бог больше не любил Францию.

Столкнувшись с безумием короля и охваченные страданиями, французы не жалели ничего, чтобы утихомирить гнев Божий. В городах устраивались публичные молебны. "В Париже и Руане, — пишет автор Хроники первых четырех Валуа, — с большим благоговением устраивались процессии, люди шли босиком. Пелись мессы, чтобы молиться за короля. И так же поступали в других добрых городах и селах". Париж и Руан были городами, которые в десятью годами ранее открыто восстали против короля. В то время один из советников короля уже высказывал беспокойство, упомянув об "опасностях, которым подвергает себя народ, устраивая подобные беспорядки", — опасностях гораздо более серьезных, чем крупный штраф или отсечение головы нескольким буржуа. После гнева короля не собирался ли на город обрушиться гнев Божий? Не этот ли, внушаемый кем-то, страх погнал босоногих горожан на улицы молиться за короля?

Бал объятых пламенем

Чтобы вылечить больного от острой мании преследования, требуется время. Время требуется и для того, чтобы после сильного потрясения вылечить общественное мнение. Через несколько недель после инцидента в Ле-Мане разразилась новая драма — Бал объятых пламенем (Bal des ardents), также известный как Огненный бал или Бал дикарей (Bal des Sauvages). Часто говорят, что это новое потрясение довершило расстройство рассудка короля. Но так ли это? Не повлияло ли на него общественное мнение и не стало ли это происшествие звеном в цепи государственных несчастий, после приступа в Ле-Мане и перед Бог знает чем еще? И вновь над королевством нависла мрачная угроза.

Так что же произошло? Вечеринка пошла не так как было задумано. Одна из тех вечеринок, которых в этом году при дворе было немало. При первых признаках холодов оправившийся после приступа король, вместе с королевой, переехал в парижский Отель Сен-Поль. Долгими зимними вечерами обитатели Отеля развлекались, танцуя и флиртуя.

В этот день, вторник 28 января 1393 года, состоялась свадьба одной из фрейлин королевы. Изабелла очень любила Екатерину де Фатаврен, которая была немкой и разговаривала с ней по-немецки. Для этой подруги, дважды овдовевшей, она нашла третьего мужа и пригласила на свадьбу весь двор. День прошел в праздничных пирах. Наступил вечер, и настало время бала. Прибыли музыканты. Зазвучали трубы, флейты, тамбурины, шалюмо (кларнет), начались танцы.

Вдруг в центр зала заполненного танцующими ворвались шесть дикарей — шесть лохматых, как звери, мужчин, одетых в льняные костюмы обмазанные воском и покрытые паклей, их лица скрывали волосатые маски. Согласно воспоминаниям присутствующих, все шестеро участников скакали и завывали, "как волки", непристойно выражались и призывали гостей узнать их под масками, продолжая плясать в "дьявольском неистовстве". Затем, как и подобает дикарям, они стали танцевать сарацинский танец.

Подозревали, что король был одним из этих весельчаков. Кто же были остальные? Вскоре стало известно, что это граф Жан де Жуаньи и мессир Ожье де Нантуйе, Ивен де Фуа, внебрачный сын Гастона Феба, Эймар де Пуатье, сын графа Валентинуа, и рыцарь герцога Бурбонского Юге (Гуго) де Гисей. Но как можно было отличить одного от другого в столь диковинных нарядах? Ивен де Фуа, опасаясь пожара, обратился к королю с просьбой потушить факелы. "Во имя Бога, Ивен, ты говоришь верно и разумно, и это будет сделано, — ответил Карл и приказал стражнику охранявшему двери. — Иди в комнату, где находятся дамы, и распорядись от имени короля, чтобы все факелы были убраны в одну сторону и чтобы ни один не находился между шестью дикарями, которые должны туда явиться". Так факелы были развешаны по стенам, а дикари устроили в свою сарабанду.

Тут на бал в сопровождении четырех рыцарей и десяти факелоносцев явился герцог Орлеанский. Он выхватил факел у своего камердинера и подошел к одному из пляшущих дикарей. От искры упавшей на ногу дикаря, костюм, сделанный из льна, воска и пакли, вспыхнул. Пламя мгновенно перекинулось на других ряженных. Огонь распространился так быстро, что Ивен де Фуа не успел добежать до двери, возле которой находились два камердинера, держа в руках мокрые простыни. Более удачливым оказался Ожье де Нантуйе, который добрался до соседней кухни и бросился в чан с посудой. Ужас от этого зрелища довел воображение Монаха из Сен-Дени до бреда: "Огонь проникал в их внутренности, вплоть до пупка. Их гениталии, с развалившимися на куски мужскими жезлами, залили кровью пол зала".

Королева, испугавшись криков боли и ужаса, скрылась со своими дамами в соседней комнате. Она знала, что король был одним из шести дикарей, и, что именно из-за свадьбы Екатерины, ее немки, было устроено это представление. От полученного шока Изабелла упала в обморок и пришла в себя только тогда, когда увидела короля, целого и невредимого, который бросился ее успокаивать. Своим спасением от огня Карл был обязан одной юной девушке. Пятнадцатилетняя Жанна, герцогиня Беррийская, "тетя" короля спасла его, накинув на него шлейф своей юбки. Знала ли она, что спасает короля? Фруассар отвечает отрицательно: "Кто вы? Пора назвать себя! — спросила Жанна человека, которого прикрыла своей юбкой. — Я, король!" Даже если Жанна сразу и не узнала Карла, герцогиня, входившая в группу молодых придворных, была в курсе тайны задуманного развлечения. Поэтому, как и Изабелла, она понимала, что королю грозит смертельная опасность, и, как только спасла его от огня, попросила успокоить королеву. Карл отправился в свои апартаменты и сменил маскарадный костюм на повседневную одежду. Беспокоясь за Изабеллу и ребенка, которого она вынашивала (королева находилась на третьем месяце беременности), он побежал к жене и проводил ее в спальню, чтобы успокоить.

По словам Фруассара, когда наступило утро, новость о случившемся разнеслась по улицам Парижа, где уже начали распространяться слухи о бунте. Горожане не стеснялись высказывать свое мнение: если бы король погиб при этом происшествии, "что стало бы с его дядями и братом? Они были уверены, что никто из них не спасся бы, потому что все они были бы убиты вместе со всеми дворянами, находившимися в Париже". Звучали все более явные угрозы в адрес двора, принцев и постоянно веселящихся молодых господ. Все желали знать, кто организовал этот маскарад! Кто же виновник трагедии? И вскоре виновник был назначен, это был герцог Орлеанский.

Дяди короля, герцоги Беррийский и Бургундский, будучи пожилыми людьми, на балу не присутствовали, а легли спать и узнали о произошедшей трагедии и имя ее виновника, только когда проснулись. Они быстро прибыли в Отель Сен-Поль, утешили короля, отчитали Людовика Орлеанского и тут же собрали Совет. Прежде всего требовалось, успокоить Париж и показать короля целым и невредимым. В девять часов король, его дяди и Людовик Орлеанский сели на коней и, сопровождаемые эскортом, поехали по улицам Парижа. Прибыв к воротам Монмартр, процессия спешилась. В седле остался только король. Пешком все принцы проследовали через шумный район правого берега, миновали рыночную площадь Ле-Аль, пересекли по мосту Сену и, наконец, добрались до собора Нотр-Дам, где была отслужена месса. Герцогу Орлеанскому, виновному в этом "большом шествии", пришлось просить у Бога прощения. Вскоре после этого в парижской церкви целестинцев была построена искупительная часовня. В ней ежедневно совершалась месса за души четырех жертв трагического маскарада: графа Жуаньи, Эймара де Пуатье, Ивена де Фуа и, наконец, Юге де Гисея. После того как был успокоен Париж, следовало умиротворить и Бога.

Но почему вспыхнула ярость народа и возник страх перед божественным гневом? Король, правда, глупо рисковал своей жизнью, но он не пострадал, и вряд ли гибель в пламени четырех молодых весельчаков могла так взбудоражить общественное мнение. Дело было в другом. Об этом можно судить по смущению Жувенеля дез Юрсена, когда он слишком сдержанно прокомментировал произошедшую трагедию. У Людовика Орлеанского, пишет он, есть "странные молодые люди… о которых не следует говорить". Монах из Сен-Дени, напротив, говорит прямо: маскарад на самом деле был шаривари[20]. А шаривари, есть смертный грех.

Фрейлина королевы, выходившая в этот день замуж, была уже дважды, а по некоторым данным, трижды вдовой. В таких случаях (одновременно популярных и не одобряемых) было принято устраивать шаривари: юноши, достигшие брачного возраста, приходили высмеивать новые брачные узы гротескной серенадой. Переодетые в зверей, в масках и с рогами, они звенели у дверей жениха и невесты кастрюлями и сковородками, имитировали крики диких животных, например волков, насмехаясь над женихом называли его рогоносцем, пока денежный откуп, предложенный новобрачными, их не утихомиривал. Именно так шаривари описаны в Романе о Фавеле (Roman de Fauvel) Жервеза дю Бю, ставшего бестселлером того времени. И вот так решили провести шаривари весельчаки из Отеля Сен-Поль во главе с королем. Ничего не было упущено: шерсть, маски и волчий вой шестерых ряженых, прыгавших стаей как волки…

Но это не было невинной игрой. Церковь строго запрещала эту практику, считая ее оскорблением таинства брака. Более того, дело обстояло еще хуже. Вышедший из глубины веков, ворвавшийся из дикой природы в христианский порядок, шаривари превращает человека в зверя. Покрытый шерстью или перьями, рычащий, воющий, лающий, демонстрирующий рога, человек превращается в волка, козла, собаку. Жервез дю Бю хорошо об этом сказал:

В глазах Церкви не было большего святотатства. Человек — творение Божие. Тело христианина, отмеченное знаком крещения, это храм Святого Духа. Скрывать свое лицо под маской — грех. Низведение человека до зверя — это нарушение естественного и Божественного порядка. Это под силу только развращенным людям. Монах из Сен-Дени даже добавляет несколько зловещих подробностей об одном из участников маскарада. Юге де Гисей, один из четырех погибших, был, по его словам, человеком злобным и порочным: он ненавидел своих слуг, называл их собаками и заставлял лаять. Если слуга ему не нравился, он валил его на землю, вскакивал ему на спину и бил шпорами, говоря, что такие люди заслуживают порки, как животные. За все это Юге и умер в мучительных страданиях, а во время его похорон простолюдины кричали "Лай, собака!".

И именно в компании такого вздорного человека король чуть не погиб! И при этом совершил святотатство! Как бы Господь не разгневался! И какие страшные кары постигнут Францию! Народ хорошо помнил о голоде, чуме, войне… Именно эти страхи вновь пробудила страшная трагедия Бала объятых пламенем. Карл же, оправившись от "болезни Ле-Мана", спокойно пережил эту трагедию, думая лишь о том, как утешить жену и поблагодарить спасшую его юную "тетю". Он спокойно принял герцога Орлеанского, пришедшего просить у него прощения. И только на следующий день перед своими дядями он показал, что, по словам Фруассара, "все еще очень напуган", так как "не мог удержаться от фантазий при мысли об опасности, которой он подвергся", а также "негодовал" по поводу гибели своих друзей". Вопреки расхожему мнению, драма, разыгравшаяся на Балу объятых пламенем, вовсе окончательно не разрушила пошатнувшийся рассудок короля. Эмоции улеглись. Карл, как и другие, довольно быстро забыл о погибших в огне друзьях и об опасности, от которой был спасен. В марте он снова отправился в Пикардию, полный надежд на заключение мира с Англией и восстановление единства Церкви. Снова Амьен и Абвиль, английские послы и бесконечные переговоры. Прошла весна, наступил июнь, а Карл все это время был озабочен государственными делами. И тут случился новый приступ.

Король потерял рассудок. И на этот раз надолго. Приступ начался в середине июня 1393 года и продолжался до января 1394 года. Карл выздоравливал, но затем наступал рецидив. С каждой ремиссией возрождалась надежда, но мало-помалу становилось ясно, что король серьезно болен. Уже в 1396 году Монах из Сен-Дени, говорит о "привычной болезни" короля. Приступы периодически повторялись. В лучшем случае они длились несколько дней или несколько недель, в худшем — несколько месяцев. Казалось, что Карл полностью потерял рассудок. Он перестал осознавать, кто он такой, и узнавать близких ему людей. В ярости он бил посуду, ломал мебель, бегал и кричал, а затем падал и затихал. Он отказывается есть, спать и мыться. Погрузившись в себя, он потерял связь с настоящим и реальностью, не в силах рассуждать и действовать. Наконец, приступ прошел так же таинственно быстро, как и явился. Карл, словно очнувшись от кошмара, вновь обрел здравый смысл и твердость воли. Осознавая свою болезнь, Карл и после пережитого приступа помнил о своих страданиях и отчаивался, когда чувствовал приближение нового приступа.

Сомнительные диагнозы

Что же это была за странная болезнь, от которой король так страдал? Его врачи искали причину — как внутреннюю, так и внешнюю — и лекарство, но не могли понять, в чем дело, и честно в этом признавались. Но когда история стала серьезно изучаемой научной, дело Карла VI было подвергнуто анализу. Историки и врачи тщательно перебирали свидетельства современников, отбрасывая, как шелуху, комментарии и слухи, эмоциональное, религиозное и иррациональное, чтобы выявить только драгоценное ядро — факты. После того как были собраны сведения об отце и матери Карла VI, выяснилось, что алопеция и ониксис были следствием атаксоадинамической лихорадки и что болезнь, которой он страдал, была не циркулярным, как считалось ранее, а везаническим безумием… и вот вам, люди добрые, почему ваш король безумен!

