Карл VI. Безумный король

"Среда, XXIII день ноября. В этот день, около восьми часов вечера, мессир Людовик Французский, сын короля Карла V и единственный брат ныне царствующего короля Карла VI, в возрасте около тридцати шести лет, женатый на дочери недавно умершего герцога Миланского, от которой у него было четверо детей, три сына, один в возрасте четырнадцати, а двое других одиннадцати и девяти лет, и годовалая дочь, Людовик именовавшийся герцогом Орлеанским, графом Блуа, Суассона, Валуа, Бомона, Ангулема, Перигора, Люксембурга, Порсьена, Дрё и Вертю, сеньором Куси, Монтаржи, Шато-Тьерри и Эперне, был убит возле ворот Барбетт на улице Вьей-дю-Тампль убийцами, которые ожидали его в одним из домов, когда он возвращался из Отеля королевы, и отрубили ему руку, которой он держал уздечку своей лошади, а затем повалив его на землю нанесли ему такой удар гизармой[22] по голове, что его мозги разлетелись по мостовой, и тот, кто был величайшим в этом королевстве после короля и его детей, стал в мгновение ока таким ничтожным. Боже, помилуй его".

Так записал в реестре секретарь Парламента в день убийства герцога Орлеанского. На полях, чтобы легче было найти этот памятный и роковой день Святого Климента, он нарисовал щит с геральдической лилией.

Преступление было совершено в Париже, добавляет секретарь, несмотря на присутствие короля и принцев, его армии и судебной власти: "Король находился в своем Отеле Сен-Поль, монсеньор Гиеньский, Дофин Вьеннский и старший сын короля, в возрасте около одиннадцати лет, проживал в Лувре, герцоги Беррийский и Бурбонский, его дяди, король Сицилии, герцог Бургундский и граф Неверский, графы Алансонский и Клермонский, мессир Шарль д'Альбре, и мессир Пьер Наваррский, его двоюродные братья и иные сеньоры, как королевской крови, так и другие, адмирал Франции и магистр арбалетчиков, а также сеньоры и министры юстиции, как Парламента, так и Шатле, находились в Париже. И тот, кто был столь великим и могущественным принцем в столь короткое время, закончил свои дни самым ужасным и позорным образом".

"Ни семья, ни солдаты короля, ни судьи не уберегли принца от ужасной смерти. И теперь он больше никто, — закончил секретарь на следующий день, — в этот день суд отправился на похороны покойного сира Людовика Французского, брата короля, который вчера вечером был герцогом Орлеанским и многих других земель, а теперь стал тленом и прахом".

Через два дня в реестре появляется новая запись: "Герцог Бургундский говорил и утверждал, что он приказал убить герцога Орлеанского, своего ближнего кузена".

Позже, возвращаясь к своим записям, секретарь Парламента вновь вспоминает трагедию у ворот Барбетт и добавляет, что "в результате произошло бесконечное зло".

Это действительно было начало гражданской войны, которую история назовет Войной арманьяков и бургиньонов. Но это была и развязка драмы, которая разворачивалась в течение семи лет, и представляла собой трагическое противостояние, у трона безумного короля, Людовика, герцога Орлеанского, брата короля, и герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного, "героя" Никопольского крестового похода, сына Филиппа Смелого, первого герцога Бургундского из рода Валуа, который с того далекого дня, когда он защищал короля Иоанна в битве при Пуатье, всегда доблестно поддерживал корону. В 1419 году герцог Иоанн Бесстрашный, в свою очередь, пал на мосту Монтеро под ударами убийц, которые были верными сторонниками Дофина, будущего короля Карла VII. Какие силы смогли ввергнуть учтивых лилейных принцев в эти кровавые распри? Была ли это личная трагедия трех человек — Людовика, Иоанна и, прежде всего, короля Карла VI, или политический кризис между принцами? Но можно ли разделить все происходившее в те годы, когда разворачивалось действие драмы, а именно между 1400 и 1407 годами?

Убийство

Обстоятельства убийства были быстро выяснены королевским парижским прево, который провел тщательное расследование.

23 ноября Людовик отправился навестить королеву и провести с ней вечер. Изабелла проживала в принадлежавшем ей Отеле Барбетт, расположенном в новом элегантном районе, который недавно построили за старыми крепостными стенами, возведенными еще Филиппом II Августом. Менее чем за две недели до этого Изабелла родила сына, который умер так быстро, что его едва успели окрестить. Королева назвала его Филиппом. Это был ее двенадцатый и последний ребенок. Король был "в отлучке" (болен) и находился в своем Отеле Сен-Поль. Юный Дофин, Людовик Гиеньский, проживал в безопасности в крепости Лувр, остальные королевские дети находились в разных местах. Изабелла была опечалена бедами в королевстве, болезнью короля и смертью новорожденного. Людовик же, как говорили, посетил ее, чтобы утешить.

Неподалеку, примерно в ста шагах, на улице Вьей-дю-Тампль, располагался дом с вывеской "Образ Богоматери". Там собралось восемнадцать человек. Они сняли этот дом совсем недавно и наблюдали оттуда уже неделю или две. Вечером один из них, Тома де Куртёз, камердинер короля, отправился за герцогом Орлеанским в Отель Барбетт: "Монсеньор, король просит вас без задержки прибыть к нему, так как он хочет как можно быстрее переговорить с вами по одному важному делу, которое касается вас и его". Было уже достаточно поздно, однако у Людовика, не возникло подозрений относительно такой странной просьбы и он покинул Отель Барбетт в сопровождении небольшого эскорта: двух конных оруженосцев, четырех пеших факельщиков и его верного молодого пажа Якоба фон Мекерена (Жакоба де Мерре), который был родом из Германии. Попасть в Отель Сен-Поль можно было только одним путем, через ворота Барбетт в старых крепостных стенах, выйти на улицу Вьей-дю-Тампль и проехать мимо дома с вывеской "Образ Богоматери".

В тот ранний зимний вечер было холодно и уже стемнело. "В ту ночь было совсем темно", — отмечал хронист Ангерран де Монстреле[23]. В это время Жакетта, жена сапожника Жана Гриффара, посматривала из окна своей квартиры не возвращается ли домой ее муж. Женщина увидела благородного человека, в сопровождении пяти или шести конных спутников и трех или четырех пеших. Впереди несли два или три факела. Они двигались от ворот Барбетт. Благородный человек ехал с непокрытой головой, поигрывая перчатками, и что-то напевал. В этот момент Жакетта отвлеклась, чтобы уложить своего ребенка в постель. И тут она услышала шум, лязг оружия и вновь подойдя к окну, успела увидеть как выскочившие из темноты люди с криками "Смерть ему! Смерть!" напали на благородного человека. Один из них отрубил ему топором руку. Людовик закричал: "Я герцог Орлеанский". И это были его последние слова. Убийцы стащили принца с лошади и поставили на колени на мостовой. Людовик еще пытается защищаться, но обрушившийся на него удар гизармой рассек ему череп до зубов. Паж Якоб пытался собой закрыть своего господина и был тяжело ранен. Во время нападения спутники Людовика бросились наутек, а нападавшие оставались на месте пока в свете факелов не убедились, что дело сделано. Когда все закончилось, из дома с вывеской "Образ Богоматери" вышел высокий мужчина, лицо которого скрывал красный капюшон. Он сказал нападавшим: "Погасите свет. Уходим. Он мертв". Нападавшие во главе с человеком в красном капюшоне удалились по улице Блан-Манто, бросив на перекрестке свои факелы в придорожную грязь.

Тогда соседи, высыпали на улицу и стали кричать: "Убийство!" Но убегающие убийцы кричали "Пожар!", потому что один из них, чтобы внести сумятицу, кинул факел в двери покинутого ими дома. Никто не стал их преследовать, потому что, они разбрасывали за собой острые железные шипы. Прибывшие из Отеля маршала де Рье люди перенесли тело Людовика Орлеанского в помещение, где его смогли рассмотреть: у принца была отрублена рука, раскроен череп, а камзол из дамаста весь залит темной кровью.

С рассветом труп герцога, покрытый белым саваном, отнесли в церковь Блан-Манто. К принцам отправили гонцов. Людовик, король Сицилии, прибывший первым, собрал всех в своем отеле, где состоялся Совет, а монахи читали молитвы и псалмы. На следующий день, еще до рассвета, люди герцога Орлеанского отыскали руку и собрали мозг своего господина на улице Вьей-дю-Тампль и положили все это в гроб.

Похороны принца

Принцы собрались в церкви Блан-Манто, чтобы, согласно обычая, организовать траурную процессию родственников. Глава французского королевского дома, Карл VI, не присутствовал, как и его сыновья. Поэтому траурную процессию возглавил Людовик Анжуйский, король Сицилии, ближний кузен покойного и сын старшего из его дядей. На тот момент ему было тридцать лет. Следующим был герцог Беррийский, которому было шестьдесят семь лет. Затем герцог Бургундский. Далее следовали родственники со стороны матери во главе с герцогом Бурбонским, которому было около семидесяти лет. Затем шли кузены — граф Неверский и граф Клермонский, коннетабль Шарль д'Альбре, граф Вандомский, граф Сен-Поль, граф Даммартен и маркиз Понт-а-Муссон (сын герцога Барского). Были представлены все ветви королевской семьи, включая родственников королев. Не было только Валентины Висконти, отосланной в Шато-Тьерри и все еще не знавшей о смерти мужа.

Тело Людовика перевезли из церкви Блан-Манто в церковь целестинцев, где должны были состояться похороны и погребение. За гробом шли одетые в черное оруженосцы и слуги Орлеанского дома, которые несли зажженные факелы, а за ними все вышеперечисленные знатные особы, духовенство, бароны и толпа…

Смерть главы государства

Пока продолжался долгий ритуал похорон и поминок, политическая жизнь не утихала. В результате покушения погиб фактический глава государства. Могло произойти что угодно. Напряженность в правительстве и королевской семье была всем хорошо известна. Париж же был огромным и плохо контролируемым городом. Слухи ходили самые разные… Как только стало известно о случившемся, опасность мятежа стала реально ощутимой. Дворяне вооружились и поспешили к Отелю короля, чтобы в случае необходимости защитить своего "суверенного господина". Среди них был и Валеран де Люксембург, граф де Сен-Поль, двоюродный брат Карла VI. Королева Изабелла также поспешно прибыла в Отель Сен-Поль, и, по словам Монстреле, была охвачена "яростью и негодованием". Она под охраной своего брата Людвига Баварского поселилась "для большей безопасности в комнате, соседней с комнатой короля".

Расследование

Вечером дня после преступления принцы и члены королевского Совета собрались в Отеле короля Сицилии. Туда же был вызван парижский прево, которому поручили вести расследование. Прево привлек к следствию своих подчиненных, в том числе своего лейтенанта Роберта де Тюильри, который одиннадцать лет спустя за участие в поисках преступников поплатился жизнью. Он стал одной из жертв резни 1418 года при взятии Парижа бургиньонами. По приказу прево все ворота столицы были заперты, кроме двух, которые надежно охранялись.

В обнесенном стеной городе следователи без труда вычислили убийц, которые, как выяснилось, почти и не скрывались. Железные шипы, разбросанные беглецами, образовали настоящий след, по которому можно было проследить их путь: улица Блан-Манто, улица Сен-Дени, улица Моконсей, и наконец Отель Артуа — резиденция герцога Бургундского. Жители домов по улице Вьей-дю-Тампль показали, что преступники несколько дней прятались в арендованном ими доме, вместе со своими лошадьми. Лошадей нужно было поить, но о том, чтобы отвести их к водоему, не могло быть и речи. Тогда следователи допросили водоносов. Из восемнадцати человек вызванных в Шатле, один признался, что доставлял воду в дом "Образ Богоматери" с помощью компаньона, который с тех пор скрывается в Отеле Артуа…

Признание герцога Бургундского

В пятницу утром следователи явились в королевский Совет и запросили разрешение "войти в Отель монсеньора Бургундского, чтобы забрать человека, который должен был что-то знать о смерти монсеньора Орлеанского".

Герцогу Иоанну Бесстрашному стало стыдно, что несчастного водоноса будут пытать в Шатле и вздернут на виселице Монфокон за акцию, автором которой был он сам. Поэтому он отозвал в сторону герцога Беррийского и Людовика Сицилийского и сделал признание: "По наущению дьявола он заставил Рауля д'Анкетонвилля и его сообщников совершить это преступление". Три принца, как сообщает хронист, разрыдались. Старый герцог Беррийский сквозь слезы сказал: "Я потерял двух своих племянников". Однако и он и Людовик Анжуйский вернувшись в Совет и ничего не сказали, а Иоанн Бесстрашный быстро покинул Совет, "не попрощавшись". По дороге он столкнулся с герцогом Бурбонским, который немного припозднился и, удивившись уходу родственника, спросил, куда он направляется. Иоанн отделался ответом, что "пошел помочиться".

Если герцог Беррийский и король Сицилии хранили молчание, то, несомненно, потому, что хотели выиграть время, а возможно, и для того, чтобы скрыть бегство Иоанна Бесстрашного. Некоторые даже утверждали, что Иоанн Беррийский посоветовал герцогу Бургундскому как можно скорее покинуть Париж. Однако в субботу в десять часов утра Иоанн Бесстрашный прибыл в Нельский Отель, резиденцию герцога Беррийского, где проходил королевский Совет, чтобы занять свое обычное место. Но у дверей старый герцог предупредил его: "Дорогой племянник, не ходи на Совет, тебя там не ждут". Иоанн Бесстрашный в недоумении обратился к сопровождавшему его графу Сен-Полю:

— Дорогой кузен, что же мне делать?

— Монсеньор, вы должны удалиться в свою резиденцию, поскольку собравшимся на Совет, неугодно чтобы вы присутствовали вместе с ними.

— Дорогой кузен, не откажитесь сопровождать меня домой.

— Монсеньор, простите меня, но меня вызвали на Совет и я должен там быть.

Иоанн Бесстрашный понял, что ему пора бежать. С шестью сопровождающими, включая Ренье Пота, и на лучших лошадях он через ворота Сен-Дени отправился на север. Небольшой отряд переправился через Уазу у Пон-Сен-Максанс и, чтобы задержать преследователей, повредил мост. Нигде не задерживаясь, лишь меняя по ходу лошадей, кавалькада герцога одним махом проскакала до Бапома, где остановилась в замке на ночлег. Затем через Ланс Иоанн и его спутники добрались до границ Фландрии, и 2 декабря благополучно прибыли в Лилль.

Сообщники Иоанна, переодевшись и изменив внешность покинули Париж другим путем и присоединились к герцогу в Лансе. Там они получили плату за свое преступление. Нужно добавить, что герцог передал 1.000 крон родственникам погибшего пажа, Якоба фон Мекерена, уроженца Херсена близ Неймегена. Люди герцога Орлеанского во главе с Пьером Клинье де Бребаном отправились за герцогом Бургундским в погоню, намереваясь предать его смерти. Что заставило их в пути передумать неизвестно: поврежденный ли мост через Уазу, запрет ли, наложенный королем Сицилии, или несколько лиг галопа по обледенелым дорогам. Факт остается фактом: они никого не догнали и вернулись в Париж.

Настроение в городе было отнюдь не траурным. Париж не любил герцога Орлеанского. Принц и проводимая им политика были откровенно непопулярны. Людовик не смог завоевать сердца парижан, так горячо привязанных к своему бедному королю. Прежде всего, жители винили его за налоги. За те годы, что герцог возглавлял правительство, налоговое бремя резко возросло. Было и другое, о чем люди не решались говорить вслух. В соперничестве между принцами Париж встал на сторону герцога Бургундского против герцога Орлеанского. Незадолго до этого, чтобы спровоцировать своего кузена, Людовик выбрал своим девизом слова "Я ему покажу!" и эмблему в виде сучковатой палки. Иоанн же в ответ на это избрал для себя эмблему с изображением рубанка и девиз "Я держусь стойко!". Поэтому, когда Людовик был убит, парижане говорили друг другу что: "Орлеанская палка обстругана бургундским рубанком".

А что же король? Любопытно, что источники почти ничего не сообщают о том, как он узнал эту трагическую новость, и еще меньше — о его реакции. Судя по всему, к моменту гибели брата Карл находился на исходе очередного приступа. Похоже также, что ему сообщили о случившемся довольно быстро. Но никто не говорит ни о сильном приступе отчаяния, ни даже о сильном волнении. Карл только прослезился, когда вновь увидел свою невестку Валентину.

Валентина перед королем

10 декабря герцогиня Орлеанская явилась к королю и потребовала мести за смерть мужа.

Валентина, прибывшая из Шато-Тьерри, въехала в Париж во главе траурной процессии, печально повторявшей радостное шествие во время ее свадьбы восемнадцатью годами ранее. Король, Людовик Анжуйский, герцог Беррийский, герцог Бурбонский, коннетабль, другие вельможи и кузены короля, встречали ее у стен столицы. Герцогиню сопровождал ее младший, восьмилетний, сын Иоанн, будущий граф Ангулемский, внук которого, однажды станет королем Франциском I. С ними была и Изабелла Французская, известная как королева Англии, хотя после возвращения во Францию она вышла замуж за своего кузена Карла Орлеанского, старшего сына Людовика и Валентины, нового герцога и будущего известного поэта. Рыцари и оруженосцы, в трауре и при оружии, составляли внушительный эскорт герцогини. Это были люди Людовика Орлеанского, его верные сторонники и вассалы, связанные с ним союзом и получавшие от него жалование.

Отряд направился прямо к Отелю Сен-Поль. Там Валентина бросилась на колени перед королем и, по словам хрониста Монстреле, "очень жалобно оплакивала бесчеловечную смерть своего господина и мужа". "Король, — продолжает хронист, — который недавно оправился от болезни, поцеловал ее и, плача, поднял на ноги".

Но слезы короля политику не делают. Рассмотреть просьбу герцогини должен был королевский Совет. Валентина в связи со смертью мужа требовала справедливости, она также просила опеки над своими детьми и, наконец, просила короля оставить им все имущество их отца, включая то, которым Людовик владел только в качестве пожизненной ренты, и то, которое он недавно приобрел на деньги короля. Совет проконсультировался с Парламентом и Счетной палатой. По обычаю, дети были оставлены под опекой их матери. Однако корона отобрала у наследников принца Шато-Тьерри, графство Дрё и ряд других земель и вернула их в состав королевского домена, не говоря уже об аннуитетах.

Что касается жалобы на убийство, то в среду 21 декабря Валентина и молодые принцы Орлеанские пришли, чтобы возобновить ее публично и официально, перед судом. Во главе вассалов Орлеанского дома, одетых во все черное, в сопровождении канцлера Орлеана мэтра Пьера Л'Орфевра и адвоката Парламента мэтра Гийома Кузино они явились на официальное заседание Совета в Отель Сен-Поль. Валентина предстала перед лицом короля. Рядом с ней был ее канцлер, который слово в слово диктовал адвокату то, что хотела провозгласить принцесса. Был оглашен подробный рассказ о преступлении. Затем адвокат от имени герцогини и ее детей потребовал отмщения и справедливости. Канцлер Франции, сидевший у ног Карла VI, взял слово, чтобы дать скупой ответ королевского Совета: правосудие будет свершено быстро и незамедлительно. Карл добавил лишь одну фразу, о том, что дело касается его самого, поскольку речь идет о его единственном брате, и это все. Валентина, Изабелла и маленький граф Иоанн упали на колени, рыдая и умоляя о справедливости. Кар поднял их, поцеловал, но отправил прочь.

Прошло Рождество и Новый год. Все как ни в чем не бывало обменивались праздничными подарками. 4 января Валентина в третий раз явилась к королю. Она прибыла как вдовствующая герцогиня, чтобы принять владения своего мужа и и принести оммаж Карлу VI, как королю Франции, за себя и своих детей. Но об убийцах принца, их суде и наказании не было сказано ни слова. Было ясно, что король и его Совет не хотят отдавать их в руки судей, как того требовали принцы Орлеанские. Такое преступление не подпадало под обычное правосудие, это было политическое убийство и государственное дело.

Это понимали все, начиная с мудрой герцогини, которая вместе со своими детьми поспешила уехать в Блуа. Сразу же по прибытии она стала собирать продовольствие и оружие, усилила гарнизон, отремонтировала укрепления города и замка и выставила у ворот надежную охрану.

Вечером после ее отъезда у Карла начался очередной приступ. Парижане сразу же обвинили в этом Валентину, они были уверены в том, что герцогиня передала королю заклинания или яд, вместе с прощальным поцелуем.

