Казачий повар. Том 2

Глава 11

Времени отскочить не было. Я вскинул левую руку, инстинктивно пытаясь защитить голову, и мир раскололся на части из боли и ослепительного пламени. Огромная тяжесть ударила в плечо и спину, вдавливая меня в раскаленную землю.

Тяжелая балка придавила к раскаленной земле и выбила из легких остатки воздуха. Я хотел было пошевелиться, но левое плечо остро пронзила обжигающая боль. Сквозь гул пламени я услышал паническое ржание монгольского жеребца — он метался рядом, запертый в огненной клетке.

Сознание поплыло. Я закрыл глаза, готовясь к тому, что и эта жизнь страшно закончится здесь, в таежном пожаре.

И вдруг сквозь дым прорвался отчаянный крик:

— Митяй! Врёшь, не возьмёшь! Федя, навались!

Давящая тяжесть внезапно ушла в сторону. Раздался треск ломающегося дерева. Кто-то с нечеловеческой силой поднял пылающую балку.

— Тяни его, тяни! — рычал Гришка, надрываясь от натуги.

Сильные руки ухватили меня за ворот исподней рубахи и рывком поволокли по земле. Над головой пронеслась крупная тень — освобожденный жеребец, всхрапнув, одним прыжком перемахнул через рухнувшее перекрытие и умчался к спасительным воротам.

— Бросай! Бежим! — заорал Фёдор.

Балка с грохотом рухнула на то самое место, где я лежал секунду назад, подняв в воздух фонтан искр. Гришка с Федькой подхватили меня под руки и швырнули из конюшни на восхитительно прохладный снег. В следующую секунду крыша сзади с оглушительным уханьем сложилась внутрь, похоронив под собой остатки денников.

Мы покатились по снегу, жадно глотая ледяной воздух. Я кашлял так, что перед глазами плясали красные круги. Моя левая рука плетью висела вдоль тела, на плече чернел страшный ожог, но я был жив.

— Дурак ты, Жданов… — тяжело дыша и размазывая сажу по лицу, прохрипел Гришка. — Какой же ты дурак. Из-за коня в пекло полез.

— Спасибо, братцы, — только и смог просипеть я.

Фёдор хлопал меня по уцелевшему плечу, нервно смеясь. Сюда уже бежали казаки с вёдрами, а впереди всех, потеряв свою обычную невозмутимость, неслась Умка. Она упала рядом со мной в снег, холодные руки её ощупали моё обгоревшее плечо. Взгляд голубых глаз обещал долгую и мучительную расправу за мою опрометчивость, как только я встану на ноги.

Утро над лагерем выдалось чёрным во всех смыслах. От конюшни осталось лишь дымящееся пепелище. Слава Богу, лошадей спасли всех до единой, но британец исчез бесследно, прихватив с собой лучшего жеребца из дежурной привязи и, как выяснилось позже, пару тулупов из сеней.

Однако самым страшным было не бегство. Молодой иркутский казачок, стоявший на часах, оклемался к рассвету. Заикаясь от стыда и боли в пробитой голове, он рассказал, что поленом его огрели сзади, по затылку. И ударил кто-то, кто шел со стороны лагеря. Замок был сбит не британцем.

У нас был шпион и предатель.

Эта новость обошла лагерь быстрее горящего пороха. К полудню возмущение достигло пика. Злые после бессонной ночи и пропахшие гарью казаки собрались на майдане. Взгляды их не сулили ничего хорошего.

— Искать не надо! — рычал один из читинских, потрясая кулаком. — Вон их сколько по лагерю шастает! Орочи, нанайцы приблудные, гольды-торговцы! Для нас они все на одно лицо! Кто угодно мог за британское золотишко или из мести замок сбить, да нашего оглушить!

— Гнать их в шею! А то и на берёзе вздернуть парочку! — подхватил голос из толпы.

Несколько особо горячих потянулись к шашкам. Местные, торговавшие или искавшие у нас защиты, сбились в тревожную стайку у частокола. Дянгу стоял впереди других, опираясь на палку, и его узкие глаза сузились еще сильнее. Он не боялся, хотя и понимал: если сейчас прольется кровь, это будет конец всему.