Чтение всех научных трудов, посвященных болезни Карла VI, не лишено интереса. Это весьма поучительно… для истории медицины. Во времена основоположника микробиологии Луи Пастера, первое заболевание, случившееся с Карлом в Амьене, было идентифицировано как брюшной тиф, что в общем-то правдоподобно, а последующие болезни — как "инфекционное безумие". Потом стали говорить об алкогольной интоксикации, хотя в XV веке во Франции она была почти неизвестна. В то время, когда во всем винили сифилис, заметили, что Карл очень любил женщин, и заговорили о сексуальных излишествах и венерических болезнях. Конечно, сифилис был описан и признан только во времена после открытия Америки, но болезнь короля могла быть предвестником неаполитанской болезни.

В то же время — и это более серьезно — ссылались на наследственность и кровосмешение. Об этом пишет доктор Огюст Браше. В своей работе Психическая патология французских королей (Pathologie mentale des rois de France), опубликованной в 1903 году, этот ученый собрал богатейший документальный материал, который, и по сей день, остается неоценимым. Его целью было доказать, что Людовик XI был невменяем. В то время, когда психические заболевания называли "безумием", а специалистов, изучавших их, — "алиенистами", когда нельзя было быть ученым, не будучи материалистом, объяснение психических расстройств, как прошлых, так и настоящих, сводилось прежде всего к наследственности. Так же проникнутый идеей передачи пороков по наследству, как и его коллега доктор Леон Доде, которого он часто цитирует, О. Браше изучал предков Карла VI, отмечая в нисходящем порядке наследственность Валуа и Бурбонов: пороки, таланты, характеры и болезни. Психика, телосложение, интеллект, моральные качества — все, по его мнению, передается по прямой или побочной линии. В результате получилась галерея совершенно зловещих портретов. Трусы, лунатики, склонные к "репродуктивным излишествам", страдающие подагрой, апоплексией, меланхолией, везиканты, лимфатики, сердечные больные, ипохондрики, артритики — таковы были Валуа и их предки. С содроганием задумываешься, как эти "сорок королей" смогли "за тысячу лет построить Францию".

Таким образом, Карл VI являлся "сыном дважды сумасшедших". Его болезнь была "инфекционным безумием переданным по наследству (везикулярной по материнской линии и артритической по отцовской)". Не все в книге О. Браше так устарело, как эти императивные выводы. Безусловно, важно отметить приступ психического расстройства, поразивший Жанну Бурбонскую, мать Карла VI. С другой стороны, нельзя утверждать, что в семье Бурбонов безумие передавалось по наследству, лишь на том основании, что родоначальник династии (Роберт, граф Клермонский), получив булавой по голове во время рыцарского турнира потерял рассудок, или что другой в старости и после нескольких приступов был немного не в себе.

С другой стороны, и теория кровосмешения совершенно неприемлема. Действительно, Людовик IX и Маргарита Прованская были предками Карла трижды, а Филипп III и Изабелла Арагонская — дважды. Браше также упоминает Анри V Люксембурга и Бодуэна д'Авена, которые появляются в предках дважды — в пятом поколении с одной стороны и в шестом с другой… Даже если принять принципы медицины 1900 года, таких дальних родственников недостаточно, чтобы увеличить риск передачи патологического признака. Браше следовало бы провести тщательное исследование "корней" Карла VI. Составить таблицу предков Карла VI вплоть до пятого поколения — дело нехитрое. Теоретическое число предков, которое можно подсчитать в этом случае, составляет 62 человека. Реальное число, если исключить тех, кто появляется в родословной несколько раз, составляет для Карла VI 55 человек. Таким образом, соотношение одного и другого, "полнота" предков, 55/62 свидетельствует лишь о небольшой степени кровосмешения.

Если отбросить кровосмешение, микробы и интоксикацию, то что остается, чтобы пролить свет на заболевание Карла VI? Остается Фрейд и глубинная психология. Так следует ли пытаться проникнуть в бессознательное несчастного короля и по прошествии шести веков, просеивать пыль происшествий из его раннего детства? Лучше ограничиться простым описанием болезни, не выбирая из тех диагнозов, которые может предложить медицина. И все же, по опыту современной психиатрии, мы знаем, что внимать словам пациента находящегося в приступе и комментариям окружающих его людей — для науки не стыдно. Мы не обязаны подвергать цензуре наши источники, даже если они сообщают самые иррациональные домыслы. Поэтому мы можем с одобрения науки прислушаться к людям из прошлого и их рассуждениям, которые более подходящи для историка, чем сомнительные диагнозы.

Психическое заболевание

Прежде всего, однако, следует отметить, что болезнь, которой страдал Карл, была чисто психической. Если не считать "болезни мозга", как выразился Жувенель дез Юрсен, Карл всю жизнь оставался здоровым и крепким, таким, каким его изобразил Монах из Сен-Дени в двадцатилетнем возрасте: крупный, сильный мужчина со светлым цветом лица и светлыми волосами, высокий и широкоплечий, хороший наездник, искусный охотник, сильный и умелый во всех физических упражнениях.

С возрастом он стал терять волосы и зачесывал несколько прядей с макушки на лоб, чтобы скрыть растущую лысину. Но он сохранил бодрость и сноровку, крепкое тело, уверенность в движениях и острое зрение. Карл ездил на лошади и не боялся усталости от дальних путешествий. Летом 1412 года, когда ему было сорок три года, его кузен герцог Бургундский повел его на войну против их старого дяди, герцога Беррийского. Весь май Карл проскакал верхом на коне вместе со своими войсками. Раненный в ногу копытом лошади во время привала в Монтеро, он тут же вернулся в седло и спешился только в Сансе. В Берри он пробыл "в поле" почти два месяца и вернулся в Париж, только в конце сентября, в добром здравии. Ему по-прежнему нравились состязания на турнирах, и он продолжал участвовать в них — к всеобщему удивлению — в возрасте сорока семи лет, на следующий день после Азенкура. До последних дней жизни он охотился, и в 1422 году в последнем распоряжении по его двору упоминаются соколы и борзые. В сентябре 1422 года его дочь Екатерина, ставшая английской королевой, прислала ему двух борзых и рогатину в Санлис, где он остановился на время большой осенней охоты. Не утратив ни остроты зрения, ни координации движений, Карл стрелял из лука и арбалета, играл в жё-де-пом… Как всем было известно, он по-прежнему любил играть в карты и шахматы. Весной 1422 года в оккупированном англичанами Париже несчастный король играл в шахматы со своей пажом Серизе. В некоторых произошедших с годами изменениях подписи короля на документах пытаются усмотреть признак отчуждения, тогда как почерк и инициалы, напротив, кажутся вполне обычными. Кто же в пятьдесят лет расписывается так же, как в пятнадцать?

Кроме основного недуга, как это ни парадоксально, Карл никогда не болел. Ни инфекции, ни несварения желудка, ни запоров. Об этом говорят счета его двора, свидетельствующие о малейших заболеваниях. Весной 1387 года у Карла были боли в ягодице, что для молодого человека в общем-то не очень хорошо. Но это было все. Осенью 1422 года Карл заболел, слег в постель и умер через несколько дней, 21 октября. От чего? Никто не может сказать. В то время ему было почти пятьдесят четыре года. Вероятно, он перенес первую простуду суровой зимой 1422–1423 годов и не смог побороть инфекцию. Так в те времена и умирали мужчины после пятидесяти лет. При вскрытии было обнаружено, что "сердце и печень его были чисты".

Приступы и ремиссии

Никаких физических заболеваний, только психические, поведенческие и аффективные расстройства. Это не могло не озадачивать современников, которые в один прекрасный день узнавали, что их король "нездоров", "отлучился", "болеет", а затем так же внезапно — что он "вернулся", что он " в добром здравии, здравом уме и памяти".

Приступы и ремиссии иногда следовали друг за другом очень быстро, не оставляя несчастному человеку ни малейшей передышки. В 1397 году Карл переживал приступ, начавшийся в июле; выздоровел во второе воскресенье месяца, но уже в следующую пятницу почувствовал, что приступ возвращается. С Пасхи 1399 года по Пасху 1400 года у него было семь рецидивов. В 1402 году он заболел в мае, выздоровел в июне, в июле случился рецидив, 1 октября наступила ремиссия, а 3 октября он снова заболел… Иногда болезнь не отпускала его несколько месяцев подряд. Так, в 1398 году Карл перенес приступ в марте во время визита во Францию германского короля Венцеля Люксембурга, а к маю так и не выздоровел. В 1405 году он болел с начала июля по начало декабря. Болезнь никогда не покидала его надолго. Однако он оставался в достаточно хорошем состоянии все лето 1412 года во время похода в Берри и лето 1414 года во время похода на Аррас. Похоже, что война действовала на него благоприятно.

Браше насчитал всего 43 рецидива за тридцать лет, причем никто не вел из года в год, из месяца в месяц надежный и полный календарь кризисов и ремиссий. Самое большее, что можно сказать, — это то, что в жизни несчастного короля после 1392 года количество дней страданий превышало количество дней передышки. Невозможно также выделить цикличность приступов или сезонный ритм. Зима была не более благоприятна для Карла, чем лето. На майские праздники, как и Рождество, его разум мог оставаться в ловушке тьмы. Однако если мы посмотрим на историю приступов, то увидим, что болезнь с годами явно прогрессировала.

Слова и фантазии

Первые приступы были жестокими. Доминировала агрессивная ярость. Врачи говорят о "маниакальных припадках". Сразу же вспоминается лес Ле-Ман, где Карл, считая, что на него напали, выхватил меч, бросился на брата и, желая его убить, зарубил до смерти четырех человек. В последующие приступы наблюдалась та же ярость: Карл кричал и вопил, "как будто его кололи тысячи железных шипов", говоря, что его преследуют враги. Он прыгал и непристойно плясал, пишет Монах из Сен-Дени. Он орудовал ножом, ломал мебель, жег и рвал одежду… Но на что же была направлена такая ярость? Люди того времени знали. Но историки умалчивают. Они добросовестно перечисляют искореженные кубки и разбитые ханапы, разорванные гобелены и брошенные в огонь подушки. Но они не обращают внимания на слова Карла. Разве можно прислушиваться к речи сумасшедшего? А если подданные Карла и верили ему, то лишь потому, что их разум был затуманен невежеством и суеверием. Что говорил король во время припадков? Что он делал? Лучший способ узнать это — послушать, что говорили его друзья и современники.

Хронист Пьер де Фенин[21], оруженосец и хлебодар Карла VI, собрал свидетельства приближенных к королю лиц и так описал приступ лета 1393 года: "По правде говоря, это печальное происшествие началось так. Когда король собирался к мессе, один из его слуг подал ему часослов, и как только он заглянул в него, чтобы прочитать молитву, он встал, став и выглядя таким образом, как будто чем-то взволнован и обеспокоен; затем он внезапно вскочил со своего оратория и в ярости начал бить всех, кто попадал ему под руку; он ударил даже своего родного брата, герцога Орлеанского". Как и летом, в лесу Ле-Ман, Карл хотел убить своего брата.

Но почему? Об этом нельзя сказать однозначно, если только не обвинить во всем Людовика, что и сделал мэтр Жан Пти пятнадцать лет спустя. Именно он передал слова несчастного Карла, сказанные им в разгар приступа: "Ради Бога! Выньте этот меч из моего сердца! Это делает со мной мой брат Орлеанский!". Король, добавляет Жан Пти, повторил эти слова, добавив: "Я должен его убить!", как бы говоря: "Если я его не убью, он непременно заставит меня умереть". Похоже, что в глубине души Карл верил, что брат хочет его смерти.

Но, это не то, что можно было написать, даже если добрые люди, любившие Карла и ненавидевшие Людовика, были твердо уверены, что король не ошибается, и не стеснялись об этом говорить. Поэтому Монах из Сен-Дени подверг свой рассказ цензуре, что не помешало ему быть откровенным. Послушаем его: "В конце концов разум короля покрылся таким густым мраком, что он совершенно забыл даже то, о чем должна была напоминать ему сама природа. Так, по странной и необъяснимой причуде он утверждал, что никогда не был женат и не имел детей; он даже забыл кем является и свой титул короля Франции, утверждая, что его не зовут Карлом. Когда он видел свои гербы или гербы королевы, выгравированные на золотой посуде или в других местах, он с яростью пытался их стереть".

А когда однажды королева Изабелла приблизилась к Карлу, «король оттолкнул ее, мягко сказав своим людям: "Что это за женщина, преследующая меня? Узнайте, не нуждается ли она в чем-нибудь, и избавьте меня, насколько сможете, от ее преследований и просьб, чтобы она не припадала к моим стопам"». Но Карл узнавал герцогиню Орлеанскую: "Он называл ее своей любимой сестрой и каждый день ездил к ней". Многие относились к этому с подозрением, утверждая, неправдоподобно по мнению Монаха из Сен-Дени, что "в Ломбардии, которая была родиной герцогини, яды и заклинания использовались чаще, чем в любой другой стране".