Пока добрые люди перешептывались, королевский Совет решал, как поступить в сложившейся политической ситуации. Что нужно было делать? Что делать с герцогом Бургундским? Одни говорили о том, чтобы выступить против него с войском, другие, более умеренные, требовали выдать убийц. Более трезвомыслящие говорили о переговорах и прощении: король должен заключить мир с герцогом Бургундским, потому что интересы короля — это интересы принцев и, прежде всего, интересы королевства. Ведь если с Иоанном будут обращаться как с врагом или даже как с виновным, если его отстранят от двора и от власти, словом, если его государственный переворот провалится, у него не останется другого выхода, кроме как восстать. И тогда его кузен в Англии не откажет ему в убежище и поддержке.

И именно поэтому, несмотря на слезы Валентины, несмотря на то, что герцог Бурбонский, "опечаленный и огорченный смертью племянника", удалился в свои владения, королевский Совет предпочел заключить с Иоанном Бесстрашным прагматичный мир и, по словам одного из хронистов, решил, что "монсеньор Беррийский, который был его дядей и крестным отцом, должен встретиться с ним, чтобы тот не связался с англичанами".

Иоанн Бесстрашных в своих владениях

Иоанн, когда мчался с бешеной скоростью на север, действительно мог думать о том, чтобы связаться с англичанами. Но сейчас для этого время еще не пришло. Игра не была проиграна, пока не было сделано все возможное, чтобы доказать всем, что смерть герцога Орлеанского спасла королевство от опасности, превратить преступление в акт общественного блага, а убийцу — в героя, и, наконец, пожать лавры победы, иными словами, захватить власть. Для этого Иоанн нуждался в поддержке. Ему нужны были верные и убежденные сторонники, но также и эффективные советники, способные выстроить хорошо аргументированную защиту. Все это он нашел в Артуа и Фландрии, у себя дома, в своих наследственных владениях.

Благополучно прибыв на рассвете в Бапом, Иоанн застал своего капеллана готовым начать мессу, которую принц отстоял "с великой набожностью, возблагодарив Бога за то, что он оказался в своих землях". После этого "он сел обедать". Из Бапома Иоанн отправился в Аррас, затем в Лилль. Города тепло встретили своего сеньора. Иоанн сообщил людям из своего Совета о том, что он сделал, попросил их совета и был ими "весьма утешен". Из Лилля герцог отправился в Гент, где встретился с герцогиней, а затем в Брюгге. Холодная погода не помешала фламандцам радостно его приветствовать. Ободренный и воодушевленный, Иоанн Бесстрашный решил публично оправдать свои действия и с помощью советников подготовил общие контуры своей защиты.

Исповедь и защита Иоанна Бесстрашного

К декабрю 1407 года ядро его аргументов было готово. То, что было добавлено позже, в ходе торжественных собраний и пропагандистских договоров, представляло лишь второстепенный интерес. Поскольку супруга, вассалы и Совет одобрили его действия, Иоанн обратился к своим подданным за помощью и поддержкой.

В Генте собралась ассамблея трех фландрских сословий, чтобы выслушать выступление мэтра Симона де Со, монаха-бенедиктинца из старинного бургундского дворянского рода и ученого доктора канонического права, выступившего от имени герцога. Симон сразу перешел к делу: да, герцог Иоанн приказал убить монсеньора Орлеанского. И это ему удалось. Но вот в каких преступлениях был виновен убитый: в преступлениях против Бога — он препятствовал единству Церкви; в преступлениях против нравственности — он насиловал дворянок, девственниц и монахинь; в преступлениях против государства — он стал причиной болезни короля и обременял народ налогами. Речь была записана, а ее копии и разосланы по всем городам, чтобы все узнали о праведности герцога Бургундского.

Именно так и действовал герцог Бургундский: говорил и писал своим подданным, объяснял им свою политику и просил поддержки. Это был его политический выбор. Но мог ли он поступить иначе? Что он мог сделать без согласия и помощи своих подданных? Тем более в условиях реальной опасности. Советники принца правильно оценивали риск: если королевская армия нападет на владения герцога Бургундского, как поведут себя его подданные? Кому они будут верны? Вопрос был поставлен ребром. Фламандцы не колебались и решили поддерживать Иоанна Бесстрашного, который был их графом, до конца. В Артуа подданные колебались и обещали помогать принцу всеми силами, против всех… кроме короля.

Встреча принцев в Амьене

В Париже, однако, не заявляя об этом открыто, люди, похоже, думали о договоренностях. Уже в декабре Людовик Анжуйский, король Сицилии, и Иоанн Беррийский предложили Иоанну Бесстрашному встретиться в Амьене. Герцог Бургундский не был уверен, что это не ловушка. Тем не менее он, со своими братьями, Советом и армией в 3.000 человек, отправился в путь. В Амьене герцог остановился у знатного человека Жака де Анже. На дверях дома был вывешен герб герцога и эмблема, заинтриговавшая горожан, пришедших поприветствовать принца: два скрещенных копья, боевое и турнирное. Что это означало? Ответ дали дворяне, разбиравшиеся в символике и способные расшифровать послание Иоанна Бесстрашного: кто хочет мира, тот получит от него мир, а кто хочет войны, тот получит войну. Это было понятно всем. И именно это герцог должен был объявить, но иными словами, принцам, прибывшим из Парижа.

Путь из Парижа в Амьен для принцев был труден. Было холодно и, по словам Монстреле, "все еще шел сильный снег". Людовика Анжуйского и Иоанна Беррийского сопровождала свита из двухсот всадников, а согнанные из окрестностей крестьяне чистили перед ними от снега дорогу. Когда кавалькада принцев приблизились к Амьену, Иоанн Бесстрашный и два его брата выехали навстречу, чтобы оказать родственникам почтение, и сопроводить их в самые лучшие дома города: одного — в епископский дворец, другого — в аббатство Сен-Мартен. Начались трудные переговоры.

Позиция Иоанна Бесстрашного была очень высокомерной. "У него высокие и гордые манеры", — написал один хронист. А другой уточняет, что герцог был настолько упрям, что, не прося прощения, хотел получить за содеянное одобрение, благодарность и награду от Карла и его Совета. На публичном собрании в Амьене представитель герцога Бургундского повторил то, что было сказано в Генте, и даже добавил, по совету теологов и юристов из Парижского Университета, что, согласно закона, морали и веры, герцог Бургундский имел право и даже был обязан убить герцога Орлеанского.

Столкнувшись с такой решимостью, королевские послы, казалось, растерялись. Они предложили лишь плохо проработанный план: пусть Иоанн Бесстрашный попросит у короля прощение и подаст соответствующее прошение. Ему не откажут. Пусть проявит покорность и ждет приглашения короля прибыть в Париж. Двери перед ним не закроют. А слуг, действовавших в его интересах, пусть он повесит или обезглавит. Тогда справедливость восторжествует. Или хоть какая-то справедливость. Но герцог Бургундский не желал такой справедливости и объявил о своем решении в ближайшее время прибыть в Париж, чтобы оправдаться перед королем.

По возвращении в столицу принцы заявили перед королевским Советом, в который входили и сторонники Орлеанского семейства, что они сделали все возможное, чтобы добиться от Иоанна Бесстрашного более умеренного отношения. Удивительно, однако, что они так быстро отступили и так полно признали свою неудачу. Иоанн Беррийский, неумолимый в самых жестких переговорах, был не из тех, кто отказывался от дискуссии, не получив ни малейшей выгоды. Возможно, он не был так уж расстроен из-за гибели Людовика Орлеанского. Несомненно, он думал, что сможет договориться со своим бургундским племянником, как когда-то договорился с его отцом, Филиппом Смелым. Ничто не мешает считать, что пожилой герцог вел двойную игру.

Возвращение Иоанна Бесстрашного в Париж

Герцог Бургундский подготавливал общественное мнение. В середине февраля 1408 года в Аррасе был выпущен манифест. Он был адресован "всем королям, герцогам, графам и другим государям, прелатам и баронам, а также всем остальным, клирикам и мирянам, которые увидят или услышат эти аргументы". Долг каждого подданного, по его словам, защищать и поддерживать короля. Герцог Орлеанский желал и делал королю только зло… Далее следовали подробные обвинения. Устранив Людовика, Иоанн Бесстрашный оказал услугу как королю, так и всему королевству. Таковы были аргумента герцога Бургундского, которые стали распространяться из города в город. В Париже люди безоговорочно одобрили его действия и с нетерпением ждали приезда самого герцога. Парижане, действительно, "были за герцога Бургундского и очень его любили".

Он не заставил себя долго ждать. И когда в конце февраля он без разрешения приехал в Париж, ни буржуазия, ни народ не оказали ему сопротивления.

Иоанн Бургундский покинул Аррас 18 февраля. На протяжении всего пути он был занят главным образом тем, что должно было стать основным актом его странного государственного переворота: теологическим и моральным обоснованием политических убийств. Подготовить его он поручил нескольким магистрам из Парижского Университета, обладавшим научными познаниями и искушенным в диалектике. Эти ученые мужи — Жан Пти, старый протеже герцога и ярый противник авиньонского Папы, Пьер Э'Бёф и некоторые другие — приехали на встречу со своим господином в Лаон. В Санлисе состоялось еще одно продолжительное совещание, после которого текст Оправдания был окончательно доработан.

25 февраля Иоанн прибыл в Сен-Дени. Первым актом его благочестия стало посещение королевского аббатства Сен-Дени, святыни монархии, которую Людовик Орлеанский, следуя по стопам своего отца Карла V, якобы презирал. В глазах людей того времени эти жесты имели вполне определенный смысл.

Иоанн Бесстрашный прибыл в Сен-Дени с настоящей армией. Для успеха его переворота требовался внушительный военный эскорт. Конечно, герцог не собирался штурмовать Париж или воевать с кем-либо. Но он хотел продемонстрировать свою силу, запугать врагов и, что еще важнее, вселить уверенность в своих сторонников. Но солдаты есть солдаты. И хотя парижане были рады видеть герцога Бургундского и были спокойны, зная, что в его распоряжении солидная армия, они вовсе не стремились содержать, кормить и оплачивать его приспешников, а также терпеть беспорядки и грабежи, которые неизбежно сопровождали проход войск. Поэтому герцог Беррийский, король Сицилии, герцог Бретонский и другие советники короля, прибывшие на встречу с Иоанном в Сен-Дени, просили его сократить эскорт или хотя бы ввести строгую дисциплину.

Для возвращения в Париж герцог Бургундский выбрал популярный праздник — Масленичный вторник 28 февраля, день "поста и смирения". На улицах и площадях Парижа толпились парижане, наблюдая за тем, как мимо них марширует бургундская армия, как это делают войска после победы: 800 человек, рыцари, оруженосцы, лучники и арбалетчики, все при оружии, но в парадной форме, со шлемами притороченными к седлам коней. Герцог находился среди них, в сопровождении солидной гвардии из двенадцати пеших "сильных и смелых" воинов. Когда он проезжал мимо, толпа ликовала, а маленькие дети на перекрестках кричали "Ноэль!", словно в честь королевского въезда… Герцог направился прямо в Лувр, чтобы приветствовать Дофина Людовика, герцога Гиеньского, своего зятя, которому тогда исполнилось десять лет. Затем он пересек Сену, чтобы пообедать со своим дядей Иоанном Беррийским в Нельском Отеле, и, наконец, удалился в свой Отель Артуа.

Смелый, но осторожный, герцог принял меры безопасности: улицы района были оцеплены, в Отеле и вокруг него разместились вооруженные люди. Сам Иоанн спал в "комнате, крепкой каменной башни", которая только что была построена "силами многих рабочих". Возникает вопрос, кого же так опасался герцог Иоанн несмотря на поддержку парижан и бездействие принцев? Конечно, не королевской юстиции (Большого Совета, Палаты пэров, Парламента), которая не могла действовать без приказа против столь знатной персоны. И уж тем более не самого Карла VI, который с января был невменяем.

Фактически только один человек в правительстве был настолько тесно связан с герцогом Орлеанским, что дрожал от страха при появлении герцога Бургундского: королева. Только ей могла прийти в голову мысль отомстить или избавиться от Иоанна. Чего только не сделаешь, когда сильно боишься? Королева была в ужасе. Укрывшись в королевском Отеле в ночь на день Святого Климента, она вызвала в Париж своего зятя, совсем еще юного герцога Бретонского, с отрядом грозных бретонцев. Ее брат Людвиг Баварский не отходил от нее ни на шаг. Но ни бретонцы, ни королева ничего не предприняли, и герцогу Бургундскому потребовалась неделя, чтобы подготовиться к торжественному заседанию, на котором должно было быть представлено его Оправдание.

Заседание 8 марта 1408 года

В назначенный день, в четверг 8 марта, Иоанн Бургундский покинул Отель Артуа и отправился в Отель Сен-Поль, где должно было состояться заседание. С ним было много знатных людей: родственники, союзники, рыцари, "несколько знатных баронов Франции и его страны". Увидев сеньоров из Фландрии, Нидерландов, Бургундии и других стран, таких как герцог Лотарингский, кардинал Барский, граф Клевский, граф Монский, и даже граф Пентьевр, противник герцога Бретонского, парижане могли убедиться в солидной и многочисленной поддержке, на которую могла рассчитывать бургундская партия. Проезжая по улицам верхом на коне, герцог Иоанн приветствовал собравшихся парижан, которые из окон и с порогов домов кричали: "Молим Бога, чтобы он помог монсеньору герцогу осуществить его справедливое и истинное намерение".

Так под возгласы толпы Иоанн прибыл в Отель Сен-Поль. Все входы в Большой зал были закрыты, кроме одного, через которое приглашенные входили один за другим, проходя соответствующую проверку. Последним вошел герцог, одетый в бархатную мантию, усыпанную сусальным золотом, под которой, когда он поднимал руку, была видна кольчуга.

Иоанн Бургундский сразу же направился к месту, где сидели лилейные принцы, чтобы "сделать реверанс" в их сторону. Больной король отсутствовал. Справа от незанятого королевского трона сидели его старший сын, десятилетний Людовик, герцог Гиеньский, затем король Сицилии, престарелый герцог Барский, зять Карла V, и его сын кардинал Барский. Слева находились герцог Беррийский, рядом с которым юный Дофин усадил герцога Бургундского, герцог Бретонский, Жан де Бар де Пюизе и граф Алансонский. В задней части зала расположились представители Университета во главе с ректором и знатные парижане. По обеим сторонам зала находились галереи. В левой, расположились, оратор мэтр Жан Пти, канцлер и советники герцога Бургундского, а также главные сеньоры бургундского двора. В правой — парижский прево, руководивший расследованием убийства герцога Орлеанского, старый канцлер Франции Арно де Корби и члены Парламента и Большого Совета. С одной стороны — слуги герцога Бургундского, с другой — монархии. Лицом к лицу — государство и герцогство. А судьи? В качестве них выступали лилейные принцы, дворяне, Университет и город Париж. Окинув взглядом зал, можно было насладиться политической драмой того времени.

Жан Пти и Апология тираноубийства

Жан Пти, доктор теологии Парижского Университета, выступил в десять часов вечера со своей знаменитой четырехчасовой речью Оправдание герцога Бургундского, вошедшей в историю как Апология тираноубийства. Сорокапятилетний Жан Пти был родом из Нормандии. Он проживал в Collège du trésorier, одном из заведений, предназначенных для преподавателей и студентов из Нормандии. Погруженный в мир Университета, ученый человек, обладавший соответствующими дипломами, он давил на своих оппонентов авторитетом докторской степени и без колебаний называл "безмозглым"… видевшим "только переплеты и застежки книг" всякого, кто осмеливался ему возражать. Словом, он был типичным представителем тогдашнего парижского интеллектуального мира. Во всех диспутах того времени он всегда поддерживал сильнейшую сторону и господствующее мнение: за всенародное почитание Непорочного Зачатия, критикуемое тогда утонченными испанскими доминиканцами; за светских ученых, парижан, пикардийцев, нормандцев, твердо стоявших за многовековые традиции, против представителей нищенствующих монашеских орденов, преподававших Бог знает какие новшества, да еще бесплатно; ну и разумеется против церковного раскола…

Несомненно, именно его яростная позиция против авиньонского Папы привлекла внимание Филиппа Смелого. Пти уже давно пользовался покровительством и пенсией от герцога Бургундского. Но он не был простым представителем Иоанна Бесстрашного. Он был своего рода знаменитостью. Неоднократно в Париже, Авиньоне, перед королевским двором и Парламентом он произносил зажигательные речи, в которых жестоко бичевал личность Бенедикта XIII, его налоговую систему, коррумпированный суд, и бросал патетические призывы в защиту Церкви Франции и ее древних свобод.

Таков был богослов, привнесший в бургундское дело свои знания и репутацию. Его длинная речь была построена на силлогизме. Законно и достойно предать смерти того, кто является настоящим тираном, изменником, виновным в оскорбление величества. Герцог Орлеанский был изменником и настоящим тираном. Следовательно, герцог Бургундский совершил законный и достойный уважения поступок, убив герцога Орлеанского.

Речь Пти была образом академического диспут. Она была искусно разделена на четыре статьи, причем во второй статье приведены три примера, в четвертой — восемь истин, в третьей — двенадцать причин, а в завершении — девять следствий. Примеры были взяты из Библии, сочинений Отцов Церкви и других древних и современных трудов. И все для того, чтобы прийти к выводу: "Любой подданный, без приказа, может убить предателя и тирана. Это не только законно, но и почетно и достойно".

Апология насилия и убийства в государственных делах, оправдание политического покушения, если оно совершается ради правого дела, — такова странная доктрина, которую Жан Пти утверждал с авторитетом доктора теологического факультета.

Несомненно, что он не думал о будущем и не представлял себе гибельных последствий своего выступления. Правда, люди, убившие Иоанна Бесстрашного на мосту Монтеро в 1419 году, не беспокоились о какой-либо доктрине. Но годы и годы спустя Жана Пти по-прежнему цитировали для оправдания преступлений Религиозных войн. А после убийства Генриха IV, в день казни Равайяка, Парижский Парламент счел нужным приказать теологическому факультету Университета осудить "вредоносные и дьявольские измышления" и "странные и подстрекательские доктрины", содержащиеся в предложениях Жана Пти.

Но ученый, выступавший в 1408 году, был слишком недальновиден, чтобы обращать внимание на что-либо, кроме текущих событий. Концовка его речи наглядно демонстрировала это своими прозрачными аллюзиями: хорошо, если тиран будет убит, лучше, если его убьет родственник короля, и еще лучше герцог, чем граф. Что касается тирана, то это тот, кто вызывал демонов, кто травил короля, кто под предлогом развлечения пытался его сжечь, тот, кто препятствовал объединению Церкви, кто повышал налоги и присваивал королевские доходы…

Таким образом, речь Пти являлась настоящим обвинительным актом против Людовика Орлеанского. Покойный герцог был виновен в измене. Он хотел захватить корону и убить короля. Он использовал колдовство, чтобы вызвать болезнь своего брата. Он пытался отравить короля и Дофина, сжечь Карла на Балу объятых пламенем, похитить королеву и ее детей и увезти их из Франции в Люксембург. Он изменял и двурушничал в делах с Англией, как и в деле по преодолению церковного раскола. Он виновен в хаосе, устроенном его солдатами, в налоговых поборах и растрате государственных средств.

Следовательно, монсеньора Бургундского нельзя ни в чем упрекать, напротив, король должен наделить его, почетом и богатством, любить его еще больше, чем прежде, а его верность и добрая слава должны быть проповеданы по всему королевству и за его пределами.

В течение четырех часов аудитория, не дрогнув, внимали оратору. Только юный Дофин, слушавший с восторженным вниманием, не мог поверить своим ушам. Наклонившись к своему верному камергеру Шарлю де Савуази, он спросил его, "не о моем ли дяде Орлеанском, который хотел убить монсеньора короля, идет речь".

После того как герцог Бургундский в свою очередь произнес речь и "признался", что убийство это его рук дело, все разошлись по домам.

На следующий день король, снова пришедший в себя, вручил Иоанну Бесстрашному собственноручно подписанное помилование. Герцог Орлеанский был мертв и проиграл. После долгих лет борьбы победу одержал герцог Бургундский.

Объясняет ли личность Людовика соперничество между двумя принцами, доведшее герцога Бургундского до убийства? Объясняет ли она смертельную ненависть к нему Парижского Университета, достаточно сильную, чтобы теолог мог оправдывать преступление? А враждебность парижан, которые не смогли скрыть своей радости при известии о смерти Людовика? Разгадать тайны личности скрытые глубиной веков — задача не из легких, а в случае с Людовиком Орлеанским это еще сложнее, поскольку суждения о нем слишком противоречивы: был ли он блестящим принцем, покровителем искусства и литературы, каким его запомнила история? Был ли он порочным и жадным развратником, честолюбцем, который хотел отобрать корону и жизнь у своего брата, как считали многие его современники?