Травин вышел на крыльцо, пытаясь перекричать гул, но толпа была слишком разгорячена. Я, игнорируя дикую боль в перевязанном Семёном Ивановичем плече, шагнул в центр круга. Рядом тут же вырос Иван Терентьев с фузией в руках.

— А ну заткнулись! — рявкнул я так, что сорвал простуженный с ночи голос. — Шашки в ножны, мать вашу! Вы казаки или банда разбойная⁈

Голоса затихли, но недовольный ропот остался.

— Шпион среди них! — снова выкрикнул читинский. — Жданов, ты чего за них мазу тянешь? Они ночью бриту уйти помогли, а завтра нам глотки во сне резать начнут!

— Если мы сейчас пойдём вешать всех без суда и следствия, богдойцам даже войск присылать не придётся! — отрезал я. — Мы всю тайгу против себя поднимем! Англичанину того и нужно! Они нам стрелы принесли, они о засаде предупредили — а мы их убивать⁈

— И что ты предлагаешь? Ждать, пока нас пожгут вместе с избами⁈ — выкрикнул Гаврила Семёнович. Урядник тоже был зол, но слушал.

Терентьев шагнул вперед, обводя лагерь тяжёлым взглядом.

— Никаких случайных людей за частоколом больше не будет, — твёрдо произнёс Иван. — Введем круговую поруку. В лагере будут только те из местных, за кого поручатся наши друзья. Дянгу, старейшины. Если кто-то из новичков за каким поскудством замечен будет — спрос будет с того, кто привёл. Головой ответят! А гнать всех без разбору — это без еды, да без глаз остаться, проще уж сразу себе могилу рыть.

Травин, стоявший на крыльце, удовлетворенно кивнул.

— Терентьев дело говорит, — веско поддержал сотник. — Никакого самосуда. Ввести поручительство. Чужаков за ворота, пока Дянгу или кто еще из доверенных за них слово не скажут. Постовых удвоить. А того, кто выпустил пленника, мы точно найдём. И вот тогда я его лично на воротах повешу. Разойдись!

Казаки пошумели ещё немного, но благоразумие взяло верх. Они развернулись и неохотно побрели по своим делам. Терентьев подошёл к Чуруне, которая стояла ни жива ни мертва, и успокаивающе прижал её к себе. Я же, чувствуя, как пульсирует ожог, направился к кузнице. Дело не ждало.

На следующее утро я отправился к Прохору. Из-под навеса кузницы валил адский жар. Звенел молот, шипел раскалённый металл в бадье с водой. Огромный бородатый старообрядец с руками толщиной в молодое деревце раздувал меха.

Гришка возился у печи с длинной железной ложкой, в которой плавился свинец. Увидев меня, он вытер потный лоб.

— Принёс? — бросил он.

Я снял с плеча трофейный штуцер, добытый в схватке с рыжим британцем, и бережно положил его на деревянный верстак. За моей спиной висел второй — тот самый, что мы нашли у растерзанного тигром учёного. Оба оружия были великолепными. Отполированное ореховое ложе, идеальная балансировка и стволы с удивительно четкой нарезкой внутри.

— Вот это работа, — восхищенно загудел Прохор, отходя от инструмента. Он осторожно коснулся ствола толстым пальцем. — Нарезы-то какие глубокие. И сталь чистая, без окалины. Сюда, видно, и пуля особая нужна.

Я вынул из кармана несколько причудливых патронов, что нашёл в сумках англичан. Конические, с тремя глубокими поясками и выемками в донцах.

— Особая, — ответил я. — Пуля Минье. При выстреле ей газом низ разрывает, она плотно по нарезу идёт и летит так точно, что с трехсот саженей можно белке в глаз попасть.

— Триста саженей? — присвистнул Гришка. — Брехня!

— А вот мы отольем такие же, и проверим.

Гришка покосился на второе ружьё за моей спиной, потом на то, что лежало на верстаке.