Далее Монах из Сен-Дени добавляет подробности: "Если он видел, что на витражах или на стенах выгравированы или нарисованы его герб и герб королевы, он пытался их стереть, приплясывая в бурлескной и неприличной манере. Он утверждал, что его зовут Жорж и что его герб — лев пронзенный мечом".

Рассказы Монаха из Сен-Дени подтверждают счета королевского двора. Король разбил золотую посуду с гербом, разбил витражи, сорвал занавеси и разорвал покрывало с вышитыми флер-де-лис. Его пришлось перешивать и чинить. Гобелены в спальне короля нужно было заменить, кресло в его ординарии — застелить другим покрывалом, а "банные простыни" и "расчудесные халаты", которые Карл разорвал на куски, — обновить. Все эти предметы, вызывавшие ярость больного, объединяло то, что они были помечены его гербом или были подарены ему братом Людовиком. С другой стороны, по тем же счетам двора, на костюмах Карла был вышиты гербы его невестки Валентины — галантность, которая была правилом в придворном мире и которая при других обстоятельствах никого бы не шокировала.

Таковы были поступки и слова Карла во время припадков, в его бреду, который, как и всякий бред, был выстроен в логическую последовательность, даже если он не имел связи с реальностью. В случае с Карлом VI все его фантазии легко расшифровываются, и вскоре обнаруживается центр, вокруг которого они вращались: Людовик, герцог Орлеанский, младший брат короля.

Страх и агрессия больного были направлены на брата. Карл хотел убить Людовика, потому что считал, что Людовик хочет убить его. Он разбил эмалированный золотой ханап, подаренный ему братом на Новый год (1396), как будто боялся что в нем яд.

Любовь и ненависть Карла к Людовику в смятенном сознании короля то и дело сменяли друг друга. Карл хотел убить брата, но в то же время желал с ним слиться. Он больше не Карл, муж Изабеллы, он — Людовик, супруг Валентины. Единственная женщина в мире, которую он хотел видеть каждый день, — это жена его брата.

Итак Карл больше не Карл и не король. Он больше не узнавал свой герб с флер-де-лис. Он говорил, что его зовут Жорж, а его герб — лев пронзенный мечом. Символическое послание, которое люди прошлого легко расшифровывали разными способами, как они привыкли и часто любили делать. Для нас же, блуждающих в этой чаще символики, утерявших понимание образов существовавших на протяжении веков, необходимо расшифровывать эти символы слово за словом, и все разнообразные и даже противоположные вещи, которые могут быть заключены в каждом из них.

Святой Георгий в конце XV века еще не был англичанином. Правда, король Англии, учреждая Орден Подвязки, посвятил его Святому Георгию, и вскоре, возведенный в ранг национального святого, Георгий станет прежде всего покровителем Англии. Пока же он являлся покровителем рыцарства, того великого братства по оружию, которое, как хорошо было известно Карлу, не имело ни границ, ни национальности. На геральдическом языке лев обозначает Англию только в том случае, если он "идет настороже", то есть повернут мордой к зрителю. При французском дворе того времени, как правило, говорили о леопардах Англии, а лев обозначал Фландрию. Однако в рукописях лев, стоящий на задних лапах с головой в профиль, также использовался для украшения заглавной буквы L, как в имени Людовик. В скульптуре, в живописи или на гобеленах Георгий всегда изображался в шлеме и доспехах, вооруженный копьем или мечом, которым он пронзает дракона, угрожающего деве. Это был чистый символ рыцарского идеала, который французское искусство вынуждено было модифицировать с конца XV века, чтобы Англия не присвоила себе все рыцарство. Таким образом покровителем рыцарей и национальным святым королевства стал Святой Михаил. Лишившись кудрявых волос и длинного ангельского одеяния, Михаил больше не изображался с весами, взвешивающими грехи людские, как на тимпанах романских церквей, но, вооруженным и в шлеме, и как, архангел из Бытия и Апокалипсиса, поражал дракона, пронзая его копьем или мечом.

В свете этого фантазии Карла VI могут показаться нам не такими уж непонятными. Карл отверг свое имя, свой герб и свой титул, что являлось отрицание своей идентичности и личности, которое, по-видимому, являлось неотъемлемым компонентом его психического заболевания. Он отверг флер-де-лис, очень миролюбивый символ королевского дома Франции. Он хотел быть величественным королем, Святым Георгием мечом пронзающим льва. Он хотел быть добрым рыцарем, скачущим галопом, размахивающим мечом и убивающим… Именно таким Карл хотел быть при Роозбеке, пронзающим льва Фландрии. Его посещали воспоминания о славных днях, о его вступлении во взрослую жизнь, о его посвящении в рыцари, о победах вместе Оливье де Клиссоном, его коннетаблем… Он вспоминал Клиссона, наставника, друга его юности, который привел его к реальной власти… Клиссона, сыгравшего такую важную роль в его жизни и такую же в его болезни. Достаточно вспомнить приступ в Ле-Мане, дело Краона, тот гнев, который вызвало у Карла нападение на его коннетабля. Клиссон для Карла был синонимом рыцарства, и тут же на ум приходит Святой Георгий. Послушаем Жувенеля дез Юрсена: "В 1407 году, 24 апреля умер, Оливье де Клиссон, коннетабль Франции, очень доблестный рыцарь… Говорят, что он родился в день Святого Георгия и был посвящен в рыцари в день Святого Георгия, а умер накануне или в день Святого Георгия".

Но было и другое, более глубинное и неоднозначное: "Ради Бога! Выньте этот меч из моего сердца! Это делает со мной мой брат Орлеанский! Я должен убить его, или он убьет меня". В образе "Святого Георгия, убивающем льва" именно Карл убивает Людовика. Но и Людовик убивает Карла, пронзив ему сердце мечом. На первый взгляд, никто в те времена не считал Людовика Орлеанского рыцарственным принцем, даже его ангажированный панегирист Кристина Пизанская. И все же… В день крещения Людовика (Карлу тогда было три года) Бертран Дю Геклен, знаменитый коннетабль, поднес младенцу меч и, приложив его к маленькой ручке, сказал: "Пусть Бог и Святой Георгий сделают тебя добрым рыцарем!". Восемь лет спустя Дю Геклен умер, и ему не нашлось замены. Не было коннетабля Франции, который бы нес королевский меч, перед королем в день его коронации. И именно юному Людовику досталась эта честь, идти с мечем перед своим старшим братом. Все эти спутанные образы присутствовали в бреду Карла. Соперничество между братьями лежало в основе личной драмы короля. Остается выяснить, какие слова и поступки со стороны Людовика могли сознательно или тайно вызывать подобные переживания у его старшего брата.

Годы страданий, годы деятельности

Когда приступ миновал и Карл пришел в себя, он возобновил свою государственную деятельность. В течение долгого времени, вплоть до последних лет жизни, в периоды ремиссии, его ясность и сила воли оставались неизменными. Глубинные черты его личности не были искорежены болезнью. По отношению к окружающим, будь то слуги или посетители, Карл оставался таким же, каким был в двадцать лет: добрым и щедрым, открытым и внимательным, всегда непринужденным в общении с людьми. Однако он так и не обрел душевного покоя, одержимый воспоминаниями о прошлых страданиях и страхом перед грядущими.

Как только ему становилось лучше, а зачастую и сразу после выздоровления, Карл снова брался за свое бремя — ремесло короля. Он посещал утреннюю мессу, раздавал милостыню нищим, заседал в Совете, принимал послов и выслушивал бесконечные речи, поскольку Великий церковный раскол постоянно вдохновлял особенно многословных педантов Университета. Карл даже был одним из редких принцев, понимавших их латинский жаргон. На публике он не забывал ни о приличии, ни о королевских манерах, о том, что мы бы назвали протоколом. В Совете его выступления, как пишут хронисты, всегда были сдержанными. Давайте убедимся в этом сами.

Осенью 1406 года Жак Башелер, буржуа из Турне, посланный к королю своими соотечественниками, написал главам города письмо, в котором рассказал о своей миссии. В глазах буржуазии его миссия была немаловажной. Ежегодно добрый город Турне посылал королю 6.000 франков для благотворительных дел. Теперь же, когда король был болен, эта сумма была выделена в качестве ежегодной пенсии Вильгельму Баварскому, графу Эно. Обеспокоенные и недовольные этим, горожане решили обратиться к королю и через Жака Башелера попросили его отменить решение Совета.

Послушаем самого Жака: "Во второй половине того же дня (понедельник, 6 сентября) я поехал в Отель Сен-Поль, так как слышал, что королю стало лучше… Я сразу же направился к нему и нашел его в маленьком саду перед его комнатой. С ним было несколько господ и несколько камергеров…". В их присутствии Жак Башелер встал перед королем на колени и стал излагать свои доводы в пользу города. "И после того, как он выслушал меня до конца, как мне показалось, очень благосклонно, он ответил мне, чтобы я не боялся, что решение будет принято, что его намерение — вернуть дело в исходное состояние, и, что на этой неделе он созовет собрание своих дядей, своего канцлера и своего Большого Совета и там обо всем распорядится. Он пообещал не отказать в мне присутствии…". В следующий четверг король совершил свой первый после болезни выезд в город. «Он отправился в Нотр-Дам, и там я снова с ним поговорил. Он сказал мне, что на следующий день после обеда он будет на Совете, и, что я тоже должен там быть. Так вот, Совет состоялся в тот день, о котором идет речь, то есть вчера после обеда, и на нем присутствовали монсеньор Бурбонский, монсеньор Неверский, монсеньор Пьер Наваррский, монсеньор Клермонский, монсеньор Жак де Бурбон, монсеньор канцлер, монсеньор Великий магистр двора, монсеньор де Нуайон и некоторые другие прелаты и сеньоры. Ни герцог Беррийский, ни герцог Орлеанский не могли присутствовать, поскольку находились далеко от Парижа. И когда король сидел в своем кресле перед советниками, я встал перед ним на колени и напомнил ему о нашем деле. Он сказал мне: "Не беспокойся, я никогда не уйду отсюда без того, чтобы дело не было сделано". И знайте, что он не преминул это сделать, ибо, когда Совет закончился, он сказал мне: "Дело сделано, письма заказаны!"». Через месяц Турне получил от короля письмо, в котором подтверждалось выделение 6.000 ливров только на благотворительность. А Карл VI своей рукой приписал: "Мы очень благодарны вам за ваше усердие и любовь, которую вы питаете к нам и к Жаку Башелеру". Таков был король, когда ему становилось лучше. Болезнь не превратила его в тирана, капризного или порочного человека.

Но она сделала его человеком, который страдает длительной болезнью без передышки и без лекарств. Карл всегда был беспокойным и нетерпеливым, не вынося ожидания и проволочек. Вспомните его во Фландрии, топчущегося на берегу Северного моря в ожидании "морского прохода", который так и не состоялся, или в Ле-Мане, пресыщенного болтовней членов Совета. Карл не мог сидеть на месте. Он должен был "резвиться", скакать по лесам и полям, охотиться, стрелять из лука, играть в жё-де-пом, вплоть до последних дней своей жизни. Гиперактивность, гипомания, так говорят врачи. Карл не мог ни отдыхать, ни долго спать. В двадцатилетнем возрасте отдавался балам и вечеринкам, которые затягивались до полуночи и позже. Ложась спать, он задерживался, болтая со своими камергерами, а утром просыпался очень рано. Так будет до конца его жизни. Король не спал. Это было видно. Некоторые люди пробирались к нему в спальню в три часа ночи, чтобы попросить о милости. Бессонница.

Подозреваемый

Измученный страданиями, преследуемый рецидивами, Карл не мог найти душевного покоя, как и отдыха для своего тела. Какова же была причина этой болезни, столь неподдающейся познаниям самых знаменитых врачей, молитвам, процессиям и паломничествам? Людовик? Но Карл любил своего брата и никогда не отказывает ему ни в подарке, ни в разрешении на что-либо, ни в милости. Когда он встречался с братом, то говорит с ним, как говорят хронисты, "мягко". Но когда король переживал приступ болезни, Людовик занимал его место. И что же он тогда замышлял — со своими итальянцами, с Папой, с королевой? Карл прекрасно знал, что в лесу Ле-Ман он хотел убить своего брата и что ему казалось, что Людовик готов убить его? Откуда брались эти мрачные ужасы? Дыма без огня не бывает.

Никто в те времена, тем более король, не хранил свои муки в себе. Карл, в здравии или в болезни, изъяснялся. Малейшее его слово повторялось при дворе, на улицах, за морем в Англии, в Авиньоне и в Италии. Все повторялось и в конце концов возвращалось к королю, как эхо. Герцог Орлеанский желает получить корону Франции. Людовик хочет смерти Карла. Он хочет отправить его в могилу, в ад. Яд, заклинания и святотатство хорошо известны в Милане. Герцог, утонченный и скрытный, видимо, усвоил навыки Висконти. Слухи доносили до короля его собственные фантазии, которые превращались в подозрения…

По слухам, Карл пришел к убеждению, что его болезнь имеет в своей основе не что иное, как злую волю Людовика. Убедившись в этом, летом 1397 года, он обратился к Филиппу Бургундскому, своему воспитателю, за помощью против брата. В субботу 14 июля, пишет Монах из Сен-Дени, «чувствуя, что его рассудок ускользает, он приказал убрать свой нож и попросил своего дядю герцога Бургундского сделать то же самое со всеми людьми при дворе… На следующий день он призвал герцога и других принцев и сказал им, плача, что он скорее умрет, чем перенесет такое испытание. Со слезами на глазах он повторял всем присутствующим: "Ради Иисуса Христа, если есть те, кто соучаствует мне в этой беде, прошу их не мучить меня больше, а как можно скорее приблизить мой последний день"». Все, что смогли сделать здравомыслящие придворные и даже скептически настроенный Филипп Бургундский, — это бросить в тюрьму королевского цирюльника и консьержа Людовика Орлеанского, которых видели в неурочный час подозрительно бродившими у парижской виселицы. В конце года в Италии говорили: "Король хочет знать причину своей болезни… Похоже, что она кроется в его собственном народе…".