На протяжении столетия французские историки, следуя по стопам Мишле, обласкивали герцога Орлеанского. Как националисты, они видела в нем жертву бургундских предателей, которые несколькими годами позже отдадут страну врагу, подписав "позорный договор в Труа". Они видели в нем отца графа Жана Дюнуа, доблестного бастарда Орлеанского, сподвижника Жанны д'Арк, дядю Людовика XII, "отца народа", и двоюродного деда Франциска I, "короля-рыцаря", родоначальника череды королей из Ангулемского дома. Не был ли и Генрих IV его потомком? Классические историки превозносили герцога Орлеанского за то, что он привнес во Францию итальянское влияние и стал предвестником Ренессанса, и даже ценили старомодную поэзию Карла Орлеанского, старшего сына Людовика, долго пробывшего в плену у англичан. Наконец, будучи сугубо рационалистами, они с презрением отвергали выдвинутые против него обвинения в колдовстве.

Это была настоящая реабилитация. Однако свидетельства современников не оставили о принце столь лестного представления. У него были сторонники и друзья, и даже апологет в лице Кристины Пизанской, был защитник — аббат де Серизи, осмелившийся ответить на речь Жана Пти. Но наряду с этим существовали и резкие суждения о Людовике и признаки его непопулярности в обществе. Можно ли на основании таких противоречивых источников определить, каким представлялся Людовик Орлеанский своим друзьям, врагам и нейтральным людям?

Противоречивые портреты

Секретарь Парламента, человек не чуждый гуманистической культуре и обладавший трезвым умом, сделав запись о смерти Людовика, добавил, что принц был "очень хитер и умен, но довольно развратен". За десять лет до этого два собутыльника, сетуя на беды своего времени и невменяемость короля, говорили, что "монсеньор Орлеанский молод, любит играть в кости и тискать шлюх".

Людовику было тридцать три года, когда Кристина Пизанская нарисовала его портрет в Книге о деяниях и добрых нравах мудрого короля Карла V (Le Livre des fais et bonners meurs du sage roy Charles V). Людовик, как и положено, обладал всеми достоинствами идеального принца, но обладал ими по-своему. Он был набожен, но Кристина добавила, что богослужения он посещал только в церкви целестинцев. Он был учтив и "любезен", но при этом обладал интеллектуальными качествами зрелого ученого человека, у него были "прекрасная речь" и "чудесная память". Принц был "мудр с юности", добросердечен, не верил в то зло, которое слышал о других, но, прежде всего, ему "не было дела до женских прелестей".

В то же время парижский памфлетист, написавший Истинный сон (Songe véritable), обвинил Людовика в пороках, достаточных для того, чтобы пожелать ему жариться в аду, да не просто так: пятьдесят дьяволиц более ста раз в день будут плавить у него во рту кипящее золото, они истерзают его своими "прелестями", переспав с ним ночью, повесят на каждый его палец по четыреста свинцовых игральных костей весом более ста ливров и в конце-концов "заставят его плясать на огне". В Париже не забыли и о Бале объятых пламенем, который также занимал видное место в речи Жана Пти.

Для магистра Парижского Университета герцог Орлеанский был развратником, который по ночам пил, играл в кости и спал с "беспутными женщинами", а днем притворялся благочестивым. Если он и ходил каждый день в церковь целестинцев, то только для того, чтобы встретиться с "лживым лицемером" Филиппом де Мезьером и вместе с ним замышлять "погибель" короля". Для этого Людовик, с помощью своей жены Валентины, использовал заклинания и яды. Его "вдохновляли" тесть Джан Галеаццо Висконти и ломбардцы, которых он принял к себе на службу. В делах с Англией, как и в делах церковного раскола, он всегда вел двойную игру. Наконец, его алчность привела к тому, что он стал взимать с народа "непосильные налоги".

В противовес этому мрачному портрету Монах из Сен-Дени, после смерти Людовика рассказывал о достоинствах принца, его красоте и, среди многочисленных природных дарований, о совершенном красноречии, превосходящем красноречие самых знаменитых ораторов и магистров "почтенного Парижского Университета". Однако тот же Монах из Сен-Дени не скрывал, что Людовик предавался "многим порокам", но это были всего лишь пороки молодости.

Странная молодежь

Женщины, азартные игры, магия… Несомненно, Людовик Орлеанский вел веселую и разгульную жизнь, соответствующую моде своего времени. Его лучшие друзья этого не скрывали. В балладе Эсташа Дешана говорится о пирушке, устроенной принцем и его компанией молодых весельчаков в замке Буасси. Они ели, пили, кричали и разбивали бокалы: "Вино сделало из них буйных студентов". Старшее умудренное жизненным опытом поколение с неодобрением смотрело на выходки этой "странной молодежи", и в конце концов Жана Жувенеля попросили прочитать принцу нотацию. Ловкий молодой судья сделал это в "непринужденной манере", да так, что принц воспринял урок лучше, чем если бы он исходил от его дядей. Более того, "он был достаточно хитер и мудр для своего возраста", чтобы "притвориться благочестивым".

Игромания

Людовик Орлеанский был заядлым игроком и играл в азартные игры по-крупному. Он играл в шахматы, жё-де-пом, кости, карты и настольные игры. Он играл со знатными сеньорами, своими кузенами, графом ван Остревантом и графом Клермонским, с графом Сен-Поль, с бретонцами, например, с графом Корнуай, а также со своими оруженосцами, хлебодаром или виночерпием и многими другими. О его выигрышах ничего не известно, но казначей исправно записывал его проигрыши: в один день — 2.000 франков, в другой — 3.000 ливров, в третий — 1.200 экю. Людовик мог поставить на кон все, вплоть до своего коня… Таким образом, к большому неудовольствию населения, растрачивались огромные суммы, полученные в виде налогов.

Но было и худшее. У Церкви было свое мнение относительно азартных игр. Она разрешала игры, развивающие тело или разум, такие как жё-де-пом или шахматы. Но азартные игры, такие как кости и карты, были запрещены, поскольку они бросали вызов судьбе, как богохульство и лжесвидетельство. Бог наказывает тех, кто нарушает его вторую заповедь. И если король болен, то не из-за таких ли публичных грехов? В 1394 году были изданы ордонансы, запрещающие игру в кости, богохульство и лжесвидетельство в надежде очистить королевство от скверны и получить от Бога исцеление для короля. Но как можно было обеспечить соблюдение этих ордонансов, если "величайшие люди" не стеснялись их нарушать и никто их за это не наказывал? Некоторые рассматривали азартные игры лишь как упражнение для ума и тренировку ловкости, памяти, хитрости… Были даже ушлые итальянцы, которые разъезжали по всему христианскому миру, чтобы играть в азартные игры, как настоящие профессиональные игроки. Но неважно, что делали какие-то итальянцы, а вот Людовик был единственным братом короля, первым принцем крови, и простые люди считали, что он не должен порочить себя игрой в кости.

Женщины

На обвинения в том, что Людовик проводил ночи в разврате и бесчестил дам и девиц, можно ответить только одним фактом: его романом с Мариеттой д'Энгиен, женой сеньора де Канни, и рождением в 1403 году сына Жана, который впоследствии станет знаменитым графом Дюнуа и будет гордо носить титул Бастард Орлеанский. Как и положено, Людовик воспитывал ребенка в своей семье, а после смерти герцога Валентина сделала все возможное, чтобы окружить его заботой и лаской.

Но никому в стране не было до этого дела. С 1396 года Людовик жил отдельно от жены. Из-за народной молвы, обвинявшей ее в околдовывании короля, Валентина проживала вдали от королевского двора, то в Шато-Тьерри, то в Виллер-Котре, то в Блуа. Однако герцог не пренебрегал своей женой и посещал ее на короткое время. После изгнания Валентина подарила мужу еще четырех детей: Филиппа, графа Вертю, родившегося в 1396 году; Жана, графа Ангулемского, родившегося в 1400 году, внуком которого был король Франциск I; Марию, появившуюся на свет в 1401 году и умершую вскоре после рождения; и, наконец, Маргариту, родившуюся в 1406 году, внучкой которой была герцогиня Анна Бретонская. Однако большую часть времени Людовик проводил в Париже, и никто не считал, что он будет вести монашеский образ жизни. Более того, семьи принцев и знатных сеньоров, в XV веке, регулярно пополняли свои ряды большим количеством бастардов.

Снисходительное к неверности мужей, общественное мнение, напротив, было непримиримо, когда речь шла о чести дам. В первые годы XV века этот вопрос стал предметом дискуссии, будоражившей интеллектуальные круги Парижа. В авангарде этой дискуссии оказались секретари короля — дипломаты, покоренные итальянской культурой и являвшиеся протеже герцога Орлеанского. Один из них, Гонтье Коль, однажды перечитал написанный в прошлом веке Роман о розе (Roman de la Rose) Жана де Менга, который очень нравился Петрарке. Гонтье с восторгом обнаружил в нем отголоски сочинений Овидия, а также некий дух гуманизма, восхваление любви с оттенком цинизма и презрения к женщине. Жан де Монтрей, в свою очередь, прочитавший старую поэму тоже был в восторге.

Но другие порицали Роман о розе и обвинили Жана де Менга в том, что он написал его "к бесчестию женщин". Кристина Пизанская первой предала дело огласке, составив в 1402 году досье по этому спору и представив его королеве Изабелле. Жерсон, в свою очередь, нападал на Жана де Менга, прикрываясь религиозной доктриной и моралью. Ситуация становилась опасной и новоявленные гуманисты осторожно отступили.

Людовик Орлеанский в это дело старался не вмешиваться, но все знали, что Гонтье Коль и Жан де Монтрей входили в его окружение. Было также известно, что Людовик иногда хвастался своей популярностью у женщин. Английскому королю Генриху IV, обвинившему его в "жестокости и злодеяниях" по отношению к дамам и девицам, Людовик ответил, что у женщин "от величайшей до малейшей" нет причин на него жаловаться. "Я любил и был любим, я занимался с ними любовью. И благодарен им за это. Я считаю себя очень счастливым".

Общественное мнение презирало Людовика за эту непринужденность, а еще больше за некоторый цинизм. Дамы не прятались от него на вечеринках и не знали, когда нужно остановиться. Жан Пти недвусмысленно его за это упрекал. Его ночные похождения стали "публично печально известными" и не прекращались даже во время Страстной недели. Хуже того, они вызывали скандал. Карла VI в юности тоже был не чужд подобных похождений. Монах из Сен-Дени не скрывал этого факта, но тут же добавлял, что Карл никогда не вызывал скандала, не применял насилия и не позорил семью. Того же нельзя было сказать о Людовике. Мать Жана Дюнуа, эта "милашка", "которая танцевала лучше всех", была женой одного из камергеров принца, сеньора де Канни, который к тому же был его вассалом. Рассказывали, что Людовик заточил непокорного супруга своей любовницы в башню, где несчастный погиб бы, если бы не сумел сбежать с помощью слуги. Этого было достаточно, чтобы принца обвинили в изнасиловании и бесчестии дам и девиц. И, как говорится в Писании, горе тому, кого коснется злословие…

Колдовство

Когда в 1392 году Жана Жувенеля попросили прочитать нотацию герцогу Орлеанскому, он не стал упрекать его в "пакостях или дурных пороках", как это сделал десять лет спустя автор Истинного сна. Он, шутя, предостерег принца от "распространившейся о нем славы", которая заключалась в том, что "он принимает подозрительных людей, которые могут творить для него чары", так что некоторые "считают его колдуном". Мы уже видели подробности этих обвинений: обращение к демонам в башне замка Монже, порошки, короны, кольца и жезлы. Но не все слухи были ложью. Сам аббат де Серизи в своем ответе Жану Пти даже не пытался их опровергнуть. Он просто списал все это на ошибки молодости: "Ради Бога, подумайте, сколько ему тогда было лет, ему не могло быть больше восемнадцати!"

Колдуны, которые в полночь во время убывающей луну бродили вокруг виселиц, в те времена были хорошо известны. Их услуги и снадобья ценились во всех слоях общества. Не один молодой сеньор носил на шее маленький пакетик с порошком, сделанным из костей повешенного, или кольцо на левой руке, пробывшее несколько часов во рту повешенного мертвеца. Говорят, что с помощью этих чародейских предметов они "получали власть над всеми женщинами"… и, несомненно, получали удовольствие от того, что граничило с запретным.

Колдовство было запрещено, и Церковь, и королевское правосудие строго преследовали подобные практики. В тот же год, когда Людовика заподозрили в колдовстве, из парижского Шатле отправили на костер двух женщин, которые занимались подобными делами, а Жан Жувенель, привлеченный в качестве эксперта, решил, что их недостаточно выставить привязанными к позорному столбу в бумажных митрах с надписью "Я ведьма", а следует приговорить к смертной казни.

Для молодого принца, которому многое было позволено, являлось большим искушением преступить законы Церкви и позволить своим молодым друзьям воспользоваться свободой, которую давало его высокое положение. Филипп де Мезьер в своем Сне старого пилигрима также предостерегал молодого Карла VI и его брата от колдунов и их запретных практик.

Несмотря на эти мудрые предостережения, Людовик Орлеанский, по-видимому, проявлял в юности к оккультным наукам не только мимолетный интерес.

Надо сказать, что людям того времени было трудно провести грань между научными знаниями и запретными искусствами, между астрономией и астрологией, психологией и гаданием, определенными мистическими экспериментами и обращениями к дьяволу. В конце концов, сам Карл V прислушивался к своим "астрологам". Он полагался на молитвы Гильметты де Ла Рошель, "доброй женщины", которой являлись видения, а иногда, во время транса, она "поднималась с земли в воздух более чем на два фута", что Церковь считала весьма подозрительным. В ее библиотеке можно было найти несколько любопытных книг, которые мы бы не отнесли к "науке" или "философии", как это было принято в то время.

Болезнь короля помогла прояснить ситуацию. Добрые люди твердо верили, что болезнь вызвана заклинаниями и проклятиями, и. что вылечить ее можно только с помощью заклинаний и других магических практик. В народе ходили слухи, что во всем виноваты Людовик и Валентина… Интеллектуалы отреагировали, конечно, в защиту герцога Орлеанского, но также во имя веры и, впервые, разума.

Монах из Сен-Дени, как объективный хронист, сообщая о распространявшихся слухах, не преминул заявить, что болезнь короля имела естественные причины. "Я далек от того, чтобы разделять, — писал он, — вульгарное мнение о заклинаниях, распространяемое глупцами и суеверными людьми; врачи и богословы сходятся в том, что злые заклинания не имеют силы".

То же самое говорили ученые и гуманисты входившие в окружение Людовика и Валентины. Оноре Бонэ, провансалец, писавший по-французски, посвятил свою поэму Явление мэтра Жана де Менга (L'Apparicion de maistre Jehan de Meung) оклеветанной Валентине и заклеймил позором легковерное невежество:

Аббат де Серизи, в свою очередь, критиковал Жана Пти за предположение, что причиной болезни короля могло стать колдовство, поскольку, по его словам, "колдовство — это выдумки, и оно не имеет никакого действия". А Людовик Орлеанский однажды приказал сжечь на костре всех шарлатанов, утверждавших, что они вылечат короля с помощью магических практик.

Но было уже поздно. Общественное мнение еще не забыло шалостей его молодости и тем более Бала объятых пламенем. Оно легко принимало ученых людей за колдунов, особенно если они жили в уединении и выглядели странно. Оно не доверяло книгам. И с этой точки зрения Людовик был под подозрением.

Библиотека герцога Орлеанского

Людовик продолжил интеллектуальную традицию своего отца. Еще не достигнув двадцатилетнего возраста, он начал покупать и заказывать книги. Его "книготорговец" содержал настоящую мастерскую по переписке текстов. Им была изготовлена прекрасная копия Зерцала исторического (Miroir historial) Винсента де Бове. Также был воспроизведен перевод Этики и Политики Аристотеля. Если принц хотел подробно изучить какое-либо произведение, он брал его в библиотеке. Например, в 1398 году он заплатил десять франков в Коллеж де Прель (Collège de Presles), чтобы прочитать Град Божий (Cité de Dieu) Святого Августина. Людовик покровительствовал писателям, а Эсташ Дешан, Фруассар и Кристина Пизанская посвящали ему свои произведения.

В 1392 году, когда ему исполнился двадцать один год, герцог Орлеанский взял к себе на службу Жиля Мале, ранее служившего в библиотеке Карла V. Несомненно, именно Людовик в 1397 году поручил Мале создание "новой библиотеки". Это было скромное подобие библиотеки Лувра — комната в принадлежавшем Людовику Отеле, на улице Потерн, рядом с Отелем Сен-Поль и церковью целестинцев. Колар де Лаон, один из лучших живописцев того времени, украсил ее прекрасными фресками. Стекольщики создали витражи. Позаботились и о книгах. Переплетчик поработал над шестидесятью двумя из них. В отсутствие полной описи трудно сказать о содержимом этой библиотеки. Однако она дает представление о том, что читал принц: латинские классики, часто переведенные на французский, книги по истории и политической философии, энциклопедии, такие как Зерцало историческое, Сокровищница (Trésor) Брунетто Латини, О свойствах вещей (Livre des propriétés des choses) Бартоломея Английского. В общем книг было у принца было больше, чем в других частных библиотеках.

Парижский гуманизм

Об интеллектуальных пристрастиях Людовика Орлеанского можно судить прежде всего по его окружению — советникам и секретарям. Во время своих итальянских похождений Людовик познакомился с ранним гуманизмом. В 1395 году сир Ангерран де Куси, посланный им в Милан, должен был на месте нанять секретаря, который бы составлял письма и акты принца в ломбардском стиле, не вызывая смеха архаичной латынью и не рискуя ошибиться в формулировках. Куси выбрал Амброджио Мигли, который, несомненно, обучался в миланской канцелярии, и переманил его на службу к принцу.

В Париже Амброджио окунулся в столичный интеллектуальный мир. Преподаватели из Наваррского колледжа и секретари королевской канцелярии годами изучали Петрарку и других итальянцев. Они учили риторику по Цицерону, исследовали, копировали и исправляли рукописи античных авторов. Жан де Монтрей, занимавший пост секретаря короля и игравший все более важную роль в дипломатии, вел переписку с канцлером Флоренции Лино Колуччо Салютати, гуманистом, в котором современники видели преемника Петрарки. После долгих уговоров Монтрей добился того, что Салютати одолжил ему собрание своих писем. Они должны были послужить образцом для его собственных сочинений, а также для преподавания молодым клирикам в Канцелярии. На них выросло целое поколение: Жан Жерсон и Матье Николя Клеманжи, братья Гонтье и Пьер Коль, Жак де Нувион и Жан Ле Бег.

Таким образом, в последние годы XV века сформировался круг первых парижских гуманистов. Все они были профессиональными литераторами но находились на службе у короля, Папы, кардиналов или герцога Орлеанского. Если они и хотели перенять красноречие у древних авторов, то только для того, чтобы использовать его в качестве политического оружия, эффективность которого они признавали, а иногда и опасались. Неудача посольства в 1367 года, не сумевшего убедить Папу остаться в Авиньоне, уже воспринималась французами как болезненное поражение. Карл V все же отправил к Папе своего лучшего оратора Ансо Шокара, но тот не смог одолеть итальянце в области традиционной риторики и победа досталась им. Жильбер Оуи — лучший знаток раннего гуманизма — считает, что это потрясение имело благотворные последствия и побудило магистра Наваррского колледжа Николя Орезмского предпринять настойчивые усилия, чтобы наверстать упущенное. Он также повторяет слова Джан Галеаццо Висконти, тестя Людовика Орлеанского, который считал Колуччо Салютати своим самым опасным врагом и говорил, что одно его письмо стоит тысячи воинов.

Людовик Орлеанский, как и его тесть, ценил такое оружие по достоинству и использовал его там, где оно было необходимо. Гуманисты в правительстве были его людьми. Он знал их лично, помогал им выстраивать карьеру и пользовался их услугами. Он расставлял их на ключевые посты: Гонтье Коль был главной фигурой в государственных в финансах, а Жан де Монтрей — в дипломатии.

Но ни их идеи, ни их методы не встретили единодушного одобрения. Их критиковали за несоблюдение правил политической игры, принятых в то время: в дипломатических дебатах хранить молчание и тайну, держать в запасе аргументы и документы, а во время переговоров устанавливать тайные контакты с противником. В разгар дискуссии с Бенедиктом XIII гуманисты составили послание авиньонскому Папе, которое так и не было отправлено, но вызвало настоящий скандал: вопреки всем правилам, оно не было структурировано по нескольким разделам. Хуже того, в нем было больше цитат из классических авторов, чем из Священного Писания, Отцов Церкви и других авторитетов. И адресован он было Папе Римскому. В Авиньонской канцелярии никто бы не увидел в этом ничего плохого, но в Париже эффект был плачевным, как в Канцелярии, так и в Парламенте. А что же Университет?