— Мить, а на кой-ляд тебе их два? — не выдержал казак. — Солить ты их собрался, что ли? Сам же говорил, из такого стрелять — хорошая сноровка нужна. А руки у тебя две, да и то с натяжкой.

Я рассмеялся, покосившись на ноющее плечо.

— Гриш, ну традиции-то вспомни. Младенцу на крестины шашку дарят. Федька с Агафьей под венец пойдут, так я их первенцу и шашку, и вот это британское ружье подарю. Пусть казак с малолетства к хорошему бою привыкает.

Упоминание Федьки и Агафьи всё ещё отзывалось в Грише досадой. Он сурово уставился на пузырящийся в ложке свинец.

— А второе тогда кому? — буркнул он. — Тоже Федьке? Не жирновато будет?

— А второе, брат, для твоего сына, — с усмешкой парировал я. — Как сподобишься, наконец, остепениться, голову приткнуть, да бабёшку себе подыскать. Вот и будет твоему мальцу справное оружие от крестного.

Гришка фыркнул, замахнувшись на меня попавшимися под руку щипцами.

— Скажешь тоже! Я ж холостой, как ветер в поле! О чем болтаешь, Жданов?

Он старался выглядеть суровым и независимым, но под закопченными усами играла тёплая улыбка.

Дошла очередь до трофейных боеприпасов. Прохор, покрутив заморскую пулю в мозолистых руках, хмыкнул и взялся за кусок мягкого мыльного камня и алебастра. Два дня кузнец мастерил пулелейку.

Гришка аккуратно вливал свинец в узенькую горловину. Металл шипел и остывал. Когда Прохор разнял клещами форму, на верстак выпала блестящая, ещё горячая коническая пуля с тремя ровными поясками.

— Как родная легла, — удовлетворенно крякнул кузнец, бросая её в воду. — Руки-то помнят.

Пока Гришка с кузнецом лили пули, я вышел из-под навеса проветриться.

Зима окончательно вступила в свои права, сковав Амур и протоки панцирем прозрачного пока что льда. Тайга застыла, укрытая множеством тяжёлых белых шапок. Ночами ударял такой мороз, что деревья трещали от холода — издалека эти звуки походили на выстрелы. Днём же низкое холодное солнце не давало тепла, а лишь слепило, отражаясь от сугробов.

Но в лагере жизнь не замирала ни на минуту. Морозы диктовали свои законы, и к ним нужно было приспосабливаться. Главной заботой стало пропитание. Того, что заготовили осенью, на всю зиму могло не хватить, а потому, когда наши охотники вместе с орочами приволокли двух лосей и секача, Травин распорядился пустить мясо в дело, пока оно не перемерзло в камень.

Я предложил устроить «пельменные помочи» — старинный сибирский обычай, когда лепить пельмени собираются всем миром. В недавно отстроенный большой барак снесли муку, мясо и деревянные корыта. Старообрядцы не чурались помощи, и отрядили туда половину баб и девок.

В бараке стоял густой дух свежего теста. Работа кипела слаженно, как генеральские часы. Старообрядческие женки, повязав платки, месили тесто. Муки у нас хватало, а вот яиц не было вовсе, поэтому тесто заводили на ледяной воде — крутое и плотное, чтобы при варке не развалилось.

За мясом следили казаки. Игнат Васильевич и ещё двое иркутских орудовали тяжёлыми железными тесаками в деревянных корытцах. Стук стоял ритмичный, почти как музыка.

Я взялся за фарш. В мелко нарубленное мясо для мягкости пошел медвежий жир, туда же отправился дикий лук, насушенный еще осенью. Нашлось место для старой хитрости, которой меня научили в той жизни: в готовую мясную начинку я влил несколько кружек ледяной воды, прямо с мелкой ледяной крошкой.

— Это ты чего удумал, Жданов? — удивился Гаврила Семёнович, смотря на такое. — Воду в мясо лить? Оно ж расползется.

— Зато когда сварим, внутри каждого пельменя будет горячий, наваристый бульон, — усмехнулся я, вымешивая ледяной фарш здоровой рукой. — Главное — лепить быстро, пока не растаяло.