Меланхолия

В 1407 году Людовик был убит, а Карл так и не оправился. Разрушительная жестокость больного короля, лишенная теперь цели, обернулась против него самого. Более того, болезнь уже давно развивалась в этом направлении. Приступы ярости — маниакальные припадки — стали реже и сменились состоянием полной прострации — меланхолическими припадками. В состоянии приступа Карл ненавидел собственное тело, отказывался мыться, менять одежду, стричь волосы и подбривать бороду. Он отвергал внешний мир и отталкивает всех, кто к нему приближается. Он жил вне времени, не зная, что такое день и ночь. Он отказывался от еды, а когда чувствовал голод, то наедается до отвала.

С монархами не могло случиться ничего хуже. Было бы лучше, если бы все увидели короля в ярости, а не лежащим, обрюзгшим и лохматым, или, что еще хуже, оцепеневшим, в измятой одежде и растрепанными по плечам волосами, как это было в конце 1415 года, когда Карл вернулся из Руана после разгрома его армии. Добрые люди, сочувствовавшие страданиям короля, но ничего не прощавшие правительству, не преминули обвинить в халатности тех, кто отвечал за обеспечение короля. Что толку платить налоги, если королю не хватает даже на еду, если он постоянно ходит в одной и той же одежде, если он остается брошенным в своем забытом всеми дворце?

На самом деле эти обвинения были необоснованны, и полностью опровергаются счетами двора, в которых тщательно указываются покупки, сделанные для короля, а также усилия и уловки, предпринятые для того, чтобы вывести короля из меланхолии или хотя бы из грязи.

К концу ноября 1405 года Карл погрузился в состояние глубокой депрессии, продолжавшейся четыре месяца. Ни помыть его, ни даже заставить раздеться, чтобы лечь в постель или переодеться, было невозможно ни добровольно, ни насильно. По словам Жувенеля дез Юрсена, он был "полон вшей, паразитов и грязи". Более того, было известно, что у него в теле застрял обломок железа, "… который разлагал его бедную плоть". Сломал ли он лезвие, нанося себе удары ножом, незаметно для охранявших его людей? Никто не знает. Врач предупредил герцогов об опасности, которой подвергается Карл, оставаясь в таком состоянии. Но что можно было сделать? Заставить его силой было невозможно: Карл убил бы любого, кто попытался бы к нему прикоснуться. Требовалась хитрость. И вот, в сумерках десять приближенных, переодетых в черное, с кольчугами под одеждой из страха перед ранами, с намазанными сажей лицами, вошли в покои короля. Карл с изумлением увидел, как они подошли к нему, взяли его и не слушая его слов, раздели и переодели. Чернокожим удалось "сменить ему рубашку и простыни, искупать его, добиться разрешения побрить ему бороду и заставить есть и спать в установленное время".

А в счетах двора перечисляются простыни и наволочки, "тонкие ткани из Реймса для вытирания рук и лица", "банные простыни", "головные уборы и повязки для надевания на голову короля после мытья", щетки, зеркала, парикмахерские кресла…

Через несколько лет регулярно повторяющиеся приступы меланхолии добили личность Карла, а бедствия королевства оборвали последние струны его энергии. Азенкур стал переломным моментом. Именно после поражения, уничтожившего его армию 25 октября 1415 года и обезлюдившего двор, Карл потерял всякую связь с реальностью, даже вне приступов. В конце 1415 года, в разгар катастрофы, Карл все еще хотел организовывать турниры и очень плохо воспринимал хулу за эту неуместную инициативу. Ясность ума и сила воли, которые он так долго сохранял в периоды ремиссии, были утеряны. В 1418 году, когда герцог Бургундский взял Париж, в 1420 году, когда обсуждался договор в Труа, Карл был безучастен. Пьер де Фенин, который был близок к королю в эти последние годы, писал в своей хронике: "Король был доволен всем, и бургиньонами, и арманьяками, и был очень недоволен тем, как шли дела". В конце концов, когда Париж был занят англичанами, его собственный сын изгнан, а дочь выдана замуж за его врага, ставшего регентом Французского королевства, Карл играл в шахматы и жё-де-пом в парке Венсенского замка со своими пажами Тассеном, Робинэ и Серизе.

Авель и Каин

Кто же, по мнению Карла, из двух братьев был Авелем, а кто Каином? Карл недолго оплакивал смерть Людовика. Он быстро простил убийцу, а все остальное доверил Богу. Он сам сказал об этом в один из последних моментов ясности рассудка, осенью 1414 года.

В это время арманьяки побудили короля начать войну против его кузена, герцога Бургундского. Карл, не желая заключать мир с герцогом, осадил Аррас.

"Был один знатный сеньор, — вспоминает Жувенель де Юрсен, — который однажды утром пришел к королю, лежавшему в постели. Тот не спал и перешучивался с одним из своих камердинеров. Сеньор подошел и осторожно взяв короля за ногу под одеялом, сказал:

— Государь, ты не спишь?

— Нет, кузен, — ответил король. — Добро пожаловать! Не желаете ли чего-нибудь? Есть ли какие-нибудь новости?

— Нет, государь, кроме того, что ваши люди, которые ведут эту осаду, говорят, что в любой день, какой вам будет угодно, вы увидите, как они будут штурмовать город, где засели ваши враги.

Тогда король сказал, что его кузен герцог Бургундский возможно уже одумался, и, что необходимо заключить мир. На что сеньор ответил:

— Как, Монсеньор, вы хотите заключить мир с этим злым, лживым, вероломным и неверным человеком, который так гнусно и нечестиво убил вашего брата?

Тогда король, весьма недовольный, сказал ему:

— С согласия сыновей герцога Орлеанского это дело улажено.

— Но, сир, вы никогда больше не увидите своего брата.

Сеньор хотел добавить еще что-то. Но король довольно мягко произнес:

— Дорогой кузен, уходи. Я увижусь с братом в Судный день".

Это были последние слова, произнесенные Карлом в 1414 году, перед тем как он окончательно погрузился в пучину безумия.

9 июля 1393 года итальянец из Авиньона прислал в Прато известие: "Похоже, что король снова заболел своей прошлогодней болезнью. Это обстоятельство долгое время держалось в секрете. Но теперь об этом стало известно". Застигнутые врасплох, принцы пытались выиграть время, но весть об этом распространилась из Абвиля в Париж, из Парижа по всему королевству, а затем стала известна, Папе, авиньонскому и римскому, англичанам, туркам… Ведь болезнь короля была не просто трагедией одного человека, это была трагедия королевства, пораженного "в самое сердце". Нужно было реагировать на этот удар, искать причину болезни и средство ее устранения и, ожидая выздоровления или смерти короля, продолжать жить.

Жить — значит вершить судьбу королевства, которое обуревали очень серьезные проблемы, такие как церковный раскол, война с Англией, турки, продвигавшиеся по равнинам Венгрии. Но королевство все еще процветало, англичане (как все были уверены) — скоро заключат мир, король был молод и бодр… все надежды могли оправдаться. Потребовались новые приступы болезни короля и серьезные политические неудачи — Никопольская катастрофа 1396 года, когда армия французских крестоносцев была разгромлена турками, разрыв с авиньонским Папой в 1398 году, а в 1399 году трагический конец Ричарда II, свергнутого с престола и преданного смерти за стремление к миру, — чтобы надежда уступила место подозрениям.

В 1393–1399 годах ни аристократы, ни народ не оставались безучастными к болезни короля. Прежде всего, они пытались понять отчего это случилось, используя средства и понятия своего времени. Если бы удалось выяснить причину болезни, то можно было бы найти и лекарство…

Ресурсы науки

Мэтр Гийом де Арсиньи, который так хорошо лечил короля предыдущим летом, к сожалению, только что умер. "И принцы, — пишет Фруассар, — не знали, где найти благоразумного врача, который разобрался бы в болезни короля. Однако им пришлось довольствоваться тем, кого они смогли найти". Они собрали медицинский факультет — словом, ведущих ученых деятелей того времени. Они совещались, советовались, вспоминали Галена и Гиппократа и в конце концов заявили, что ничего не понимают. За эту консультацию им было выдано 2.500 франков.

Однако дяди короля, которым было уже за пятьдесят, не теряли веры в науку. По возвращении из Италии герцог Бурбонский привез "из Лион-сюр-ле-Рона отличного врача, который лечил короля и прочистил ему голову". По счастливой случайности король, череп которого был намазан лекарствами и обмотан повязками, почувствовал себя немного лучше. Но вскоре приступ повторился. Больше об ученом из Лиона ничего не было слышно. В августе 1395 года Карл невзлюбил Регно Фрерона, своего первого врача, к которому он слишком часто обращался во время приступов. Изгнанный со двора, Регно счел благоразумным удалиться в Камбре. Город входил в состав Священной Римской империи, и нажитое врачом состояние не пострадало.

В свою очередь, принцы со временем потеряли интерес к медицине. В 1399 году у Карла случилось шесть припадков, причем все они пришлись на "новолуние и полнолуние". Откуда могла взяться эта болезнь? Распространялись разные вздорные слухи и три дяди короля, герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский, в последний раз попытались выяснить истину. Они созвали заседание медицинского факультета Парижского Университета для большой публичной дискуссии по всем правилам схоластики: "Вопрос был поставлен так: вызвана ли болезнь внутренними причинами или внешним воздействием". Иными словами — происходила ли болезнь короля от его природы или была вызвана заклинаниями? "Были различные споры и фантазии. В конце концов не было сделано никакого вывода, и таким образом вопрос остался без какого-либо решения или определения". "Герцоги, — добавляет в заключение Жувенель де Юрсен, — были не очень довольны".

Итак, если обратиться к науке, то диагноз мэтра Гийома де Арсиньи таков: "слабость головы", унаследованная от королевы Жанны Бурбонской, его матери ("Он принес ее из чрева матери"), "телесный недуг", случившийся в Амьене в 1392 году, в виде лихорадки и конвульсий и, наконец, та слишком возбуждающая и напряженная жизнь, которую мудрецы того времени называли "излишествами молодости". Все это было очень разумно. Сам Мольер восхитился бы благоразумием и скромностью врачей Карла VI.

Валентина и колдовство

Но такие доводы не могли успокоить народное горе и гнев. Врачи ничего не понимают в болезни короля? Это неудивительно. Врачи занимаются изучением природы вещей. Но странная болезнь, от которой страдает Карл, не из таких. Она не естественна. Она не может быть объяснена естественными причинами и не может быть излечена естественными средствами. Болезнь короля пришла извне. Кто же послал это несчастье королю и королевству? Бог или дьявол? И почему?

Ходили слухи, что болезнь короля — результат проклятия. Король околдован. Но дьявол не является сам. Кто же смог, кто знал, как его вызвать? И с какой целью? С самого первого приступа герцог и герцогиня Орлеанские попали под подозрение: Людовик, завидуя брату, хотел отобрать у него корону. Валентина, дочь сеньора Милана Джана Галеаццо Висконти, научилась у отца искусству изготовления ядов и сотворения заклинаний, которыми так любили пользоваться в Ломбардии. Достаточно вспомнить, как погиб Бернабо Висконти, родной дядя Джана Галеаццо и дед королевы Изабеллы.

С того момента, как эта мысль укоренилась в сознании добрых людей, все, что происходило с королем и его семьей только подтверждало их убежденность. Их интерпретация малейших происшествий, какой бы иррациональной она ни была, была основана на определенной реальности и, следовательно, раскрывала те или иные аспекты безумия короля, политические или психологические. Бал объятых пламенем? Богомерзкий маскарад, организованный Людовиком в надежде сжечь короля и захватить власть. Людовик, правда, сразу же признал свою вину в случившейся трагедии и счел нужным попросить у короля прощение. В припадочном бреду Карл не узнавал никого, кроме Валентины. Он посещал ее каждый день и называл ее "моя любимая сестра". Да она околдовала его. "Как это часто бывает, — писал Жувенель де Юрсен, — некоторые говорили и писали, что Валентина околдовала короля методами своего отца, который был ломбардцем, и что в его стране часто использовались подобные вещи".