Жан Пти и другие давно считали гуманистов изменниками и в 1418 году им это припомнили. Они заняли видное место в "черном списке" и дорого заплатили за свои политические и интеллектуальные взгляды, а также за дружбу с Людовиком Орлеанским: Наваррский коллежа был разграблен, а Гонтье Коль, Жан де Монтрей и другие погибли во время резни.

Государственный деятель

Одаренный хорошей памятью и острым умом, вдумчивый, получивший образование у хороших преподавателей, Людовик Орлеанский максимально использовал уроки гуманистов для освоения ремесла государственного деятеля. Все современники отмечали его красноречие. По словам Кристины Пизанской, принц обладал "прекрасной речью". Монах из Сен-Дени пишет: "Монсеньор имел удивительную легкость речи, которая отличала его от всех господ его времени. Он не раз превосходил своим красноречием самых знаменитых ораторов… даже ораторов почтенного Парижского Университета, как бы хорошо они ни разбирались в тонкостях диалектики, в знании истории и в науке богословия. Я сам не раз видел, как он проявлял больше изящества в своих ответах, чем те, кто ему противостоял".

Но это были не просто изящные слова. Кристина Пизанская, более откровенная, чем Монах из Сен-Дени, ясно дает понять, что речь идет об ответах на доклады "докторов наук и ученых клириков" на ответственных собраниях. Таких как королевский Совет, где вопросы, стоящие на повестке дня, "дела", как их тогда называли, "предлагались и излагались", то есть обсуждались в соответствии с диалектическим методом. Речь идет о политике, а точнее, о принятии конкретных решений.

Именно в этом, по словам Кристины, Людовик и преуспел. Принц внимательно слушал, запоминал и все быстро усваивал, так что казалось, что он "долго изучал обсуждаемый предмет". Он действовал методично, отвечая "по пунктам и по порядку, каждому". Когда он говорил, то делал это естественно, не меняя голоса, чтобы перенять акцент университетских ораторов, не применяя возвышенный стиль некоторых принцев, употребляющих "высокие и гордые слова", а спокойно и доступно.

Людовик был методичен и в своих повседневных делах. Кристина убедилась в этом "воочию", однажды во время слушаний, когда она сама обратилась к принцу с просьбой. Более часа она "находилась в его присутствии" и наблюдала "его самообладание", как он спокойно "распределяет задания", "каждое по порядку". Когда подошла очередь Кристины, она высказала Людовику свою просьбу, и тот немедленно сделал все необходимые распоряжения.

Людовик бал эффективен. В этом и заключается суть дела. Принц ожидал, что его собственные усилия будут эффективными в политике, в слове и в письме, и именно этого он требовал от гуманистов, состоящих у него на службе. Амброджио Мигли сам сказал об этом, когда определил суть своей службы принцу: "Моя задача — оказывать ему посильную помощь, чтобы он излагал свои мысли в письмах с изяществом, эффективностью и честью". Он же охарактеризовал герцога Орлеанского как "столь великого принца, столь активного и столь эффективного в управлении государственными делами, на что направлены все его усилия". Таким предстает перед нами герцог Орлеанский — вдумчивым, методичным и эффективным государственным деятелем. Но был ли он для подданных Карла VI идеальным принцем?

Благочестие принца

Идеальный государь обязательно должен был быть благочестивым человеком. Он должен был с преданностью посещать богослужения, выслуживать длинные проповеди и совершать паломничества к святыням. Он должен был не скрывать своего благочестия, а, напротив, открыто демонстрировать его в назидание своим подданным. Он должен был быть щедр по отношению к церквям, верующим и бедным.

По словам Кристины Пизанской, Людовик в совершенстве выполнял все религиозные обязанности принца. Он каждый день ходил в церковь монастыря целестинцев, слушал мессу и подолгу там оставался. Он был "очень набожен, особенно во время недели Страстей Господних", когда он посещал все монастырские богослужения. Людовик охотно одаривал милостыней бедных и посещал "больных в Отель-Дьё", особенно на Страстной неделе. В его счетах отражены сведения о пожертвованиях, сделанных им церквям, о проведенных ремонтах и заказанных украшениях — 100 ливров аббатству Сен-Флорентин-де-Бонневаль в епархии Шартр "на большое несчастье, причиненное ветром, который недавно снес колокольню этой церкви". Общая сумма благочестивых пожертвований, указанных в его завещании, составила 130.000 франков — огромная сумма, если учесть, что герцог заплатил 200.000 франков за графства Блуа и Дюнуа. Почему же Жан Пти утверждал, что набожность принца была лишь "лицемерием и притворством"? Почему его обвиняли в том, что он никогда ничего не жертвовал церквям королевства? Из свидетельств и рассказов современников, а тем более из завещания Людовика, его набожность и благочестие представляются весьма специфическими.

Завещание Людовика Орлеанского

В те времена завещание было не просто актом, с помощью которого решались, а иногда и оправдывались семейные договоренности относительно наследства. Смерть была переходом в иной мир. "Пилигримы, стремящиеся в истинный мир, который есть рай, должны, прежде чем пройти через смертный пролив, распорядиться благами, которые Бог дал им в этом мире, чтобы вернуть то, что уже не потребуется телу и душе, а также то, что они должны Церкви и своей семье". От времени царствования Карла VI сохранилось множество завещаний. На первый взгляд, все они выглядят одинаково, в неизменном порядке излагая одни и те же соображения о смерти, "нет ничего в этом мире более определенного, чем смерть, и более неопределенного, чем час ее", одни и те же пожелания для своей души "в попадании на блаженный райский суд", ожидаемое перечисление дарений религиозным учреждениям и бедным. Однако при внимательном прочтении в этих текстах обнаруживается множество различий, где перед лицом смерти проявляются вера и духовность, а также глубокие привязанности или, при приложении кодицила (дополнения), то, что было упущено в основном завещании.

Людовик составил свое завещание в октябре 1403 года. Он готовился покинуть Париж и хотел отправиться воевать в Италию, чтобы возвести Бенедикта XIII на престол Святого Петра в Риме. Однако он не добрался и до Тараскона, но накануне отъезда искренне предвидел возможность быть "убитым", "на службе Божьей против тех, кто порочит веру, или для защиты этого королевства и государственных дел".

Когда Людовик составлял свое завещание, он как любой рыцарь или буржуа, думал о своей семье. Несколько раз он вспоминает о своем "очень дорогом и весьма почитаемом монсеньоре и отце короле Карле V, благоразумие которого известно всему христианскому миру", и о том "добром примере", которым он для него был. Не забыл принц и свою дорогую и многострадальную госпожу и мать, королеву Жанну Бурбонскую. Он признает "доброту, которую он нашел в Валентине, своей жене и спутнице жизни". Он благословляет своих детей "благословением, которым Авраам благословил Исаака, а Исаак благословил своего сына Иакова". Но его брат, Карл VI, отсутствует в его мыслях и молитвах. Ему уделено лишь мимолетное упоминание в распоряжении для авиньонских целестинцев, которые "будут вечно молить Бога о… короле Карле Пятом и королеве Жанне Бурбонской, о монсеньоре короле, братом которого я являюсь, о наших женах, детях, родственниках и друзьях".

К своим "людям, офицерам и слугам" Людовик проявлял большую привязанность, чем к своим кровным родственникам: "Бог знает, что я люблю их душой и телом, честью и почестями. И если Богу будет угодно помиловать меня, я думаю исполнить свой долг и молиться за них Богу в будущей жизни".

На похоронах принцев и знатных баронов того времени, да и сеньоров более низкого ранга, важную роль играло родство, в самом широком смысле этого слова. Гербы, развешанные в церкви вокруг гроба, и траурная процессия давали верное представление о генеалогии покойного. Однако герцог Орлеанский несколько дистанцировался от этих обычаев дворянских похорон. Вот что написано в завещании касательно членов его свиты, которые, согласно обычаю, должны были устроить ему длинную траурную процессию в черных одеждах, то "ради меня они должны одеться в серо-коричневое или коричневое и носить его до тех пор, пока те, кто принадлежит к моему роду, носят черное".

При организации похорон пожелание о длинной процессии членов семьи, родственников, союзников и вассалов, не упоминается. Когда в следующем, 1404 году, умер Филипп Смелый, герцог Бургундский, все было совсем иначе. Его тело перевезли из Брабанта в Бургундию в сопровождении длинной свиты родственников, друзей и слуг, одетых в черное и несших в соответствующем порядке шлемы и мечи своего господина, а также знамена с гербами его рода. На его гробнице, которую до сих пор можно увидеть в Дижоне, они так и стоят в своих длинных траурных одеждах, опираясь на высокие щиты. Но у герцога Бургундского был другой характер и другие помыслы, чем у герцога Орлеанского.

Гробница, заказанная Людовиком, была простой, из черного мрамора и белого алебастра. Он не хотел, чтобы она была выше, чем на "три пальца над землей". И чтобы там было его изваяние "в обычае монахов целестинцев, с камнем под головой вместо подушки… а у ног вместо львов и прочих зверей другой камень с уложенным на него моим оружием".

Филипп де Мезьер и целестинцы

Благочестивые устремления Людовика, как и порядок его похорон, отступали от обычаев тогдашней аристократии. Вопреки всему, они сосредоточились почти исключительно на ордене монахов целестинцев. В завещании названы почти все отделения этого ордена во Франции: Парижский и Авиньонский, находившиеся во владениях принца, Амберский (первый монастырь ордена во Франции) и другие в Сансе, Нотр-Дам-де-Коломбье в епархии Вьенна… Людовик завещал 46.000 франков на основание монастыря целестинок в Орлеане, "главном городе его герцогства". Хотя на различные благочестивые цели Людовик выделил около 130.000 франков, более двух третей из этой суммы досталось целестинцам.

Он не забывал о бедных и думал о "мирских делах милосердия", которые практиковали все христиане того времени. В день его похорон было сделано "пожертвование" в размере 1.000 франков, а парижский госпиталь Отель-Дьё получил 2.000 франков. Парижские церкви Святого Евстафия и Святого Павла, где Людовик был крещен, также получили по завещанию определенные суммы. Но для Парижа это было все. Четыре столичных нищенствующих монашеских ордена получили по 200 франков. Богатые буржуа зачастую давали больше. В Коллеже де Аве Мария (Collège Ave Maria) было учреждено шесть стипендий для студентов. Многие прелаты и королевские чиновники делали намного больше. Ничего не досталось великим парижским братствам Нотр-Дам (клирики и буржуа) Сен-Жак (паломники), щедрым спонсором которого был герцог Бургундский. Ничего не было выделено ни Сен-Дени, ни Сент-Шапель-дю-Пале, ни другим святыням монархии. Герцог Орлеанский не приносил пожертвований по традиционным обрядам королевского культа.

Его благотворительность была почти полностью направлена на целестинцев. В этом и заключается тайна личности Людовика, раскрывшаяся в его завещании. Филипп де Мезьер, старый авантюрист, ставший с возрастом отшельником, несомненно, имел к этому самое непосредственное отношение. После смерти Карла V он перебрался на жительство в монастырь целестинцев, но сохранил хотя и незаметное, но сильное влияние на правящий класс. По важным поводам, будь то дипломатические проекты, угрозы войны или национальные катастрофы, подобные никопольской, он писал сочинения, надеясь, что в старости его слова, послужат и королю и общественному благу. Людовик, как рассказывали, посещал Мезьера чуть ли не каждый день. Они вели долгие беседы в часовне или монастырском саду. Иногда к ним присоединялась и королева. Она приобрела дом, расположенный рядом с монастырем целестинцев, и приказала проделать проход в их сад.

Чтобы сделать визиты к своему старому советнику более комфортными, герцог Орлеанский выделил монахам 2.000 золотых франков на строительство отдельного дома на их обширном участке. По его решению, это новое здание должно было служить лазаретом, а сам он мог оставаться в нем, когда приходил на богослужения.

В завещании Людовика отчетливо прослеживается влияние Филиппа де Мезьера. В 1392 году старый рыцарь, которому, по его словам, было шестьдесят с лишним лет, составил духовное завещание. Мы не знаем, давал ли он его принцу для прочтения. Но размышления о смерти, которыми открывается завещание Людовика, и необычные распоряжения насчет организации его похорон напоминают "старого паломника" своей макабрической снисходительностью, которая для молодого принца была еще более удивительной, чем для странного отшельника из монастыря целестинцев.

Как и Мезьер, Людовик Орлеанский хотел, чтобы сразу после его смерти слуги высыпали на его труп полные горсти пепла, поскольку, по его словам, "я есть прах и должен вернуться в прах". Как и его старый наставник, принц хотел, чтобы его облачили в рясу целестинцев, положили на деревянный щит и без всяких лишних слов, с непокрытыми лицом и руками, поместили на хоры церкви, которую он так часто посещал. Помимо этих погребальных изысков, слова и идеи Филиппа де Мезьера можно распознать в заявлении, которое Людовик счел нужным сделать в одном из пунктов своего завещания по поводу раскола: "Человеку свойственно грешить, но упрямство есть дьявольское наущение". Опасаясь, что его упрекнут в "упрямстве", герцог Орлеанский укрылся за авторитетом короля Франции и "галликанской и воинствующей" Церкви, не исключив, однако, возможности созыва Вселенского Собора. То же самое можно прочесть в Сне старого пилигрима.

Недаром Филипп де Мезьер решил закончить свои дни в монастыре целестинцев и привлечь туда человека, который после короля был самой важной фигурой в государстве. Со времен Карла V парижский монастырь целестинцев стал новым прибежищем монархии, расположенным в самом центре столицы, рядом с Отелем Сен-Поль, где в настоящее время и проживал король. Статуи Карла V и королевы Жанны Бурбонской стояли у входа в церковь. И если бы все зависело от него самого и от той упрямой и боевитой группы его приближенных советников, то, возможно, именно здесь и был бы похоронен мудрый король, к вящему неудовольствию бенедиктинцев Сен-Дени. Откуда же взялась такая привязанность к этому монашескому ордену? Какие мысли и какие скрытые мотивы, лежали в основе выбора места поклонения?

Для подданных Карла V и Карла VI в этом не было никакой тайны. Все они хорошо помнили, основателя ордена, Святого Пьетро дель Морроне. Это был тот странный понтифик, Целестин V, аскет и отшельник, который, как ни странно, на исходе XIII века был избран Папой, но вскоре отказался от тиары, чтобы вернуться в свою пещеру и посвятить себя постам и молитвам. Сменивший его Бонифаций VIII "прославился" конфликтом с королем Филиппом IV Красивым и нападением на Папу в Ананьи, где посланники короля, оскорбив понтифика, возможно, вели себя не лучшим образом. Поэтому Бонифация VIII следовало очернить и забыть, а его предшественника возвеличить.

Как только орден, основанный Целестином V, начал распространяться, Филиппом IV Красивый принял и одарил его общину во Франции. Его преемники и их советники, особенно те, кто был враждебен к теократии и посягательствам папства на королевскую власть, стали поддерживать целестинцев.

Вокруг ордена целестинцев группировались идеи и люди, связанные между собой определенной концепцией монархии. Это были и бывшие наваррцы, перешедшие на сторону Карла V, и партия кардинала Булонского при авиньонском дворе, и инициаторы церковного раскола 1378 года, и мармузеты… Это были и Филипп де Мезьер, и молодой и уже святой кардинал Люксембург, и Жан де Ла Гранж, суровый кардинал Амьенский, которого недолюбливал Карл VI и который в своей гробнице воплотил идеи своей партии в отношении Церкви и государства. Для этих друзей целестинцев королевство было новым государством, дистанцировавшимся от монархии старого образца, ее традиций и противоречий. Как мы уже видели, Филипп де Мезьер был совестью этой партии, а Людовик Орлеанский в молодости был ее надеждой.

В свете этих устремлений политическая личность Людовика Орлеанского становится более понятной, даже если сохраняет всю свою загадочность. Он был принцем, воплотившим в себе целое течение политических идей, поддержанных группой мыслителей и практиков. Для них он был идеальной моделью, новым принцем нового государства. Пока неясно, предпочли ли французы другой тип принца, оценили ли они, как это произошло позднее, одни черты личности Людовика или предпочли другие. Людовика хвалили за то, что он был предвестником Возрождения, восхищались его красноречием, вкусом к культуре, его окружением гуманистов, но Пьер Сальмон, писавший в начале XV века, настоятельно советовал ему прислушиваться к мнению старших и мудрых людей и обращаться к хорошим историческим книгам. Людовик был методичен в работе, искусен и сдержан в дипломатических переговорах, но похоже французы предпочитали в принцах не эффективность а благосклонность.

А что касается новых идей о прогрессе государства, носителем которых Людовик себя сделал, то выдерживают ли они сравнение со старым идеалом "реформ" и древним уважением к "французской свободе"? Герцог Бургундский, отстаивавший эти идеалы, завоевал сердца парижан и многих французов. Людовик же был нелюбим.

Как бы то ни было, Людовик не был тираном ни в современном, ни даже в средневековом смысле этого слова. Когда Жан Пти обвинял принца в тирании, он вынужден был давать весьма специфическое определение этому слову: тиран — это тот, кто повышает налоги, тиран — это тот, кто хотел сжечь своего короля… В характере Людовика еще есть темные пятна, но с уверенностью можно сказать, что стремление к власти не являлось его доминирующей чертой. Поэтому объяснять смертельное соперничество герцога Бургундского и герцога Орлеанского столкновением двух властных амбиций представляется несколько недальновидным. Не следует ли взглянуть глубже, возможно, на противостояние двух политических течений с их программами, идеями, людьми, лидерами и сторонниками, на эволюцию политических структур, которая делала все более затруднительным сосуществование в королевстве государства и территориальных княжеств и все более неизбежным столкновение княжеств друг с другом? История первых лет XV века это покажет.

Новая политическая сила

С конца XIV века, когда колесо фортуны повернулось, увлекая за собой короля Англии и императора, короля Неаполя и авиньонского Папу, лишенных французской поддержки. В королевстве Франция что-то изменилось. Людовик, герцог Орлеанский, достигший двадцати восьми лет, начал соперничать со своими дядями, братьями Карла V, герцогами Беррийским и Бургундским. Однако Филипп Смелый находился в зените своего могущества. Герцог Бургундии, пфальцграф Бургундии (Франш-Конте), граф Фландрии, Артуа, Шароле и так далее и первый пэр Франции, он был богатейшим из принцев. После первого приступа болезни у короля он крепко держал в руках правительство и умело управлял внешними сношениями Франции с охваченной волнениями Европой. В свои пятьдесят восемь лет он обладал богатым жизненным опытом и, множеством детей и внуков, женатых или готовых вступить в брак, чтобы продвигать свои территориальные интересы.

Людовику было еще далеко до власти и авторитета короля, но с ним все чаще приходилось считаться. Он был единственным братом короля, Карла, который был болен и в любой момент мог окончательно потерять рассудок или умереть. У Карла и Изабеллы были сыновья: в 1391 году родился Дофин Карл умерший в 1401 году в возрасте восьми, в 1397 году — Людовик, ставший в 1401 году новым Дофином и герцогом Гиеньским, и наконец в 1398 году Иоанн будущий Дофин и герцог Туреньский. Людовик Орлеанский в свою очередь был отцом трех сыновей, за которыми, как говорили, его жена заботливо ухаживала. Кто знает, что могло случиться в будущем? Возможно, в один прекрасный день Людовик мог стать регентом, а может быть, и королем. Так считали во Франции в 1400 году.

В глазах своих дядей, которые, казалось, забыли об ответственности, которую они сами несли в его возрасте, и их советников, людей с богатым жизненным опытом, Людовик был еще совсем молодым человеком, которым нужно было управлять, а не доверять правление государством. Несмотря на недовольство этих "знатных людей", у Людовика была своя политическая программа, унаследованная от окружения Карла V и принятая мармузетами. Каковы же были ее основные положения? Развитие государства и его власти над подданными и даже принцами; централизация во всех областях, в том числе и в церковных делах, что объясняет стремление иметь послушного Папу, проживающего в непосредственной близости от границ королевства, в Авиньоне; структурирование бюрократии; активная внешняя экспансия

Все это было хорошо и перспективно, но сталкивалось со многими традициями и интересами, как внутри королевства, так и за его пределами. Чтобы успешно проводить такую политику, нужно было быть решительным и сильным.