За гладкими чисто вымытыми столами сидела молодёжь. Федька, высунув от усердия язык, пытался раскатать тесто какой-то самодельной скалкой. Недалеко от него нашлась и Агафья. Девушка подхватывала вырезанное кружочком тесто, клала посередине фарша и в два счёта защипывала края ровным «ушком». Федька, то и дело забывал о тесте, заглядываясь на ее ловкие пальцы и румяные щеки.

Гришка, отдыхавший от работы в кузне, сидел ближе к углу, и, насупившись, рубил куски кабанятины отдельным тесаком. Он вроде бы смирился с тем, что Агафья выбрала Федю, но обида в нём ещё колобродила — тут не до веселых разговоров.

Умка тоже пришла помогать. Для дочери моря и тундры такие действия с мясом были в новинку. Она долго смотрела, как я защипываю края, потом взяла кружок теста, плюхнула туда фарша столько, что он полез изо всех щелей, и попыталась скатать всё это в шар.

— Не так, Умка, — рассмеялся я, подсаживаясь к ней.

Я встал у неё за спиной, взял её прохладные смуглые ладони в свои и медленно показал, как делать правильный защип.

— Сначала края сводишь… вот так. Потом уголки слепляешь. Получается «медвежье ушко».

Умка фыркнула, но в глазах её плясали весёлые искорки.

— Какой же это медведь, железный человек? У медведя уши круглые, а это на ракушку похоже. Но глупости вы придумываете знатные. Мясо же проще сварить и съесть?

— Сварим. И съедим. Зимой в дороге такой мешок спасет целую сотню. Бросил пару горстей в кипяток — и через пять минут сытная горячая еда.

К вечеру мы налепили тьму пельменей. Большие березовые подносы выносили на мороз, где они застывали быстрее, чем доходил следующий носильщик. Подошедшие пельмени ссыпались в холщовые мешки и подвешивались в холодном амбаре.

Такая работа сблизила лагерь. Стерлись мелкие обиды. За ужином сняли первую пробу. Казаки и старообрядцы ели из общих мисок, вылавливая пельмени деревянными ложками. Бульон внутри действительно остался, обжигая рты вкуснейшим мясным соком. Даже мрачный Гришка подобрел и подходил за добавкой. И хотя мысль о предателе, который еще мог быть где-то среди нас, тяжелым камнем лежала на сердце, в эту ночь люди засыпали на редкость сытыми и спокойными.

Стужа упала на Амур не просто холодом — она рухнула на нас тяжелым звенящим железом. К середине декабря морозы перевалили, по моим прикидкам, за сорок градусов, а ночами холодало сильнее. Воздух стал густым, белесым от ледяного тумана. Деревья в тайге промерзали до самой сердцевины и по ночам слышался не дальний тихий ружейный, а почти настоящий пушечный грохот треснувших стволов.

Казачий быт сузился до одного единственного желания — сохранить тепло. В избах и землянках печи топились круглосуточно, нещадно сжирая дров. На улицу выходили только по нужде, замотав лица толстыми шерстяными шарфами. Иней мгновенно схватывал ресницы, а каждый вдох обжигал лёгкие, словно воздух был замешан с солью.

Но главный враг пришёл не снаружи. Он прокрался изнутри, тихо и незаметно.

Началось всё со старообрядцев, которые из-за дальней дороги и строгости постов были слабее остальных. Сперва люди стали жаловаться на тяжелую ломоту в суставах. Затем пришла слабость: здоровые мужики, еще вчера таскавшие брёвна, еле поднимали ведро воды.

А через неделю болезнь показала свое истинное уродливое лицо.

Я зашёл в избушку Семёна Ивановича, чтобы занести ему замороженных пельменей на ужин. Фельдшер сидел у стола при свете лучины, мрачно разглядывая свои инструменты. На лавке, съежившись, маялся Гаврила Семёнович. Наш бравый урядник выглядел так, будто постарел лет на десять. Он сплюнул в жестяную миску. Слюна была густо-красной.