Что можно было сделать с этими чарами, кроме как обратиться к другому колдуну? Один, по имени Арно-Гийом, явился из Гиени, грязный, лохматый и невежественный до безобразия. Он утверждал, что может исцелить короля одним словом. Его сила, по его словам, воздействовала на четыре стихии и на движение звезд. Свои познания он якобы почерпнул из книги под названием Смагорад (Smagorad). Ангел, посланный Богом, принес эту книгу Адаму, чтобы утешить его в связи со смертью Авеля, которого он оплакивал сто лет… Но и Арно Гийом с его великим Смагорадом не смогли исцелить короля. Колдун сообщил королеве Изабелле, что творцы злых заклятий делают все возможное, чтобы не допустить его исцеления. Книга, утешившая Адама за смерть Авеля, не смогла защитить нового Авеля от нового Каина. Но за колдуном тянулся подозрительный след…

В конце 1395 года новая волна слухов вновь обвинила чету герцогов Орлеанских. Она была явно связана не только с рецидивами болезни короля летом и зимой, но и с напряженностью в итальянской политике между Францией и герцогом Миланским. Почему король изгнал своего первого врача, мэтра Регно Фрерона? Причина в том, что он подозревал Регно, ставленника герцога Орлеанского, в том, что тот приносит ему больше вреда, чем пользы. Что касается Валентины, то король не мог обойтись без ежедневных свиданий с ней, и в будучи даже в бреду всегда узнавал ее и называл своей любимой сестрой. Не только на улицах, но даже при дворе Валентину обвиняли в том, что она околдовала короля. Слухи были настолько серьезны, что герцог Орлеанский счел благоразумным отослать жену в свои владения.

Говорили, что Валентина насылала свои проклятия на короля и других людей, а ее отец, герцог Миланский, снабжал ее колдовскими принадлежностями. Судите сами: у Валентины есть волшебное зеркало — небольшое зеркало из полированной стали, с помощью которого она видит "много чудес и делает странные вещи". Однажды, по поручению ее отца, Валентину посетил подозрительный ломбардец. Он поинтересовался, как ведет себя зеркало. Очень хорошо, — ответила герцогиня. Из своей комнаты она увидела в зеркале ребенка, который утонул в полукилометре от города. Она попросила осмотреть шлюзы мельницы, где утонувший мог застрять. И действительно, там было найдено тело ребенка. Зловещим было то, что в основе этой сказки лежало реальное событие — гибель в сентябре 1395 года сына герцога и герцогини Орлеанских, Людовика, которому было чуть больше четырех лет. По общепринятой версии в сад Отеля Сен-Поль явился некий ребенок с яблоком в руке. Он должен был отдать его маленькому Дофину Карлу, красивому мальчику, которому еще не было четырех лет. Но по ошибке яблоко взял Людовик, и как только откусил от него, сразу же "заразился" и умер.

Королева-ведьма, которая своими чарами околдовала короля и заставляла умирать детей — именно такое представление, в соответствии с древними преданиями, создали некоторые люди о герцогине Орлеанской.

Людовик и колдуны

Через два года в колдовстве обвинили самого Людовика. Маршал Франции Луи де Сансер привез из Гиени двух монахов-августинцев, которые утверждали, что могут исцелить короля. На вопрос герцога Бургундского они категорически заявили, что болезнь короля не естественная, а результат злых чар. По какому-то недоразумению им разрешили посещать и "лечить" короля. Монахи заставили Карла выпить отвар из толченого жемчуга. В общем для короля это было не очень опасно, разве что проделало некоторую брешь в его казне. Когда это "чудодействующее" средство не помогло, экспериментаторы заговорили о магии и вызове дьявола.

Монахи не ограничивались своими шарлатанскими рецептами и измышлениями о колдовстве, но и клеветали на окружающих короля людей. Сначала они добились ареста королевского цирюльника Мерлина Жоли за то, что тот подстриг бороду накануне приступа у короля болезни. Его бросили в тюрьму вместе с некоторыми слугами герцога Орлеанского, в том числе с итальянцем Алессандро Тесто д'Оро, консьержем Орлеанского Отеля. Все они оставались в тюрьме в течение двух лет. И только после того как Карл VI, никогда не забывавший о своих слугах, затребовал своего цирюльника, Парламент согласился освободить Мерлина Жоли. Но, во избежании неладного, ему запретили приближаться к королевским резиденциям. Августинцы же продолжали свою деятельность, но однажды зашли слишком далеко, заявив, что благодаря своей магии и с помощью дьявола выявили автора злых чар, околдовавших короля, и что им оказался не кто иной, как герцог Орлеанский. Суд над ними не затянулся. Их обезглавили, насадили головы на пики, чтобы, согласно традиции, они служили примером для тех, кто совершает "вероломство и злые чары".

Но слухи не утихали. В Англии король Ричард, беспокоясь за Карла, которого считал своим другом, отнесся к обвинениям серьезно и расспрашивал об этом французских послов. Мы уже видели, как в 1399 году дяди короля попытались положить конец этому делу и созвали консилиум докторов медицинского факультета Парижского Университета. В том же году Оноре Бонэ, приор Селонне, авторитетный священнослужитель, которого очень ценили принцы и дворяне, чтобы очистить герцога и герцогиню Орлеанских от всех этих обвинений, написал длинную поэму Явление мэтра Жана де Мёна (L'Apparition de maître Jean de Meung). Но ничего не помогло. С годами, подданные, друзья и даже враги Карла все больше и больше подозревали герцога Орлеанского в том, что он своими бесовскими выходками вызвал болезнь короля. Конечно же, в этом они ошибались. Но они были правы в другом, когда ссылались на соперничество между братьями. Ведь именно оно лежало в основе личной драмы Карла VI.

Молящееся королевство

Однако реальные или мнимые устремления Людовика оставляли многих людей скептиками, даже если они считали, что смерть короля будет выгодна герцогу Орлеанскому и его политическим амбициям. Не все, даже в Средние века, верили в колдовство. Были и трезвомыслящие люди. И были священнослужители. Церковь осуждала магию, колдовство и обращение к дьяволу. Единственными средствами от этого зла были молитва и покаяние, а единственным врачевателем, как напоминал Монах из Сен-Дени — Иисус Христос.

Первый рецидив короля привел к молитвам все королевство. Епископы организовали крестные ходы. В ноябре 1393 года по всей Франции три дня подряд — в четверг в честь Святого Духа, в пятницу в память о Страстях Христовых и в субботу в честь Богородицы — из церквей с пением, крестами, хоругвями и реликвиями выходили священнослужители, за ними следовали знатные люди, торговцы и простой люд. Сама королева направляла добрым городам письма с просьбой о шествиях и молитвах.

Но были и верующие люди, которых не нужно было упрашивать. Таким человеком был Жан Шаплен, простой оруженосец и вассал короля. Как только он узнал, что король, его сеньор, болен, он поклялся совершить несколько паломничеств. В 1395 году Жан уже побывал в Нотр-Дам-де-Льес, Сен-Николя-де-Варанжевиль, Сен-Тибо, Сен-Матюрен и Сен-Фиакр… И теперь ждал результата. Если король выздоровеет, он снова отправится в Нотр-Дам-де-Шартр, Сен-Жюльен-дю-Ман, Мон-Сен-Мишель, Нотр-Дам-дю-Пюи, Рокамадур и Сантьяго де Компостела. Такое рвение можно объяснить не только любовью и благочестием, но и ощущением того, что болезнь короля — это общественное бедствие, такое же, как чума или наводнение, зловещий знак божественного гнева. Этого уже опасались после инцидента в Ле-Мане, но теперь стало ясно: Бог больше не любит Францию.

Бог больше не любит Францию

Сначала это было всеобщее страдание по всему королевству, которое диктовало королеве, принцам и подданным различные действия, призванные умиротворить гнев Божий. Очень быстро появилось и настоящее мистическое толкование королевского безумия.

Когда мудрецы обратились, за объяснением болезни короля, к Священному Писанию, они проигнорировали 52-й псалом Dixit insipiens, который в Средние века выражал отношение общества к безумию, и где заглавная буква D всегда украшалась изображением безумца, человека, который в сердце своем сказал: "Нет Бога". Ведь король не бросал вызов Богу. Он страдал, так же, как страдал Христос и, подобно ему, за грехи людские.

Об этом еще в 1393 году писала Кристина Пизанская:

Она повторила эти слова через несколько лет, когда французы увидели, как король несет свой крест, оплакивая "потерю здоровья, бич и меч, обрушившиеся на него не за его грехи, а за грехи его народа, наказанного в его лице. Как удивительно Божье возмездие! Как Бог наказал за грех Давида, поразив его народ, так Бог может бичевать короля за наши грехи".

Безумие короля — это божественное наказание. Но Бог милосерден. Он исцелит короля, если народ получит прощение через покаяние. Король, его семья и королевство должны быть очищены. Как только Карл почувствовал себя лучше, он пошел на исповедь, причастился, сделал подношения, совершил новенну и паломничество. Королева детьми, которых она производила на свет, исполняла Божью волю. В августе 1393 года родилась девочка, зачатая сразу после приступа предыдущего лета. Изабелла назвала ее Марией и дала обет посвятить ее Богу. В возрасте четырех лет Мария была отправлена отцом и матерью в монастырь Пуасси.

Сам Карл совершил паломничество на Мон-Сен-Мишель. Остров аскетов, находящийся на морском побережье, становился популярным местом паломничества. Осенью толпы детей, в основном мальчиков в возрасте от восьми до пятнадцати лет, сбегали от родителей и стекались туда со всех концов королевства. Карл посетил это место зимой. Вскоре после его возвращения Изабелла уже ждала еще одного ребенка. Снова родилась девочка, и король, к всеобщему изумлению, назвал ее Мишель, ведь еще ни одна принцесса не носила этого популярного имени. Но особую привязанность Карл питал к Святому Михаилу Архангелу, который командовал ангелами в битве с армией демонов и загнал их под землю, пронзив своим копьем, "великого дракона, первородного змея, называемого Дьяволом и Сатаной", как сказано в Апокалипсисе. Он также переименовал ворота "Ад" в Париже. Это название было весьма сомнительного происхождения, поскольку, как утверждалось, произошло от имени жившей там в древности прекрасной куртизанки, которая была не кем иным, как самим Дьяволом. Поскольку в то время ворота перестраивались, можно было воспользоваться случаем и дать им более христианское название. И так они стали называться Ворота Святого Михаила. Теперь архангел стерег Сатану у ворот Парижа.

Королева хотела сделать еще больше. Изгнав евреев, она избавила королевство от всякой скверны. Мы знаем, какие выгоды получал король от их деятельности. В условиях тогдашних проблем с наличными деньгами евреи, выдававшие людям займы, были очень полезны, и короли Франции держали их под своей защитой. Но после эпидемии Черной смерти евреи были изгнаны из почти всех государств Запада. Франция осталась единственной страной, сохранившей несколько общин в своих крупных городах. Финансисты выражали недовольство, но вынуждены были последовать распоряжению королевы, которое к тому же совпадало с общественным мнением. 17 сентября 1394 года был обнародован ордонанс об изгнании евреев из королевства Франция.

Но король так и не выздоровел. Да и политическая ситуация начала ухудшаться. Возникла мысль об очищении королевства путем искоренения государственных грехов. Как и во времена Людовика Святого, королевские ордонансы запрещали богохульство, проституцию и азартные игры. Наконец, кто-то осмелился сказать королю то, о чем уже давно говорили в народе: если Бог наказывает короля, то это для того, чтобы искупить преступление его отца Карла V, который в 1378 году стал одним из инициаторов Великого церковного раскола. Фруассар пишет: "Королю по секрету сказали те, кто любил его и желал ему выздоровления, что, по общему мнению, в королевстве Франция, он никогда не выздоровеет, пока Церковь находится в таком плачевном состоянии". Ему также сообщили, что король Карл-отец, находясь на смертном одре, сомневался в своем решении принятом в 1378 году и считал, что "его совесть была сильно отягощена". Карл прислушался к их советам, но заявил: "Когда наш монсеньор отец умер, мы были еще молоды. Поэтому мы поверили советам тех, кто нами управлял, и если мы ошиблись, то вина лежит на них, а не на нас".

Страдания короля и Страсти Христовы

В тот момент эти добрые друзья Карла еще надеялись угодить Богу и исцелить короля. Но у короля случался приступ за приступом. А что, если он вообще не исцелится? Что, если его болезнь — результат несправедливого и неисправимого зла, которое поражает невинных и которое не может отвратить никакая молитва?

Со времен эпидемии Черной смерти 1348 года люди как никогда задумывались над проблемой зла и страдания. Как никогда ранее, благочестие открыло путь для культа Страстей Христовы и стремилось откликнуться на искупительные страдания Сына Божьего на кресте. Следуя по стопам Святого Бернарда, они считали, что "конечность, не чувствующая боли при поражении головы, — это гангрена, что христианин, нечувствительный к истории Страстей Христовых, не спасется никакими добродетелями". Страдания человека приобретали и духовный смысл. Претерпевший во имя искупление грехов, в вере и надежде он соединяется со страданиями Христа.

Говорили, что именно так Карл переносил свою болезнь на протяжении всех оставшихся лет царствования. Об этом свидетельствовал выдающийся теолог Жан Жерсон, выступая перед судом с проповедью против "колдунов, ведьм, заклинателей, прорицателей и всех тех, кто использует суеверия для лечения болезней, призывая на помощь дьявола, как будто Бог менее могуществен, менее мудр или менее благосклонен". Король страдал как христианин и Жерсон пишет: «Королю рассказывали о неких людях, которые хотели подействовать на него, отвлекая его от того, чтобы он возлагал надежду на Бога больше, чем на что-либо другое. Но король ответил: "Я лучше буду ждать смерти по воле Божьей, чем того, что со мной будет сделано против Бога и веры"».