Создание территориального княжества

Первоначально, когда Людовик был для Филиппа де Мезьера "молодым соколом с белыми крыльями", он не был ни богат, ни влиятелен. Да и не должен был. Отец обеспечил его небольшим графством Валуа. По замыслу Карла V и его советников, Людовик должен был стать принцем нового типа, слугой государства, лишенным личной власти и всецело преданным монархии и королю. Но ход событий распорядился иначе. Без земель у Людовика не было бы ни денег, ни людей. Он не смог бы ни продолжить карьеру принца, ни даже служить королю. Поэтому с помощью Карла VI Людовик начал методично создавать личное территориальное княжество.

В 1392 году Людовик получил в апанаж герцогство Орлеанское, которое составило единое целое с графствами Блуа и Дюнуа, купленными в предыдущем году. В этом же году он приобрел сеньории Ла Ферте-Бернар и Форте-Мезон-ле-Шартр, конфискованные у Пьера де Краона. Позже он получил графство Дрё. В 1394 году король подарил брату графство Ангулем, а в 1400 году — графство Перигор. Два его первых владения — графства Валуа и Бомон, полученные от отца, и графство Вертю, приданное его жены Валентины Висконти, — легли в основу его экспансии в Шампань и далее за границу, в Империю. Людовик приобрел шателенство в Шампани, затем в 1400 году — графство Порсьен (между Энной и Уазой) и крупное баронство Куси, замок которого уже тогда был ключевым стратегическим пунктом на дороге в Париж. Наконец, в 1402 году он приобрел права на герцогство Люксембург у маркграфа Моравии Йоста Люксембурга.

Карл VI возвел принадлежавшее его брату герцогство в пэрство. Но этого было недостаточно, чтобы превратить княжество в столь же могущественное, как Бургундия. Земли Людовика не были единым массивом. Ни одна из них не представляла собой древнего сообщества, связанного историей, легендами или культом местных святых. Это было только создаваемое княжество, и именно эта новизна вызывала подозрения у других принцев.

Известно, что приобретения Людовика оплачивались деньгами короля, а точнее, налогоплательщиков. Но это не все. Людовик пользовался проблемами графских и баронских семей. Так воспользовавшись разорением семьи Шатийонов, он выкупил у них графства Блуа и Порсьен. Что касается прославленного рода де Куси, который так верно служил королям Франции, особенно Карлу V и самому герцогу Орлеанскому, то Людовик в "благодарность" положил конец их дому, купив их баронство. Возникали сомнения, действительно ли граф Перигорский был виновен в измене, когда король конфисковал его владения и передал их своему брату? Лилейный принц, пользующийся несчастьем древних родов, не соответствовал образу настоящего принца.

Возвышение нового княжества представляло прямую угрозу и для герцога Бургундского. Основные приобретения Людовика лежали на востоке страны, в направлении земель Империи, где политический вакуум создавал возможности для других держав. Таким образом, эти территории представляли собой клин вбитый между двумя блоками владений герцога Бургундского — двумя Бургундиями и графством Фландрия и землями вокруг него. Кроме того, Людовик формировал собственную клиентуру, набирая союзников и обладателей пенсий из числа князей и сеньоров Нидерландов и Рейнланда, графа Клевского, графа Юлихского, герцога Гельдерна, давнего и упорного врага Филиппа Бургундского, маркиза Баденского и графа Цвайбрюккена и многих других… Герцог Орлеанский вторгся на земли, на которые и его дядя пытался распространить свое влияние.

Королевские финансы

Все это, помимо покупки земель и сторонников, стоило очень дорого. Но Людовик уже давно перестал довольствоваться небольшой пенсией в 1.000 франков в месяц, которую ему назначил брат, когда принцу исполнилось восемнадцать лет. К началу XV века король платил ему 200.000 франков в год. Герцог Бургундский также получал от короля различные пожалования: регулярную пенсию в размере 100.000 франков в год, а также различные подарки для себя и своих сыновей. Филипп, не больше, чем его племянник, мог обходиться без финансовой подпитки из королевской казны. Дело было не в роскоши или жадности, а в политическом устройстве. Княжества небыли суверенными государствами, и их владельцы не имели права взимать такие налоги, какие мог взимать король, обладавший полным суверенитетом над всем королевством.

Дипломатия

Герцоги соперничали не только за контроль над королевскими финансами, но и за влияние на внешнюю политику, так как каждый хотел направить французскую дипломатию в русло, наиболее отвечающее интересам его княжества. Заботясь о процветании Фландрии, Филипп Смелый хотел любой ценой избежать войны с Англией. Людовик же не гнушался агрессивными действиями, которые не подвергали его владения большому риску, но давали повод для взимания дополнительных налогов. В Священной Римской империи Филипп поддерживал нового "короля римлян" (Германии) Рупрехта Виттельсбаха, пфальцграфа Рейнского, который был родственником его союзников и связан с его сетью клиентов, а Людовик — Люксембургов, чье родовое герцогство он надеялся получить. В Италии герцог Орлеанский хотел поддерживать своего тестя Джан Галеаццо Висконти в его постоянных попытках объединить Италию под своей властью. Герцог Бургундский, отдававший предпочтение старому балансу сил, поддержал Флоренцию в ее сопротивлении миланской экспансии. Наконец, Людовик Орлеанский, несмотря на отказ Франции от послушания авиньонскому папству, продолжал поддерживать отношения с Бенедиктом XIII, а его дядя Филипп рассчитывал на отречение этого Папы в деле достижения единства Церкви.

Рука Святого Бенедикта

На фоне этого принципиального противостояния последующие столкновения становились с каждым разом все серьезнее. Первый случай символичен: Иоанн Беррийский приобрел ценные реликвии, часть головы и целую руку Святого Бенедикта. Он заказал для них серебряный ковчег, украшенный золотом и драгоценными камнями, и хотел преподнести их в дар аббатству Сен-Дени. Это должно было стать поводом для большого семейного торжества. Король, его дяди, брат, кузены и все лилейные принцы должны были собраться вместе, чтобы совершить богослужение в аббатстве, служившем усыпальницей для членов их рода. Церемония состоялась 21 марта, в день Святого Бенедикта. В ней приняли участие герцог Бургундский и его брат Иоанн Беррийский, а также принц Тарентский и граф Клермонский, представлявшие Анжуйский и Бурбонский дома, Роберт де Бар и Пьер Наваррский, двоюродные братья короля, и другие. Отсутствовал только один принц — герцог Орлеанский, который остался в Париже и добровольно отказался участвовать в этой демонстрации династического и королевского благочестия.

Таким образом, Людовик, весной 1401 года, открыл "военные действия" и продолжил их летом. Филипп Смелый уехал по делам в Артуа и таким образом место главы королевского Совета стало свободным. У Карла VI был период ремиссии, и ничто не мешало принятию важных политических решений. Более того, одно решение быстро следовало за другим.

Король передал своему брату графство Дрё, затем наместничество в Туле, имперском городе, перешедшем под покровительство короля Франции. Во внешней политике произошел настоящий переворот. В Милан было отправлено посольство с мирными и даже дружественными предложениями, причем в тот самый момент, когда Рупрехт Пфальцский при поддержке Филиппа Бургундского готовил экспедицию против Джан Галеаццо Висконти и когда несколькими неделями ранее французский двор сблизился с новым "королем римлян". Наконец, 1 августа 1401 года Карл VI по просьбе брата направил Бенедикту XIII письма, в которых заявил, что не имеет никакого отношения к блокаде авиньонского дворца, и напомнил, что поручил охрану Папы герцогу Орлеанскому.

Людовик предусмотрительно расставил своих людей в королевской администрации, особенно в финансовой. Гийом де Тионвилль, камергер и советник принца, был назначен на пост парижского прево, ключевую должность, ради которой тот выполнял многочисленные дипломатические поручения. Таким образом, принц получил в свои руки реальную власть.

Находясь в своих владениях на севере, но получая информацию от своих родственников, верных сторонников и шпионов, герцог Бургундский встревожился. Людовик же собрал вокруг Парижа войска. Пять сотен валлийских наемников покинули гарнизоны на границах с Гиенью и расположились лагерем в Иль-де-Франс, живя за счет окружающей земли. Подтягивались и другие — нормандцы и бретонцы, привлеченные жалованьем и перспективой грабежа богатых окрестностей столицы. Парижане были очень обеспокоены.

Филипп Смелый решил сам разобраться в ситуации. Выехав из Арраса, он быстро добрался до Санлиса, где встретился с герцогами Беррийским и Бурбонским прибывшими туда в сопровождении других родственников короля. Филипп понимал, что если он лично приедет в Париж, то можно опасаться силового переворота, и поэтому решил вернуться в Аррас.

Но прежде чем снова отправиться в путь, он, памятуя об общественном мнении, 26 октября 1401 года, написал письма в Парижский Парламент в которых оправдывал свое отсутствие и излагал свои политические позиции, явно противоположные правительству герцога Орлеанского: король, писал герцог Бургундский, несколько раз просил его приехать, и он сам, хотя у него было "несколько важных дел" в своих владениях, намеревался приехать в Париж, "и я доехал, как вы, наверное, слышали, до Санлиса. Но не удивляйтесь, мои дорогие и верные друзья, что я не поехал дальше… ибо мне кажется, что в настоящее время, при нынешнем состоянии монсеньора короля, это принесло бы мало пользы, а также потому, что еще не состоялась свадьба Антуана, моего сына, и раздел владений между моими детьми… И, ради Бога, постарайтесь сделать так, чтобы имущество и домен короля не управлялись так, как они управляются в настоящее время. Ибо, по правде говоря, мне очень досадно и больно слышать то, что я слышал, и я не верил, что дела обстоят так, как о них говорят. Поэтому позаботьтесь о том, чтобы сделать все возможное… А что касается лично меня, то я с большой готовностью и от всего сердца сделаю все, что в моих силах".

В этом письме прослеживается стиль правления герцога, по семейному мягкий, на бургундский манер. Однако в случае необходимости герцог умел применять силу против силы. Когда 7 декабря он вернулся в Париж, то прибыл туда во главе армии, насчитывавшей, по словам Монаха из Сен-Дени, 7.000 человек. Герцог никогда не смог бы расплатиться с таким количеством солдат.

После прекрасного вступления в Париж, впечатляющего своей мощью и дисциплиной, войска были расквартированы в Отеле Артуа и его окрестностях, в районе рыночной площади Ле-Аль. Армия герцога Орлеанского, напротив, размещалась в Бастилии Сент-Антуан и занимала район вокруг Отеля Сен-Поль, резиденции короля. На улицах Парижа солдаты двух армий противостояли друг с другу, и малейший инцидент мог привести к гражданской войне.

У короля, в периоды прояснения его сознания, принцев и Совета были лишь незначительные силы для противодействия нарастающей угрозе, узы семейной солидарности и вера в присягу. Герцоги Беррийский и Бурбонский, а также их племянники метались от одного лагеря к другому, чтобы добиться примирения, которое было достигнуто 15 декабря. Оба принца заключили мир. Однако еще месяц ушел на согласование договора, по которому Филипп и Людовик обязывались передать свои разногласия на рассмотрение королевы, короля Сицилии и герцогов Беррийского и Бурбонского. 14 января принцы поклялись в верности договору, а затем обменялись поцелуем мира. В резиденции Иоанна Беррийского был дан пир, после которого герцог Бургундский и герцог Орлеанский проехали бок о бок по улицам столицы от Нельского Отеля до Шатле, чтобы парижане могли воочию увидеть примирившихся принцев.

За или против налога

Не успела наступить весна, как герцоги вновь рассорились. Филипп Смелый вернулся в Артуа на свадьбу своего сына Антуана и Жанны Люксембург. Едва он успел уехать, как король назначил Людовика "суверенным управляющим средствами (то есть налогами) и всеми финансами Лангедойля", контролирующим все финансовые решения и операции, а также назначение и увольнение всех сотрудников. Сразу же было принято решение о проведении "большой чистки". Узнав об этом решении, герцог Бургундский, который, по слухам, был очень зол, сделал все возможное, чтобы этому воспрепятствовать.

Говорить о том, что Людовик, как только его дядя уехал, набросился на королевские финансы и приказал ввести налог для пополнения казны, несколько опрометчиво, так же как слишком просто обвинять Филиппа в демагогии, потому что он выступал против новых налогов. На самом деле существовали две противоположные финансовые политики, направленные на удовлетворение постоянно растущих потребностей монархии, вызванных не "расточительной пышностью двора Валуа" или нарядами Изабеллы, как считали моралисты того времени, а вслед за ними и консервативные историки, а новой ситуацией, порожденной развитием государства.

Угроза со стороны Англии делала все более необходимыми охрану границ и создание постоянной армии. Дипломатические миссии и обмен посольствами со всеми странами христианского мира становились все более многочисленными, частыми и дорогостоящими. А тут еще князья, великие и малые, требовали все больших пожалований, причем не из жадности, а по нужде. Королевство, по словам Кристины Пизанской, после двадцати лет мира, было еще очень благополучным и сытым, но с рокового года на рубеже веков, эпидемия опустошала города и сельскую местность, нарушив торговлю и производство товаров и продовольствия. Перед лицом этих тягот традиционные королевские доходы оказались недостаточными, а высший административный персонал (коллегия из трех-четырех "генералов финансов") не обладал ни влиянием, ни организацией, необходимой для того, чтобы справиться с претензиями принцев и требованиями руководства.

В сознании одних — в духе мармузетов — решение этих проблем было связано с укреплением власти государства и вкладом подданных, навязанным без обоснования и консультаций, в силу общественной необходимости. Другие же — по традиции, но и из соображений реализма — не верили в налогообложение, которое, по их мнению, приносило мало пользы королю и в то же время обременяло народ. Во имя общественного блага они выступали против того, чтобы налоги вводились без согласия подданных.

Именно поэтому Филипп Бургундский в мае, в разгар охотничьего сезона, в очередной раз покинул Артуа и прибыл в Париж. По дороге до него доходили разные слухи. Говорили, что он дал согласие на взимание налогов и что "да", полученное от него, будет оплачено выделением 200.000 франков, взятых из доходов от налога в виде тальи. Филипп немедленно составил письмо с опровержением, которое обнародовал повсюду и направил Парламенту, Счетной палате, парижскому прево и добрым городам королевства: "Те, кто посеял семена этого раздора, говорят чистую чепуху и ложь". Правда, ему несколько раз предлагали 100.000 франков за согласие, но он всегда отказывался давить налогами население, разоренное эпидемией. Начались новые переговоры с последующими договоренностями и традиционными пирами. В конце концов, налог не был введен, а управление финансами было возвращено "генералам" с их проблемами.

Бретонский вопрос

Таким образом, в вопросах финансовой политики герцоги нашли если не решение своих разногласий, то, по крайней мере, средство их примирения. Но в это же время возник другой вопрос — Бретонский. Герцог Иоанн IV умер в 1399 году, оставив десятилетнего наследника на попечение его матери и бретонских баронов. Однако вдовствующая герцогиня и регентша, Жанна Наваррская, захотела выйти замуж за английского короля. Что же в таком случае должно было произойти с Бретанью? Попадет ли она под английское влияние и, не дай Бог, под господство? Будет ли Генрих Ланкастер использовать ее порты и замки в качестве базы для нападения на Францию? Станут ли служить страшные бретонские наемники английскому королю? И будет ли юный герцог, вместе со своими братьями и сестрами, воспитываться в Лондоне а затем вернется в свое герцогство англичанином?

Король Франции был вынужден вмешаться. Он никак не мог помешать браку своей кузины (Жанна была дочерью Карла Злого, короля Наваррского, и Жанны Французской, сестры Карла V). Но он мог добиться опеки над детьми и герцогством. Возможны были несколько вариантов решения проблемы. На Совете Людовик Орлеанский выдвинул самый жесткий: чтобы герцогством от имени короля управлял Оливье де Клиссон. Этот вариант соответствовал целям мармузетов: государство должно взять под контроль княжества. Но само имя Клиссона, непримиримого врага покойного герцога и большей части бретонской знати, не говоря уже о Иоанне Беррийском и самом Филиппе Смелом, вызывало неприятные воспоминания: злополучная экспедиция в Бретань, лес Ле-Ман…

Сразу после прибытия в Париж летом 1402 года Филипп Смелый взял дело в свои руки и ничего не хотел предпринимать без согласия бретонцев. Со своими сыновьями, графами Неверским и Ретельским, графом Сен-Полем и другими сеньорами своего дома, с внушительной свитой, отражавшей его власть и богатство, Филипп "отправился на Луару", и 26 сентября был уже в Блуа, а 2 октября в Нанте.

Ему не потребовалось и трех недель, чтобы получить над Бретанью регентство. 19 октября собрание бретонских прелатов и баронов согласилось передать ему это право "как родственнику, другу и соседу". Однако бретонцы хотели видеть его только в качестве двоюродного деда своего юного герцога, но никак не в качестве представителя короля. Филипп Смелый, желая показать, что он действует на равных с герцогом Бретонским, заключил с ним союз, с одной стороны, от имени себя и трех своих сыновей, а с другой — от имени Иоанна V и его братьев. Таким образом герцогство сохранило свою автономию.

В глазах общественного мнения король Франции оказался в выигрыше, а новая королева Англии — в проигрыше. За исключением двух дочерей, дети герцога Бретонского остались во Франции. Филипп привез в Париж герцога Иоанна V, который в тринадцать лет считался достигшим совершеннолетия и уже был женат на Жанне Французской, дочери Карла VI, а также его братьев Жиля и Артура, будущего коннетабля де Ришмона, которому было девять лет. Одетые в одинаковые мантии из алого бархата, дети торжественно въехали в Париж и были тепло встречены двором. Их младший семилетний брат, Ришар, остался на попечении бретонцев. Он был дедом последней герцогини автономной Бретани Анны Бретонской.

Ордонанс 1403 года и судьба королевских детей

Хотя вопрос о Бретани был решен на бургундский манер, внешние дела королевства все больше несли на себе печать Людовика Орлеанского и экспансионизма, который он отстаивал. Пока старые принцы вели переговоры о сохранении хрупкого равновесия между Англией, Империей и Италией, Людовик проводил свою собственную политику, заключавшуюся в жесткой экспансии в Германии и постоянных провокациях против английского короля Генриха IV Ланкастера.

Что произошло бы в случае смерти короля и применения закона о наследовании короны Франции? В случае соблюдения ордонансов 1393 года королева Изабелла, которой должны были помогать герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский и ее брат герцог Людвиг Баварский, получила бы "опеку, попечительство и управление" над новым королем и остальными детьми. Политическая власть, однако, переходила к герцогу Орлеанскому, который должен был "управлять, содержать и защищать королевство". После смерти Карла регентом становился Людовик. И становился надолго, поскольку Дофину Людовику в 1403 году было всего шесть лет.

В 1403 году люди много судачили о возможной смерти короля. Он болел уже десять лет. И в течение нескольких месяцев его состояние, казалось, ухудшалось. С мая 1402 года до начала июня, затем с середины июля и до конца года он находился в состоянии приступа. 1403 год начался лучше, но болезнь вернулась в начале апреля и продолжалась до 25 числа того же месяца. В течение июня, затем с конца июля до 1 октября и с кануна Рождества до 24 января следующего года были еще приступы… У Карла были вспышки гнева по отношению к другим и, возможно, но об этом не говорилось, по отношению к самому себе. Весной 1403 года один из страсбуржцев писал домой, что король только что впал "в свою обычную болезнь". "Он ранил трех или четырех приближенных. Я слышал об этом по секрету от нескольких слуг". В тот или иной день Карл, несмотря на окружающую его опеку мог покончить с собой. И тогда Людовик станет правителем, если никто ничего не предпримет.

Возможно, что действовать решили дяди короля, обеспокоенные сговором между их врагом Бенедиктом XIII и герцогом Орлеанским, а возможно, и сама королева Изабелла, обеспокоенная враждебностью, которую Людовик проявлял по отношению к Баварскому дому. Без сомнения, в апреле 1403 года, решение было принято. Как только у короля появится проблеск просветления рассудка, они заставят его отменить ордонансы 1393 года.

Расположившись в Отеле Сен-Поль, Изабелла в кои-то веки смогла воочию наблюдать за своим мужем. В понедельник 23 апреля стало ясно, что приступ заканчивается. Королева немедленно отправила трех гонцов "для поспешной ночной доставки писем" герцогам Беррийскому, Бургундскому и Орлеанскому, которые находились каждый в своем замке в Иль-де-Франс. Через три дня новый ордонанс был составлен и скреплен большой королевской печатью зеленого воска на шелковых лентах. Людовик Орлеанский на Совет не явился.