Барс, подросший тигрёнок, увязавшийся за мной, сразу направился к ногам фельдшера. Полосатый зверь принялся с урчанием грызть носок старого валенка, фыркая от резких запахов лекарств. Семён Иванович тяжело вздохнул и мягко отодвинул звереныша свободной ногой, но тигрёнок воспринял это как игру и набросился вновь.

— Что скажешь, дока? — хрипло спросил урядник, вытирая рот тыльной стороной ладони, не обращая внимания на возню тигра. — Зубы шатаются, ноги в синих пятнах, будто меня дрыном лупили. Какой бес меня бьёт?

Семён Иванович поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Цинга, Жданов. Скорбут, — глухо произнес фельдшер. — Кровавая болезнь. Я её на флоте видел, когда матросы месяцами свежатины не едят. Уже семеро с такими же симптомами слегли. У старовера Архипа сегодня два зуба выпало. От самой цинги не умирают, но весь организм вразлад идет, да еще и холод такой. Через неделю-две начнутся смерти.

Я похолодел. В моей прошлой жизни это было что-то далекое, из приключенческих книжек про корабли и пиратов, но здесь, в отрезанном от мира ледяном аду, цинга была абсолютно реальной. Где взять свежих овощей? Запасы лука давно подошли к концу.

— И что делать? — спросил я, наклоняясь почесать Барса за ухом. Тигрёнок аккуратно прикусывал пальцы молочными зубками. — Мяса вот у нас полно.

— Мясо варёное да мороженое от цинги не спасёт, — отрезал Семён Иванович. — Я читал про экспедиции Беринга… Можно свежее мясо и кровь оленей, как местные едят. Кислая капуста хороша. Яблоки и лимоны, коих тут отродясь не водилось.

Я нахмурился, перебирая в памяти всё, что знал о выживании. Якуты и кто-то еще из северных народов едят сырое мясо, даже праздник у них какой-то был… Но заставить наших казаков и уж тем более староверов пить оленью кровь — дело гиблое. А вот другой способ лежал буквально у нас под ногами. Точнее, висел над головами.

— Хвоя, — вдруг сказал я, выпрямляясь. — Кедровый стланик, сосна, ель. Местные охотники хвою пьют, когда чай не добудешь. В ней… — я едва не брякнул «витамин С», но вовремя осёкся, — сила дерева, что кровь очищает.

Семён Иванович задумчиво потёр переносицу здоровой рукой.

— Слыхал я про хвойный квас. Горький, что хинная кора, пить с души воротит, людей наизнанку выворачивает от одного запаха. Но… выбирать не приходится.

— А горечь мы уберём, — твёрдо сказал я. — Это уж по моей части.

В тот же день я, Гришка и ещё четверо здоровых, вооружившись топорами, отправились на сопки, проваливаясь в снег по грудь. Мы рубили молодые ветки кедрового стланика, хотя на таком морозе их можно было ломать руками. Огромные вязанки лапника мы притащили в лагерь. От них пошел густой смолистый аромат.

Началась великая варка. Я выбрал самый большой котел на уличной печи. Рецепт был прост, но требовал времени. Помощники ножами сняли хвою с ветвей, а потом, как могли, порубили в этот самый котёл. Я залил изрубленную зелень крутым кипятком и оставил томиться, постоянно снимая всплывающую злую смолистую пену — именно она давала ту самую тошнотворную горечь. Затем дважды отцедил темно-зеленый отвар через чистое сукно. Чтобы лекарство пилось хоть чуточку легче, в котёл пошли остатки нашего мёда и последняя горсть сушеной брусники, которую Умка берегла на самый чёрный день.

Никакого чуда или магического сияния. Только едкий запах варёной хвои, щиплющий глаза дым костра и долгая работа на лютом морозе.

Вечером мы с Семёном Ивановичем обошли все избы. Я нёс дымящийся деревянный жбан. Отвар получился очень вяжущим, кислым с не исчезающим хвойным послевкусием. Мы заставляли пить каждого — от сурового Травина до бледных старообрядческих детей.

— Ух, ядрёна вошь! — выдохнул Гаврила Семёнович, осушив кружку и содрогнувшись. — Аж до самых пяток продрало! Словно ёлку сжевал.