Карл не просил у приспешников сатаны здоровья, но просил у Святого Духа сил перенести болезнь: на Пасху 1399 года он принял таинство конфирмации. Вскоре после этого, верный культу Страстей Христовых, он молился перед реликвией, привезенной из Бургундии, которая, по словам монахов, ухаживавших за ней, была Святой Плащаницей. Девять дней подряд Карл выстаивал мессу и молился перед изображением страдающего тела Христа. Некоторые стали видеть в его страдальческом лице черты Страстного Христа. Когда король умолял тех, кто вызвал его болезнь, не заставлять его больше терпеть крестные муки, не напоминал ли он Христа в Елеонском саду? А поражавшие его рецидивы? Не напоминали ли они падения Иисуса на пути к Голгофе? Так же как они сочувствовали страданиям Христа в его Страстях, французы сочувствовали страданиям своего короля.

Вскоре они узнают в них и образ своих собственных страданий, когда после надежд на мир с Англией, единство Церкви, победы над турками и отмены налогов наступят политические неудачи, а затем и настоящие катастрофы.

Вот почему французы не отказались от любви и верности страдающему королю. Безумие короля лишило правительство твердой воли, но не помешало созреть национальным чувствам.

Но могла ли твердая воля энергичного государя что-либо сделать с проблемами, возникшими в первые семь лет XV века?

В ночь на 20 июля 1396 года в небе над епископством Магелон появились странные звезды: большая звезда, круглая, как комета, сияла с необыкновенным блеском. Пять других звезд меньшего размера стали кружить вокруг первой, все быстрее и быстрее, и в конце концов с ней столкнулись. Более получаса они сходились, расходились и снова сталкивались в последовательных ударах, как всадники в поединке на копьях. После этой битвы звезд появился огненный человек на медном коне, вооруженный копьем, из которого вырывалось пламя. Одним ударом он поразил большую звезду и исчез. В том же году солдаты, находившиеся в гарнизоне на границах Гиени, были разбужены посреди летней ночи лязгом оружия. Они подумали, что это нападение врага. Все оказалось гораздо хуже. В черном небе среди звезд сражались огненные всадники.

Такие диковинки требовали консультации с учеными людьми. Выводы были однозначны: столкновения звезд никогда не предвещали ничего хорошего. Войны, резня и бунты — вот что принесут последние годы XIV века. В ноябре 1399 года, когда век уже подходил к концу, новое событие напомнило об этих мрачных предсказаниях. Восемь дней подряд в небе наблюдалась яркая комета, хвост которой был направлен на запад. Астрологи были уверены, что колесо фортуны вот-вот повернется и погубит и Пап, и королей.

На самом деле, добавляли добрые люди, для того чтобы затевать бунты, комета не нужна. Достаточно взглянуть на то, что происходит в христианском мире. Из двух Пап один осажден восставшими кардиналами в своем дворце в Авиньоне, другой изгнан из Рима восставшим народом. Император Востока осажден турками в Константинополе, а немцы только что свергли Венцеля и избрали императором Запада Рупрехта Пфальц-Виттельсбаха. Что касается христианских королевств, то их сотрясали гражданские войны и подтачивали мятежи. Сицилийский король Людовик Анжуйский был свергнут. Хуже того, Ричард II, король Англии, последний Плантагенет и зять Карла VI, короля Франции, только что был свергнут своим собственным кузеном Генрихом Ланкастером. А во Франции король сошел с ума.

Шесть лет надежды

Мир перевернулся с ног на голову. Еще вчера все думали, что наступил долгожданный мир. За последние несколько лет международная обстановка, казалось, значительно улучшилась. Между Францией и Англией только и было разговоров, что о мире, перемириях и союзах. Порвав с авиньонским Папой, Франция твердо придерживалась политики церковного единства. В 1393 и в 1394 годах считалось, что вот-вот будет подписан окончательный мир между Францией и Англией. Считалось, что дипломаты наконец-то достигли согласия на конференциях в Лелингеме летом 1393 года и весной 1394 года. Не хватало только встречи на высшем уровне между двумя королями. Но она постоянно откладывалась. Карл снова заболел, а Ричард отправился за море в Ирландию. И снова с лета 1394 года до лета 1395 года отношения между двумя странами были напряженными. Но вскоре сближение возобновилось на новой основе. Речь шла уже не об окончательном мире, а о семейном союзе: Ричард II, овдовевший в июне 1394 года, должен был жениться на Изабелле Французской, старшей дочери Карла VI, которой на момент заключения брака не исполнилось и шести лет. Брачный договор был подписан 9 марта 1396 года, а 11 марта между двумя королевствами было заключено перемирие на двадцать восемь лет.

В День Всех Святых 1396 года состоялась встреча двух королей, и между Ричардом II и Карлом VI, которого король Англии теперь называл только "своим очень дорогим и любимым отцом из Франции", завязалась настоящая дружба. Карл и Ричард решили объединить усилия, чтобы покончить с церковным расколом и вместе принять крест. Почему же в Англии в сентябре 1399 года, мятежникам удалось свергнуть этого короля, друга Франции и сторонника мира, и заменить его герцогом Ланкастером, которого поддерживала партия войны? Болезнь Карла VI или просчеты Ричарда II привели к провалу мира?

В 1394 и в 1398 годах считалось, что церковному расколу положен конец и христианский мир Запада наконец-то воссоединится под властью единого Папы. 16 сентября 1394 года, через четырнадцать лет после того, как Карл V сделал его Папой, Климент VII умер в своем дворце в Авиньоне. Как только это известие достигло Парижа, король и его Совет направили послание авиньонским кардиналам, умоляя их отложить выборы нового Папы. Но гонец прибыл слишком поздно. 28 сентября Папой был избран кардинал Педро де Луна, принявший имя Бенедикта XIII. По крайней мере, мы знаем, что во время конклава каждый из кардиналов поклялся, что если он станет Папой, то сделает все возможное для восстановления единства Церкви и не отвергнет ни одного из предложенных для этого "способов", включая отречение от престола. Сохранился письменный протокол этой торжественной клятвы — cédule. Оставалось только, чтобы Бенедикт XIII выполнил обещания данные кардиналом де Луна.

Три лилейных принца, Филипп Бургундский, Иоанн Беррийский и Людовик Орлеанский, собравшиеся весной 1395 года с посольством в Авиньон, так и не смогли этого сделать. Отныне король Франции и авиньонский Папа находились на грани разрыва. Это произошло летом 1398 года. Королевский ордонанс объявил, что королевство больше не находится в послушании авиньонскому Папе.

В Париже думали, что он сдастся и отречется от престола. Но Бенедикт XIII ничего подобного не сделал. Тогда французские войска осадили Авиньонский дворец, где Папа упорно сопротивлялся. В Париже считали, что примеру Карла VI последуют и другие христианские короли. Лишившись поддержки, оба Папы отрекутся и это устранит препятствие к восстановлению единства Церкви. Но ни один король не пошел на то, что сделал Карл VI, "выйдя из послушания". Неужели именно эта всеобщая уклончивость, упрямство Бенедикта XIII, родившегося, как говорили, в Арагоне, где водятся столь же упрямые мулы, помешали Церкви вернуться к единству?

Надежды сопровождали и подготовку к Венгерскому крестовому походу, который завершился полной катастрофой под Никополем 25 сентября 1396 года. Но, в этом случае к делу подошли основательно. В течение двух лет, пока формировался проект крестового похода, тщательно собиралась информация о турках и их войсках, отправлялись посольства в Пруссию и Польшу, Венецию и Венгрию. В конце концов, было решено направить экспедицию именно в Венгрию, которой особенно угрожало продвижение турок по Дунайской равнине. Крестовый поход стал называться "венгерским путешествием".

К материальной подготовке отнеслись с полной серьезностью. Князья обложили своих подданных налогами, а дворяне, заложили свои владения, будучи уверенными, что вернутся домой, нагруженные всеми сокровищами Востока. Командование христианской армией было поручено лучшим стратегам Запада — Джону Гонту, герцогу Ланкастеру, так удачно проведшему испанскую кампанию, и Филиппу Смелому, герцогу Бургундскому, благоразумному победителю при Роозбеке. Почему же последнему пришлось передать командование в руки своего сына Иоанна, графа Неверского, который был слишком молод, чтобы сдержать безумный энтузиазм французских рыцарей?

Прибыв в Венгрию, крестоносцы добились некоторых успехов захватив врасплох несколько городов и победив в стычках разрозненны турецкие отряды. Но в день решающей битвы, когда им пришлось столкнуться с армией султана Баязета, они не захотели прислушаться к советам венгров, которые хорошо знали, как сражаться с турками. Они хотели сражаться по-своему, как на турнире, и ринулись галопом в атаку в безумной надежде нанизать на острие копья самого султана. Сотни убитых и пленных, король Венгрии, вынужденный бежать в Константинополь и возвращаться в свое государство морем, коннетабль Франции, Иоанн Неверский и Анри де Бар, молодые кузены Карла VI, сидящие в плену в Малой Азии, тысячи и тысячи ливров, которые нужно было выплатить туркам в качестве выкупа, — такова была мрачная плата за поражение под Никополем. Когда на Рождество 1396 года эта новость дошла до французского двора, все обвинили в поражении молодого и тщеславного графа Неверского, безрассудно бросившегося в бой с турками. Но только ли в этом была причина катастрофы?

Последовательная политика

Столько неудач, столько крушений надежд нельзя объяснить ни самодурством английского короля, ни упрямством авиньонского Папы, ни безумной дерзостью Иоанна Бесстрашного, будущего герцога Бургундского.

Внешняя политика Франции в 1393–1399 годах отнюдь не была подверженна колебаниям, а шла по удивительно прямой линии. Это хорошо видно при внимательном прочтении многочисленных сохранившихся документов о дипломатической деятельности того времени. Инструкции послам, мнения Совета, тот или иной меморандум и вся дипломатическая переписка черпали свое вдохновение из одного и того же источника: четко сформулированной программы, которой неуклонно следовали до последнего года XIV века.

Эту программу в литературной и житейской форме, в изысканном вкусе того времени, изложил старый наставник Карла VI Филипп де Мезьер. В письме к королю Англии в 1395 году, когда тот совершал поход в Ирландию, против "дикарей", Карл выразил надежду, что Ричард и впредь будет сохранять благосклонность к миру, которую внушил ему Святой Дух. Так закончится война, проклятая война между христианами, которая длится уже шестьдесят лет. Тогда "Иисус Христос соединит две стены, давно враждовавшие и отделенные друг от друга смертельной войной, то есть Францию и Англию, в храм и Церковь Божию". Восстановленный союз положит конец "проклятому расколу". Два примирившихся короля смогут совершить "священный поход за море, чтобы помочь нашим братьям-христианам и освободить Святую землю". Но для достижения мира Ричард не должен прислушиваться к советам бессовестных людей, чей голос поет, как сирена, и кто подобен "скорпиону со льстивым языком и ядовитым хвостом".

Мир с Англией, восстановление единства Церкви, защита христианского Запада от турок — таковы были три цели французской дипломатии в последние годы XIV века. И поскольку, эти цели были настолько неразрывно связаны между собой, то препятствие на пути к одной из них безвозвратно закрывало путь к другим.

Лелингемские конференции

В 1393 и 1394 годах вопрос об окончательном мире между Францией и Англией стоял на повестке дня Лелингемских конференций. Местом их проведения была выбрана бедная часовня с соломенной крышей возле разрушенной деревни на пути между Кале и Булонью. Преимущество часовни заключалось в том, что она была построена точно на границе округа Кале и имела две двери, для английской и французской делегаций, что позволяло избежать протокольных затруднений.

Это было очень важно, поскольку делегации с обеих сторон возглавляли выдающиеся личности: герцоги Ланкастер и Глостер, дяди Ричарда, с английской стороны, и герцоги Беррийский и Бургундский с французской стороны, которые были искушенными в делах и искусными в дискуссиях. По словам Фруассара, Филипп Бургундский был "очень изобретателен и дальновиден в этих переговорах". Джон Гонт, напротив, умел говорить "нет" и совершенно четко заявил, что если французы потребуют Кале, то он немедленно прервет переговоры.

Дискуссии велись на французском языке, поэтому не всегда легко было понять англичан, чей французский язык был архаичным, и французов, хорошо разбиравшихся в юридических тонкостях. Посему было решено изложить предложения в письменном виде, что порадовало послов Ричарда II, так как "во французском языке есть тонкости, завуалированные и с двойным смыслом, и французы обращают их как хотят, к своей выгоде и пользе", а "англичане заявили, что французский язык, которому их учили дома с детства, не имеет той же природы, что французский и тот, который используют в своих договорах служители закона". Письменные предложения не разглашались, а дебаты проходили за закрытыми дверями.

По окончании конференций летом 1393 года никаких соглашений обнародовано не было. Однако общее мнение было таково, что мир заключен. Итальянцы проживавшие Авиньоне уже в июле 1393 года прислали домой известие об этом: "Мы имеем сведения из Парижа, что мир между двумя королями считается заключенным". Дальнейшее продление перемирия, последовавшее за возвращением англичанами Франции Шербура, подтвердило всеобщее впечатление о взаимной доброжелательности. Но болезнь Карла VI стала достаточным основанием для отсрочки принятия окончательных обязательств.