При обнародовании ордонанса, на перекрестках улиц столицы, под звуки труб было объявлено, что в случае смерти короля Дофин немедленно будет коронован и станет править, даже если он все еще останется несовершеннолетним. Управление будет осуществляться коллегиально королевой и герцогами Беррийским, Бургундским, Орлеанским и Бурбонским, которые станут председательствовать в королевском Совете. В случае необходимости принятия какого-либо решения в Совете будут проводиться голосования, в ходе которых учитываться советы и мнения "наибольшего и наиболее здравого числа голосов". На данный момент, когда король "отлучился" и "настолько занят болезнью, что не может заниматься делами королевства", будет соблюдаться тот же порядок.

Умудренный большим жизненным опытом герцог Филипп знал, насколько непрочны подобные акты. Он считал, что для обеспечения будущего лучше полагаться на людей, а не на законы, и что для сплочения союзные и родственные узы стоят всех клятв. Именно поэтому герцог приложил все усилия, чтобы добиться для себя или для своего старшего сына Иоанна, графа Неверского, права воспитывать Дофина так же, как он воспитывал своего племянника короля Карла VI. Именно поэтому 4 мая 1403 года были подписаны брачные договора между Людовиком Французским, герцогом Гиеньским и Дофином Вьеннуа, и Маргаритой Бургундской, дочерью Иоанна Неверского, а также между Мишель Французской и Филиппом Бургундским, старшим сыном графа Неверского. В тот же день был заключен брачный договор Иоанна, герцога Туреньского, с одной из дочерей Иоанна Неверского.

Людовик Орлеанский отреагировал незамедлительно. Через два дня он добился от брата аннулирования ордонанса от 28 апреля и заверения, что одна из его дочерей, если таковая у него появится, выйдет замуж за Дофина. Но 11 мая Филипп Смелый, в свою очередь, заставил короля отозвать письма, которые вымогал у него брат, хотя тот "не помнил" о своих прежних решениях. Нетрудно понять, почему добрые люди говорили о своем бедном короле:

Примирение с Бенедиктом XIII

Людовик Орлеанский не стремился заполучить опеку над королевскими детьми. Он предпочитал влиять на своего брата и Великий церковный раскол предоставил ему такую возможность.

С 1398 года Франция отказывала в послушании авиньонскому Папе и не признавала Бенедикта XIII. По сути она не признавала ни одного из соперничающих Пап. Предполагалось, что это временная ситуация. Но она все не заканчивалась и с каждым днем становилась все труднее переносимой. Никаких мер по замене главы Церкви в его судебных или сакральных функциях не предпринималось. В результате судебные процессы по распределению церковных благ затягивались. Тяжущиеся стороны были недовольны. В то время какой известный священнослужитель, юрист или чиновник не имел на руках судебной тяжбы по поводу пребенды? Но было и нечто более серьезное: для многих христиан Церковь без Папы являлась телом без головы. Упоминание имени Папы исчезло из литургии. Чего же тогда стоили церковные таинства? И будут ли спасены души христиан, умерших во время отказа от послушания Папе? А если Бенедикт XIII, не дай Бог, отлучит короля от Церкви и наложит на королевство интердикт, то что станет с умершими, лишенными погребения по христианскому обряду? Дети, умершие без крещения, пополнят ряды несчастных душ, ожидающих Страшного суда и будут являться, чтобы мучить живых. А что будет с живыми людьми, оставшимися без церковных таинств?

Однако Бог благоволил понтифику, и в ночь с 11 на 12 марта 1403 года Бенедикту удалось бежать из дворца в Авиньоне. Пробравшись через потайной проход в толще стен, Папа, не будучи узнанным, добрался до берегов Роны, где его ждала лодка. По реке он добрался до Барбантана, откуда группа сторонников Людовика Орлеанского переправила его через Дюранс в Шаторенар в графстве Прованс, под охрану короля Сицилии.

Город Авиньон, узнав о такой божественной благосклонности, немедленно подчинился Папе. В ночь на 1 апреля, все баррикады, преграждавшие доступ к дворцу были разрушены, запылали костры, а в некоторых районах произошли беспорядки. Стало известно, что король Кастилии собирается признать Бенедикта XIII, что и произошло 12 мая. Кардиналы ждали решения короля Франции… Повсюду говорили, что Карл VI собирается вернуться в послушание к Бенедикту XIII и это лишь вопрос нескольких дней.

В Париже, однако, царила нервозность. В день Пасхи в церквях зажгли пасхальные свечи. По традиции к ним были прикреплены счетные таблицы, на которых на этот раз был указан год понтификата Бенедикта XIII. Но что-то пошло не так: противники Папы (или провокаторы) сорвали эти таблицы в церквях нищенствующих монашеских орденов и капеллах колледжей Университета. Говорили, что эти люди были дворянами из окружения принцев. Иоанн Беррийский, горячий сторонник "пути отречения", был обвинен в том, что именно он стоит за этим святотатством. Магистры Университета и все, кто был в Наваррском колледже, очаге культуры и политической мысли орлеанистов, пришли жаловаться в Нельский Отель…

На все эти происшествия королевский двор ответил тем, что объявил о созыве в Париже ассамблеи, чтобы посоветоваться с "принцами, прелатами, духовенством и дворянами" своего королевства и Дофине. Фактически это был ответ Карла VI авиньонским кардиналам, приехавшим в столицу, чтобы выступить в защиту Бенедикта XIII и восстановления послушания: духовенство скоро соберется, и король с ним согласится.

Однако Людовик Орлеанский не хотел ждать, когда король Франции и его Совета добьются согласия подданных. Послы Бенедикта XIII произнесли свою торжественную речь 25 мая, в день, который был выбран специально, поскольку в этот день Церковь чествовала двух святых понтификов: Святого мученика Урбана I, и, что еще более значительно Святого Григория VII. На утренней мессе в оратории говорилось о "добродетели постоянства, которая дает Папе силы защищать свободу Церкви". И похоже, что в сознании несчастного Карла, терзаемого предчувствием неумолимого возвращения страданий и муками смерти, эхом звучали слова Евангелия: "Бодрствуйте, ибо не знаете, в который час Господь наш приидет".

Мы не знаем ни дня, ни часа своего конца… Нет ничего более определенного, чем смерть, и более неопределенного, чем час ее… Если отказ от послушания Папе — это грех, то он целиком лежит на совести короля, который в конечном итоге один несет ответственность за это решение. И если Карл умрет, не вернувшись к послушанию, он может быть посмертно отлучен от Церкви…

Через три дня, к только что проснувшемуся после сиесты Карлу, пришел Людовик в сопровождении группы своих сторонников. Принц сообщил, что прелаты Церкви, находившиеся в Париже, провели собрание и в результате большинство епископов выступали против "пути отречения", как и почти все аббаты бенедиктинцев и цистерцианцев. Что касается университетов, то Орлеан, Анжер, Монпелье и Тулуза хотели восстановить свое послушание, равно как и французская и пикардийская "нации" Парижского Университета. Только нормандская "нация" оставалась непокорной. О принцах не было и речи. Таким образом не нужно никаких Соборов, ни согласия ассамблеи сословий — вот список прелатов высказавшихся в пользу Бенедикта XIII. Теперь король полностью информирован. Пусть решает! И пусть подчинится Папе!

Карл согласился. Но этого оказалось недостаточно. Людовик взял с алтаря крест и потребовал от короля такой клятвы: "Я целиком и полностью возвращаюсь к послушанию монсеньору Папе Бенедикту и подтверждаю Святым Крестом Господа нашего, что всегда буду оказывать ему нерушимое послушание как истинному наместнику Иисуса Христа на земле, и, что я верну под его послушание все провинции моего королевства". Но и это было еще не все. От Карла потребовали собственноручно написать это заявление, утвердить и заверить его. И только когда все было сделано, Карл с облегчением смог опуститься на колени перед алтарем и зачитать Te Deum. Вскоре после этого по его приказу во всех парижских церквях, а также в аббатстве Сен-Дени, зазвонили колокола.

Герцог Бургундский и герцог Беррийский были ошеломлены, узнав о решении короля, и особом "орлеанском пути". Однако им хватило мудрости поддержать восстановление послушания, поскольку они прекрасно понимали, что таково было желание почти всех подданных.

Людовик Орлеанский и Италия

Таким образом, Франция подчинилась Бенедикту XIII, и все сразу же попытались извлечь из этого выгоду. Для Бенедикта XIII это были налоги, вновь взимаемые с французского духовенства. Университет, забыв, какими именами он называл авиньонского Папу, направил Святейшему Отцу объемный свиток, содержащий, факультет за факультетом, список клириков, которые просят льгот у его апостольской милости. Примеру Университета последовали члены Парламента, и другие.

Для герцога Орлеанского ставкой были не пребенды, а власть, во Франции или за ее пределами. Время для этого было подходящее. Джан Галеаццо Висконти господин быстро растущего герцогства, победитель Рупрехта Пфальцского, готовый покорить Флоренцию и объединить всю Италию, умер 3 сентября 1402 года. Говорили, что он нацеливался на императорскую корону. В Германии Рупрехт Пфальцский еще не был коронован, а Люксембурги все еще не отказались от претензий на Империю. Поскольку Джан Галеаццо оставил только двух малолетних сыновей, в Северной Италии образовался вакуум политической власти, завоеванные им города восстали и для герцога Орлеанского открылось окно возможностей.

Летом 1403 года Людовик собрал армию и подготовил поход в Ломбардию. Ходили слухи, что новый герцог Миланский собирается жениться на Изабелле Французской, вдове Ричарда II Английского, и объединиться с авиньонским Папой. Предполагалось, что Италия окажется в орбите Франции, а Бенедикт XIII станет Папой этого огромного политического образования, причем Людовик Орлеанский во главе своей армии приведет его в Рим и будет коронован как император.

Не все в этой программе соответствовало действительности, но несомненно, что последние год-два Людовик Орлеанский очень быстро продвигался в Германии, вдоль Рейна и Мозеля, от Лотарингии до Голландии. Людовик подсчитывал своих союзников и созывал войска. Неправдоподобно было бы предположить, что он думал о короне Империи. Такая угроза стала бы достаточно серьезной, чтобы обеспокоить и объединить немцев и англичан. Преисполненный надежд, Людовик в конце октября 1403 года отправился из Парижа в Прованс. По пути он заключил мирный и союзный договор с графом Бернаром д'Арманьяком. В декабре в Тарасконе он встретился с Папой. Переговоры затянулись. В отношении церковного раскола и вопросов, касающихся Церкви Франции, Папа оказался жестким. Что касается короля и принцев, то Людовик добился от Папы того, о чем они просили: необходимых разрешений на брак трех детей короля с бургундскими принцами, на обручение маленькой Екатерины Французской с внуком герцога Беррийского, и наконец, одобрение взимания очередного налога с духовенства.

Однако наибольшего успеха Людовик добился в своих собственных делах: Папа выделил ему 50.000 франков, которые должны были быть взяты из налогов, уплачиваемых в Авиньон французским духовенством, и дал разрешение на брак его старшего сына Карла с Изабеллой Французской, бывшей королевой Англии и его ближней кузиной. Наконец, Бенедикт XIII заключил с Людовиком договор о вечном союзе. Перед лицом враждебно настроенных к Папе принцев и даже колеблющегося короля герцог Орлеанский теперь выглядел защитником Церкви. Однако по неизвестным причинам он отказался от своих планов в Италии и в январе 1404 года отправился в Париж.

Карл VI и муки отлучения от Церкви

Плодом примирения с Бенедиктом для короля стали не золото и не власть. Единственное, о чем он просил Папу, — это прощение и мир.

Все лето Карл был болен. Едва оправившись от приступа первых дней октября, 5 числа он написал Папе то, что было у него на душе и не имея возможности самому отправиться в Авиньон, послал свое письмо с надежным гонцом. Вот, что написал король: "Святейший Отец, для блага моей совести и спасения моей души я должен сказать Вашему Святейшеству некоторые вещи, которые я с радостью объяснили бы Вам от чистого сердца, если бы это можно было сделать просто. Всем сердцем я всегда повиновался и хочу повиноваться вам Святому Отцу Папе Бенедикту XIII. Отказ от послушания Вам был сделан вопреки моему желанию, и как только я смог просто, без скандала и раскола, подчинить Вам свое королевство, я это сделал. И да будет угодно Вам, нашему Святому Отцу, чтобы моя душа и тело, мое королевство и правительство, моя дражайшая и возлюбленная спутница королева, монсеньор Дофин и другие мои дети получили отпущение грехов и благословение".

Бенедикт XIII, не внял столь красноречивым словам, и так и не прислал просимого королем всеобщего отпущения грехов. Тогда Карл отправил нового посланника, который был его настоящим другом и своего рода святым, Роберта Лермита, которому доверил собственноручно написанное, 8 декабря, письмо. Наконец, 1 февраля Папа все же прислал буллу об отпущении грехов: Карл был освобожден от отлучения от Церкви, а также от всех других порицаний и церковных наказаний, которые он мог понести в результате отлучения.

Был ли Людовик инициатором этого запоздалого помилования? Или, наоборот, он сам задержал его отправку? Сказать невозможно. Но несомненно, что призрак отлучения от Церкви тяготил болезненное сознание короля. Несомненно также, что Людовик, слишком хорошо ладивший с Бенедиктом XIII, был заподозрен в тайном поддержании этого страха и угрозы.

Смерть Филиппа Смелого

Весной 1404 года по всей Европе распространилась эпидемия смертельного гриппа. Каждый парижанин, богатый или бедный, страдал кашлем, и многие умерли. Сам секретарь Парламента, крепкий человек, который в свои сорок лет никогда не болел, был вынужден прекратить ведение реестра. Более того, во время слушаний дел раздавался такой кашель, что ничего не было слышно…

Двум дядям короля, которым было уже за шестьдесят, повезло меньше. В Париже чуть не умер Иоанн Беррийский, а Филипп Бургундский заболел в Брюсселе 16 апреля. Через неделю ему стало лучше, и он захотел повидаться с женой проживавшей в Аррасе. Герцогиня прислала ему свой экипаж. Отважный, старый герцог снова отправился в путь. Но далеко не уехал и умер в городе Халле 27 апреля.

Новый правитель королевства

Как только Людовик узнал о смерти дяди, он отслужил по нему мессу в церкви целестинцев. Все были рады переменам и знали, кто новый правитель и какова будет его политика. Карл находился в одной из своих "отлучек" — приступ начался 23 февраля и продлится до 28 мая. Герцог Беррийский, казалось, был тоже при смерти. Несмотря на всю свою политическую и дипломатическую активность, он никогда не обладал таким влиянием, как его младший брат. В королевской семье он всегда был вторым по значимости, не имея реального влияния на своих племянников. Осиротевшие Карл и Людовик воспитывались герцогом Бургундским. Он же выбрал в жены королю Изабеллу и изменил судьбу своих бретонских внучатых племянников. Главой семьи, несомненно, был Филипп Смелый, который в настоящее время был мертв.

Вместе с Филиппом сошла на нет и его политика, а старший сын покойного герцога пока был не в состоянии прийти ему на смену. Новый герцог Бургундский не обладал ни авторитетом, ни властью, ни богатством своего отца. Пока была жива его мать (Маргарита, графиня Фландрии, Артуа и пфальцграфиня Бургундии, умерла 21 марта 1405 года), его личные владения были сведены к герцогству Бургундскому, что было не так уж много. Кроме того, ему пришлось делить земли с братьями и разбираться с наследством отца, оставившем больше долгов, чем имущества. В одночасье прекратились пенсии, которые король выплачивал Филиппу Смелому. Занятый всем этим и, несомненно, многим другим, Иоанн Бесстрашный, приехав в Париж, не являлся на заседания Совета до осени 1404 года и оставался до весны в тени.

Целый год Людовик Орлеанский был фактическим правителем королевства. Первые же его действия показали, что он был озабочен обеспечением основ для своей деятельности: землями и деньгами, необходимыми ему для укрепления своего территориального княжества, без которого он был никем. 18 мая король вновь пришел в себя, а 22 мая он возвел в пэрство баронство Куси и графство Суассон, которые только что приобрел Людовик, добавив к ним ренту, основанную на доходах из того же региона. 5 июня Карл VI также передал своему брату Шатийон-сюр-Марн, Креси-ан-Бри, Куртене и Монтаржи. Таким образом, постепенно заполнялись промежутки между Валуа, Вертю и Люксембургом. Княжество герцога Орлеанского продвигалось на северо-восток. В тот же день король дал согласие на брак своей дочери Изабеллы, вдовы Ричарда II, с Карлом, старшим сыном Людовика Орлеанского: приданое составляло 300.000 франков, а возможно, даже 500.000.

Людовик и Изабелла

Будучи братом больного короля, Людовик, несомненно, был самым важным человеком в государстве. Но он не был королем. Кроме того были и другие, кто, не будучи способными к реальному осуществлению власти, могли воплощать королевскую волю: королева и Дофин. Людовик не собирался править прикрываясь ребенком, как будущим королем. Он был готов оставить Дофина кому угодно — герцогу Бургундскому, который был его опекуном, герцогу Беррийскому или кормилице, а сам сосредоточился на Изабелле, которая по условиям ордонанса 1403 года получала опеку над Дофином и председательство в Совете во время "отлучек" короля.

И в этом он добился полного успеха. С тех пор королеву и герцога Орлеанского часто видели вместе. Даже слишком часто. Появились слухи. Говорили, в частности, что Людовик хочет похитить королеву и увезти ее с детьми в Люксембург, за пределы королевства. Что он запугал ее, рассказав, что король, переживавший в то время приступ, был "удивительно возмущен встречей с ней". Королева же в ужасе якобы занялась тайными приготовлениями к побегу, объявила о паломничество в Сен-Фиакр, близ Креси-ан-Бри, затем в Нотр-Дам-де-Лисс в Шампани, а потом, после долгих раздумий и советов приближенных, отказалась от этого проекта. Но не все, что говорилось, соответствовало действительности. Хотя несомненно, что начиная с 1404 года Людовик и Изабелла в политических делах руководствовались только одними целями — целями Людовика, разумеется.

Людовик и власть

Получив свободу действия, Людовик Орлеанский продолжал расставлять на ключевые административные посты своих людей. Он рекомендовал своих клиентов и верных сторонников, когда Совет выбирал бальи или сенешаля для пограничной области. В Счетной палате у него были хорошие друзья, которые, по словам секретаря Парламента, соответствовали изречению из Евангелия от Луки: "Приобретайте себе друзей богатством неправедным". Первый президент Парламента, навязанный двором в 1403 году, был одним из его приближенных. В результате герцог Орлеанский позволил бюрократии идти своим путем, который привел к росту и укрепления государственного аппарата.

Не обращая внимания на ропот и жалобы духовенства и народа Людовик усилил налоговое бремя. Примирение с Папой позволило ему обложить налогами Церковь Франции. Право требования помощи, принадлежавшее королю, перешло к герцогу, который требовал продовольствие и фураж для своих людей. Кроме того, продолжался период "великой тальи". В январе 1404 года был отдан приказ о сборе 800.000 ливров "для сопротивления Генриху Ланкастеру". Другой, столь же крупный сбор был назначен 5 марта 1405 года. Как выразился секретарь Парламента, это был "побор, налагаемый на подданных всего королевства". О созыве представительских собраний для обсуждения размера и распределения налога и получения согласия подданных не шло и речи. Генеральные Штаты ушли в прошлое.

Угроза войны дала повод для введения нового налога. Но не сам ли Людовик своими провокациями в отношении Генриха Ланкастера сознательно создавал опасность? Брак Изабеллы Французской с Карлом графом Ангулемским был еще одним поводом для налогов. Роль принцессы в те прекрасные, далекие дни, когда мир с англичанами казался таким близким, заключалась в том, чтобы стать королевой Англии. Англичане, сменившие короля, хотели бы сохранить королеву. В ожидании брака с француженкой старший сын Генриха Ланкастера в свои семнадцать лет оставался холостяком. Но Людовик не хотел ничего уступать англичанам — ни Кале, ни Гиень, ни дочь короля. Изабелла так и не стала английской королевой. 29 июня 1406 года, в Компьене, в возрасте шестнадцати лет, она вышла замуж за своего двенадцатилетнего кузена Карла. Говорили, что в тот день принцесса горько плакала. В результате такой агрессивной политики возобновились стычки на всех границах, на суше и на море, в Бретани и Пикардии, в Гиени и Лангедоке.