Повторялись это обходы по три раза на дню. Недели не прошло — и лагерь стал оживать. Кровотечения дёсен остановились, синюшные пятна на ногах стали светлеть, к людям вернулся аппетит. Хвойно взвар стал спасением, малоприятным, но работающим природным лекарством.

Мы победили цингу. Но эта зима и не думала давать нам передышку.

На исходе четвертой недели морозов, когда луна висела в небе холодным клыком, я отправился в дальний угол лагеря к продовольственному амбару. Нужно было наколоть чистого льда для воды и взять пару шматов сала на утро.

Снег скрипел под валенками, но стоны ветра скрыли мои шаги. Проходя мимо сарая, где раньше держали британца, я краем глаза уловил движение у самого частокола.

Тень. Человек, закутанный в вывернутую доху, почти сливался со снегом. Она стоял на коленях у бревенчатой стены частокола и упорно раскидывал снег у самого основания, там, где брёвна входили в промерзшую землю.

Моё сердце ёкнуло. Шпион! Тот самый предатель, что ударил нашего часового и выпустил англичанина, всё ещё был здесь. И сейчас он либо доставал из тайника свою плату, либо готовил очередную пакость.

Я поставил пустое ведро на снег и беззвучно вытащил из поясных ножен тунгусский костяной нож. Идти за штуцером в землянку не было времени — фигура уже дёрнулась и настороженно прислушивалась.

Я прыгнул вперед, в три широких шага преодолев разделяющее нас расстояние. Неизвестный услышал приближающиеся звуки и метнулся в сторону, уходя от моего выпада, но я успел вцепиться в край его дохи. Мы рухнули в сугроб.

Это был какой-то жилистый и очень верткий мужик. От него пахло дымом и волчьим салом. Враг ударил меня коленом под дых, выбивая воздух, и попытался вырваться. Я перехватил его запястье, в котором заметил шило и навалился всем весом, вдавливая врага в снег.

— Попался, гад! — прорычал я, занося нож.

Незнакомец дернулся, и его малахай сполз в снег. Острый лунный свет упал на его злое лицо.

Я замер, и моя рука с ножом на долю секунды дрогнула.

Я отлично помнил это лицо с узким шрамом, пересекающим подбородок. Это был тот самый охотник из племени нанайцев, который стоял в дозоре. Тот самый, что по-настоящему испугался меня и сказал своим: «Ему Амба имя шепчет. Нельзя в него стрелять!».

— Ты⁈ — выдохнул я. — Ты же духов боялся! Зачем ты англичанина выпустил⁈

Нанаец криво оскалился, обнажив тёмные зубы. В его глазах больше не было первобытного трепета.

— Золото белых людей сильнее ваших духов, казак! — выплюнул он на ломаном русском. — У старейшины больше нет силы. А у них — есть!

С диким криком он рванулся всем телом. Я не ожидал от небольшого нанайца такой мощи. Он вывернул кисть, которую я всё еще сжимал, рванул её на себя и, высвободив шило, снизу вверх вогнал граненое остриё мне под рёбра.

Острая сталь прошла тулуп, сукно рубахи и вошла в плоть.

Я коротко хрипнул, чувствуя, как каждый вздох отдавался в груди раскаленной болью. Руки, удерживающие его ворот, ослабли. Нанаец отшвырнул меня назад в сугроб, но не стал добивать. Мгновенно вскочив на ноги, он бросился к частоколу. Я хотел приподняться, зажимая бок рукой, но сил хватило лишь на то, чтобы увидеть, как дикарь рыбкой скользнул вниз, в заранее вырытую и подпиленную под нижним бревном частокола щель, которую я принял за тайник.

Снег осыпался, закрывая лаз.

Я остался лежать на спине, тяжело дыша. Жгучая боль пульсировала в левом боку с каждым ударом сердца. Горячая кровь стремительно пропитывала рубаху, а от снега сквозь порванную одежду уже начал пробираться безжалостный амурский мороз, обещая быструю, ледяную смерть задолго до обхода караульных.