Во время мирных переговоров в Лелингеме не были обойдены вниманием ни церковный раскол, ни крестовый поход. Авиньонский Папа Климент VII прислал своего легата. А Джон Гонт символическим жестом показал, что переговоры должны проходить под знаком будущего крестового похода. Иоанн Беррийский, заботясь о пышности и комфорте участников переговоров, велел покрыть обветшалые стены часовни богатыми гобеленами с изображениями различных сражений древности. Но в первый же день конференции герцог Ланкастер попросил снять их, "заявив, что ищущие мира не должны иметь перед глазами изображения битв и разрушения городов" и заменил их другими, изображающими Страсти Христовы. Все это поняли и одобрили, поскольку Джон Гонт явно намекал на крестовый поход, о котором так мечтал старый Филипп де Мезьер с его Орденом Страстей Христовых.

Во время паузы в переговорах, которая потребовалась англичанам, чтобы смириться с идеей заключения мира, во французской политике произошло важное событие. Франция, которая, можно сказать, стояла у истоков Великого церковного раскола на Западе, Франция, которая была опорой авиньонского папства, отказалась от навязывания своего Папы всему христианскому миру и отныне сделала своей официальной политикой стремление к единству Церкви.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Карл VI отказался от своего давнего плана привести с мечом в руке Климента VII в Рим и посадить его на престол Святого Петра. Падение мармузетов и очевидный провал их политики заставили французское правительство пойти на примирительные меры. Болезнь короля подтвердила отвращение общественного мнения к церковному расколу. Церкви были полны народа в дни, когда служились мессы ad tollendum schisma (за избавление от раскола), а на улицах Парижа толпы людей участвовали в организованных с той же целью публичных шествиях.

Сам Парижский Университет, почувствовав, что опасности больше нет, осмелился обратиться к королю. В январе 1394 года Карл, только что оправившийся от страшного рецидива, находился в Сен-Жермен-ан-Ле, готовясь отправиться в паломничество на Мон-Сен-Мишель. Момент был выбран удачно. Делегация Университета явилась к королю и недвусмысленно заявила ему, что если Бог исцелил его, то это для того, чтобы он мог положить конец церковному расколу. Это его долг, и если он его не выполнит, то лишится титула христианского короля. Воодушевленный ожидаемым ответом герцога Беррийского от имени короля, Университет возобновил свои обсуждения. Он даже организовал широкий опрос своих магистров, студентов, ассистентов и "старейшин", которым было предложено прийти и положить в сундук, установленный в церкви Святого Матюрина, бюллетень, в котором они предлагали путь к прекращению раскола. Говорят, что проголосовало 10.000 человек. Подсчет голосов занял много времени. И прежде чем Университет закончил работу над бесконечным посланием на латыни, в котором изложил итоги голосования, правительство перешло к другим делам. Не получив положительного ответа на свою инициативу, Университет единодушно объявил забастовку…

Однако это не помешало ни идее единства, ни планам крестового похода. Французский двор и правительство не упускали возможности собрать информацию о военно-политической ситуации на Востоке. В Венгрию и Польшу были направлены совместные посольства герцога Ланкастера, герцога Бургундского и герцога Орлеанского. Филипп Смелый даже созвал собрание Штатов Фландрии с просьбой о финансовой помощи. Поскольку считалось, что "проклятая война между христианами" вот-вот должна закончиться, началась подготовка к войне с турками. С марта по июнь 1394 года в Лелингеме состоялись очередные встречи между дядями королей, на которых, по слухам, был подготовлен мирный договор.

Но этот договор так и не увидел свет. Джон Ланкастер уехал в Гиень, а Ричард II отправился в Ирландию. О встрече двух королей больше не упоминали. Не было больше разговоров и об окончательном мире. Почему же так близок к цели произошел провал? Если дипломатам удалось договориться и составить текст договора, то почему короли не смогли "заключить мир"?

Причина была не в королях или принцах, английских или французских, а в подданных короля Англии. Это хорошо подметил Фруассар: "Англичане не желали заключать мир, и причиной тому были вовсе не король Ричард Английский, герцог Ланкастер, герцог Йорк или те, кто составлял договоры и произносил слова о мире, а в значительной степени общины Англии. Простолюдины, лучники и тому подобные люди, судя по их словам и поведению, слишком сильно желали войны, а не мира, как и две трети молодых дворян, рыцарей и оруженосцев, не знали, что делать в мирное время, и существовали только с помощью войны".

Наиболее враждебно настроенными к миру были гасконские сеньоры, которые весной 1394 года подняли открытый бунт, когда распространились слухи о содержании мирного договора. Утверждалось, что для решения неразрешимой проблемы Гиени герцогство будет отделено от английской короны и передано Ланкастерам с целью создания автономного княжества, над которым король Франции сохранит остатки суверенитета. Гасконские бароны, графы Фуа и Арманьяк, прекрасно понимали, сколько свободы и прибыли они потеряют от такого решения. А город Бордо хотел продавать свое вино в Англию. Для гасконцев мир планировавшийся в его нынешнем виде был неприемлем.

Оставался еще вопрос о юго-западном пограничье где располагались "английские" гарнизоны, состоявшие из наемников разных национальностей, но одинакового поведения, которые грабили и разбойничали. Сельские общины должны были платить им pâtis (откуп). При заключении перемирий дипломаты пытались решить проблему pâtis и посвящали этому многие пункты договоров. Но одно дело — заявить, что жители "не будут платить никаких недоимок за прошедшее время" или "излишних pâtis", а другое — заставить компании рутьеров подчиниться, а этого ни король Англии, ни герцог Ланкастер сделать не могли. И это было одним из условий мира.

Суть проблемы заключалась в том, что никто из подданных Ричарда II не был заинтересован в заключении окончательного мира с Францией. Напротив, вялотекущая война или шаткое перемирие были выгодны. Держать французов на мушке, регулярно угрожая высадкой, было хорошим способом урезонить их экспансию в Испанию или Италию. Поддерживание страха перед ответной высадкой французов на остров было хорошим предлогом для отказа Папе в финансовой помощи. Моряки и купцы, лучники и латники, рыцари в поисках выкупа, будь то англичане или гасконцы, жили надеждой на прибыль от войны. И они ее получали.

Только король Ричард хотел мира. И англичанам стала казаться подозрительной его дружба с Францией…

Бенедикт XIII и Франция

Воли двух королей для заключения мира оказалось недостаточно. Не достаточно ее было и для восстановления единства христианского мира. После смерти Климента VII в 1394 году французское правительство решило отказаться от Авиньона. С этого момента его политика, определенная на Соборе французского духовенства в Париже, стала "путем отречения". Оба Папы должны были отречься от престола, и Франция использовала все свое влияние, чтобы убедить в этом Бенедикта XIII. Но такой путь не встретил поддержки в христианском мире. Сторонники Папы в Риме и слышать не хотели об отречении. Оксфордский Университет, возмущенный тем, что король Ричард пошел на соглашение с французами, чтобы положить конец церковному расколу, сочинял пламенные послания.

Но не это было главным препятствием. Более серьезным было то, что авиньонское папство было живо и деятельно. Был Папа Бенедикт XIII, не собирался подчиняться решению лилейных принцев. Жили и здравствовали кардиналы, которые выбрали его Папой, и те, кого он сделал кардиналами. В Авиньоне был папский дворец, курия, администрация, судебная палата с непрекращающимися процессами, "апостольская палата", подпитываемая эффективным налогообложением. Но главным было то, что у авиньонского Папы были свои последователи, приверженцы в Кастилии, Арагоне и других странах, особенно на юге Французского королевства, где ни духовенство, ни народ не соглашались подчиниться решению своего короля.

В глазах своих сторонников авиньонское папство не проиграло. У него были свои святые, например, молодой кардинал Пьер де Люксембург, о чудесах которого много рассказывали. Климент VII, если и сомневался в своей легитимности, то вновь обрел уверенность, узнав о святости благословенного младенца. Когда Папа умирал, его последними словами были: "Люксембург! Что может сделать воля короля Франции против такой откровенной реальности?"

Для переговоров с Папой и кардиналами Карл VI отправил в Авиньон внушительное посольство: двух своих дядей, герцогов Беррийского и Бургундского, брата, герцога Орлеанского, членов королевского Совета и делегатов от Университета. Каждого принца сопровождала свита из духовных и светских советников, юристов и дипломатов, а также внушительный военный эскорт. Целый двор отплыл по Соне из Шалона на семнадцати барках и медленно двинулся вниз по реке к Пон-Сен-Эспри. Прибыв 22 мая 1395 года, принцы, как и положено, поселились в Вильнёв-ле-Авиньон, который находился на территории королевства.

В ходе переговоров очень быстро выяснилось, что Бенедикт XIII от отречения наотрез отказывается, и отказывается обнародовать cédule, подписанное во время конклава, в котором он обязался положить конец расколу, и вообще, что он отказывается от политики, продиктованной королем Франции. Тем не менее переговоры продолжались до середины июля 1395 года. Хотя Папа оказался несговорчивым, у принцев были средства давления на кардиналов, по крайней мере, на французских кардиналов. Они использовали их беззастенчиво, но безуспешно. Прелаты были готовы громко и четко заявить о своей поддержке политики короля Франции, но они не желали писать, подписывать или делать что-либо, что могло бы показаться разрывом с Папой. Такая же позиция была и у их испанских союзников. Посольство принцев потерпело неудачу. Препятствием на его пути к цели оказалась не упрямство одного человека, а непоколебимое сопротивление прочно укоренившейся системы.

Брак Ричарда II и Изабеллы Французской

Когда принцы вернулись в Париж, актуальным делом стал брак Ричарда II с Изабеллой Французской, старшей дочерью Карла VI. На первый взгляд, все шло хорошо. В июле 1395 года была достигнута договоренность о помолвке и начались переговоры о заключении брачного договора. 9 марта договор был подписан, а еще через два дня было заключено перемирие на двадцать восемь лет, то есть почти бессрочное. Встреча двух королей "в полях возле мельницы у Ардра" была очень теплой, и всем казалось, что между Карлом и Ричардом заключен настоящий союз. Но был ли союз королей союзом государств? Могла ли личная близость Карла и Ричарда и семейные узы, соединившее их дома, способствовать миру?

Заключение этого брака стало дипломатической победой Франции. Ричард, овдовевший в двадцать семь лет и не имевший потомства, с точки зрения династических интересов мог надеяться на лучшее, чем шестилетняя невеста (Изабелла родилась 9 ноября 1389 года). Да и по дипломатическим соображениям Англия искала союз, который мог бы укрепить ее позиции в борьбе с Францией. Поэтому в марте 1395 года английское посольство отправилось просить руки Иоланды Арагонской, единственной дочери короля Хуана. Как известно, впоследствии Иоланда вышла замуж за Людовика Анжуйского, была "королевой Сицилии", тещей Карла VII и защищала Жанну д'Арк… Но в то время о ней говорили как о будущей королеве Англии. Сближение англичан с Арагоном помешало бы планам анжуйцев в Средиземноморье и подорвало бы тесный союз между Францией и Кастилией. Париж быстро отреагировал и выдвинул кандидатуру Изабеллы.

А Филипп де Мезьер в своем уединении в монастыре целестинцев достал перо, чтобы написать Послание королю Ричарду (Epistre au roi Richard). Наряду с четкой программой международных отношений, Филипп изложил в этом письме все преимущества, которые король мог бы найти в шестилетней жене. Он может воспитать ее по-своему, в соответствии со своими представлениями, без того пагубного влияния, которое часто оказывают матери на своих дочерей. И впоследствии он сможет сказать: "Это моя жена, это моя дочь". Воспитание девочек должно начинаться с раннего возраста. Именно так на Востоке дрессируют слонов и верблюдов…

Королевский Совет согласился на брак Ричарда II с Изабеллой и сделать ее своей королевой. Фруассар рассказывает, что граф Ноттингем и другие английские послы нашли ее подходящей для этой роли, поскольку она умела "делать реверансы и обещала стать дамой высокой чести и большой добродетели". Поэтому граф подошел поприветствовать Изабеллу, преклонил колено и сказал: "Мадам, по Божьему благоволению вы станете нашей госпожой и королевой Англии". Маленькая девочка ответила сама, без чьих-либо подсказок: "Если Богу и монсеньору моему отцу будет угодно, чтобы я стала королевой Англии, я сделаю это с радостью, ибо мне сказали, что я буду великой госпожой". После этого она попросила графа подняться с колен взяла его за руку и подвела к королеве-матери. Послы Ричарда II, за согласие англичан принять французскую принцессу, запросили огромное приданое. Речь шла о 800.000 франков, королевском гардеробе, но ни о дюйме земли.

Однако матримониальный союз не приблизил окончательного заключения мира. Напротив, английские послы выдвигали неприемлемые для Франции требования, так что окончательное урегулирование было отложено на неопределенный срок. Перемирие заключенное на двадцать восемь лет, сохранило существующее статус-кво не решило проблемы гарнизонов рутьеров, границ и локальных войн, которые так тяготили население.