Для герцога Орлеанского война стала не только поводом для введения налогов, но и возможностью закрепить за собой власть. В январе 1404 года он стал генерал-капитаном Гиени, а 6 июля 1405 года — генерал-лейтенантом короля в Пикардии и Нормандии. На германском направлении экспансионистские тенденции подталкивали Людовика к борьбе за корону Империи. Его секретарь-итальянец Амброджио Мигли написал короткое стихотворение, предназначенное для распространение в народе: "Карл и Людовик — братья-близнецы./Они равны в силе, справедливости и красоте,/Одеты в одинаковые королевские одежды./У Карла есть королевство,/у Людовика должна быть Империя,/Он новый Цезарь, который вернет Золотой век".

Но, на дверях церквей, в самом дворце и зале заседаний Парламента появились и другие памфлеты, с оскорблениями в адрес герцога. Действия Людовика задели общественное мнение и часть политически активного населения. Помимо налогов, многих шокировала и его манера поведения.

В Париже люди ностальгировали по Филиппу Смелому, принцу прошлых лет, по лучшим временам, когда всеобщие налоги были редкостью и бизнес процветал. Многие, как Кристина Пизанская, оплакивая смерть принца, говорили: "Нам нужен добрый герцог Бургундский". Но рядом был его сын, большой друг парижан, член их братства, охотно выслушивавший их жалобы, устраивавший для них пиры и посылавший буржуа и духовенству подарки в виде прекрасного бургундского вина. Если бы он присутствовал на заседаниях Совета, все было бы намного лучше. Но монсеньор Орлеанский хочет избавиться от него и уничтожить. Говорили, что Людовик хочет расторгнуть браки, заключенные между детьми короля и бургундскими принцами, отобрать у молодого Филиппа Бургундского его жену Мишель и отправить мадам Дофину обратно к отцу "в простой телеге". Именно такие слухи ходили в тавернах, где, по словам хрониста, сторонника орлеанистов, агенты Иоанна Бесстрашного, "чтобы настроить сердца людей против них, заставляли кайманов (т. е. головорезов) и тавернщиков распространять ложь о королеве и герцоге Орлеанском". Что не является сплетнями, так это то, что королевский Совет, под давлением Людовика, отказал герцогу Бургундскому в деньгах, армии и полномочиях, необходимых ему для охраны фламандской границы, на которую совершали набеги англичане.

Похищение Дофина

Потерпев неудачу в Париже и, что еще хуже, оказавшись под угрозой в графстве Фландрия, которое было сердцем его державы, Иоанн Бесстрашный начал действовать. Став после смерти матери графом Фландрии, Артуа и Бургундии и первым пэром Франции, он решил с триумфом вернуться в Париж. Герцог был вызван в королевский Совет, которому требовался противовес, чтобы уравновесить устремления Людовика Орлеанского. Иоанн и его братья Антуан и Филипп также должны были принести королю оммаж за фьефы, доставшиеся им после смерти родителей.

К середине августа план Иоанна Бургундского был готов: подобно своему отцу Филиппу Смелому, он хотел устроить грандиозную демонстрацию силы. День за днем его родственники, вассалы и союзники с севера, востока и юга вооруженными съезжались к Парижу. В то же время, опираясь на симпатии парижан и движение за проведение реформ, Иоанн представил королю свою государственную программу и добился созыва Генеральных Штатов. А дальше — посмотрим… 15 августа фламандские и артезианские контингенты, собравшиеся в Аррасе, ожидали приезда принца. 16 августа Иоанн во главе своей армии отправился в Париж. В одном дне пути от него следовал его брат Антуан, герцог Лимбургский, во главе немецкой кавалерии. Бургундцы подошли к столице с юга. Вечером 18 августа числа Иоанн находился в Лувр-ан-Паризи, в двадцати четырех километрах от Парижа.

Ночью герцогу доставили известие: накануне под предлогом поездки на охоту королева и герцог Орлеанский тайно покинули Париж и направились в Корбейль и Пуйи-ле-Фор. И это было еще не самое худшее. Во второй половине дня стало известно, что Дофин и другие королевские дети похищены.

Людвиг Баварский, брат королевы, в сопровождении Эдуарда де Бара, маркиза дю Пона и нескольких самых доверенных слуг герцога Орлеанского — Монтегю, Бусико, Ла Ривьера — вошел в апартаменты Дофина Людовика, герцога Гиеньского. Мальчик, который был болен, спал. В соседней комнате находились его гувернантка, дама де Прео, а также нянька, демуазель де Корп и горничная королевских детей. На просьбу разбудить герцога Гиеньского гувернантка ответила отказом и вызвала врачей, которые посоветовали не тревожить ребенка, у которого поднялась температура. Но пришедшие, так сказать коммандос — от их советов отмахнулись. Людовик Гиеньский, его "жена" Маргарита Бургундская, дочь Иоанна Бесстрашного, мадам Мишель и другие маленькие принцы были похищены, доставлены в порт Сен-Поль и посажены на корабль, отплывший по Сене.

Узнав об этом, Иоанн приказал трубить сбор и на рассвете покинул Лувр-ан-Паризи. К семи часам он был в Париже, на рысях пересек город, и выехав на дорогу, ведущую в Корбейль, через Бисетр и Вильжюиф пустился в погоню… Группа всадников из его отряда выдвинулась вперед… Миновав Жювизи они увидели кортеж Дофина и остановили его.

Вскоре, подъехавший герцог Бургундский, подошел к племяннику и зятю, поприветствовал его "с честью и почтением" и ласково спросил, куда он едет и не хочет ли вернуться в Париж, где "ему будет лучше, чем в любом другом месте французского королевства". Мальчик, конечно же, согласился. Людвиг Баварский попытался возразить: "Сир герцог Бургундский, позвольте моему племяннику монсеньору Гиеньскому отправиться к его матери королеве и его дяде монсеньору Орлеанскому!" Но Иоанн приказал своим людям взять лошадь Дофина под поводья и повернуть назад. Люди же герцога Орлеанского галопом помчались предупредить своего господина.

По дороге в Париж герцог Бургундский заключил мировую с Людвигом Баварским и пригласил его на обед. Парижане радостно приветствовали возвращение Дофина и его свиты, к которой присоединились герцоги Беррийский и Бурбонский, король Наваррский, сопровождавшие их по улицам города до Лувра.

Вечером того же дня Иоанн Бесстрашный отправил письма "всем добрым городам королевства Франция, прелатам и дворянам", чтобы поставить их в известность о случившемся. Он пригласил делегатов трех сословий прибыть в Париж, "чтобы узнать больше" и "помочь ему вести дела". Укрывшийся вместе с королевой за стенами Мелёна, Людовик Орлеанский также написал письмо. Но он не просил помощи или совета и не обращался к подданным. Принц направил свой протест Парламенту — верховному суду, обвинив герцога Бургундского в преступлении оскорбления величества за то, что тот увез Дофина в Лувр.

Кризис 1405 года

Для герцога Бургундского и его плана реформ начало было неудачным. Однако, опираясь на общественное мнение, три бургундских принца представили свою просьбу королевскому Совету собравшемуся под председательством герцога Гиеньского.

Это был настоящий тщательно составленный политический манифест: Иоанн, Антуан и Филипп, смиренные подданные, родственники и слуги короля, в соответствии с обещанием, которое они дали своему умирающему отцу, прибыли предупредить его о том, что делается в ущерб его чести и выгоды. Речь шла о четырех моментах: о личности короля, о котором плохо заботятся и которому плохо служат; о его правосудии; о его имуществе, которым так плохо управляют, что приходится взимать налоги, которые, вместо того чтобы использоваться для войны, "направляются на другие странные цели"; и, наконец, о подданных, которых так угнетают, что возникла реальная опасность мятежа. "Принимая во внимание ропот духовенства, дворянства и народа, если они все вместе восстанут — да не случится этого никогда! — произойдет нечто более гибельное, чем было когда-либо прежде". В итоге принцы предложили новый состав Совета и консультацию трех сословий.

Но пока о реформах мало кто думал. В данный момент требовалось предотвратить войну между армиями принцев на улицах Парижа. Иоанн Бесстрашный превратил Отель Артуа и прилегающую к нему территорию в укрепленный лагерь, а его войска хлынули в Париж. Людовик Орлеанский, в свою очередь, созвал своих вассалов и союзников и сосредоточил свою армию к юго-востоку от Парижа, за Бастилией Сент-Антуан. Герцог Беррийский был назначен генерал-капитаном Парижа и предпринял экстренные меры. Были закрыты все парижские ворота, кроме четырех, заменены замки и ключи, через Сену натянуты цепи, так как ходили слухи, что по Сене курсируют лодки с вооруженными людьми, которые хотят похитить короля.

Наконец, 26 августа король пришел в себя. Бургундские принцы принесли ему оммаж и передали свои просьбы и советы. Карл запретил своим вассалам присоединяться к войскам принцев и вызвал в Париж свои собственные войска. Тем временем начались переговоры.

К Людовику Орлеанскому и королеве был послан старый герцог Бурбонский, затем король Сицилии и наконец лично герцог Беррийский. Но все было тщетно Людовик отказывался распустить свою армию и позволить королеве вернуться в Париж. Делегация Университета во главе с ректором была принята еще хуже. Герцог Орлеанский ответил им лично, заявив, как пишет Монстреле, что "члены Университета, являющиеся иностранцами и выходцами из других регионов, не должны вмешиваться в реформирование королевства". Монах из Сен-Дени добавляет: "В вопросах веры вы не прислушиваетесь к мнению собрания дворянства, так и в случае войны вы не должны ничего решать. Возвращайтесь к своим занятиям. Это ваша обязанность". Магистры Университета, как утверждают, вернулись в Париж "в полном смятении".

В течение сентября все оставались при своем мнении. У Людовика Орлеанского не было причин торопить ход событий. Находясь в Париже и имея свободу действий, он выбрал линию поведения, которая сработала при его отце во времена восстания Этьена Марселя и при его дядьях во время восстания майотенов: он ждал. Время работало на него. Парижане и жители Иль-де-Франс были в отчаянии от присутствия солдат: продовольствие не поступало, запуганные крестьяне не решались работать на своих полях, виноград созревал, а его скоро нужно было собирать…

Армия герцога Бургундского превосходила по численности армию герцога Орлеанского. Зато она обходилась Иоанну дороже, настолько дороже, что "стыдно об этом говорить", — писал его казначей. 9 октября бургундские войска, скопившиеся на высотах Монфокон, ожидали подхода Людовика, который обещал двинуться в Венсен. 10 сентября числа в Париже вспыхнули беспорядки. 12 сентября Карл VI поручил королеве выступить третейским судьей в конфликте между принцами, напомнив об ордонансе 1403 года. Наконец, 16 сентября числа герцоги заключили мир. Во второй половине дня королева в окружении всех принцев въехала в город "в карете, инкрустированной золотом", а на следующий день, в воскресенье, в соборе Нотр-Дам была отслужена благодарственная месса. За десять дней до этого Иоанн Бесстрашный, чтобы расплатиться с армией заложил свои драгоценности.

Герцоги, как заключил Монстреле, "казались очень хорошими друзьями, но те, кто знал их мысли, прекрасно понимали, что происходило".

А что же реформа королевства? Жан Жерсон говорил об этом в речи, которую он произнес при дворе 7 ноября: "Да здравствует король! Уникальный король, созданный по воле Бога, по его собственному образу и подобию. Король, который является главой народного тела, головой, неразрывно связанной с конечностями, каждая из которых находится на своем месте. Не может быть тела без головы, как и головы без тела. Власть короля основана на согласии общества. Она не может осуществляться без мнения и согласия общества, выражаемого королевским Советом и Генеральными Штатами…" Теоретическое осмысление пришло на помощь тезисам бургундских принцев, которые были далеки от идей мармузетов, о прогрессивном развитии государства. Это была очень хорошая речь.

Через две недели Парламенту было предложено заняться реформой системы правосудия. Верховный суд совещался два дня. Говорили, что в результате был подготовлен очень хороший декрет о реформе. Но никто его так и не увидел.

Политическое убийство

В результате кризиса 1405 года Иоанн Бургундский, безусловно, проиграл. Одно дело, когда на его стороне было общественное мнение и одобрение заинтересованных людей, совсем другое — реальная власть. В Совете, в котором он не главенствовал, решения о войне и мире принимались без учета интересов фламандцев. Генеральные Штаты так и небыли созваны, а налоги продолжали взиматься. Неподконтрольные принцу государственные чиновники управляли финансами монархии, а государственная казна и не думала восполнять денежный дефицит герцога.

Было ли это торжеством государства над принцем и монархии над княжеством? С 1404 года политика Людовика Орлеанского была направлена на уничтожение Бургундской державы. Поскольку слишком большое число людей в Совете противодействовало его начинаниям, герцог используя чисто технические предлоги, устранил из него сторонников Иоанна. Людовик, как говорили, "отрезал" своего кузена от власти. Получив владения своих родителей, Иоанн Бесстрашный унаследовал и тяжелое финансовое положение, отсутствие сбережений и большие долги. Герцогиня Бургундская, наследница всего движимого имущества Филиппа Смелого при условии уплаты его долгов, воспользовалась обычным для знатных женщин правом отказаться от наследства. Пиры, пенсии приближенным и взятки союзникам, все это дорого обошлось роскошному герцогу Филиппу, не говоря уже о выкупе за сына попавшего в плен к туркам под Никополем. И все же он получал от своего племянника Карла VI очень много: от 100.000 до 200.000 ливров. В 1403–1404 годах герцог получил 185.300 ливров. Но со дня его смерти королевский Совет прекратил выплату всех пенсий. В 1406 году Иоанн Бесстрашный получил от короля всего лишь 37.000 ливров.

Иоанну категорически не хотелось облагать своих подданных налогом? И какое право он имел это делать, ведь он не был королем? А если бы ему это и удалось, не вызвало ли бы это недовольство, волнения и даже восстание во фламандских городах? И как можно взимать налог, когда уже не раз говорилось, что король может обойтись без налогов и жить на доходы от своих владений? Лишившись королевских денег, Иоанн Бесстрашный оказался в финансовом кризисе и увяз в собственных политических противоречиях.

Но действительно ли интересы государства определяли позицию Совета, или это были интересы Людовика и его зарождающегося княжества? В то время как герцог Бургундский вынужден был довольствоваться тем, что есть, Людовик Орлеанский накапливал пожалования и пенсии: только в 1404–1405 годах он получил более 400.000 ливров, почти 90% своего дохода, остальное составляли доходы от его апанажа. Легко понять, почему общественное мнение возмущалось нецелевым использованием средств, предназначенных для войны. Кроме того, было очень трудно убедить подданных в том, что агрессивная политика в отношении Англии или Германии служит общему благу, в то время как хрупкая экономика городов и страны нуждалась прежде всего в мире. Что касается поддержки, которую Людовик оказывал Бенедикту XIII и от которой тот получал множество выгод, причем не только финансовых, то не приходится сомневаться, что она мало способствовала свободам Галликанской Церкви. Если Людовик и отстаивал интересы государства, то только для того, чтобы использовать свою власть для создания собственного княжества и продвижения его экспансии и интересов. В политическом плане герцог Орлеанский, как и герцог Бургундский, также находился в плену противоречий.

Под видом политических дебатов произошло столкновение двух княжеств. И стремление к власти двух принцев объясняет их противостояние меньше, чем двойная структура — государство и княжества, — которая в то время господствовала в королевстве Франция. В 1407 году преимущество было на стороне герцога Орлеанского. Герцогу Бургундскому, загнанному в угол, ничего не оставалось, как убить своего соперника. Так что убийство Людовика, несомненно было политическим убийством.

И так, политическое убийство? Представитель королевского дома Франции убивает своего родственника ради золота и власти? Потомок Людовика Святого, внук короля, проливает королевскую кровь на парижской улице? Веских причин, политических и иных, недостаточно, чтобы объяснить такое жуткое преступление. Если бы не вмешательство дьявола, как мог бы Иоанн Бургундский решиться и принести смерть в сад лилий? Но когда король безумен, разве Франция остается садом лилий? И не похож ли король на возлюбленного из Песни Песней, о котором его женщина говорит: "Мой возлюбленный пошел в сад свой, в цветники ароматные, чтобы пасти в садах и собирать лилии".

После заболевания короля мир перевернулся с ног на голову. Франция, двор и принцы погрузились в дикий, беззаконный мир, где могло произойти все, что угодно. Все, даже то, что не могло быть сказано вслух, что историки будут тщетно искать в письмах секретарей и счетах бухгалтеров, но что можно увидеть в свидетельствах современников, если их правильно интерпретировать.

Карл VI и "грех отчаяния"

Король не может поступать неправильно. Во-первых, потому что он король. Во-вторых, потому что он возлюбленный, источник всех милостей и сострадательный к страданиям своих подданных. И, наконец, потому что он страдает и "с благодарностью", со смирением и терпением, как Христос на крестном пути, принимает ужасные муки своей болезни. Когда Карл переживал приступы — а мы видели, какими долгими, тяжелыми и частыми они были в период с 1400 по 1407 год, — происходили странные вещи. Двери Отеля Сен-Поль приходилось запирать, а слугам строго настрого приказывать держать рты на замке, но не все удавалось скрыть. У Карла случались вспышки ярости. Он ранил и хотел убить своих охранников, если они пытались его остановить. И даже, был очень близок к тому, чтобы впасть в смертный грех самоубийства. Жан Жувенель рассказывал своим детям, что однажды слуги обнаружили в теле короля обломок лезвия ножа. А сам Жерсон в речи "Да здравствует король!" говорил, что за королем нужно тщательно следить и предотвращать поступки которые ему могут "повредить или поранить".

Дьявол в Шотландии

Но король когда буйствовал находится не в своем уме. Болезнь Карла выходила за все рамки разумных объяснений и наводила на мысли о присутствии чего-то иррационального. Не тот ли самый мудрый Жувенель был пойман на том, что рассказывал истории о ведьмах?

В 1403 году один человек захотел переговорить с дьяволом. "Ему посоветовали отправиться в дикую Шотландию". Некая старуха "указала ему старый замок, весь разрушенный, где были только стены, заросшие колючками и терновником. А у стены замка на пне будет сидеть черный ворон. И там будет человек черный как мавр из Мавритании в Африке", который ответит на его вопросы. Человек повиновался и отправился туда куда ему указали. Он увидел, как принесли гроб, из которого достали обнаженный труп и положили его на большой камень в стене, называемый вороном. Тотчас же с неба явилось более десяти тысяч ворон, которые склевали с трупа всю плоть, оставив только кости. Затем появился мавр. Он объяснил, что труп который только что "растерзали", это царь Соломон, и выслушал вопросы пришедшего.

По-видимому, нашедшего дьявола человека беспокоили прежде всего вопросы политического свойства. "Как найти спрятанные сокровища, ведь незадолго до того был собран налог, и, как говорили, все деньги до последнего экю, хранившиеся в большой башне, были похищены герцогом Орлеанским". Мавр на этот вопрос отвечать не пожелал. Он хранил тайну спрятанных сокровищ для своего господина — Антихриста. "Будет ли разрушен Париж в наказание за бесконечные злодеяния, совершаемые там каждый день?" "Нет, — ответил дьявол, — ибо там есть много добрых людей, молитвы которых предотвратят разрушение". Что же касается главного вопроса, побудившего этого человека отправиться в Шотландию, то он касался вещей настолько тайных или ужасных, что он не хотел раскрывать ни сам вопрос, ни ответ на него…

Пуансон и Брике, бургундские колдуны

Сам герцог Бургундский, о силе духа которого ходили легенды, не всегда отвергал предложения колдунов. Однажды бургундские колдуны Пуансон и Брике предложили ему свои услуги. И если герцог согласится оплатить эксперимент, они с помощью своего искусства узнают причину болезни короля и имена виновных…

С согласия принца в прекрасные майские дни 1403 года они удалились в лиственный лес. Там они соорудили странное устройство: круг высотой в человеческий рост, опирающийся на двенадцать железных столбов, к которым были прикреплены двенадцать цепей. Вокруг него была натянута ткань. Во время подготовки Пуансон и Брике послали в Ломбардию за неким мэтром Бонифацием. Затем, не без труда, они набрали двенадцать добрых буржуа из города Дижона, которые неохотно согласились быть закованными в цепи. Они даже обратились к дижонскому бальи, который громко и четко заявил, что все это вздор, и, что если он выйдет из леса живым, то прикажет сжечь самозванцев. Колдуны произнесли свои заклинания, но ничего не произошло. Когда их арестовали, они заявили, что если эксперимент не удался, то это потому, что люди в цепях совершали крестное знамение. После суда Пуансон и Брике были отправлены на костер. За семь месяцев, в течение которых самозванцы жили за счет герцога, Филипп Смелый потратил на их различные расходы 2.235 франков.

Король-сверхчеловек

В основе всех этих дьявольских мероприятий лежало подозрение, что Людовик с момента смерти своего бургундского дяди хотел занять место Карла. Устранить короля, уничтожить его тело, власть и душу — таков, по мнению его врагов, был тайный план Людовика Орлеанского. Подобные подозрения распространились даже на самые умеренные умы.

Это видно из наброска речи Жана Жерсона. "Да здравствует король! Да здравствует король! Да здравствует король!" — трижды выкрикнул Жерсон во время соей речи. Почему он так сказал? Потому что у короля три жизни, и все три были под угрозой: его физическая или личная жизнь, его гражданская или политическая жизнь и его духовная жизнь. "Мы должны заботиться о здоровье короля лучше, чем мы это делаем сейчас" — заявил Жерсон. Докладчик вторил тем добрым людям, которые ошибочно утверждали, что их любимому королю не хватает всего. Жерсон был лучше информирован, и его завуалированная критика Людовика Орлеанского и королевы была более обоснованной. По сути, его слова перекликались с критикой высказанной Иоанном Бесстрашным.

Как только Карл вышел из приступа, он впал в переутомление. Окружающие упрекали его за "труды, которые он берет на себя и которым отдается с утра до ночи". В зале заседаний, в зале суда он проводил много времени без минуты отдыха. Ежечасно от него требовались внимание и воля. Предоставить ли должность, пенсию, выдать ли грамоту, пожаловать земли или денежную сумму — все проходило через короля, который должен был выслушивать, решать и отвечать, не имея времени даже подумать. А если он отказывался дать то, о чем просили, то "некоторые люди получают его ответы очень странным образом". Ни одно политическое решение не могло быть принято без его мнения и согласия. Его часто видели "угнетенным, измотанным и подавленным!" Иоанн Бесстрашный говорил Карлу: "С того момента, как ты встаешь с постели и до того, как ложишься спать, ты перегружен работой. Ты так трудишься, что нет ни одного человека, который не был бы этим встревожен и обеспокоен".

Источники того времени подтверждают его правоту. Один клирик предстал перед судом с грамотой о пожаловании пребенды, выданной королем когда он был еще "босиком, без обуви". Другая грамота была выдана в тот же день еще до восьми часов вечера, "когда король выходил из своего уединения". Еще не успев полностью одеться, Карл уже был осаждаем просителями. Они подстерегали его в коридорах, по которым он проходим в свою часовню на мессу, где уже толкались нищие. А Людовик, так методично регламентировавший свою деятельность, ничего не делал, чтобы уберечь здоровье брата, подорванное переутомлением. И даже напротив…

Изабелла и скандалы

Еще один скандал был связан с "монополизацией" Людовиком Орлеанским королевы. Принц якобы сеял раздор между ней и королем. И что Людовик и Изабелла замышляют нечто нехорошее. До этого момента Изабелла не привлекала к себе особого внимания. Но внезапно, в 1405 году, все изменилось. Менее чем за год ее репутация стала скандально известной.

писал автор Настоящей мечты в 1405 или 1406 году.

Жувенель более точен: "В то время о королеве и монсеньоре Орлеанском много говорили, и говорили, что именно из-за них взимались налоги и тратились средства… без всяких на то оснований… их громко проклинали на улицах".

Говорили, что налоги, взятые с обнищавших тружеников, шли не на войну, а на придворные празднества. Говорили о нарядах Изабеллы и о распутстве Людовика Орлеанского… Теперь их поведение вызывало скандал. В день Вознесения монах-августинец выступил с проповедью, в которой высказал о королеве правду. Приглашенный королем для проповеди на Пятидесятницу, он четко сформулировал свои обвинения: "Есть герцог, который в молодости проявлял самые прекрасные наклонности, но с тех пор навлекает на себя проклятия народа своей порочной и бесчестной жизнью и ненасытной жадностью".

Говорили и о другом. В июле королева и герцог гостили вместе в замке Сен-Жермен-ан-Ле. Погода стояла прекрасная и они отправились на охоту каждый со всей своей свитой. Внезапно разразилась страшная буря. Людовик, оставив свою лошадь с оруженосцами и укрылся в карете королевы, но лошади вдруг испугались и понесли едва не сбросив их в Сену. В тот же день, как позже узнала королева, молния ударила в Отель Сен-Поль. Огненный шар прошел через спальню Дофина и убил игравшего с ним ребенка. У небес, видимо, был повод вмешаться, ведь если Людовик и Изабелла вместе покинули Париж, то только для того, чтобы попытаться вызволить Марию Французскую из монастыря, куда она была заточена по обету, данному ее родителями.

С 1404 года Людовик и Изабелла практически друг с другом не общались. В Париже они встретились в саду монастыря целестинцев и некоторым историкам не потребовалось много времени, чтобы решить, что существовал классический любовный треугольник, как в городской средневековой комедии. Изабелла между Карлом и Людовиком — муж, жена и любовник. Но история — не водевиль, а реальность не так проста и трагична.

Так почему же в 1405 году все изменилось? Смерть Филиппа Смелого имела к этому самое непосредственное отношение. Пока был жив герцог Бургундский, Изабелла подчинялась его власти. Осознавая политические реалии, она прекрасно понимала, что именно он сделал ее королевой. Кристина Пизанская напоминала ей об этом в своей Жалобе на смерть герцога Бургундского (Complainte sur la mort du duc de Bourgogne):

Лишившись такого покровителя, Изабелла, естественно, обратилась к Людовику, который теперь был главой семьи. Но Людовик, в глазах общественного мнения, злоупотребил этим доверием, и не только в политическом плане.

У Изабеллы жизнь была не из легких. В письменных источниках не все так однозначно, потому что есть вещи, о которых говорить было не принято, но которые подразумевались или о которых следовало догадываться. У Карла бывали вспышки насилия. С самого начала болезни, когда он переживал приступ, он оттолкнул Изабеллу. Не направлена ли была его агрессия именно против жены? На это сдержанно намекает Монах из Сен-Дени": "Поскольку сильно опасаясь, что из-за болезни он подвергнет королеву насилию, ему не разрешали с ней спать… Она думала о том зле, которое ей угрожало, о насилии и жестоком обращении, которые она уже претерпела от короля". Затем, в конце 1404 года, произошло некое загадочное Люксембургское дело. Королева считала, что "король был серьезно настроен и возмущен против нее". Он напугал ее, рассказав "некоторые вещи". Для того чтобы Изабелла задумалась о бегстве, у нее должны были быть веские основания.

Что посоветовал деверь, столкнувшись с проблемами возникшими у Изабеллы? Уехать с детьми подальше от Отеля Сен-Поль, от Парижа, за пределы королевства, в земли Империи. Герцог Орлеанский предлагал ей и ее детям убежище в замке в Люксембурге. Изабелла колебалась. Она поговорила об этом с приближенными к ней людьми и, по их совету, отказалась от мысли об отъезде. Приступ у Карла миновал и к январю 1405 года он почувствовал себя лучше. Вскоре после этого в Париж прибыл Иоанн Бургундский. 13 февраля он подписал со своей кузиной-королевой союзный договор, и возможно, чтобы успокоить ее, пообещал свою помощь в случае какого-либо несчастья.

Одетта де Шандивер

В 1405 году король завел наложницу. Пораженный этим Монах из Сен-Дени, сообщает, что "это было сделано с согласия королевы, что кажется очень странным". Но он дал и объяснение: это было сделано для того, чтобы защитить Изабеллу от насилия Карла. Хотя королева легко смирилась с этой "жертвой", очевидно, что добрые люди были потрясены. И хочется задать вопрос, не думал ли монах-августинец Жак Легран о скандале с титулованной любовницей, которую подложили королю его жена и брат, когда восклицал: "При вашем дворе царствует одна богиня Венера…". Не имел ли Жан Жерсон в виду и публичный грех королевского наложничества, когда говорил о духовной жизни короля, поставленной под угрозу нерадивым окружением, не знавшим, как уберечь его от дурных нравов?

Ее звали Одетта, или Одинетта де Шандивер. О ней мало что известно. Десять строк у Монаха из Сен-Дени, несколько разрозненных упоминаний в различных бухгалтерских счетах и показания, которые она дала в 1424 году в Совете герцога Бургундского по делу о шпионаже в пользу Карла VII, — вот единственные источники, которые хоть что-то говорят нам о женщине, известной как "маленькая королева". Все остальное — плод воображения более поздних авторов.

Абзац из сочинения Монаха из Сен-Дени привел к появлению версии, что Одетта была дочерью торговца лошадьми. Это маловероятно, во-первых, потому что среди поставщиков королевских конюшен не нашлось ни одного Шандивера, а во-вторых, потому что в королевскую постель подкладывают далеко не всякого. Нужно подумать и о детях, которые могут появиться. Нельзя смешивать королевскую кровь с любой другой. Одетта действительно происходила из семьи королевских слуг, в которую входили конюший Оден де Шандивер и мэтр двора Гюо, а другие Шандиверы, Пьер и Гийом, были советниками Парламента или секретарями короля. В 1405 году Ги де Шандивер, мэтр счетов, следил за финансами королевы. Был ли он, доверенное лицо Изабеллы, тем, кто выбрал "маленькую королеву"? Или это был Гийом де Шандивер, советник герцога Бургундского? Невозможно сказать, но список всех этих Шандиверов ясно показывает, что Одетта не была чужой в Отеле Сен-Поль.

Шандиверы были бургундцами, выходцами из древнего рыцарского рода, который пфальцграфы Бургундские, по крайней мере, с начала XV века ввели на службу королю. Их сеньория, расположенная недалеко от Доля и Сен-Жан-де-Лон, до сих пор является коммуной в департаменте Юра. Вассал Иоанна Бесстрашного, подданный Империи, Одетта была также, как она показала в 1424 году, верноподданной короля Франции.

Одетта была "красивой, изящной и очаровательной молодой особой", — пишет Монах из Сен-Дени, восхваляя ее преданность: "Она была сполна вознаграждена за свою преданность. Ей были подарены два прекрасных манора со всеми постройками: один в Кретее, другой в Баньоле". "Она оставалась с королем долгое время и родила от него дочь", — пишет все тот же Монах из Сен-Дени, сообщая нам, что Одетта успешно справилась со своей деликатной миссией, поскольку ее так и не заменили. Более того, в 1422 году она все еще находилась при короле. Эта долгая преданность, несомненно, принесла ей прозвище, данное Монахом из Сен-Дени: "В народе ее называли маленькой королевой".

Одетта была также проницательной и верной женщиной. Именно это следует из последних сведений о ней. После смерти Карла VI "маленькая королева" укрылась в Сен-Жан-де-Лон, поближе к семье и к источнику доходов, поскольку король назначил ей и ее дочери Маргарите ренту в размере 500 ливров в год, выплачиваемую за счет пошлины с этого города. Во время гражданской войны Одетта, не имея возможности получать пенсию, вынуждена была обратиться к герцогу Бургундскому, который сделал ей несколько скромных выплат в размере двадцати-тридцати франков. Это привело Одетту в апреле 1424 года в Дижон. Именно здесь она вступила в контакт с монахом-кордельером братом Этьеном, шпионом на службе Карла VII, выполнявшим в Бургундии секретную миссию. Смелая инициатива Одетты сообщить Карлу VII через посредничество герцогини Бурбонской о заговоре лионской знати с целью передачи города англичанам привела к тому, что она предстала перед судьями Филиппа Доброго. Оказавшись перед канцлером Роленом и Большим Советом герцога мадемуазель де Шандивер не дрогнула. Она чистосердечно призналась, что донесла Дофину о лионском заговоре. Правда, монсеньор герцог помог ей в трудную минуту, но "она не хотела терять свою душу".

"Потерять душу" означало нарушить верность королю Франции, которым, несмотря на договор в Труа, для Одетты мог быть только Карл VII, сын Карла VI, Буржский король, который, по его собственным словам, "хорошо знал маленькую королеву" и не забыл ее дочь Маргариту. Уже в 1425 году он послал за своей единокровной сестрой, а в 1428 году выдал ее замуж за Жана де Арпеданна, сенешаля Сентонжа, сеньора де Монтегю и де Бельвиль в Пуату, племянника покойного коннетабля Оливье де Клиссона. Незадолго до этого Карл узаконил Маргариту де Валуа, которая стала известна как госпожа де Бельвиль. Одетта умерла, приблизительно, в конце 1424 года.

В целом Изабелла и ее советники выбрали "маленькую королеву" весьма удачно, но в 1405 году об этом не могло быть и речи, и ее появление при дворе вызвало в глазах добрых людей скандал.

Двойная игра Людовика Орлеанского

Но если бы речь шла только о женщинах! Гораздо более серьезная опасность угрожала духовной жизни Карла, смертельная опасность его жизни, его короне и его душе и которая, без малейшего сомнения, исходила от Людовика. С тех пор как герцог Орлеанский навязал послушание, сбежавшему из Авиньонского дворца, Бенедикту XIII, ситуация не улучшилась. Пап по-прежнему было двое, и все попытки восстановить единство Церкви не увенчались успехом. Отношения между Бенедиктом XIII и Церковью Франции вновь стали напряженными. Шла ли речь о налогах или льготах, Папа не считался с "древними вольностями Галликанской церкви". Отношения с французским двором сводились к ложным обещаниям и напрасным надеждам. Наконец, Папа стал выступать с завуалированными угрозами отлучения, несмотря на отпущение грехов, о котором Карл VI так настоятельно его просил и которое Бенедикт XIII, хоть и неохотно и со скрытыми мотивами, дал в 1404 году.

Какое участие во всем этом принимал Людовик Орлеанский неясно. Вернее, если что и понятно, так это то, что он вел двойную игру. Как брат короля и член его Совета, он должен был защищать перед Папой Французскую Церковь и ее интересы; он также должен был добиваться единства Католической Церкви, и поэтому участвовал в давлении на Бенедикта XIII с целью заставить его отречься от престола или дать согласие на созыв Вселенского Собора. Но как герцог Орлеанский Людовик оказывал Папе полную поддержку и часто заставлял его повторять, что он, и только он при французском дворе, никогда его не подведет. В высшем духовенстве, в администрации, в Лангедоке, где города, церкви и университеты склонялись к лояльности Бенедикту XIII, у авиньонского папства была целая сеть сторонников, рассчитывавших на брата короля.

Для Карла опасность была велика. Если бы он снова порвал с Папой, то тот мог бы отлучить его от Церкви и — почему бы и нет? — передать корону Людовику. Не заходя так далеко, представьте себе положение безумного и отлученного от Церкви короля Франции. Чтобы сохранить корону в таких условиях, ему потребовалась бы полная поддержка принцев и прелатов, духовенства, народа и всего дворянства. Опасность переворота, "подрыва", как говорили в те времена, существовала всегда. Об этом говорил августинец Жак Легран в своей проповеди на Пятидесятницу 1405 года: если скандалы при дворе и в правительстве не прекратятся, то следует опасаться, что "Бог, который распоряжается коронами королей по своему усмотрению, скоро передаст скипетр чужаку". Это то о чем говорили в основном втихомолку, но о чем постоянно думали.

Дело о "Тулузской эпистоле"

О нем упоминалось в 1406 году, конечно, косвенно, но аллюзии были прозрачны. В Париж прибыл кардинал Антуан де Шаллан, легат Бенедикта XIII. В своей речи, обращенной к королю и двору, он почти не упомянул о расколе и восстановлении единства Церкви, зато подробно восхвалял Папу и его сторонников и яростно нападал на его противников. Парижский Университет хотел принять ответные меры, но в присутствии Людовика Орлеанского вспыльчивый Жан Пти потерял самообладание. Лучше было пойти непрямым путем.

Парижский Университет откопал в своих архивах письмо из Тулузского Университета, четырехлетней давности. "Тулузская эпистола" в резких выражениях осуждала выход из послушания авиньонскому папству и обвиняло Парижский Университет, большинство членов Совета короля (под которым подразумевался герцог Орлеанский) и самого короля в неповиновении нашему Святому Отцу Папе и нашей Святой Матери Церкви, что было равносильно тому, чтобы назвать их раскольниками, а значит, еретиками.

Возможно, по настоянию герцога Бургундского Парижский Университет добивался от Парламента осуждения этого письма на том основании, что оно представляет собой преступление против величества. В качестве адвоката короля Жан Жувенель выступил с обвинительным заключением в том же духе. Сторонники герцога Орлеанского пытались остановить ход правосудия. Однажды в воскресенье вечером, в одиннадцать часов, когда король "хотел лечь в постель и уснуть", "некоторые" — угадайте кто? — попросили короля отложить судебное разбирательство. Карл уважавший свой "столичный и суверенный" суд, не уступил и позволил судьям поступать так, как им заблагорассудится. 17 июля 1406 года Парламент вынес свое решение: "Тулузская эпистола" была приговорена к разрыву и сожжению.

Ораторы выступавшие в суде наглядно показали, какое опасное применение может быть дано этому тексту, а возможно, и другим с таким же содержанием. Если Тулузский Университет говорил правду, то, поскольку фламандцы не признавали Бенедикта XIII, а их граф уважал их выбор, то "герцог Бургундский должен был бы быть низложен, как некогда был низложен граф Тулузский за ересь альбигойцев в его стране". "Если бы король умер, то, учитывая, что вышеупомянутое послание поддерживает короля-раскольника, королевство могло бы быть завоевано, как сам король из-за распространившейся ереси завоевал графство Тулузское, и в таком же случае завоевал королевство Кастильское для бастарда Энрике". Но кого же сверг с престола бастард Энрике Трастамарский, если не своего единокровного брата Педро Жестокого, короля Кастилии? Не мог ли Людовик подобным образом, при пособничестве Бенедикта XIII, свергнуть Карла?

Безумный и отлученный от Церкви король?

Об этом все больше думали зимой 1406–1407 годов, когда отношения с Папой осложнились. Собор французского духовенства в Париже потребовал нового отказа от послушания авиньонскому папству и принятия закона, провозглашающего "галликанские вольности" и регламентирующего жизнь французской Церкви без Папы. 18 февраля 1407 года ордонанс был составлен, датирован и скреплен печатью, но обнародован не был. Это объясняется и противодействием герцога Орлеанского, и желанием дать переговорному процессу последний шанс, поскольку посольство к Бенедикту XIII все же было отправлено. Но страх перед отлучением от Церкви, несомненно, удерживал короля от принятия этого радикального решения.

Однако, во время посольства произошла некая "канцелярская утечка". Некоторые члены миссии, добравшись до Экс-ан-Прованс, 20 мая, узнали, что накануне Бенедикт XIII тайно составил буллу, в которой отлучил короля от Церкви и наложил на его королевство интердикт. Что доложили послы по возвращении в столицу? Не ссылались ли они на некоего секретаря Папы, сторонника Людовика Орлеанского, обвиняя его в том, что он составил буллу и список противников Бенедикта XIII? Не распространились ли эти слухи из Канцелярии в Университет, а из Университета — к герцогу Бургундскому? Как бы там ни было, угроза становилась все более явной, столь же опасной для короля, сколь и для его кузена из Бургундии. Нет оснований полагать, что это не сыграло свою роль в убийстве герцога Орлеанского.

Карл был окончательно отлучен Бенедиктом XIII от Церкви весной 1408 года. Людовик к тому времени был уже мертв. Никто не мог использовать папскую буллу в качестве оружия против короля. Она была торжественно разорвана и сожжена. Без поддержки принца и его сторонников Бенедикт XIII был не более чем презренным раскольником. Бумажным тигром. К нему обращались только как к Педро де Луна.

Но действительно ли Людовик хотел смерти Карла? Хотел ли он получить его корону? На этот вопрос можно ответить словами одного из хронистов того времени: "Об этом известно только Судье Высшему". Но несомненно одно: многие французы верили в это и в ноябре 1407 года были благодарны Иоанну Бесстрашному за то, что он спас короля. Оправдание герцога Бургундского заранее имело убежденную аудиторию, а когда Иоанн Бесстрашный распространил его письменный текст, многим уже не нужно было читать столь длинную речь полностью. Об этом достаточно говорит миниатюра, иллюстрирующая текст, и четыре строки подписи под ней. На миниатюре на фоне колоколен, башен, деревьев и скал изображен шатер расшитый золотыми флер-де-лис. Перед входом в шатер находится большая королевская лилия. Над ней возвышается готовая упасть корона Франции. Слева на переднем плане волк схватил корону зубами и тянет ее к себе. Справа — свирепого вида лев, который, набросился на волка и ранил его до крови своей правой лапой. Четверостишие поясняло эту сцену:

Волк — это Людовик. Лев (герб Фландрии) — это Иоанн. А флер-де-лис между ними — Карл.

Вечером в день Святого Климента лев убил волка. Но лилия не уцелела. И скоро леопард Англии ворвется в ворота сада.