Подозрительный союз

Встреча Карла VI и Ричарда II и их сердечное соглашение еще больше усилили недоверие английского народа к своему королю. Из знаков мира и дружбы, которые короли выказывали друг другу, а также из того немногого, что было известно о приватной беседе, которая проходила в течение четырех часов, англичане ясно поняли смысл соглашения. Это был союз. Но не союз, как мы его понимаем, между двумя государствами. Не союз, венчающий мирный договор, как того хотели бы во Франции "страны со страной, народа с народом, как общественный, так и личный" (Жувенель дез Юрсен). Это был один из тех союзов, которые часто заключали принцы и лорды Англии, и несколько реже — Франции. Два лорда, находясь на равных условиях, клялись друг другу в мире и дружбе и заключали письменный договор. В тексте договора почти всегда упоминалось родство, которое их объединяло. Они обязывались помогать друг другу, несмотря ни на что. Каждый обещал не поддерживать врагов своего союзника. Именно на основе подобных союзов в Англии, а вскоре и во Франции, для ведения гражданских войн, формировались аристократические партии. Надо сказать, что при выборе союзников принцы не обращали внимания на границы.

Англичанам казалось, что, заключая союз с Карлом VI, скрепленный семейными узами, Ричард II стремился сломить сопротивление своих мятежных подданных.

Читая рассказ о встрече королей под Ардром, мы видим, что они не ошиблись. Встреча произошла в полях на границе округа Кале. Английский и французский лагеря находились недалеко друг от друга, и с обеих сторон были приняты все необходимые меры, чтобы избежать каких-либо инцидентов. Кроме четырехсот рыцарей из королевских свит, все остальные были разоружены. Запрещались все игры и состязания, включая метание камней, борьбу и стрельбу из лука, которые могли привести к спорам и конфликтам. Были запрещены музыка и звуки труб, которые могли быть восприняты как условные сигналы.

27 октября Карл покинул свой лагерь в сопровождении принцев и четырехсот рыцарей эскорта. Когда кавалькада приблизилась к английскому лагерю, все, кроме короля и принцев, сошли с коней. Дойдя до ограждения лагеря, король и принцы тоже спешились. Рыцари эскорта выстроились в два ряда, а король мягко и милостиво попросит их сохранять спокойствие и молчание. Затем он направился навстречу королю Ричарду. Была пятница, три часа дня — час смерти Христа. Короли произнесли приветствия, пожали руки и подарили друг другу поцелуй мира. После того как было подано вино и пряности, произошел ритуальный обмен подарками: Карл подарил Ричарду золотой кубок для вина и фужер, а тот в ответ — "сосуд для питья пива", к которому также прилагался фужер.

В этот день и на следующий короли беседовали друг с другом в шатре и гуляли по лагерю, рука об руку. Вместе со своими дядями они провели расширенный Совет. То, что говорилось в течение этих четырех часов, осталось тайной. Мы знаем только то, что "короли поклялись, словом короля, на Святом Евангелии, что отныне они будут добрыми и верными друзьями, и как отец и сын будут любить и помогать друг другу вопреки всему. Они заключили вечный союз" (Жувенель дез Юрсен).

Вечером того же дня разразилась страшная буря, сорвавшая шатры, шелковые и шерстяные драпировки и погасившая все огни. Люди, возвращавшиеся в свой лагерь, пробирались сквозь мрак, "как дикие звери сквозь горы и леса". Это был плохой знак. Самые оптимистичные говорили, что это явление исходит от "дьявола ада, противника мира". Но многие считали, что произошло какое-то предательство.

Ричард II приехал за своей невестой. "Мадам Изабелла Французская" прибыла в сопровождении королевского эскорта. Она была одета в платье, усыпанное флер-де-лис, с золотой диадемой на голове. Изабелла сама подошла к английскому королю, сделала первый реверанс, второй, но тут, не дожидаясь третьего, Ричард заключил ее в объятия. "Сын мой, — сказал Карл VI, — это моя дочь, которую я тебе обещал. Я вручаю и оставляю ее тебе, молясь, чтобы ты содержал ее как свою супругу". После этого девочка со слезами на глазах обняла отца и дядей и отправилась в Кале, где должна была состояться свадьба. За ней следовали повозки, нагруженные королевским гардеробом, так как Изабелла была очень "нарядна и любила играть". Наряду с гобеленами, драгоценностями, нарядами, бельем и домашней утварью был и сундук с куклами.

Заключив союз с Карлом VI, Ричард II больше не собирался вести против него войну. Но он не отказывался от своих прав на Францию. А его подданные — тем более. Дружбы двух королей оказалось недостаточно для заключения мира.

Напротив, союзы заключенные Ричардом II ставили под угрозу не только мир с французами, но и его корону, поскольку давали повод к восстанию аристократам из партии войны, мятежным подданным и противостоявшему правительству Парламенту. После союза с королем Франции Ричард заключил еще один союз с герцогом Бретонским, который был еще более шокирующим для английского общественного мнения, поскольку король поплатился за него возвращением, в 1397 году, Бреста Бретани а, следовательно, и Франции. Хуже того, герцог Бретонский обязался предоставить королю Ричарду отряд из шестисот человек, чтобы поддержать его в случае внутренних беспорядков.

Катастрофа под Никополем

Провал окончательного мира между Францией и Англией во многом привел к катастрофе под Никополем. В 1394 году, когда на крестовый поход возлагались большие надежды, была разработана четкая программа его подготовки. После преодоления церковного раскола и установления окончательного мира Карл VI и Ричард II должны были возглавить великую христианскую армию для освобождения Иерусалима. Ее авангардом должен был стать "венгерский поход", возглавляемый герцогами Бургундским, Ланкастером и Орлеанским, которым поручалось вытеснить турок с Балкан. Летом 1395 года послы трех герцогов вновь встретились в Бордо. Но восстание гасконцев отвлекло Джона Гонта. Людовик Орлеанский, начинавший набирать силу, был не в восторге от новой политики Франции в отношении авиньонского папства и отказался от участия в крестовом походе за себя и своих сторонников. Герцог Ланкастер выделил лишь небольшой контингент под командованием своего внебрачного сына Джона Бофорта. А Филипп Бургундский, которому было доверено общее руководство экспедицией, передал командование своему двадцатипятилетнему сыну Иоанну, графу Неверскому.

В составе крестоносной армии были доблестные воины и опытные военачальники, такие как коннетабль Франции Филипп д'Артуа, граф д'Э, маршал Жан ле Менгр по прозвищу Бусико, адмирал Жан де Вьенн и сир Ангерран де Куси. Но никто из них не обладал достаточным опытом войны с турками.

Как и все поражения, разгром под Никополем был воспринят как кара небесная. Бог наказал гордыню и спесь рыцарей. На протяжении всего "путешествия в Венгрию" и в лагере, накануне битвы, "французы, — пишет Жувенель дез Юрсен, — вели себя очень развратно: ели, пили, играли в кости, баловались и скандалили…". Это не было чем-то новым. В 1356 году в катастрофе французов при Пуатье винили те же самые излишества. Бог же любит только чистых сердцем бойцов, смиренных духом и благоразумных в своем поведении, как сир де Куси, который хотел доверить общее командование королю Венгрии и передать ему авангард. Но, как рассказывает Жувенель дез Юрсен, "сир де Ла-Тремуй сказал сиру де Куси, что тот боится. Куси, который был великим сеньором и доблестным рыцарем, сказал ему, что он делает это не из страха, а потому, что так безопаснее… и что в бою он покажет, что не боится, и что хвост его коня там, будет перед носом коня де Ла Тремуя".

Несомненно, что крестоносцам больше не хватало дисциплины, чем храбрости. Еще более очевидно, что катастрофа под Никополем привела к другим бедствиям, и ее последствия ощущались еще долго после осени 1396 года. Помимо огромного бремени выкупа, которое легло на французские финансы, поражение имело и политические последствия. Во Франции оно усилило соперничество между принцами. В Англии оно усугубило проблемы Ричарда II, поскольку только крестовый поход оправдывал, по мнению англичан, сближение с Францией и совместные усилия по преодолению Великого церковного раскола. Катастрофа под Никополем означала провал программы мира с Англией, единства Церкви и защиты христианского мира от турок, которая определяла внешнюю политику Франции с 1393 года, краеугольным камнем которой был крестовый поход.

В этих условиях неудивительно, что дипломатические усилия, направленные на прекращение церковного раскола в последние годы XIV века, не увенчались успехом.

Разрыв с авиньонским Папой: прекращение послушания

Франции не удалось убедить партию клементистов сдаться или выйти из послушания авиньонскому Папе, избранному в 1398 году. Франция не смогла добиться от своих самых верных союзников больше, чем принципиального согласия, за которым так и не последовало никаких действий, поскольку сопротивление подданных заставляло государей отступить. Мария де Блуа, герцогиня Анжуйская и графиня Прованская, от имени своего сына Людовика II, который воевал в Неаполитанском королевстве и очень нуждался во французских деньгах, заявила, что поддерживает идею прекращение послушания, но оставила все как есть. Король Кастилии, связанный только что возобновленным в 1396 году союзом с Карлом VI, сделал то же самое, а затем, столкнувшись с недовольством подданных, отказался от этого соглашения. В Наварре и Беарне ассамблеи "трех сословий", посовещавшись, отказались от прекращение послушания. Такой же ответ последовал из Арагона, Кипра, Савойи и Шотландия. Французское "прекращение послушания" лишь поставило под угрозу старые и прочные союзы.

Даже в Совете Карла VI оно усилило напряженность и произвело раскол, поскольку Людовик Орлеанский, остававшийся на стороне мармузетов и преследовавший свои интересы в Италии, придерживался политики единства Церкви, не больше, чем программы мира с англичанами и тем более планов крестовых походов. Он единственный из принцев поддерживал авиньонское папство. Об этом стало известно после посольства 1395 года, поскольку Бенедикт XIII, руководствуясь принципом "разделяй и властвуй", хотел поговорить с каждым принцем отдельно, и поэтому распространились слухи о тайном соглашении между Папой и молодым герцогом, подтвержденные тем, что Людовик исповедовался и принял причастие от Папы.

Усилия французских дипломатов перейти в послушание римского Папы принесли катастрофические результаты или, по крайней мере, были контрпродуктивны. Карл VI обратился к своим союзникам, своему "любимому сыну" королю Ричарду и своему "доброму кузену" Венцелю Люксембургу, королю Богемии и королю римлян, который был избран императором, но так и не был коронован, и которого не без оснований называли Пьяницей. Оба монарха, заявили королю, что принимают "путь отречения". Но одно дело — союз государей, другое — воля народа. В Германии, как и в Англии, ни духовенство, ни университеты, ни народ не собирались признавать иного Папу, кроме Папы находившегося в Риме, и никто из политического сообщества не позволил бы своим правительствам получать распоряжения из Парижа.

Ради блага Церкви Ричард, в 1397 году, согласился совместно с Францией и Кастилией обратиться к Бенедикту XIII. Но Ричард сразу же перешел в наступление на аристократическую партию, которая в течение многих лет противостояла королевской власти путем угроз гражданской войны или парламентской обструкции. "В королевстве будет не много хозяев, а только один", — провозгласил король. Принцы были удалены от двора, а некоторые бароны казнены. Хуже того, родной дядя короля, Томас Вудсток, герцог Глостер, младший сын короля Эдуарда III, был брошен в тюрьму в Кале, и там задушен. В самой Франции говорили, что без договора о союзе и дружбе, связывавшего его с Карлом VI, Ричард никогда бы не решился на этот акт насилия. Английское общественное мнение единогласно осуждало и мир с Францией, и новую церковную политику, и попытки короля подавить аристократическую оппозицию.

В Германии последствия были менее драматичными, но столь же негативными. К этому времени международная напряженность привела к тому, что старые союзы между Францией и Империей утратили свою силу. Однако они еще существовали, и личные узы между французским и люксембургским домами, позволяли не прерывать эту нить. В этих условиях в Париже возникла идея, что встреча Карла и Венцеля может послужить началом сближения церковной политики двух стран. В марте 1398 года Венцель приехал в Реймс навестить своего кузена Карла. Французы стремились публично продемонстрировать, что Венцель является союзником короля. Все обряды были соблюдены: короли пожали руки и подарили друг другу поцелуй мира. Распространенный в то время обычай вознаграждения союзника был тщательно соблюден. Королевский Совет не поскупился ни на цену за союз, ни на роскошь пиров. Задобренный и осыпанный золотом Венцель заявил о своем согласии на "путь отречения". Но чего стоило его слово? Французы вернулись в Париж, разочарованные личностью короля римлян. На первый пир, устроенный в его честь, Венцель не явился по той простой причине, что был мертвецки пьян. В Германии его обвинили в сговоре с партией клементистов и использовали это два года спустя как повод для его низложения.

В предыдущем 1399 году, в Михайлов день, Ричард II был вынужден отречься от престола в результате восстания подданных, возглавляемого его двоюродным братом Генрихом Ланкастером. Вскоре после этого он был уморен голодом в тюрьме. В то же время Людовик Анжуйский был изгнан из Неаполя, где ему так и не удалось навязать свою власть и авиньонского Папу.

Короли вопреки всем своим усилиям не могли объединить народы. К концу XIV века христианский мир еще не был готово к единству. Напряженность и раздоры раздирали этот меняющийся, формируемый новыми силами мир, который еще не обрел своего равновесия. Недаром в древности говорили, что христианство это путь к раздорам.

И был ли король во Франции мудрым или безумным, не имело никакого значения.